Прошел приблизительно год с тех пор, как я поступил на телеграф. Около этого времени Джон Гласс, заведующий отделением телеграфа по приему депеш от публики, начал передавать мне свои обязанности на время кратковременных отлучек. Так как он пользовался чрезвычайной популярностью в городе и принимал большое участие в политике, его отлучки становились все продолжительнее и чаще, и я скоро совершенно освоился с работой. Я принимал у публики телеграммы и следил за тем, чтобы депеши, поступающие с аппарата, немедленно передавались рассыльным для доставки адресатам.

Для мальчика такая работа представлялась в высшей степени заманчивой. Поэтому я в то время не пользовался особенной любовью остальных мальчиков, которые недоброжелательно относились к тому, что меня освободили от прежней работы. Меня попрекали также и тем, что я очень плохо одет. Я не тратил своих экстренных заработков, почему — они этого не знали. Я знал, что дома нуждаются в каждом пенни, который мне удавалось сберечь. Родители были благоразумны и ничего от меня не скрывали. Мне было известно, каков еженедельный заработок трех кормильцев семьи: отца, матери и мой. Я знал также и все наши расходы. Мы сообща обсуждали, каким образом пополнить нашу скудную мебель и одежду, и каждый новый предмет, который нам удавалось приобрести, как бы он ни был ничтожен, становился источником величайшей радости. Трудно представить себе более дружную семью, чем наша.

Каждый серебряный полудоллар, который мать могла отложить, старательно прятался в чулок, где и хранился. Когда их набралось двести штук, мне было поручено возвратить те двадцать фунтов стерлингов, которые нам дала в долг наша приятельница миссис Гендерсон. Какой это был праздник для нас! У семьи Карнеги больше не было долгов. О, как мы были счастливы в тот день! Материальный долг был уплачен, но долг благодарности никогда не может быть погашен. Мы не можем забыть старую миссис Гендерсон.

Однажды вечером, когда мистер Гласс выплачивал мальчикам ежемесячное жалованье, в моей жизни телеграфного рассыльного произошло событие, заставившее меня почувствовать себя на седьмом небе. Мы стояли, выстроившись в ряд, перед столом, за которым происходила выдача жалованья; я стоял ближе всех и протянул руку к первым одиннадцати с четвертью долларам, которые мистер Гласс подвинул к нам. Но, к моему величайшему удивлению, он пропустил меня и подвинул деньги следующему мальчику. Я подумал, что он ошибся, потому что до тех пор я обыкновенно первым получал жалованье. Но та же самая история повторилась со всеми следующими мальчиками. Сердце у меня забилось так, что готово было выскочить из груди. Очевидно, я впал в немилость. Что же я такое натворил, какое сделал упущение? Я, наверное, сейчас услышу, что мне здесь больше нечего делать. Я — позор своей семьи; это было для меня ужаснее всего. Когда все мальчики получили жалованье и разошлись, мистер Гласс сказал мне, что я стою больше остальных и начиная с этого времени буду получать ежемесячно тринадцать с половиной долларов.

У меня закружилась голова, мне показалось, что я его не понял. Но он отсчитал мне тринадцать с половиной долларов. Не помню, поблагодарил ли я его, мне кажется, я забыл это сделать. Я взял деньги, одним прыжком очутился за дверью и бежал всю дорогу до самого родительского дома. Я отчетливо помню, как мчался по Аллеганскому мосту, прямо по проезжей части, потому что на пешеходной дорожке в субботу вечером слишком много народу. Я отдал матери, исполнявшей обязанности казначея в нашей семье, одиннадцать с четвертью долларов и не сказал, что у меня в кармане еще два с четвертью доллара. Они мне до сих пор дороже всех миллионов, которые я заработал в жизни.

Том, которому в то время было девять лет, спал вместе со мной в мансарде. Кода мы очутились в постели, я на ухо сообщил маленькому брату мою великую тайну. Несмотря на возраст, он понял, что это означает, и мы стали говорить о будущем. В этот вечер я впервые размечтался о том, что мы со временем откроем торговлю, и фирма наша будет носить имя «Братья Карнеги», и что мы подарим отцу и матери карету. Это казалось нам в то время вершиной богатства и самой желанной целью в жизни. Одна старая шотландка, дочь которой вышла замуж за лондонского купца, получила от зятя приглашение переселиться в Лондон и обещание, что у нее там будет своя карета. Но она ответила ему: «Какой мне толк в карете, если жители Стрэтбоуги не увидят меня в ней?». Я мечтал о том, чтобы не только все в Питсбурге видели отца с матерью в карете, но и чтобы они могли показаться в таком блестящем виде на своей старой родине в Данфермлине.

