За четыре месяца моей работы в Нью-Йорк-колледже я успела побывать с заболевшими или пострадавшими студентами почти во всех больницах «скорой помощи» на Манхэттене. И больница Святого Винсента к числу моих любимых не относится. Здесь есть телевизор в комнате ожидания, не спорю, но он всегда настроен на какой-нибудь сериал, а в автомате со сладостями мое любимое печенье вечно распродано. А еще сюда постоянно приходят разные сомнительные типы, которые пытаются убедить медсестру, что им позарез необходим морфин от каких-нибудь загадочных болей в ступнях. Иногда за ними даже забавно понаблюдать, но когда у них начинается ломка, они становятся агрессивными, и охраннику приходится выкидывать их на улицу. Они начинают стучать в окна и всячески мешают мне сосредоточиться на чтении журнала «Джейн».

Но хотя ждать в Святом Винсенте и противно, врачи здесь отличные. Они задали мне кучу вопросов о Джордане, на которые я не смогла ответить. Но как только я назвала его полное имя, они тут же вне очереди увезли его на осмотр, потому что «Гладкую дорожку» знают даже врачи.

Посетителей в палату не пускают, поэтому мне пришлось торчать в комнате ожидания. Но я нашла чем заняться: позвонила отцу Джордана и в подробностях рассказала ему о происшествии.

Естественно, мистер Картрайт был расстроен, что на самого популярного певца его фирмы – ну и сына – упал горшок с геранью. Поэтому некоторую резкость при разговоре я не стала принимать на свой счет. Наш предыдущий разговор тоже прошел не очень гладко – он тогда заявил, что заставит Джордана бросить Таню и мчаться прямиком ко мне, если я откажусь от своего требования записывать для следующего альбома только собственные песни.

Вообще-то, мистер Картрайт – гад порядочный. Может, потому Купер с ним и не разговаривает почти год.

Наверное, можно было бы сообщить Куперу, что его брат пострадал. Но Купер обязательно поинтересуется, что Джордан вообще делал в Фишер-холле. А я не очень-то умею врать. У меня такое чувство, что Купер видит меня насквозь, и все мои попытки напустить туману провалятся.

Поэтому я больше не стала никому звонить, просто села на пластмассовый стул в углу комнаты и стала наблюдать за пациентами, которых привозили на тележках. Это почти то же самое, что смотреть передачу про «скорую помощь», только не по учебному каналу, а в реале. Я увидела пьяного с окровавленной рукой, растрепанную мамашу с малышом, на которого она пролила горячий капуччино, школьника в форме с большим порезом на подбородке, строителя со сломанной ногой и компанию испанок без видимых проблем, они очень громко разговаривали и орали на медсестру. Я просидела еще двадцать минут, а потом охранник объявил, что все посетители могут на пять минут зайти к своим близким в палаты. Мы всей толпой – монашка, нервная мамаша, испанки и я – ввалились через двойные двери, и я стала оглядываться в поисках Джордана.

Он снова был без сознания, во всяком случае глаза у него были закрыты. Белый бинт резко контрастировал со смуглой от загара кожей. (У его родителей есть очень симпатичный летний дом в Хэмптоне: бассейн с водопадом и все прочее.) Тележку, на которой лежал Джордан, поставили в относительно уединенный уголок палаты. Медсестра мне сказала, что для него готовят кровать на втором этаже. Результатов рентгена еще не было, но судя по всему, у него сотрясение мозга.

Наверное, у меня был очень встревоженный вид, потому что медсестра положила руку мне на плечо и сказала:

– Не волнуйтесь, я уверена, он скоро снова сможет танцевать.

Что бы мне ни говорили, мне не хотелось оставлять Джордана одного. Странно, но ни один из его родственников до сих пор не объявился. Поэтому когда мои пять минут истекли, я вернулась на прежнее место. Решила дождаться, пока Джордана переведут наверх или пока появится кто-нибудь из членов его семейства. Только подожду до их прихода, а потом…

Что потом – я сама не знала. Я была уверена, абсолютно уверена, на все сто процентов, как никогда еще ни в чем не была уверена – что кто-то пытался меня убить.

А что, разве я не права? Разве кто-то из шахматистов не сказал: «Леди, хорошо, что вы отскочили, а то бы попало в вас» или что-то в этом духе?

И человеком, который столкнул с террасы горшок, мог быть только Кристофер Эллингтон. А у кого еще были мотивы метить мне в голову горшком с геранью? Но это не было заранее спланированной попыткой убийства – не могло быть. Откуда кто-то мог знать, что я именно в это время буду возвращаться в здание?

Нет, наверное, Кристофер посмотрел вниз, увидел меня, решил, что судьба сделала ему подарок, и подтолкнул горшок с цветком. Если бы горшок попал в меня, я была бы уже мертва. Ведь голова у меня далеко не такая твердая, как у бывшего члена «Гладкой дорожки».

