Войдя в кабинет, он подошел к письменному столу и без колебаний повернул ключ, торчащий в замочке ларца. В этот момент, перевернувший всю его дальнейшую жизнь, он был суров и сосредоточен как никогда, понимая в полной мере всю ответственность за свой поступок перед памятью отца и всеми Морганами. Какими бы пугающими ни оказались открывшиеся ему факты тайной жизни усопшего, он был обязан исполнить свою миссию до конца и не дрогнуть. Свойственное ему любопытство отступило на второй план в его сознании, вытесненное чувством долга. Таггарт осознавал, что все попытки проанализировать информацию, которая сейчас обрушится на него, подобно камнепаду, будут удручающе бесплодными, но не паниковал, чувствуя, что ему поможет провидение.

Он откинул крышку ларца и вынул из него открытку, лежавшую на кипе конвертов и прочих предметов, рассматривать которые он пока не стал. Взгляд его приковали к себе строки, написанные рукой отца. С первых же слов ему стало ясно, что они обращены к нему, и он напрягся.

«Ты говорил мне, что рожден для раскопок. Утверждал, что твое предначертание в раскрытии секретов минувшего, а не во внесении новшеств в окружающую действительность Хорошо, так тому и быть. Я даю тебе возможность стать первооткрывателем истин прошлого, имеющих к тебе самое непосредственное отношение, но пока остающихся для всех тайной за семью печатями. Но достанет ли тебе мужества решиться на это?»

Пальцы Таггарта-младшего непроизвольно стиснули открытку. Отец бросил ему вызов даже из могилы! Он остался верен себе, даже уйдя в мир иной! Этим он лишний раз напоминал ему, своему старшему сыну и наследнику, что дух Морганов бессмертен, потешаясь над его жалкими потугами забыть о своем сыновнем долге почитать отца и следовать его наставлениям.

Что же за сокровенную тайну неугомонный старик предлагает ему раскрыть? И почему отец предпочел хранить эти секреты до гробовой доски? Неужели у него не хватило мужества дать прямой ответ на все вопросы еще при жизни? Если так, то вправе ли он был иронизировать над своим старшим сыном?

В ярости скомкав открытку, Таггарт не глядя швырнул ее в мусорную корзину, не позаботившись удостовериться, что открытка не упала на пол. Ему уже не терпелось поскорее восстановить свое пошатнувшееся душевное спокойствие и сжечь в отместку отцу шкатулку вместе с ее содержимым – на этот поступок у него уж точно хватило бы мужества.

И как только папаше удалось взбесить его одной лишь своей фразой даже из загробного мира? Ведь, казалось бы, после стольких лет их разлуки, теперь уже ставшей вечной, ничто не могло омрачить ему, живому, настроение? Так нет же, старый упрямец подложил-таки ему свою очередную горькую пилюлю заранее, тщательно обдумав и подобрав слова своего последнего наставления. Да гори оно вместе с автором в дьявольском пламени!

Тем не менее пальцы сжали ларец еще крепче, как сжались и невидимые оковы на сердце Таггарта. В голову ему внезапно закралась удивительная мысль: а какую тайную цель преследовал его хитрый отец, кладя в ларец свою оскорбительную записку много лет назад? Он ведь отлично понимал, что, прочитав ее, сын скорее всего бросит шкатулку вместе со всем содержимым в огонь, даже не ознакомившись с другими письмами. Какой же был ему от этого прок?

Таггарт знал, что отец, обожавший учить своих сыновей уму-разуму при любом удобном случае, и на этот раз не преминул вложить в свою записку скрытую мораль. Но почему-то сейчас ему не верилось в то, что отец, предвидя реакцию своего непокорного старшего сына, хотел заставить его всю жизнь мучиться чувством вины за свой неразумный поступок. Ведь за многие годы, минувшие после их разрыва, старик должен был убедиться, что он и без его опеки чувствует себя прекрасно. Покидая с гордо вскинутой головой отцовский дом в юности, он и сейчас не ощущал себя в чем-либо виноватым. Поэтому и теперь, возмужав и став мудрее, Таггарт не собирался терзаться раскаянием.

– Любопытно, однако, зачем отец на склоне лет купил замок в Шотландии? Просто из сентиментального желания восстановить утраченную связь со своими корнями? Или же стремясь в последний раз похохотать до упаду над своим сыном, ошарашив его столь нелепой покупкой? Но так шутить мог только настоящий монстр!

Почувствовав, что в груди у него снова закипает ярость, Таггарт пощупал пальцами пачку конвертов с письмами, перевязанных ленточкой. Сомнения все еще продолжали его обуревать, соблазн оставить этот ящик Пандоры закрытым и подписать бумаги, подтверждающие его согласие на доверительное управление замка, был очень велик. И действительно, в этом случае он избавился бы сразу от массы проблем и смог бы с чистой совестью вернуться к своим любимым раскопкам. И замок остался бы в собственности семьи Морган, и никто из его обслуги не лишился бы заработка. Короче говоря, все остались бы довольны. С одной только оговоркой: задуманный папашей фарс, его своеобразная драма-моралите, так и не состоялся бы.