Когда в воскресенье утром вся семья собралась за завтраком, я вынул из кармана свои два с четвертью доллара. Изумление было велико, и прошло немало времени, прежде чем родители поняли, в чем дело. Но тогда выражение нежной гордости на лице отца и заблестевшие слезами глаза матери выдали их чувства. Это был первый большой успех в жизни их мальчика и несомненное доказательство того, что он достоин своего повышения. С тех пор никакие дальнейшие успехи, ничье признание моих заслуг не доставили мне такой радости. Я чувствовал себя на седьмом небе. Весь мой маленький мирок проливал слезы радости.

Во время утренней уборки телеграфной конторы мы, мальчики, имели возможность упражняться на аппаратах до прихода служащих. Это было для меня новым шансом. Я скоро научился обращаться с аппаратом и таким путем завязал телеграфные сношения с мальчиками в других телеграфных конторах. Если чему-нибудь обучаешься, всегда находится возможность практически использовать свои познания. Однажды утром я услышал громкий сигнал, вызывающий Питсбург. Я заключил из этого, что кто-то спешно желает передать телеграмму. Недолго думая, я решил ответить и пустил в движение ленту. Оказалось, что Филадельфия хочет срочно послать в Питсбург депешу с извещением о смерти. Могу ли я ее принять? Я ответил, что готов попробовать, если она будет передаваться медленно. Все сошло как нельзя лучше, и я побежал отнести телеграмму адресату. С волнением я стал дожидаться прихода мистера Брукса и сообщил ему, на что я отважился. К счастью, он одобрил мой поступок, похвалил меня вместо того, чтобы упрекать за самовольные действия, и отпустил с миром. С тех пор меня стали допускать к аппарату во время кратковременных отлучек телеграфистов. Таким образом я научился телеграфировать.

Для меня было большим счастьем, что в то время аппарат обслуживал довольно ленивый телеграфист, который как нельзя более охотно предоставлял мне исполнять за него работу. Она заключалась в том, что депеша передавалась на движущейся бумажной ленте, и телеграфист, принимавший ее, диктовал содержание переписчику. Но до нас уже дошли вести, что на Западе существует человек, который умеет непосредственно расшифровывать депешу, то есть принимать ее на слух. Я попробовал практиковаться в этом новом способе. Один из наших телеграфистов, мистер Маклин, быстро научился принимать таким способом депеши, и его успех подзадорил меня. Я сам удивился, с какой легкостью мне удалось научиться новому языку. Однажды в отсутствие телеграфного служащего я хотел продиктовать нашему старому писцу депешу, но он обиделся и заявил, что не намерен писать под диктовку мальчишки-рассыльного. Тогда я взял бумагу и карандаш и на слух записал депешу. Никогда не забуду его оторопевшее лицо. Он взял обратно свой карандаш и блокнот, и с тех пор у меня больше не было никаких недоразумений с милым старым Хьюго Кортни. Отныне он был моим преданным другом и переписчиком.

Вскоре после этого мистер Тейлор, телеграфист в Гринсбурге, отстоящем от Питсбурга на тридцать миль, собираясь на две недели в отпуск, обратился к мистеру Бруксу с просьбой, не может ли тот прислать ему на это время заместителя. Мистер Брукс призвал меня и спросил, не решусь ли я взяться за это дело. Я поспешил дать утвердительный ответ.

— Хорошо, — сказал мистер Брукс, — мы пошлем вас туда для пробы.

Путешествие в почтовой карете оказалось восхитительным. Это был мой первый выезд за город и первый случай посмотреть окрестности. Отель в Гринсбурге был первым общественным местом, где я впервые в жизни обедал вне дома. Обед показался мне княжеским. Это было в 1852 году. В то время около Гринсбурга производились земляные работы для будущей Пенсильванской железной дороги, и я часто по утрам ходил туда и наблюдал, как подвигается дело. Мне тогда и во сне не снилось, что я скоро буду служить в этой крупной железнодорожной компании.

