Накануне выезда на «Виллу» Герман тепло попрощался с женой, гулко пробежал вниз по ступеням к двери подъезда, потом на цыпочках вернулся и позвонил в соседнюю дверь. Его уже ждали. Ольга бросилась ему на шею и запечатала поцелуем губы. Сзади стояли смущённые Миша и Лида. Они лишь недавно были посвящены в тайны любовных отношений соседа-инженера и воспитательницы детского сада. «Это стоит обмыть!» — неуверенно предложил хозяин квартиры и тут же пригласил всех к столу. Лида была менее радушна. Она косилась на Ольгу и, улучив момент, шёпотом высказала жильцу своё мнение: «А твоя натурально не хуже будет!»
Конспиративность свидания придала вечеру дополнительную интригу, которая быстро растворялась в алкоголе и дружном скандировании «Горько!» Любовники целовались, наперебой рассказывали историю своего знакомства, искренне аплодировали артистам домашнего театра, исполнявшим сценки из комедий Мольера и вскоре, радостные и утомлённые уединились в гостиной.
В четыре утра Поскотин проснулся на полу. Рядом, раскинув руки, ничком спала Ольга. «Боже мой! — в отчаянии вскричал герой-любовник, — Я проспал автобус на „Виллу“!» Ситуация усугублялась тем, что он не знал ни адреса, ни даже места, где расположена эта сверхсекретная «Вилла». Старшекурсники рассказывали, будто бы — где-то в районе «Речного вокзала». Поскотин был в отчаянии. «Давай спать, — пропела разбуженная Ольга, — утро вечера мудренее», но возбуждённый разведчик уже метался по комнате в поисках разбросанной по всем углам одежды.
Тихонько скрипнув дверью, он вышел на улицу. В отстоявшейся тишине ночи пахло весной. Ни души. Панельные стены одноликих многоэтажек надёжно скрадывали звуки, рождаемые их дремлющими обитателями. В уютных квартирах спального района скрипели панцирные кровати, дребезжали пружины старых диванов, сопели, храпели и стонали жители индустриальной столицы в то время как одинокий разведчик стоял в тишине посредине проезжей части дороги в надежде поймать запоздалое такси. Ни одной машины! Ни пешехода, ни даже дворового пса. Всё вымерло. Трудовой народ отдыхал и лишь где-то вдалеке ухал пресс оборонного завода и слышались гудки маневровых электровозов. Завывая, как истребитель на взлёте, промчался горбатый «Запорожец», далеко объезжая одинокого путника.
Через полчаса Поскотину удалось поймать такси, возвращавшееся со свадьбы.
— Шеф, помоги! — приветствовал водителя изрядно продрогший путник. — До Речного вокзала подбросишь?
— А там куда?
— Не знаю… — забравшийся в салон пассажир надсадно ворочал мозгами в надежде на спасительное озарение. — Здание должно быть… жёлтого кирпича… — начал выстраивать аналогии со своим Институтом одинокий разведчик.
— Адрес какой?
— Забыл!
— Этажей сколько?
— Не много… три-четыре… Да, ещё занавески…
— Какие?
— Белые, простые, как в медучреждениях… Но не больница…
Герман вдруг не к месту засмеялся. Он отчётливо осознал, что ВСЕ окна на объектах КГБ были завешены белой тканью, не шторами, а именно занавесками.
— Случаем, не морг? — перебил его мысль водитель, заводя мотор. — Там тоже шторки белые…
— Нет, туда ещё рано.
— Так, может, это то место, куда мужиков с дипломатами и в галстуках каждую неделю автобусами завозят?
Пассажир не знал, как ответить. Он неопределённо промычал, что должно было означать, дескать «вполне возможно».
— Из чекистов, что ли?
— Кто?
— Ну, не я же!
Молодой человек замер и оторопело уставился на улыбающегося шофёра.
— Что гляделки устроил? Я вашего брата через день развожу. Нажрутся до поросячьего визга, а потом не могут домашний адрес назвать. Боевой у вас народ! Да и ты, я смотрю, не промах. На, мускатный орех, пожуй, а то в салоне уже дышать нечем.