Движимый странным порывом, Таггарт-младший развязал шелковую ленту на пачке писем и стал их внимательно изучать. Конверты были сложены по порядку, сверху лежали те, что были отправлены из Шотландии недавно. Адреса получателя и отправителя были написаны таким корявым почерком, что больше походили на каракули. Еще сильнее озадачила Таггарта фамилия адресанта – Синклер. Доводилась ли Мойра дальней родственницей своему предку-разбойничку? Или же они однофамильцы? Мало ли в Шотландии Синклеров, Рамзи и Морганов? Судя по штемпелю, письмо было отправлено в минувшем октябре, то есть приблизительно три месяца назад, или за полтора месяца до смерти Таггарта-старшего.

Конверт был вскрыт, следовательно, в то время он еще был достаточно здоров, чтобы прочитать и осмыслить письмо. Раньше Таггарт гнал от себя мысли о неизлечимой болезни и последних днях своего отца, умирающего от рака.

Боялся представить его худое бледное лицо, изможденную фигуру, шаткую походку. Но теперь облик отца предстал перед ним настолько отчетливо, что у него задергался левый глаз и задрожали губы. Как жесток все-таки этот мир!

Таггарт отложил этот конверт в сторону и просмотрел остальные. Оказалось, что в пачке их около дюжины, а помимо этого, в шкатулке находилось еще столько же, если не больше. При более тщательном осмотре конвертов обнаружилось, что письма отправлялись регулярно с интервалом в месяц и первое из них было послано три года назад, то есть спустя два месяца после приобретения отцом замка. Странный почерк адресанта, похожий на детские каракули, породил в голове Таггарта новые вопросы: что связывало его родителя с человеком, пишущим как курица лапой? Не является ли им домоуправительница Мойра Синклер? Молода ли она или стара? Замужем или вдова? И самое любопытное, не была ли эта особа тайной пассией его папаши? Пожилые одинокие мужчины иногда становятся сентиментальны...

Таггарт взглянул на искусно сделанный ларец. Возможно, в нем и содержалось обьяснение мотива столь аккуратного хранения этих писем. Равно как и того, почему вообще он их сохранил. Как человек достаточно взрослый, Таггарт еще мог бы понять, почему отец предпочел оплакивать свою рано умершую молодую жену в одиночестве. Но не мог и не желал простить ему того, что он переложил на плечи других заботу о своих маленьких детях. Братьев на протяжении нескольких месяцев кормили, умывали и одевали члены семей Рамзи и Синклер, а иногда и забирали их к себе на ночь.

Тем не менее Таггарт никогда не подвергал сомнению преданность отца своей жене. После ее кончины он так и не женился снова и не обзаводился надолго любовницами. Хотя, с другой стороны, ему вполне могло быть просто выгодно рядиться в тогу скорбящего вдовца, создавать себе образ страдальца и мученика, импонирующий местной общественности. Впрочем, судить об этом Таггарт не мог, поскольку много лет отсутствовал в городе. Да и отец никогда о любви не откровенничал.

А собственно говоря, так уж ему важно знать, был ли влюблен его папаша в иностранку? Разумеется, нет! Ему вообще нет дела, как и с кем старик решал свои интимные проблемы. Зачем терзаться неразрешимыми загадками прошлого, когда настоящее ежедневно преподносит тебе сюрприз за сюрпризом? Только идиот станет гоняться за призраком, не удосужившись заглянуть за угол, где лежит настоящий клад.

Сделав такое умозаключение, Таггарт горько усмехнулся, смекнув, что оно совершенно не типично для чудака, с головой погрязшего в прошлом. Но предметом его научных интересов являлись по крайней мере вполне реальные образцы поделок древних умельцев, а не постоянно ускользающие миражи.

Он пощупал пальцами конверты, намереваясь отложить их в сторону, чтобы в первую очередь осмотреть другие вещицы, лежащие в шкатулке. Но поймал себя на том, что сам себе морочит голову. Любопытство его разыгралось уже не на шутку и требовало немедленного удовлетворения. Так почему и не пробежать хотя бы одно письмецо? Возможно, и парочку посланий таинственной шотландки его отцу? Ведь из них можно узнать что-то интересное о жизни этой незнакомки, все еще живой и благоденствующей в огромном старинном замке. А что, если она страдает, потеряв в лице Таггарта-старшего не только работодателя, но и возлюбленного? Может быть, она даже не подозревает, что ее судьба теперь в руках наследника усопшего? С момента его смерти прошло несколько месяцев, и не исключено, что женщина терпит нужду, лишившись своего ежемесячного вознаграждения? Как, однако, это характерно для его жестокосердного родителя – подкидывать наивным близким неприятные сюрпризы! Он не смог отказать себе в удовольствии сделать доверчивой женщине прощальную пакость, уже сойдя в могилу! Чтоб ему вечно корчиться за это у чертей на сковороде! Господи, прости!

