Много лет прошло со дня моего ухода от дел, а я все не мог решиться посетить наши заводы. Это напомнило бы мне о многих, увы, уже ушедших из жизни людях. Почти не оставалось никого из моих друзей, кому я мог бы пожать руку, как в давно минувшие времена, и, может быть, только один или двое из тех, кто назвал бы меня привычным именем «Энди».

Из этого не следует, что мои молодые товарищи были для меня чужими. Наоборот, они много содействовали тому, чтобы примирить меня с моим новым положением. Мне было особенно приятно, что они все вступили в Ассоциацию ветеранов Карнеги, которая перестанет существовать только тогда, когда умрет ее последний член. Раз в год они собираются у нас в доме на общий обед; многим из наших ветеранов приходится приезжать для этого издалека. Когда мы построили себе в Нью-Йорке новый дом, моей жене первой пришло в голову созвать на новоселье всех наших ветеранов. «Прежде всего товарищи по работе», — сказала она. Я рад, что она относится к ним с такой же симпатией, как и я. Полное доверие, общие цели, один за всех и все за одного, взаимная теплая привязанность — вот что объединяет нас всех, как братьев.

Другое торжество, тоже происходящее ежегодно в нашем доме, — это литературный обед, устраиваемый нашим другом мистером Ричардом Уотсоном Гилдером, издателем журнала «Century». Его остроумные выдумки очень оживляют наши сборища. Когда к обеду ожидается какой-нибудь почетный гость, Гилдер украшает меню у каждого прибора ловко подобранными цитатами из его произведений.

Однажды он явился задолго до обеда, чтобы проверить распределение мест за столом, и, к своему ужасу, обнаружил, что места Эрнеста Сетон-Томпсона и Джона Берроуза находятся рядом. Он нашел, что это совершенно невозможно, потому что между ними как раз в то время происходили горячие споры о привычках диких животных и птиц, и оба были настроены воинственно друг к другу. Поэтому он переменил карточки. Я не возражал, но немного погодя тихонько пробрался в столовую и переложил карточки на прежние места. Гилдер был немало изумлен, когда увидел, что оба недруга сидят за столом рядом. Кончилось дело так, как я и ожидал: они помирились и расстались добрыми друзьями.

Никто из моих друзей не радовался так моему уходу от дел, как Марк Твен . Публика знает его только с одной стороны — как юмориста. Но она не знает, что в политических и социальных вопросах он отличался искренней убежденностью и большой нравственной высотой. Единственным в своем роде было празднование его семидесятилетия. Преобладал, конечно, литературный элемент. Все чествовали его в своих речах как писателя. Когда очередь дошла до меня, я развил ту мысль, что наш друг как человек стоит на такой же высоте, как и писатель. Вальтера Скотта и Марка Твена объединяет общая судьба: оба они пострадали от ошибок обанкротившихся партнеров. Перед ним были два пути. Один, удобный и короткий, — согласно предписанию закона предоставить свое имущество кредиторам, пройти через банкротство и затем начать все сначала. Другой — длинный, тернистый и трудный: борьба за существование, в которой пришлось принести в жертву решительно все. Он решил просто: «Дело не в том, что я должен своим кредиторам, а в том, что я должен самому себе». Для большинства людей наступает момент, когда обнаруживается их истинная сущность. Наш друг вошел в огненную печь человеком и вышел оттуда героем. Он объездил весь свет, читая повсюду лекции, и из доходов с этих лекций выплатил все свои долги до полушки. Его жена сопровождала его повсюду, как ангел-хранитель.

Под изображением Э. Карнеги подпись «Святой Эндрю. Святой покровитель библиотекарей, строителей библиотек и библиотечных работников». Известно, что Марк Твен и Эндрю Карнеги обращались друг к другу «Святой Эндрю» и «Святой Марк». Фотография из БКП. Все права защищены

Дружеский шарж на Э. Карнеги, опубликованный в издававшейся в Вашингтоне газете «Evening Star» в 1911 году. Автор — С. К. Берриман, знаменитый политический карикатурист, награжденный Пулитцеровской премией. Под изображением подпись: «Последняя медаль, полученная Эндрю Карнеги». Надпись на медали на груди Э. Карнеги гласит: «От американских республик». У ног Э. Карнеги листки с цитатами из высказываний о нем, принадлежащих знаменитым людям, в том числе: «Великий апостол мира», «Благодетель человечества». Фотография из БКП. Все права защищены

С Джоном Морли у меня давние отношения — с тех пор как он поместил мою первую статью в издаваемом им журнале. Наше знакомство состоялось благодаря Мэтью Арнольду и очень скоро перешло в дружбу на всю жизнь. Мы до сих пор еженедельно переписываемся. Между нами нет ни малейшего сходства. Я оптимист, он пессимист, смотрит на все трезво и мрачно, видит везде воображаемые и действительные опасности. Для меня весь мир полон света и солнца, земля представляется мне раем — я счастлив и благодарен судьбе. Морли редко из-за чего-то волнуется; его суждения всегда ясны и холодны, и глаза его всегда видят пятна на солнце. Он, как и я, большой поклонник Бёрнса и однажды в Лондоне в собрании издателей изумил своих слушателей утверждением, что несколько стихов Бёрнса больше содействовали улучшению политических и социальных условий, чем миллионы написанных до сих пор передовых статей.

