Ночь была облачная, луна спряталась за тучами и не освещала нам путь. Из уважения и жалости к брату Лоренцо я сам нес на плече железный лом и лопату, которые раздобыл для него брат Джованни. Фонарь в руках брата Лоренцо светил достаточно ярко, чтобы мы видели дорогу впереди себя, но тропинка была узкая, а сутана монаха все время цеплялась за кусты и загораживала большую часть света. К тому же он все время ворчал и стонал: «Святой Франциск, мои ноги! Мои старые ноги… о мои ноги… как бы не упасть в могилу». Вдруг он замер.

– Кто там?

Мы уже подошли довольно близко к кладбищу и к стоящим рядами склепам. Я молил Бога, чтобы это не были стражники: за осквернение могил в Вероне полагалась смертная казнь, а я сильно сомневался, что мы сможем внятно объяснить стражникам, что мы делаем на кладбище среди ночи с инструментами в руках.

Но это были не стражники.

Я услышал из темноты знакомый голос:

– Друг, которого вы хорошо знаете!

Бальтазар!

Мой слуга вышел на свет, и я увидел, как разгладилось и просветлело лицо монаха. Он бросил фонарь и кинулся обнимать Бальтазара.

– Слава Богу! – вскричал он и расцеловал моего слугу в обе щеки от избытка чувств… но затем он отодвинул Бальтазара, огляделся по сторонам, и лицо его вновь побледнело. – Скажите мне, дорогой друг, скажите мне, что за факел горит там, среди безглазых черепов? Вроде как в склепе Капулетти он горит.

– Да, святой отец, это факел моего хозяина, Ромео, – ответил Бальтазар, и я на миг прикрыл глаза, чувствуя невыразимое облегчение. «Все будет хорошо». Несмотря на недоставленное письмо, несмотря на проклятие Меркуцио, Ромео все-таки нашел путь к Джульетте. Так что монах не напрасно уповал на чудо…

Но на лице брата Лоренцо надежды не было.

– И как давно он там?

– Не меньше получаса, синьор.

Я понял, что это слишком долго.

– Пойдемте со мной в гробницу, – брат Лоренцо обращался ко мне, но Бальтазар еще не видел меня за спиной монаха, поэтому быстро сделал шаг назад.

– Я не смею, синьор. Господин Ромео велел мне уходить и под страхом смерти запретил оставаться здесь.

– Тогда будьте здесь, – сказал брат Лоренцо и прошел мимо него. – Меня терзает страх. О, я так боюсь, что уже случилось непоправимое…

Бальтазар изумленно выдохнул мое имя, когда я вышел из темноты, неся в руках инструменты, но я не думал о нем в этот миг. Он же схватил меня за руку и пытался удержать:

– Хозяин, подождите… Я спал под этим деревом и видел сон… сон, в котором Ромео и какой-то незнакомец дрались и Ромео пронзил его…

Я подумал, что он видел сон о Тибальте, но прежде чем я успел что-либо сказать, я услышал крик брата Лоренцо – и теперь ничто больше уже не имело значения. Я бросил лом и лопату и побежал на неверный свет факела, пробивающийся из склепа.

И остановился, когда увидел кровь.

– Что это? – голос монаха дрожал. – Чья это кровь обагрила вход в склеп?

Он не ошибался – кровь была свежая, она еще не засохла и тускло поблескивала в свете фонаря, а в грязи валялись два меча, но только один из них был испачкан кровью. Этот меч я сразу узнал – он принадлежал Ромео. Я нагнулся было поднять его, но брат Лоренцо пошел вниз, в склеп, неся покачивающийся фонарь, и закричал оттуда таким отчаянным голосом, что я немедленно бросился за ним.

– Ромео! О, как он бледен… а кто здесь еще? Что? Парис… и весь в крови… Ах, что же за трагедия разыгралась здесь в этот недобрый час!

Граф Парис и Ромео, оба мертвы? Но ведь ранен был только Парис! Я пытался пройти внутрь мимо монаха, но он загородил проход и сказал полным ужаса шепотом:

– Девушка просыпается.

Я замер на месте и услышал ее нежный голосок, слабый спросонья и от действия зелья:

– Святой отец, а где же мой супруг? Я помню, где я должна быть, и я здесь… но где же мой Ромео?

Вдалеке уже слышались крики, топот многих ног, и я предостерегающе хлопнул монаха по плечу.