В Гринсбурге я занял свою первую ответственную должность на телеграфе. Я так старался быть всегда на месте в случае необходимости, что однажды ночью во время грозы еще долго сидел в служебном помещении, не желая прерывать сообщение. Я придвинулся слишком близко к замыкателю тока и в наказание за легкомыслие был сброшен со стула. Я был на волосок от того, чтобы быть убитым молнией. С тех пор я стал известен на службе своей осторожностью во время грозы.

Я выполнял свои несложные обязанности по службе в Гринсбурге к полному удовольствию начальства и вернулся в Питсбург с некоторым ореолом славы. Вскоре после этого последовало мое повышение. Потребовался новый телеграфист, и мистер Брукс телеграфировал Джеймсу Рейду, ставшему впоследствии моим близким другом, а в то время главному директору линии, и порекомендовал ему меня в качестве запасного телеграфиста. Ответная телеграмма из Луисвилла гласила, что мистер Рид согласен предоставить вакансию «Энди», если мистер Брукс считает его подходящим кандидатом. В результате я оказался принятым на службу в качестве помощника телеграфиста с баснословным месячным окладом в двадцать пять долларов. Эта сумма казалась мне целым состоянием. Мистеру Бруксу и мистеру Рейду я обязан своим повышением от простого рассыльного до поста телеграфиста. Мне было тогда шестнадцать лет, годы учения для меня кончились. Я уже не был больше ребенком, я стал взрослым человеком и работал, как взрослый, — ведь я зарабатывал по доллару в день!

Служебное помещение телеграфа — прекрасная школа для молодого человека. Здесь могут отлично развиться его находчивость и способность комбинировать. Мне пригодилось знание английских и европейских условий. Всякое знание полезно; рано или поздно оно находит себе применение. Известия из-за границы шли тогда через мыс Рейс, и наше главное занятие состояло в том, чтобы принимать поступавшие одна за другой телеграммы с пароходов. Я предпочитал эту работу всем остальным, и по молчаливому соглашению она была предоставлена мне. Устройство телеграфа в то время было еще очень несовершенно, и нередко приходилось, особенно во время грозы, угадывать текст телеграммы. По части отгадывания я считался гением, и моим главным удовольствием было самому заполнять пробелы вместо того, чтобы поминутно останавливать передающего депешу и терять драгоценное время из-за двух-трех пропущенных слов. Это не представляло большого риска, поскольку дело касалось иностранных известий, а если смелый телеграфист и позволял себе кое-какие вольности, то они были не такого свойства, чтобы повлечь серьезные неприятности. Мои познания по части иностранных, в особенности английских условий значительно возросли, и я по одной или двум первым буквам всегда угадывал остальные.

Питсбургские газеты обычно посылали на телеграф репортера, чтобы получить самые срочные известия. Впоследствии одно лицо исполняло это поручение для всех газет. Для этого требовалось снять известное количество копий каждой принятой телеграммы. Мы условились, что я за еженедельную плату в один доллар буду доставлять ему по пять копий с каждой телеграммы для печати. Это была не особенно доходная работа, но она повышала мой заработок до тридцати долларов в месяц, а в те времена каждый доллар имел для меня значение. Моя семья понемногу выбивалась из самой тяжелой нужды; на нашем небе уже занималась заря будущего благосостояния.

Дальнейшим решительным шагом в жизни было вступление мое и моих друзей в Уэбстерское литературное общество. Мы пятеро составляли тесный кружок и были неразлучны. Это членство оказалось для всех нас чрезвычайно полезным. У нас уже был свой маленький дискуссионный клуб, собиравшийся в сапожной мастерской, принадлежавшей отцу Фиппса. Том Миллер напомнил мне недавно, что однажды я там говорил почти полтора часа подряд на тему «Должны ли судьи избираться народом», но я готов допустить, что память несколько изменяет ему. Уэбстерское общество считалось тогда первым клубом в городе, и мы немало гордились тем, что нас туда приняли. Основанием для этого послужили только наши прежние дебаты в сапожной мастерской.