Я уговорил Морли посетить Америку, и в 1904 году он объездил большую часть нашей страны. Я познакомил его с разными выдающимися людьми Америки, среди прочих с сенатором Рутом , который произвел на Морли впечатление самого крупного государственного деятеля Соединенных Штатов. Он был прав.

Из Нью-Йорка Морли поехал в Вашингтон, чтобы посетить президента Рузвельта в Белом доме. По возвращении он сказал мне: «Теперь я видел два чуда Америки — Рузвельта и Ниагарский водопад».

Морли был подходящий человек, чтобы передать ему библиотеку Эктона. История этой библиотеки такова. Мистер Гладстон рассказал мне, в каком затруднительном положении находится лорд Эктон . Тогда я купил у него библиотеку, предоставив ее ему в пожизненное пользование. К сожалению, лорду Эктону только несколько лет пришлось пользоваться ею. После его смерти надо было распорядиться этой библиотекой, и я передал ее Морли, высказав пожелание, чтобы он завещал ее какому-нибудь достойному учреждению.

С Гербертом Спенсером, с которым я познакомился в Лондоне, мне пришлось совершить в 1882 году путешествие из Ливерпуля в Нью-Йорк. В качестве ученика и вместе с тем опытного путешественника я взял его под свое покровительство, и мы все время сидели за одним столом. Однажды у нас зашел разговор о том, насколько великие люди соответствуют тому представлению, которое составляешь себе, не зная их лично. Каждый из нас высказал свое мнение. Я утверждал, что нет ничего более несхожего, чем представление о человеке и то впечатление, которое он в действительности производит.

— Ну, — сказал Спенсер, — и со мной тоже так было?

— Да, — ответил я, — с вами даже больше, чем с кем бы то ни было.

Я представлял себе своего учителя, великого невозмутимого философа, как какого-нибудь Будду, погруженного в созерцание и отрешенного от внешнего мира. Мне и во сне не приснилось бы, что он в состоянии волноваться из-за вопроса о том или ином сорте сыра. Действительно, накануне Спенсер с некоторым раздражением отказался от честерского сыра, поданного ему лакеем, говоря: «Чеддер, чеддер, а не честер: ведь я сказал — чеддер!». Последовал общий взрыв смеха, в котором принял участие и сам мудрец. В своей автобиографии Спенсер упоминает об этом случае.

Однажды, когда Спенсер гостил у меня, мой маленький племянник, одиннадцатилетний мальчик, тихонько приоткрыл дверь к нему в комнату. На вопрос матери, что ему надо, он к великому удовольствию Спенсера ответил: «Я хотел видеть человека, который написал в книге, что не надо учить грамматику».

Апогеем пребывания Спенсера в Америке был банкет, устроенный в его честь в ресторане «Дель-монико». Там собрался блестящий круг самых выдающихся людей Нью-Йорка. Все они наперебой чествовали Спенсера. Настроение достигло кульминационной точки, когда Генри Уорд Бичер (брат Гарриет Бичер-Стоу ) закончил свою речь медленно и торжественно произнесенными словами: «Отцу и матери я обязан своим физическим существованием; вам же я обязан своей духовной жизнью. В критическую минуту вы указали мне верный путь из болота, вы были моим спасителем и руководителем». Мистер Спенсер был глубоко взволнован.

Каждый раз, когда я приезжал в Англию, я непременно навещал Спенсера, даже когда он переселился в Брайтон, где мог из окон своей квартиры любоваться на море, производившее на него умиротворяющее впечатление. Однажды, когда мы сидели с ним в Лондоне в «Гранд-отеле» и лейб-гвардия маршировала по Трафальгар-сквер, между нами произошел следующий разговор.

— Мистер Спенсер, — сказал я, — когда я смотрю на этих людей, наряженных, как шуты гороховые, меня всегда охватывают глубокая печаль и негодование при мысли, что мы, считающие себя цивилизованной расой, в девятнадцатом веке находим людей, которые готовы заниматься ремеслом, состоящим в том, чтобы учиться убивать себе подобных, и что это ремесло еще в наше время считалось единственным достойным джентльмена.

— Я думаю об этом предмете так же, как и вы, — ответил Спенсер, — но я вам сейчас расскажу, как мне удается держать в узде свое негодование. Когда я чувствую, что оно закипает во мне, я стараюсь успокоить себя маленькой историей, рассказанной мне как-то Эмерсоном. Однажды он пытался выступить против рабства, его освистали и прогнали с кафедры. Возмущенный, он отправился домой и сквозь ветви больших вязов, стоявших на дороге к его скромному жилищу, увидел звезды. Они, казалось, говорили ему: «О чем волнуешься, маленький человек?». Часто впоследствии я вспоминал этот рассказ и говорил себе: «О чем волнуешься, маленький человек?».

Учение Спенсера оказало на меня громадное влияние. Ему и Дарвину я обязан очень многим. К счастью, сочинения обоих этих писателей попали в мои руки как раз в тот период внутреннего развития, когда я начал сомневаться в богословии, содержащем сверхъестественные элементы, в особенности в искуплении и во всей построенной на этом догматике. Я по сей день помню, как меня точно светом озарило, когда я прочел страницы, уяснившие мне истинный принцип эволюции. Человек способен к бесконечному совершенствованию. «Все хорошо, потому что идет к лучшему» стало с тех пор моей любимой мыслью и настоящим источником утешения.