Но зачем Кристоферу меня убивать? Только потому, что я подозреваю его в убийствах? Подозревать кого-то в убийстве и иметь доказательства того, что этот человек убийца, – это совершенно разные вещи. Какие у меня улики против Кристофера? Кроме презерватива, который доказывает только то, что Кристофер развратник, а не убийца, у меня против него ничего нет. У меня нет даже неоспоримых доказательств, что смерти двух девушек – убийства, а не несчастные случаи.

Так почему он пытается меня убить? Разве тем самым он не ставит себя под подозрение еще больше? Разве не умнее просто затаиться, лечь на дно? Тем более что официально смерти девушек не считаются убийствами. Если кто и подозревает, что это были убийства, то только я.

Мои размышления прервал знакомый глубокий голос. Я отвела застывший взгляд от храпящего наркомана, подняла глаза и увидела спокойное, улыбающееся лицо Купера.

– Привет, Хизер, – бросил он по-дружески небрежно и сел рядом.

– М-м… – Больше мне ничего не пришло в голову. Не много, правда? Наконец после большой умственной работы я сообразила добавить: – Привет.

Купер с легким любопытством поглядел на храпящего наркомана. Он был в кожаной куртке и потертых джинсах, которые сидели на нем как влитые, и выглядел так, что мне захотелось его съесть. Он смотрелся даже аппетитнее, чем мое любимое печенье. Я имею в виду Купера. Не наркомана.

– Ну, – сказал он тем же тоном непринужденной беседы, – что у тебя новенького?

Меня бросило в холод, потом в жар. Это несправедливо! Почему Купер так сильно на меня действует? И ведь он даже ни разу никуда меня не пригласил! Ну, вообще-то, он один раз позвал меня в кино, но это из жалости. И я живу на совершенно отдельном этаже, с совершенно отдельными замками в двери. Я их, правда, никогда не запираю, но разве Купер хоть раз потрудился проверить? Ничего подобного!

– Ничего особенного. – Я надеялась, он не заметит, как прыгает в моей груди сердце. – Тебе позвонил… э-э… отец?

– Нет. Мне позвонила твоя подруга Пэтти. Когда она зашла за тобой, чтобы вместе идти на ленч, Магда ей рассказала, что случилось. Пэтти была с ребенком, а то бы она сама приехала.

– А-а, – сказала я. – У меня совсем вылетело из головы, что мы договаривались с Пэтти встретиться за ленчем. – Я посмотрела на часы, которые висели на стене: третий час. – Ладно.

– Только она не смогла как следует объяснить, что именно произошло, – добавил Купер.

Тут-то из меня все и выплеснулось. Я не хотела ему рассказывать и не собиралась, все произошло как-то само собой… в общем, кажется, я догадываюсь, почему из Купера получился такой хороший детектив. Есть в его глубоком голосе нечто такое, что заставляет тебя выболтать все, что ты знаешь.

Вообще-то не совсем все. Я каким-то образом ухитрилась не проболтаться о том, что мы с Джорданом делали на ковровой дорожке.

Ну и о том, что мне хотелось зубами сорвать с Купера одежду, я тоже умолчала.

Но все остальное просто выплеснулось из меня сплошным потоком, примерно, как в нашем кафе иногда выплескивается горячий шоколад из автомата.

Я начала со вчерашнего музыкального конкурса, во время которого я впервые заподозрила, что Кристофер Эллингтон и есть убийца Элизабет и Роберты, а закончила тем, как горшок с геранью разбил Джордану голову.

Я пару раз случайно слышала, как Купер разговаривает со своими клиентами. Стиральная машина с сушилкой стоит на том же этаже, где находится его кабинет, и когда я стирала свой топ для особых случаев (я надеваю его только на разные общественные мероприятия, например на семинары для сотрудников, работающих с клиентами, или мастер-классы по разнообразию культур), к Куперу как раз приходили клиенты. Так вот, Купер говорит с ними совершенно спокойным, выдержанным голосом. Как выяснилось, с теми, кто не является его платным клиентом, он разговаривает совсем по-другому.

– Хизер, ты спятила? – Вид у него был такой, будто он пришел в бешенство. Да и голос такой же. – Ты подошла к этому парню и заговорила с ним?

Приятно было бы думать, что он потому так разозлился, что я чуть не погибла, и он наконец понял свои истинные чувства ко мне. Но, подозреваю, на самом деле мой рассказ лишь подкрепил его подозрения, что я полная идиотка.

– Почему ты на меня кричишь? – возмутилась я. – Между прочим, я – жертва.

– Нет, не ты. Жертва – Джордан. И если бы ты меня послушалась…

– Если бы я тебя послушалась, то не узнала бы, что Кристофер Эллингтон – опасный маньяк, которого мы как раз и ищем.

– У тебя по-прежнему нет никаких доказательств.

Купер покачал головой. Он редко стрижется, его волосы почти всегда такие длинные, что достают до воротничка, и это придает ему этакий нонконформистский облик.

– И горшок этот мог столкнуть вниз кто угодно. Откуда ты знаешь, может, садовник Эллингтонов случайно столкнул горшок, когда поливал цветы?

– И столкнул его прямо на меня? Странное совпадение, тебе не кажется? Особенно если учесть, что я накануне допрашивала Кристофера Эллингтона.