– Синьора, пойдемте скорее прочь отсюда, из этого гнезда смерти и тлена… Высшие силы, над которыми у нас нет власти, вмешались в наши планы… Пожалуйста, пойдемте! – Лоренцо нервно сглотнул, когда Джульетта не ответила. – Синьора, ваш супруг лежит здесь мертвый, и граф Парис тоже. Пойдемте же со мной. Я отведу вас в обитель, вас приютят сестры-монахини. Нельзя оставаться здесь, сейчас нагрянут стражники, они начнут задавать вопросы… пойдемте же, пойдемте, нельзя больше здесь оставаться…

Она не шевелилась. В склепе царила ужасающая тишина, тишина, которая звучала для меня страшнее любых, самых отчаянных криков. А потом девушка сказала мертвенно-спокойным голосом:

– Уходите скорее. Я остаюсь.

Я слышал вдали топот бегущих ног: люди бежали по каменной тропе, у них было оружие, и они были настроены воинственно. Я потянул монаха за руку.

– Нам нужно уходить, – прошипел я.

Все это было ужасно, и наше присутствие здесь породило бы массу вопросов, на которые мы не могли дать ответа.

– Уходим, быстро! Святой отец, быстрее! С ней все будет в порядке! Стражники уже близко!

Мы бросились прочь из могилы, за нами поспешил Бальтазар, а из склепа еле слышно доносился нежный голос Джульетты:

– Что за склянку ты в руке сжимаешь, любимый?.. Ты, значит, отравился… а мне ни капли милосердной не оставил? Я поцелую тебя: быть может, на губах остался яд…

Невыразимое страдание, звучащее в ее голосе, заставило меня замедлить шаг, я хотел было вернуться и остановить ее, но брат Лоренцо удержал меня.

– Вам нельзя! – умоляюще сказал он. – Монтекки там не место! Идемте же: стража ее спасет – они вот-вот подоспеют.

За нашей спиной Джульетта в склепе прошептала:

– Какие теплые у тебя губы… – И я вздрогнул, как будто увидел призрака. Возбужденные голоса были уже совсем близко, я отчетливо слышал приказы, которые отдавал капитан стражи своим людям. – Чьи-то голоса… Пора заканчивать. О, здесь кинжал, по счастью, в ножнах. Иди сюда и помоги мне умереть…

Кинжал Ромео. Она не стала ждать, пока подействует яд с его губ.

Я слышал, как она негромко вскрикнула, когда вонзила кинжал себе в грудь.

Брат Лоренцо вздрогнул всем телом, сдавленно охнул – и теперь уже мне приходилось поддерживать его и тащить на себе прочь отсюда.

Джульетта Капулетти покончила с собой. Мой кузен и граф Парис были мертвы. Проклятие Меркуцио действовало.

Мне вдруг стало нестерпимо жарко, пот ручьем бежал по моему телу, одежда промокла насквозь. Я чувствовал подобное, когда стоял перед бабушкой, – жарился и страдал от невозможности находиться в другом месте, где угодно, только не здесь…

Впрочем, нет. Не где угодно.

Я знал, где я должен быть. Мое тело само указывало мне путь, словно компас, стрелка которого всегда указывает на север. Один лишь взгляд на лицо Розалины… одно прикосновение к ее губам – как призрачное обещание… вот чего я хотел. Хотя нет, не просто хотел – мне это было необходимо. Огонь может согревать в холода – но он может и сжечь дом дотла. И именно это я и почувствовал: огонь, который сжигает все на своем пути, который нельзя унять. Безумие.

Я дышал, и дышал, и дышал… а позади уже слышались крики стражников, которые нашли трупы.

– Я отвлеку их, синьор, бегите! – раздался голос Бальтазара.

И прежде чем я успел остановить его, он развернулся и побежал в обратном направлении, стараясь привлечь к себе внимание стражи.

– Нельзя, чтобы они нашли здесь вас, ведь вы Монтекки, – произнес брат Лоренцо. Он подтолкнул меня вперед: – Я объясню им все, что здесь произошло. Бегите же.

Я слышал, как его схватили и потащили прочь. А сам я спрятался за ближайшим склепом – по горькой иронии, это оказалась усыпальница Монтекки, где сейчас покоилась моя только что почившая сестра. Отсюда я наблюдал за склепом Капулетти.

Появились еще факелы и фонари – это хорошо одетые, знатные горожане покинули свои постели и пришли посмотреть, что здесь происходит. Герцог Эскала, а с ним Капулетти и его жена. Я был слишком далеко, чтобы что-нибудь расслышать, но крики синьора Капулетти могли бы растопить даже самое каменное сердце.

Я шел прочь, чувствуя себя совершенно разбитым и сломленным: меня словно магнитом тянуло к опустевшему дому Капулетти. По пути я встретил своего дядю, который с безумным видом несся по улице, чтобы присоединиться к остальным на кладбище, – он пробежал мимо меня, даже не заметив. Дядя явно был не в себе, и я схватил за руку его слугу Джанни.