Дав себе слово впредь даже в мыслях не обижать покойного родителя, Таггарт решил, что глупо отказываться от груды денег, которые могли бы пригодиться Джейсу и Сюзанне, собирающимся в ближайшем будущем обзавестись, очевидно, не только собственным хозяйством, но и потомством. В связи с этим представлялось целесообразным внимательно, а не бегло прочитать все письма, составить себе целостную картину ситуации с Баллантре и лишь после этого подписать документы. Шкатулку же либо отправить Мойре Синклер, если окажется, что она того заслуживает, либо передать ее Джейсу, либо уничтожить.

Он вновь сосредоточился на письмах и обнаружил различие в надписях на конвертах: если поначалу отправитель обращался к получателю как к своему деловому партнеру – мистеру Таггарту Дж. Моргану-старшему, то позднее перешел на лаконичное обращение по имени и фамилии – Таггарту Моргану. В левом верхнем углу значилось только короткое «М. Синклер». Однако в последних письмах шотландка стала писать свое имя полностью. Интересно, подумал Таггарт, чем это обусловлено? И знала ли Мойра, что его отец умирает от рака? Не боялась ли она, что ее письмо прочтет вместо него кто-то другой?

Таггарт взял в руки пачку самых старых писем, откинулся на спинку кресла и поморщился от противного скрипа кожи, ненавистного ему с детства. Как бы в знак протеста он положил ноги на стол, скрестив их в лодыжках, и перевернул стопку конвертов так, что сверху оказалось письмо, отправленное Мойрой первым.

Затем он открыл конверт и вынул из него несколько сложенных листков, испещренных тем же корявым почерком, которым был написан адрес. Не обращая внимания на участившийся стук сердца в груди, Таггарт разгладил листы бумаги, глубоко вздохнул и пробормотал:

– Теперь уже ничего не поделаешь! Придется читать.

По спине его побежали мурашки: к знакомому и привычному трепету, всегда охватывающему его в предвкушении какого-то открытия, примешался страх. И на этот раз он был вынужден в этом себе признаться.

С того момента, когда Таггарт погрузился в изучение писем из Шотландии, он утратил чувство времени. Как не заметил он и того, что Джейс и Сюзанна ушли из дома. История, написанная корявым почерком, поглотила его целиком, хотя она и содержала только половину правды, ту, что знала женщина по имени Мойра.

Обладавшая живым умом и не стеснявшаяся подтрунивать над собой, домоуправительница перемежала свои нескромные признания с искренними и порой трогательными словами благодарности человеку, коренным образом изменившему ее жизнь, хотя они с ним и были знакомы только заочно, по переписке. После прочтения всех ее писем Таггарт почувствовал, что определенно уже знает ее и без колебаний выделит среди окружающих, если их пути пересекутся.

Но при всем при том все мучившие его вопросы так и остались без ответа. Он по-прежнему не знал ни возраста, ни семейного положения, ни действительного статуса Мойры, как не составил он себе представления и о ее внешности. Он лишь предположил, что заботился о ней в детстве ее дядя, конечно, если только она не была однофамилицей тех самых Синклеров. Очевидным представлялось ему и то, что она проживает в замке в настоящее время, будучи к нему искренне привязана, как и любой человек, родившийся и выросший в каком-то определенном месте, с которым исторически связана его семья. Но выполняла ли она поручения его отца за плату либо из иных соображений, Таггарт-младший точно не знал. Равно как он все еще недоумевал, что заставило отца стать владельцем поместья Баллантре.

Несомненно, письмам сугубо личным предшествовала более сдержанная деловая переписка. Таггарт просмотрел досье документов, сложенных в отдельные папки, но нашел там только отчеты о ремонтных работах и контракты, вдаваться в детали которых не стал.

Одно только не вызывало у него сомнения – то, что Мойра вполне довольна договоренностью, имеющейся у нее с Таггартом-старшим, и считает его своим благодетелем. Это следовало из многих ее писем, в которых она постоянно подчеркивала, что жизнь обитателей Баллантре стала значительно приятнее и легче исключительно благодаря его благодеяниям.

Тем не менее она вовсе не раболепствовала перед ним, выказывая ему свое уважение и признательность. Лишены были ее письма и флера сентиментальности, скорее, их следовало бы охарактеризовать как дружественные. И по мере того как дружба между корреспондентами росла и крепла, тон их становился все более откровенным. Порой Мойра даже позволяла себе грубовато шутить и задиристо иронизировать, поддавшись соблазну опробовать свой сочинительский талант.

