Перила веранды покрывал тонкий слой инея, Нильс выдыхал пар, превращающийся в маленькие облачка, и наблюдал за Ханной через окно. Она сидела за столом, склонившись над картой мира. Какой у нее красивый профиль. Она была в какой-то паре метров от него, но все-таки совсем в другом мире, потому что рассматривала двенадцать торчащих из карты булавок, двенадцать маленьких отметок. Нильс вернулся мыслями к тому, о чем они говорили несколько минут назад: за каждой такой булавкой скрываются Сара Джонссон или Людвиг Голдберг. Одна история, одна судьба, одна жизнь. Радости, горести, друзья, знакомые, родственники. Каждая булавка — это отдельное повествование, в котором есть начало, середина и внезапный ужасный конец.

Крупная утка на мгновение коснулась поверхности воды, но тут же взлетела, развернулась на сто восемьдесят градусов и взяла курс на юг, прочь от ледяной зимней Скандинавии. Нильс завистливо проводил ее глазами. Он обречен оставаться здесь, он заперт в этой необозримо-большой тюрьме. Что же за психологический изъян оказался его тюремщиком? Страх? Старая травма? Он снова посмотрел на Ханну, чувствуя в глубине души, что близок к разгадке. Она прикурила новую сигарету от старой, не отводя взгляда от карты.

Он вытащил заледеневшими пальцами телефон из кармана. Сообщение от Анни: не хочет ли Нильс поучаствовать в сдаче денег на подарок Сусанне из архива, ей в четверг исполняется пятьдесят. Они собираются сброситься на тренажер или спа-выходные в Гамбурге.

Катрине в его зашифрованных контактах фигурировала как «Любимая». Он набрал ее номер. You have called Kathrine, DBB architects. Он слышал это сообщение по меньшей мере тысячи раз, но все равно дослушал его сейчас до конца. I am unable to take the phone right now, but I would be very pleased if you could leave me a message. В конце она добавляла по-датски: «Мамочка, если это ты, просто оставь мне сообщение».

— Катрине. Это я. — Нильс сделал глубокий вдох. — Ты же видишь, что это я звоню. Я понимаю, что ты не хочешь со мной разговаривать. Я просто хочу сказать, что то дело, над которым я сейчас работаю… в общем, мне почему-то кажется… это, конечно, звучит совершенно идиотски, но мне кажется, что я вот-вот раскрою что-то очень важное.

Нильс нажал отбой. Он был абсолютно прав: это звучало совершенно идиотски. Однако ему нечего было сказать, кроме этого.

Дело об убийстве: Владимир Жирков

— Теперь мы отправляемся в Россию. — Нильс снова сидел на полу. — А именно — в Москву. Владимир Жирков, сорок восемь лет.

— В Москву — с удовольствием, — сказала Ханна, отмечая ее булавкой на карте.

— Общественный критик и журналист.

— Я не думала, что в России разрешено что-то критиковать в общественном устройстве.

— Жирков умер 20 ноября. Из справки, написанной российским правозащитным обществом «Мемориал», следует, что он сидел в знаменитой Бутырской тюрьме в Москве.

— За что он был осужден?

Нильс помолчал, листая документы.

— Рано или поздно мы наверняка найдем что-то об этом. Его обнаружил сокамерник, Игорь Дасаев, который потом рассказал, что в тот день и вечер Жирков жаловался на боли. Дасаев позвал на помощь, м-м… Здесь множество всего: свидетели говорят, что Жирков кричал «Меня подожгли», «Я горю». Вскоре после этого была констатирована смерть. Никакого вскрытия — nо post-mortem. Конец.

Нильс сменил неудобную позу и отхлебнул кофе.

— А тут что? — спросила Ханна, указывая на страницу, на которой текст был набран такими крошечными буквами, что они почти сливались в одно целое. — Это по-английски?

Нильс кивнул.

— Почти невозможно разобрать. Газетная статья из «Москоу Таймс», от 23 октября 2003 года. Слушайте: The 23 of October 2002 is remembered for the attack… — Нильс запнулся.

— В чем дело?

— Я лучше буду переводить.

— Я понимаю английский.

— Я немного стесняюсь. Перед таким-то астрофизиком.