– А где моя тетушка? – спросил я. Она всегда была стойкой и решительной, она обязательно захотела бы сопровождать дядю в таких исключительных обстоятельствах.

– О, синьор, такое горе нынче вечером случилось – тетушка ваша перестала дышать, и никому не удалось ее оживить. Она умерла от горя, не вынеся разлуки с сыном, а теперь все плачут и кричат, что Ромео мертв, и Джульетта умерла, и граф Парис! Это правда?

Моя тетушка умерла в своей постели.

Я отпустил его, не в силах осознать это известие.

– Это правда, – ответил я. – Присмотри за дядей. Слишком много всего сразу на него навалилось, я боюсь за его рассудок.

Джанни кивнул и поспешил за хозяином.

А я побрел в противоположном направлении, по вскипающим, проснувшимся улицам, полным горожан, которые передавали друг другу из уст в уста слухи о войне, о жертвах, о предательстве и убийцах.

«Проклятие на оба ваши дома», – услышал я шепот Меркуцио и его безумный смех.

– Ты уже отомстил, – сказал я его призраку, который, казалось, крался за мной в темноте этой ночи. Я чувствовал головокружение и задыхался, хотя жадно хватал ртом воздух. – Пусть будет так, брат мой, пусть будет так… пора остановить это.

Но этот призрак не был моим другом Меркуцио, он был соткан из горя и гнева, и он не знал сострадания и милосердия. Он шел со мной мимо этих едва проснувшихся, обескураженных людей, толпящихся у мутных фонарей, по Пьяцца-дель-Эрбе, и мимо фонтана, украшенного изваянием Мадонны, по узким улочкам, которые вели ко дворцу Капулетти. В воздухе висело напряжение, я на каждом углу встречал сторонников Капулетти, которые дрались со сторонниками Монтекки, они бросались друг на друга с криками «Убийцы!» и «Душегубы!», даже не зная толком, что произошло.

Кто-то пробежал мимо меня, вопя, что луна поменяла цвет и стала кроваво-красной, а другой кричал, что синьор Орделаффи повесился на дереве в собственном саду, а я все шел и шел, не узнанный никем в своей серой неприметной одежде.

Принц Теней. Я был сейчас в своем мире, потому что все вокруг – это была игра теней, и мне казалось, что солнце больше никогда не взойдет над Вероной.

Двери дворца Капулетти были заперты, но я вошел вслед за служанкой, которая выскочила оттуда с полным фартуком краденого серебра. Хаос и разрушение. Весь мир сошел с ума…

«Вернись!» – кричал мне внутренний голос, но огонь внутри меня был слишком силен, он гнал меня вперед, вперед, вперед, в холл, мимо мужчин и женщин Капулетти, которые были слишком испуганы, чтобы пытаться мне воспрепятствовать… Один слуга посмелее выступил было вперед, чтобы преградить мне дорогу, но я достал меч – и он сразу ретировался.

Двери покоев Джульетты были открыты, ее кормилица без движения лежала на ковре около кровати с задернутым пологом, в одной руке она сжимала четки.

Дверь Розалины была закрыта на ключ изнутри.

Я постучал в нее ладонью. Я ничего не говорил, потому что знал, что она там и знает, что это я. Я ощущал ее присутствие даже через дверь, мне чудилось даже, что я как будто чувствую ее легкое дыхание у себя на лице.

– Нет, – сказала Розалина. Голос ее будто ударил меня по ушам, столько в нем было отчаяния и печали, и я постучал снова, уже более настойчиво. – Нет, Бенволио, ради всего святого, вы должны уйти. Мы должны быть сильнее этого. Мы двое – последние в своем поколении в обоих домах. Если мы умрем…

Если мы умрем – проклятие закончится. Наверно. А может быть, оно только начнет набирать обороты, уничтожая все более дальних родственников. Но разве не все человечество, в конечном итоге, восходит корнями к одному роду – роду Адама и Евы? Так что же, в конце концов проклятие Меркуцио должно уничтожить всех живущих ныне на земле?

– Мне все равно, – проговорил я. Мой собственный голос казался чужим и незнакомым. – Мне наплевать на смерть, на гордость, на проклятие. Мне не наплевать только на вас, Розалина, и я знаю, что вы чувствуете то же самое. Я знаю…

– Это проклятие, – ответила она. Я слышал, как она плачет, а еще – как скрипит ключ в замке, словно она собирается повернуть его, но потом не поворачивает. – Должен же быть способ остановить все это, спасти нас. Вы должны узнать этот способ!