В определенной мере ее писательский зуд объяснялся и фактором значительной удаленности адресата. Ведь вряд ли бы она дерзнула быть настолько откровенной с ним, если бы они разговаривали с глазу на глаз. Да и сам Таггарт-старший тоже, видимо, давал ей повод особо не стесняться в выражениях, очевидно, не высказывая в своих ответах никакого недовольства в связи с ее фамильярностью и амикошонством. Иначе их переписка вряд ли бы стала регулярной и продолжительной.

Таггарт не смог сдержать улыбку, подумав, что обескуражить даму, подобную Мойре Синклер, невозможно. Впрочем, поправил он себя, судить о ее характере только по стопке писем вряд ли разумно. Тем не менее в глубине его души зародилось ощущение, что он познал ее натуру достаточно хорошо. И с каждой новой прочитанной строчкой это чувство крепло, как и желание лично познакомиться с этой неординарной женщиной. Вот, оказывается, до чего способно довести мужчину чрезмерное любопытство, с усмешкой отметил он. Казавшееся поначалу только прихотью, оно постепенно распалилось и переросло в стремление непременно увидеть ее лицо, заглянуть ей в глаза и постичь ее подлинные намерения.

Да и осмотреть самому замок Баллантре ему бы тоже не помешало, хотя бы для того, чтобы составить более полное представление о том роковом месте, откуда когда-то в страхе перед виселицей бежали Тиг Морган и его сотоварищи по воровскому промыслу, лелеявшие надежду найти спасение и лучшую жизнь в заморских территориях.

Следовало признать, что его шотландские корни все настойчивее напоминали ему о себе и что удовлетворить свой естественный интерес к собственной генеалогии невозможно, лишь бегло прочитав стопку писем незнакомки, адресованных его отцу, какими бы красочными и подробными ни были ее описания родины его предков.

Несомненно, ему требовалось увидеть все своими глазами, проникнуться атмосферой старинного поместья, почувствовать его непередаваемый колорит, насладиться красотой этого сурового и прекрасного края, где когда-то разбойничал его легендарный пращур.

Обуславливалось ли такое желание его любопытством к тайным сторонам жизни его отца? Таггарт был склонен это отрицать. Ему было не столь уж и важно узнать, что чувствовал его предок, переписываясь с Мойрой Синклер или покупая это поместье, и какую цель он при этом преследовал.

Было время, когда Таггарт, не согласный с проповедью отца о необходимости избавиться от их общего позорного прошлого и заново начать историю их семьи, надеялся доказать ему, что нельзя забывать или искажать историю своих предков, нужно сохранить ее в целости для потомков. Однако стоило лишь ему углубиться в исследование жизни своих шотландских родственников, как энтузиазма у него резко поубавилось. А со временем он совершенно остыл, вытесненный пониманием, что переубедить отца ему не удастся и целесообразнее направить свою энергию в иное русло, например, посвятить изучению древней культуры, столь далекой от опостылевшей ему действительности.

Но теперь ситуация коренным образом изменилась: со смертью деспота отца он обрел свободу действий в сфере изучения своей родословной. Но оказалось, что сделать первый шаг в этом направлении далеко не просто. Терзаемый сомнениями, Таггарт, однако, был уверен в одном – в том, что будет действовать исключительно в собственных интересах, руководствуясь обретенным опытом и своими жизненными ориентирами. Взгляд его случайно упал на предсмертную записку отца, которую он скомкал и швырнул не глядя в мусорную корзину. Насмешливый вопрос Таггарта-старшего, обращенный к нему, своему сыну, вновь прозвучал с поразительной отчетливостью, требуя немедленного ответа.

Таггарт выплеснул из бутылки в бокал остатки виски, залпом осушил его и, крякнув, произнес:

– Будь я проклят, если струшу! У меня даже больше мужества, чем когда-либо было у тебя самого, папочка!

Он аккуратно сложил в ларец все письма, закрыл его на ключ и, взяв под мышку, покинул кабинет с тем же решительным видом взбунтовавшегося подростка, с которым уже выходил из отчего дома много лет назад.

На другое утро, заказывая по телефону авиабилет на рейс до Глазго, Таггарт уже не вспоминал ни об отце, ни о насмешливом вызове, который он бросил ему с того света. Мыслями его овладели замок Баллантре и Мойра Синклер. Ему не терпелось услышать ее голос и сравнить его с тем, который волшебным образом прозвучал в его голове, когда он изучал ее поразительно красочные и познавательные письма.

За ночь буран стих, и яркое солнце, воцарившееся на лазурном небосводе, сулило путешественникам отличную погоду.