Ханна пыталась протестовать, но Нильс не обратил на это внимания, переводя с листа:

—  23 октября 2002 года около сорока чеченских террористов во главе с Мовсаром Бараевым захватили «Театральный центр на Дубровке». Около девятисот ничего не подозревающих зрителей, ожидавших начала спектакля, внезапно оказались главными героями террористической трагедии, повергнувшей в шок всю Россию. Террористы были вооружены до зубов, среди них было много женщин в поясах смертниц. Террористы требовали немедленного выведения всех войск из Чечни. Бараев заявил о серьезности своих намерений, сказав: «Клянусь Аллахом, мы стремимся умереть больше, чем вы хотите жить». Не было никаких сомнений в том, что террористы готовы претворить свои кровавые угрозы в жизнь… В помещение театра завезли огромное количество оружия и взрывчатки. Позже при расследовании выяснилось, что в театре было как минимум сто десять килограммов тротила, в то время как двадцати килограммов хватило бы, чтобы убить всех находящихся там заложников. Российские власти были в замешательстве. Путин отказывался уступить, хотя родственники заложников все настойчивее требовали найти какой-то выход. Молодая женщина, двадцатишестилетняя Ольга Романова, смогла войти в здание, чтобы попытаться уговорить террористов отпустить детей. Вместо ответа она была расстреляна прямо на месте. В течение следующих суток часть заложников была освобождена, в переговорах участвовали многие авторитетные люди и организации: Красный Крест, Врачи без границ и известный журналист Анна Политковская. В конце концов ситуация обострилась настолько, что рано утром в субботу 26 октября 2002 года подразделение российского спецназа закачало в театр через вентиляцию большое количество усыпляющего газа на основе фентанила и начало штурм. Операция не заняла много времени, большинство находившихся внутри были усыплены газом. Террористов — и мужчин, и женщин — уничтожили выстрелами в голову, в живых не осталось ни одного. Россию этот штурм потряс. То, что на первый взгляд казалось победой, обернулось трагедией практически неслыханных масштабов. Сто двадцать девять заложников — среди них десять маленьких детей — погибли, шестьдесят девять детей в результате штурма остались сиротами. Нескольких заложников убили террористы, но большинство из них погибли от отравления газом и из-за неправильного оказания медицинской помощи в те первые минуты, когда их выносили из здания. У входов дежурили всего несколько машин «скорой помощи », многим просто не успели помочь, многие задохнулись в переполненных автобусах, на которых их везли в больницы.

Нильс задержал дыхание и отложил статью в сторону. У него перед глазами стояли насмерть перепуганные дети, окруженные террористами, взрывчаткой, оружием, заряженным боевыми патронами. Томительное время ожидания. Страх. Должно быть, он смотрел какую-то документальную передачу об этом теракте.

— Да, но какое отношение все имеет к Владимиру Жиркову? — спросила Ханна.

— Хороший вопрос. Может быть, он написал эту статью, он же журналист.

— Ну да, но тогда итальянец мог бы приложить множество других его статей.

Нильс кивнул, листая бумаги о Жиркове.

— Вырос в подмосковном городе Химки. Мать была медсестрой, отец покончил жизнь самоубийством, когда Владимир был еще мальчиком. Здесь есть выписка из старой клубной стенгазеты, кажется, это говорит хоккейный тренер: «Двенадцатилетний Владимир Жирков — очень способный игрок, но если он надеется достичь больших успехов в хоккее, ему придется поработать над своим характером. Он часто бывает подавленным и иногда слишком быстро сдается». Зачем итальянец это перевел?

— Здесь есть выдержки из интервью, которое… Нет, непонятно, где оно было напечатано. Какая-то газета или журнал.

— Интервью с Жирковым?

— К сожалению, нет. Со школьным учителем Алексеем Саенко.

— Кто он такой?

— Он, похоже, был одним из заложников тогда в театре. Он говорит: «Ужаснее всего в театре давались ночи. Мы сидели в зале рядами, как будто пришли посмотреть на кошмар, которому, казалось, не будет никакого конца. В оркестровой яме лежало три трупа. Один из них принадлежал молодому человеку, который пытался сбежать, как только террористы ворвались в зал. Ему выстрелили в живот, я видел его вывороченные наружу внутренности. После выстрела он несколько часов лежал и стонал, так что когда он умер, я подумал: «Наконец-то». От его стонов я уже начал сходить с ума. Дети плакали, все время плакали, родители пытались их утешить. Террористы ходили по рядам. В центре зала они положили огромное количество взрывчатки, я не преувеличиваю — огромнейшее, это была гора смерти. Я сидел в нескольких метрах оттуда и думал, что нам никогда не уйти живыми. Главарь Бараев был совершенно неуправляем, обвешан ручными гранатами и, похоже, находился под влиянием одурманивающих веществ».