Она вытащила ключ и отбросила его в сторону. Я слышал, как звякнул металл об камень, когда ключ упал на пол. Приложив глаз к замочной скважине, я увидел Розалину, прильнувшую к двери с той стороны. Я видел только краешек ее бледного лица и локон волос, но и этого было достаточно, чтобы впасть в отчаяние.

– Пожалуйста, – простонал я. – Пожалуйста, Розалина, откройте дверь. Вы же знаете, вы все равно не сможете удержать меня. Я могу сломать замок. Я могу взобраться к вам по стене. Я могу разбить окно.

– Вы не сделаете этого, – шепнула она слабым и больным голосом. – Вы не сделаете этого, потому что вы не просто мужчина, Бенволио: вы достойный мужчина, и вы не станете так поступать. Вам нужно, чтобы я сама впустила вас, а меня разрывает надвое необходимость отказывать вам.

– Они умерли, – простонал я. – Ромео и Джульетта. Оба умерли. Граф Парис, моя тетя, отец Меркуцио – все они умерли сегодня ночью. Почему мы не можем быть вместе сегодня и быть счастливыми друг с другом?

– Потому что нельзя быть счастливыми телом и не думать о душе. А что потом? – спросила она. – Каким будет конец? Яд? Кинжал? Веревка для вас и бездонная яма для меня, в которую мой дядя бросит меня за предательство? Это не мир, Бенволио. Мира не будет, пока действует проклятие. Его нужно отменить. Мы с вами должны отменить его.

– Но как?! – Я опустился на пол, всем телом прижимаясь к двери и пытаясь увидеть еще хотя бы краешек ее лица. Я весь горел – от желания, от отчаяния, от внезапного страха: я боялся своих желаний и одновременно боялся того, что они сбудутся. – Я даже не знаю, где могут быть эти четки!

– Какие четки?

Я вдруг сообразил, что она не слышала признаний ведьмы, а я ей ничего не рассказал. Почему-то я считал, что она все знает, с тех пор как мы встретились у дома епископа, но она ведь искала там не четки, а дневник Меркуцио – дневник, который я сжег.

Она не знала про четки.

– Это проклятие, – сказал я. – Оно в трех частях. Первая – на груди Меркуцио, теперь оно уже недействительно. Вторая была в его собственном дневнике, написано его рукой и кровью. А третья часть была на четках, которые он забрал из могилы своего мертвого друга. И я думал, что они у епископа, но не нашел их там.

– Четки… – повторила Розалина, и в ее голосе появилась какая-то странная задумчивость. – Я получила однажды четки в подарок – их прислали мне тайно, тем же путем, что и любовные записки Ромео. Я думала, что это одна из его глупостей…

– И где они? – Сердце у меня в груди подпрыгнуло, но в то же время ужасная темная сила проклятия стала еще неодолимее – эта сила, видимо, почувствовала угрозу, и моя безумная лихорадка усилилась, приведя к тому, что я буквально прилип к двери и желал только одного: разбить эту преграду, сделать все, что должно было быть сделано, чтобы воссоединиться с той, которую любил… если это, конечно, была любовь.

– Розалина! Где они?

– Я… я их отдала… – прошептала она. – О Боже, Боже, я не могу больше сопротивляться этому, Бенволио, моя душа кричит и зовет вас, я умру, если мы еще хоть четверть часа проведем врозь… – Голос ее сорвался, потому что она начала двигаться. Я приник к замочной скважине и увидел, что она ползет к ключу.

Она впустит меня. Мне нужно только подождать.

Какая-то часть меня возликовала, а другая часть пришла в полное отчаяние, потому что я никогда не смог бы найти в себе сил остановиться. Если Розалина падет – я паду вместе с ней, и мы оба сгорим в этом огне.

– Розалина, – позвал я. Ее рука теперь лежала на ключе, трепеща и страстно желая поднять его с камня. – Розалина, во имя Господа – где они?!

Она повернула голову и встала на колени, держа ключ обеими руками и прижимая его к груди, как монахиня могла бы держать распятие. Глаза ее были закрыты, а тело качалось из стороны в сторону, и огонь, пожирающий меня изнутри, стал еще сильнее при виде изгибов ее стройного стана под тонкой сорочкой, при виде того, как пламя свечи ласкает ее нежную кожу, словно руки опытного любовника…

– У кормилицы Джульетты, – еле слышно произнесла она. – Я отдала их кормилице: она порвала свои четки, и я дала их в награду за то, что она передала вам мою записку. Я думала, что поступаю правильно, а на самом деле – что же я натворила!