Пассажир покорно взял семя тропического плода и молча принялся его грызть. Вскоре машина остановилась у трёхэтажного здания жёлтого кирпича с зарешеченными окнами и белыми занавесками на них. Расплатившись, Поскотин позвонил в ворота. Лязгнула щеколда и в освещённом проёме появился зевающий по всей диагонали своего военного рта прапорщик в пограничной форме. Попрепиравшись минуту, запоздавший разведчик, наконец, проник на секретный объект.
Утром временные обитатели жёлтого дома потянулись в столовую. Завтрак на особо секретном объекте был по-монастырски скуден: яичница, кефир и чай с булочкой.
— Хорошо, что здесь хотя бы «рыбный день» не ввели, — приветствовал Герман Шурика Дятлова, который, склонившись к витрине, внимательно изучал выставленные перед ним тарелки с глазуньей.
— Так и загнуться недолго, — задумчиво произнёс товарищ, брезгливо ставя одну из них на поднос. — Питаемся, как Робинзон, одними яйцами. При таком ассортименте я бы и от холодного минтая не отказался.
— Бррр! — мгновенно отреагировал его друг. — Рыба минтай столь же безвкусна, сколь пресна наша с тобою жизнь.
— Не скажи! К нашей реальности только хорошего гарнира не хватает… Да, кстати, — продолжил он, усаживаясь за столом, — ты слышал, нашего Балимукху хотят госпитализировать? — продолжил он общение уже сидя за столом.
— Заболел? — осведомился Поскотин, густо посыпая оранжевые желтки молотым перцем и яростно зевая.
— Хуже… Многочисленные бытовые травмы…
— Упал?
— Нет. Трусы наизнанку одел.
— С кем не бывает…
— Да, но трусы были женскими!
— Отомстила…
— Кто?
— Надежда его жене отомстила — своего любовника домой в заказном конверте отправила!
— Дьявол бы побрал этих баб с их чёрным юмором! — давясь смехом, заметил Дятлов. — У меня б на такое ума не хватило.
Вскоре к друзьям присоединилась жертва чёрного юмора. Мочалин был угрюм и серьёзен. Своим тяжёлым взглядом он безжалостно гасил бесовские искры, вспыхивающие в глазах компаньонов по «Бермудам», готовых забросать его каверзными вопросами. Наконец Герман не выдержал.
— Ты что такой печальный, будто у Лыковых в тайге гостил? — невинно поинтересовался он.
— Будто не знаешь?
— Опять кокотницей?
— Нет, — ответил Вениамин. — Эту я пионерам на металлолом сдал. Ходят, бездельники, по квартирам: «Дяденька у вас лишних железок не найдётся?..»
— Чем же тебя в таком случае огрели?
— Вафельницей…
— Ты посмотри! — притворно всполошился Поскотин, — а я перед самым отъездом своей такую же подарил.
Посудачив за чаем о скверностях женского характера и, выразив сочувствие раненому разведчику, слушатели разбрелись по комнатам готовиться к первому выходу на «боевой маршрут». Герман с отвращением облачался в шпионскую амуницию. В замызганный брезентовый чехол он аккуратно вложил портативный проволочный магнитофон, закрепив секретное устройство потрёпанными резиновыми лямками, пропустил через небрежно пришитые штрипки на рукаве пиджака провод с манипулятором, и, наконец, со вздохом облегчения прикрепил микрофон к галстуку. «Раз-два-три… Проверка!» — дважды повторил он, наблюдая за световым индикатором, после чего стал укреплять под мышкой не менее ветхий «щекотунчик» — радиосканер с вибрационным индикатором для обнаружения радиообмена сотрудников наружного наблюдения. В завершении процедуры брючные карманы были заполнены огрызками карандашей и двумя стопками малоформатных картонных листов. «Попробуем», — протянул Поскотин, пытаясь, засунув руку в карман, на ощупь написать ошмётком карандаша простейшую фразу — «Веник — дурак!». «Не каллиграфично, но — читаемо» — удовлетворённо резюмировал он, разглядывая написанное вслепую. Это был старый «школьный» приём: слушатели, не надеясь на память, скрытно фиксировали приметы выявленных сотрудников наружного наблюдения для дальнейшего использования записей в своих отчётах.