— «Я приехал в Москву, чтобы умереть!» — вырвалось у Ханны.

— Что? — Нильс поднял глаза от страницы.

— Он так говорил, — объяснила Ханна. — Я сейчас вспомнила. «Я приехал в Москву, чтобы умереть». Об этих его словах писали датские газеты.

Нильс продолжил читать:

—  «В какой-то момент возник конфликт между одним из заложников и террористами. Одна молодая мать сломалась под таким давлением. Она держала у себя на коленях двух детей, младший был еще совсем младенец, стар-тему было лет пять, и он дрожал от страха. Вдруг она набросилась на террористов с руганью. Называла их психопатами, убийцами и маменькиными сынками, которые умеют только убивать женщин и детей. Ее стащили с кресла вместе с детьми, те кричали. Не было никаких сомнений, что ее сейчас расстреляют прямо на месте. Но тут вдруг поднялся мужчина, который сидел чуть дальше, совсем молодой парень. Он сказал, что террористы могут застрелить его вместо нее. Я до сих пор точно помню его слова: «Стреляйте лучше в меня, я к этому готов». В зале повисла жуткая тишина, все затаили дыхание. Террорист колебался, но в конце концов кивнул и указал женщине с детьми на ее место. Парень вышел вперед, он вел себя совершенно спокойно. Это самое четкое мое воспоминание из тех ужасных дней в театре: спокойствие во взгляде парня, который выходит вперед, чтобы быть застреленным. К нему подошел Бараев — я понятия не имел тогда, как его фамилия, но было ясно, что он тут главный. Он начал кричать. О преступлениях против чеченского народа, о том, как беспощадно русские вели себя в Грозном. Русские уничтожили всю его семью. Он был в ярости. Глаза его просто налились яростью, когда он поднял пистолет, приставил дуло ко лбу парня и… и ничего. Ничего не произошло. Он не спустил курок. Парень просто смотрел ему прямо в глаза, спокойно ждал того, что должно произойти. Но ничего так и не случилось. Парень вернулся на свое место, террористы изумленно таращились друг на друга. Почему Бараев не выстрелил? Что заставило его передумать? Я, конечно, не знаю ответа, но мне кажется, что дело было в самом парне. Он что-то такое излучал, что-то было в его взгляде. Я не сомневаюсь, что в тот день в театре на Дубровке я стал свидетелем самого настоящего чуда».

— А это, получается, та самая женщина с детьми? — спросила Ханна, поднимая фотографию.

— Наверное, — сказал Нильс, глядя на красивую женщину с двумя детьми, младший из которых вовсе не был младенцем. — Наверное, фотография сделана через пару лет после теракта.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — Нильсу показалось, что Ханна улыбнулась.

— Да, — ответил он. — Тем молодым человеком в театре был Жирков. Это он спас женщину и детей.

— Как он тогда попал в тюрьму? Он ведь герой.

Нильс задумался. Наступила долгая пауза. Ханна поднялась и подошла к карте, на которой булавки покрывали мир явно случайным узором.

— Может быть, то, что он пережил в театре, заставило его критиковать российскую систему? — Нильс снова рассуждал вслух. — Поэтому «Мемориал» им и интересовался.

— Вы хотите сказать, что он попал в тюрьму как правозащитник?

— Не исключено.

— Но кто тогда его убил?

Нильс держал в руках следующую страницу.

— Это похоже на статью из какой-то интернет-газеты, может быть, ее издает «Мемориал».

«Убийца Владимира Жиркова до сих пор официально не найден, но для известного шахматиста и политика Гарри Каспарова никаких загадок здесь нет: по его мнению, Жиркова убил Владимир Путин. Однако сокамерник Жиркова, Игорь Дасаев, который обнаружил тело, выдвигает собственную версию: On the night before the murder of Vladimir Zjirkov I saw a man — the shadow of a man — standing right next to the sleeping Zjirkov. I donʼt know how he got into the cell and I donʼt know what he was doing. But Iʼm pretty sure he has something to do with Zjirkovʼ s death. It was very scary. Like in a horror movie. [56]

— По-моему, вы отлично говорите по-английски.

Нильс расплылся в улыбке.

— Но как кто-то посторонний мог пробраться в камеру? Бутырская тюрьма очень тщательно охраняется. Это звучит не очень правдоподобно.

— Там есть что-то о рисунке на спине?

— Я ничего не вижу, нет.