Я вспомнил старуху, которая скорчилась на ковре в комнате Джульетты, и четки, которые она держала в руке. Это было всего в нескольких шагах отсюда – но я не мог двинуться с места. Мое тело словно приросло к этой двери, и у меня не было сил оторваться от нее.

Розалина, должно быть, почувствовала это, потому что открыла глаза и уставилась на дверь, прямо в замочную скважину, в которую я подглядывал.

– Простите меня, – шепнула она. – Простите, но у меня нет другого выхода – иначе я не смогу удержаться…

Она сделала один глубокий вдох – и закричала.

Это был не девичий крик – слабый и нежный, нет, это был ужасный, вырывающийся из груди вопль, от которого я моментально пришел в себя, пусть и на время. Я снова стал Принцем Теней, который прекрасно знал: если его поймают, это будет означать только смерть.

И она это знала.

Я слышал, как слуги Капулетти бегут наверх – несмотря на то, что все они пребывали в некоторой растерянности, этот крик и их тоже привел в чувство и вернул к их непосредственным обязанностям. Если я останусь на лестнице или в холле – меня просто разорвут на кусочки, и тогда проклятие будет исполнено до конца. А Розалина, узнав о моей смерти по ее вине, найдет способ ко мне присоединиться.

«Проклятие на оба ваши дома».

– Нет, – проговорил я и все-таки заставил себя встать, развернуться и сделать шаг назад. Даже сейчас, в этот момент, я едва мог оторвать взгляд от замочной скважины, в которую мог видеть Розалину, держащую в руках ключ от нашего окончательного падения. – Нет!

Два шага назад, три… а потом я бросился в комнату Джульетты.

Ее кормилица не спала и не была в обмороке – она была мертва, глаза ее были открыты и смотрели прямо перед собой, челюсть отвалилась: как и моя тетя, она перестала дышать этой ночью. Ее рука сжимала четки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я выхватил их и захлопнул дверь комнаты прямо перед лицами потрясенных слуг, а затем повернул ключ в замке.

У меня было мало времени. Они сломают дверь, если понадобится, они уже бегают и кричат в поисках чего-нибудь тяжелого. Четки лежали в моей руке, они были холодными, словно лед, и гладкими, словно кость. От них исходила угроза, они дышали смертью, и я вновь почувствовал в комнате присутствие призрака Меркуцио, азартного и разъяренного.

– Нет, – сказал я ему. – Хватит!

В камине Джульетты еще мерцали красным уголья. Я подбросил еще дров, схватил лампу и разбил ее вдребезги, а масло вылил в камин, и дрова занялись с яростным гудением, которое быстро переросло в рев.

Дверь тряслась под ударами чего-то тяжелого – скорей всего, скамьи, которую использовали как таран. Долго дверь не выдержит.

– Покойся с миром, друг мой, – сказал я и стал думать о Меркуцио, каким я знал его в лучшие времена: веселым, остроумным, обаятельным и полным нежности, когда никто не видит. Я думал о сиянии, которое заметил в нем в тот единственный раз, когда видел его рядом с его другом, о любви, которой светилось тогда его лицо. – Мы слишком долго жили в ненависти, а небеса могут убить нас любовью. Пусть это закончится.

Я поцеловал четки и попытался бросить их в огонь.

Но они прилипли к моей ладони.

Нет.

Я издал громкий крик ярости и потряс ладонью, но четки вцепились намертво и не собирались отцепляться. Они казались удивительно живыми в этот момент и как будто боролись за свою жизнь, так же как и я.

Я слышал, как Розалина зовет меня по имени слабым, прерывающимся голосом. Я различил в этом голосе покорность и отчаяние. Если я не справлюсь сейчас с этим проклятием – оно убьет и ее тоже. И это была единственная причина, по которой я заставлял себя дышать. Я знал это очень хорошо – как будто Меркуцио шептал мне это в ухо, а когда я повернул голову – я увидел его тень, совсем близко.

Он тоже тянулся к этим четкам мертвыми руками.

Он был сейчас таким, каким я его помнил: огонь и красота, страсть и острота ума, любовь и страдание. Словно все лучшее и все худшее в нем соединились воедино.

– Ты же мой друг, – сказал я ему, чувствуя, как разрывается от горя сердце. – Я должен был помочь тебе. Я должен был спасти его. И ты вправе ненавидеть меня, но ради всего святого, избавь ее от своей ненависти. Она ничем ее не заслужила.

Его бледный призрак пристально посмотрел на меня, а потом я вдруг увидел мимолетную усмешку на губах моего друга. Он подвинулся ближе, и я почувствовал его руку поверх моей.