Участие в работе такого клуба является большим преимуществом для каждого молодого человека. Готовясь к предстоящим дискуссиям, я много читал, и это делало мои мысли более ясными и точными. Я несомненно обязан дискуссиям в Уэбстерском обществе той уверенности, с которой выступал впоследствии в больших собраниях. С тех пор я руководствуюсь в публичных выступлениях двумя главными правилами. Во-первых, хорошенько подготовиться дома к тому, о чем собираешься выступать, и говорить со своими слушателями самым простым образом, не через их головы. Второе: не стараться казаться другим не тем, что ты есть, оставаться всегда самим собой, не болтать попусту до тех пор, пока у тебя не зашумит в голове.

С течением времени я стал принимать на службе все депеши только на слух и совершенно перестал пользоваться записями на ленте. В те времена это было таким редким явлением, что многие приходили в телеграфную контору только для того, чтобы посмотреть на этот фокус. Я прямо-таки прославился благодаря данному умению. Когда после большого наводнения оказались разрушенными телеграфные провода на протяжении двадцать пять миль между Стьюбенвиллом и Уиллингом, меня послали в Стьюбенвилл, чтобы принять все депеши, шедшие в то время между Западом и Востоком, и каждый час или два часа переправлять их на лодке в Уиллинг. Эти лодки на обратном пути привозили депеши, которые я пересылал на Восток. Только благодаря этому способу удалось в течение недели с лишним поддерживать телеграфное сообщение между Востоком и Западом через Питсбург.

Во время пребывания в Стьюбенвилле я узнал, что мой отец отправился через Уиллинг в Цинциннати, чтобы продать сотканные им скатерти. Я спустился к реке и стал дожидаться судна, на котором поздно вечером приехал отец. Я еще сейчас помню, как мне было больно, когда я увидел, что он приехал на палубе, чтобы не платить лишних денег за билет в каюте. Я был огорчен до глубины души, что такой человек принужден совершать переезд в подобных условиях. Но я утешился своей любимой мыслью.

— Ничего, отец, — сказал я, — недалеко то время, когда вы с матерью поедете в собственной карете.

Мой отец был человек очень застенчивый, сдержанный и (как настоящий шотландец) очень скупой в выражении похвалы из боязни сделать своих сыновей высокомерными. Но стоило ему растрогаться чем-нибудь, и он совершенно терял власть над своими чувствами. Это случилось и теперь. Он взял меня за руку, посмотрел на меня взглядом, которого я никогда в жизни не забуду, и сказал медленно и тихо:

— Эндрю, я горжусь тобою!

Голос его дрожал, и казалось, что он стыдится своих слов. Когда он пожелал мне спокойной ночи и велел вернуться в контору, я с растроганным чувством увидел, что глаза его влажны. В течение многих лет слова его звучали в моих ушах и согревали сердце. Мы понимали друг друга. До чего, однако, сдержанны шотландцы! Чем глубже они чувствуют, тем меньше говорят, и хорошо, что это так. Есть священные глубины, освещать которые было бы святотатством. Молчание часто бывает красноречивее слов.

Вскоре после возвращения в Питсбург я познакомился с замечательным человеком — Томасом А. Скоттом, который по справедливости должен считаться гением в своей области. Он приехал в Питсбург в качестве начальника отделения Пенсильванской железной дороги. Между ним и главным директором дороги мистером Ломбертом в Алтуне поддерживались оживленные телеграфные сношения. Благодаря этому мистер Скотт часто заходил по вечерам на телеграф, и нередко случалось, что как раз в это время дежурил я. Однажды, к моему великому удивлению, один из его помощников, с которым я был знаком, сообщил мне, что мистер Скотт спросил его, не соглашусь ли я занять у него место секретаря и телеграфиста. В ответ на это мой знакомый сказал:

— Совершенно невозможно, ведь он служит телеграфистом!

Но я немедленно возразил:

— Вы напрасно поторопились! Я могу поступить к нему, потому что мне очень хотелось бы бросить эту службу. Пожалуйста, передайте это мистеру Томасу Скотту.

Таким образом, 1 февраля 1853 года я перешел на службу к мистеру Томасу Скотту в качестве секретаря и телеграфиста с ежемесячным окладом в 35 долларов.