Готова поклясться, я видела, как при этих словах уголки губ Купера чуть дрогнули.

– Извини, Хизер, но я сомневаюсь, что ты настолько мастерски вела допрос, что Крис Эллингтон рассвирепел и попытался тебя убить.

Ладно, может, я и не мисс Марпл, не спорю, но не обязательно это подчеркивать.

– Говорю же, он пытался меня убить. Почему ты мне не веришь? – Мне надо было бы промолчать, но я услышала собственный голос раньше, чем успела как следует подумать: – Неужели ты не видишь, что я больше не глупая поп-звезда, кумир подростков? Что я знаю, о чем говорю?

Я говорила, и сама мысленно ужасалась: что я говорю, что я делаю? Мне хотелось взять свои слова обратно. Я обращалась к человеку, который сам – я его даже не просила – предложил мне жилье, когда мне некуда было пойти, за исключением, может быть, гостевой комнаты в мансарде Пэтти и Фрэнка. Но все равно. Почему я такая неблагодарная?

– Извини, – сказала я. От ужаса у меня даже во рту пересохло. – Я не хотела, правда, даже не знаю, как у меня вырвалось. Наверное, я просто… просто расстроилась. Это от стресса.

Купер с непроницаемым выражением лица молча смотрел на меня. Потом удивленно сказал:

– А я и не считаю тебя глупой рок-звездой.

– Я знаю, – быстро сказала я.

Господи, ну почему у меня не получается держать язык за зубами? ПОЧЕМУ???

– Просто иногда я за тебя волнуюсь, – продолжил Купер еще до того, как я успела что-нибудь ляпнуть. – У тебя есть обыкновение попадать в разные истории. Взять хотя бы случай с моим братом…

С Джорданом? Что он имеет в виду: мои отношения с ним или прошлую ночь? О господи, только бы он не видел «Пост»!

– К тому же у тебя никого нет. – Купер снова покачал головой. – Ни семьи, ни человека, который мог бы за тобой присматривать.

– Но у тебя тоже, – напомнила я.

– Это другое дело.

– Не понимаю, почему другое, – возразила я. – Конечно, я младше тебя.

Но что такое семь лет? Разве это много? У принца Чарльза и принцессы Дианы была двадцатилетняя разница в возрасте, и они… да, у них все сложилось не очень хорошо, но какова вероятность, что мы, как пара, повторим их ошибки? Конечно, если мы с Купером вообще когда-нибудь станем парой.

Я вспомнила то, что видела из окна «скорой помощи»:

– Кроме того, семья у меня есть. В некотором роде. У меня есть Рейчел, Магда, Пит и ты…

Последнее я не собиралась добавлять, но оно вырвалось само собой и повисло в воздухе между нами. «Ты». Ты – часть моей семьи. Моей новой семьи – поскольку все члены моей старой семьи или в тюрьме, или в бегах. Мне «посчастливилось»!

Купер только посмотрел на меня, как на сумасшедшую (очень необычно). Я не придумала ничего лучшего, как жалко добавить:

– И Люси.

Купер медленно выдохнул. Некоторое время он молчал, а потом, оставив без внимания мои рассуждения на тему «Мы – семья» (не думайте, что я это не заметила!), наконец сказал:

– Если ты действительно так уверена, что это происшествие не несчастный случай, а покушение на твою жизнь, думаю, нам нужно обратиться в полицию.

– Я уже пыталась, помнишь?

– Да, но на этот раз с тобой пойду я, и уж я позабочусь, чтобы…

Он не договорил и посмотрел на миловидную миниатюрную брюнетку. Она быстро подошла к стойке, вся из себя такая запыхавшаяся, в кожаной юбке, ее левая рука свисала под тяжестью массивного кольца с бриллиантом.

Ладно, признаюсь, с моего места кольца не было видно, но я все равно знала, что кольцо там есть, потому что знала, кто она такая. Я ее видела с моим бывшим, когда она брала в рот сами знаете что. Так что ее образ отпечатался на моей сетчатке навсегда.

– Прошу прощения, – выдохнула она, глядя в каменное лицо регистраторши. – Кажется, здесь находится мой жених, Джордан Картрайт. Когда я могу его увидеть?

Это была Таня Трейс – женщина, занявшая мое место в сердце и в пентхаусе моего мужа, не говоря уже о позиции в музыкальных чартах.

– Странно, – заметил Купер, – но, судя по ее виду, она неплохо справляется с болью.

Я посмотрела на него с недоумением, но потом вспомнила разговор, который состоялся между нами, когда я только-только въехала в его дом.

– Конечно, – сказала я. – Потому что она сидит на болеутоляющих. Но я тебя уверяю, Купер, невозможно жить без боли после такого количества пластических операций. Ее почти полностью переделали. Она же была восемнадцатого размера.

– Ладно, – сказал Купер, – похоже, мой братец в надежных руках. Может, пойдем отсюда?

И мы ушли.

И, если хотите знать мое мнение, нам давно пора было это сделать.