Четки слегка подались, но недостаточно, и я заметил печаль и сожаление в его глазах. Он не мог остановить это – мертвый он не мог этого сделать так же, как и живой.

Мне оставалось только одно – и у меня не было времени думать. Я не мог думать.

Я сунул руку прямо в огонь.

Нестерпимая боль обожгла ее почти сразу, но я терпел, терпел, хотя и кричал так, что эхо прокатилось по дому. Рукав у меня занялся, я слышал, как шипит и пузырится моя кожа.

Призрак Меркуцио рыдал.

Мое тело била крупная дрожь, и я знал, что умру, если не вытащу сейчас руку из огня.

«Лучше умереть, – подумал я со спокойной, холодной ясностью. – Лучше пусть это закончится сейчас, со мной – а она останется жить…»

Возможно, именно эта моя самоотверженность и готовность принести себя в жертву были причиной того, что четки наконец соскользнули с моих пальцев и упали в огонь.

Я вытащил свою бедную руку, затушил огонь на рукаве, а потом рухнул без сознания на пол рядом с мертвой кормилицей Джульетты. Я чувствовал, как тот невыносимый жар, который всегда так давил на меня в комнатах моей бабушки, сжигает меня, словно истекая через мои кости и плоть наружу…

А потом я ощутил, что он превратился в пепел и золу и разлетелся облачком под действием свежего, прохладного воздуха.

Боль в руке утихла. Я повернул голову и посмотрел в огонь: четки почернели, раскололись на кусочки и превратились в золу.

Я поднял руку и стал поворачивать ее перед глазами – совершенно здоровую, нетронутую руку с целыми пальцами. Потом я взглянул на призрак Меркуцио, который все еще стоял рядом со мной.

Он улыбался. Это была улыбка моего старинного друга – улыбка радости, и удовольствия, и победы. Его губы прошептали что-то, и я прочитал по его губам слова, которые как будто были написаны в воздухе между нами:

Любовь хороша, если думать сердцем.

И он исчез.

Я закрыл глаза и изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать – от любви к моему другу и о том, что потерял его, и о Ромео, и о несчастной, невинной Джульетте, и даже о своей сестре, которую уж никак нельзя было назвать невинной. О них обо всех, унесенных прочь бессмысленным потоком горя.

Потом я встал, вытер лицо и подошел к двери спальни.

Она снова задрожала от удара, когда я взялся за ручку, и я понял, что там, снаружи, мир ничуть не изменился. Я был Монтекки, который проник в покои Капулетти, а у моих ног лежала мертвая женщина. У меня в запасе оставалось всего несколько минут: дверь вот-вот сломают, меня схватят и заколют прямо на месте.

Я подбежал к балкону – балкону Джульетты, на котором она так трепетно слушала, как Ромео читает ей стихи о любви. И возможно, это все-таки была любовь, настоящая и неподдельная, по крайней мере поначалу, до того, как начало действовать проклятие. Внизу, под балконом, сад был тих и спокоен, только струи фонтана нежно журчали в ночной тиши.

Дверь у меня за спиной под натиском скамьи раскололась.

Но я все еще мог вырваться на свободу. Я прыгнул на балюстраду балкона, удержал равновесие, а оттуда уже не составляло труда спрыгнуть на мягкую землю. По стенам я взбирался несчетное количество раз – чаще, чем ходил на исповедь. Сбежать сейчас мне ничего не стоило.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я перепрыгнул на балкон Розалины.

Между этими двумя балконами было довольно большое расстояние, одним прыжком его было преодолеть непросто, и хотя я оттолкнулся как можно сильнее – пальцы мои только скользнули по каменному бортику ее балкона, и я понял, что сейчас упаду…

Но что-то подхватило меня, буквально на миг, и как будто приподняло, давая мне новые силы, и я зацепился рукой за одну из балясин балкона и повис. А когда я взглянул вниз – я увидел тень, которая в лунном свете, прорвавшемся сквозь тучи, превратилась с серебристое облачко.

Мой славный кузен Ромео. Прозрачный образ, слегка колеблющийся в воздухе, словно от очень сильного пламени.

Его губы шевелились, хотя я не слышал ни звука, а потом он улыбнулся и исчез.

Я вскарабкался на балкон, перевалился через балюстраду и увидел, что ставни закрыты. Шум в комнате Джульетты дал мне понять, что слуги уже ворвались туда и обнаружили тело кормилицы, поэтому я быстро вытащил кинжал, вставил его между ставнями и распахнул их. А затем вошел в комнату Розалины.

Она стояла около двери, вставляя ключ в замок дрожащими руками, и резко повернулась, когда ощутила прохладный ветерок, ворвавшийся в балконную дверь. Свеча на столе почти догорела, но все-таки пламя еще плясало в подсвечнике.

Я стоял неподвижно, и она тоже замерла на месте, мы как будто проверяли сами себя.

– Я чувствую, что… – Она глотнула и обхватила себя руками. – Мне холодно. И очень… очень одиноко.

Я ее понимал. Я тоже испытывал опустошение и печаль, но я знал, что это так и должно быть после того ужасного пламени, которое разгорелось между нами: такая страсть, быстро сгорая, может только обжечь, но не дает тепла.

Поэтому я прошел то расстояние, что нас разделяло, и обнял ее, а после долгого, очень долго раздумья она прижалась ко мне и положила голову мне на плечо. И вздохнула с облегчением.

– Что вы чувствуете? – спросила она меня тихим, приглушенным голосом, не поднимая головы, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Скорбь, – ответил я. – Но эта скорбь пройдет и останется в прошлом.

– А мы… мы с вами – мы тоже останемся в прошлом? – Она плакала, но очень тихо: я только чувствовал, как от ее слез промокает рукав моей рубахи, но она при этом не издавала ни звука.

– Нет, – ответил я, и она подняла голову, глаза ее были мокрыми и блестящими, губы полуоткрыты. – Я только что видел призрак Меркуцио – и он говорил со мной.

– Что же он вам сказал?

– Он сказал: «Любовь хороша, если думаешь сердцем», – произнес я. – А я люблю вас, и плевать, что вы Капулетти.

И я поцеловал ее, чувствуя вкус слез и цветов, страха и надежды, отчаяния и мечты. Ее губы были мягкими и нежными, как лепестки розы, обласканной солнцем, и что-то вдруг стало расти внутри меня, что-то огненное, горячее, но не обжигающее, словно крылья разворачивались у меня за спиной. Это не было разумно. Это не было верно с точки зрения политики. Это не было нормально. Но меня больше не волновало ничего, кроме того, как она трепещет, когда я касаюсь ее, и прижимается ко мне всем телом. Это чувство не было похоже на проклятие. Оно не было проклятием.

Это было благословение.

Ее губы были самым сладким и самым пьянящим напитком на свете, и я пил, пил, пил, пока у меня не закружилась голова…

…Такими нас и нашли, когда вышибли дверь в ее покои: в объятиях друг друга и в своем мире, принадлежащем только нам…

Я бывал в Кастельвеккио только дважды в жизни: первый раз – когда меня, шестилетнего, толстого и неуклюжего в парадном облачении, представляли герцогу Эскала, а второй – когда я сопровождал своего кузена и дядю на какой-то праздник.

В этот раз я шел по длинной узкой анфиладе комнат и коридоров, и все эти бесконечные арки, через которые я проходил, вызывали у меня ощущение, что меня проглотило какое-то гигантское животное из мрамора, камня и штукатурки. Со стен на меня смотрели прекрасные портреты – они словно провожали меня глазами и возмущались тем шумом, который производили наши шаги и звон оружия моих сопровождающих. Я шел тихо и без оружия – у меня даже не было кинжала. И руки у меня были надежно связаны.

Сзади на значительном расстоянии от нас шли Капулетти – глава семьи и его жена, а за ними Розалина под густой вуалью и в окружении охраны. Где-то там, возможно, был и мой дядя, вернее должен был бы быть – но я не был уверен, что после событий минувшей ночи у него хватит сил на еще одно испытание.

Я решил про себя, что это будет мое и только мое наказание. «О, Меркуцио, это ведь твоя последняя шутка? И я твоя последняя жертва?»

Да будет так.

Я был грязен и голоден и чувствовал слабость: мне давали воду, но одежда на мне была все та же, а единственное яблоко, которое мне выдали, я съел уже много часов назад. Голова болела, мысли путались.

И все же я был счастлив, как никогда раньше.

– Никак в толк не возьму, – сказал стражник, который шел справа от меня: он был общительным и болтливым в отличие от того, который шел слева и был похож на каменное изваяние. – Пожертвовать всем ради женщины! Дело ясное, герцог велит вас казнить за это, иначе Капулетти поднимут страшный крик, а у них и так страшное горе в семье, он не захочет добавлять им еще страданий… А вы улыбаетесь!

– Да, – кивнул я.

– Почему?!

– Потому что я счастлив.

Он покачал головой, и кольчуга, которая прикрывала его шею, зашелестела – словно зашипела змея.

– Счастливы только дураки, молодой синьор. А мудрецы всегда печальны.

– О, тогда я молю Господа о том, чтобы никогда не знать мудрости, – ответил я. – Самые счастливые люди, которых я когда-либо встречал, всегда были немножко сумасшедшими. И как только они переставали быть сумасшедшими – их жизнь сразу становилась мрачной и унылой.

– Люди не созданы для счастья, – возразил мой охранник-философ. – Люди созданы для страданий – страданиями мы заслуживаем вечное блаженство на небесах.

– Слишком жестокое наказание за первородный грех.

Он пожал плечами.

– Жизнь ведь не сказка, синьор. Будь она сказкой – я бы купался в золоте и пиве.

– Да ты и так вечно купаешься в пиве, – подал вдруг голос его неразговорчивый товарищ слева. – Хватит болтать. Если тебя накажут – я не собираюсь подставлять за тебя свою спину.

Это предупреждение, видимо, сработало, потому что дальше мы шли молча.

Когда мы вошли в последний зал, слуги сновали по нему, проверяя, все ли убрано, а придворные перестали переговариваться, повернулись к нам и провожали нас глазами.

А затем мы проследовали через очередную, последнюю дверь, которая привела нас в тронный зал – большое квадратное помещение с мраморным полом, в котором напротив входа стоял трон.

Герцога на троне не было – он стоял, слушая пожилого священника, сгорбившегося под тяжестью своего облачения, а когда мы оказались на расстоянии нескольких метров от него – он кивнул священнику, давая понять, что аудиенция закончена, и повернулся мне навстречу.

Он выглядел усталым, наш герцог: он мало спал, и я мог хорошо представить себе, как тяжело было управлять столь неспокойным городом, как наш. Он стоял, высокий и сильный, и смотрел на меня, а потом резко отвернулся, взмахнув полами плаща, взошел по ступеням и сел на трон.

– Я выслушаю всех, – сказал он.

Вероятно, сейчас была не моя очередь говорить, потому что вперед выступил человек с мягким лицом, одетый в черную мантию, – это был адвокат, – и поклонился:

– Ваша светлость, вчера вечером в доме Капулетти, в отсутствие хозяев, случилось несчастье. Раздался крик, а когда слуги прибежали на этот крик – они нашли на полу мертвую кормилицу Джульетты Капулетти, а этот человек – Монтекки – держал в объятиях юную Розалину Капулетти, сестру покойного Тибальта и кузину несчастной Джульетты.

Герцог кивнул, все еще не сводя с меня глаз.

– Кто же кричал, кто поднял эту тревогу?

– Розалина Капулетти, ваша светлость.

Изложенное таким образом, дело выглядело скверно.

Я огляделся.

Капулетти образовали у меня за спиной кроваво-красное пятно, загородив выход из зала, и дядя Розалины сверлил меня убийственным взглядом. За ним я видел неподвижную фигуру девушки под вуалью, легкая ткань слегка покачивалась перед ее лицом от дыхания.

– А кормилица была убита?

– Ну, ваша светлость, кто же может судить? На ее теле не было никаких следов, но сильный мужчина вполне может убить пожилую женщину, задушив ее…

– Но тогда должны были остаться следы у нее на шее? – спросил герцог Эскала без особого интереса. – Или, может быть, у нее были красные глаза?

– Красные глаза, ваша светлость?

– Один венецианский лекарь недавно рассказывал – возможно, вы тоже это слышали, – что при удушении лопаются сосуды в глазах жертвы и кровь изливается в них. Глаза становятся красными.

Адвокат задумался на миг, а потом с поклоном признался:

– Вы очень мудры, ваша светлость: нет свидетельств ни об изменении цвета глаз, ни о следах на шее умершей.

– Тогда нет никаких оснований полагать, что этот молодой человек удушил несчастную. Мы знаем только то, что она умерла. На город какая-то чума напала минувшей ночью, причем затронула только три дома: Орделаффи, Капулетти и Монтекки. Я знаю, что тетушка Бенволио тоже скончалась, – должны ли мы подозревать юношу и в ее убийстве? – Герцог даже не дал адвокату ответить и продолжил: – Нет, на самом деле главный вопрос, который требует ответа: почему Розалина Капулетти подняла тревогу?

– Злоумышленник ломился в ее дверь, ваша светлость, – сказал Капулетти и выступил вперед. – Чтобы спасти свою честь, она позвала на помощь, и помощь прибыла, но до этого мерзавец проник внутрь, пройдя через ее балкон, и уже начал свое низкое и подлое дело, но, к счастью, не довел его до конца.

Брови герцога взлетели на лоб, хотя все остальное на его лице оставалось неподвижным. Он перевел взгляд на меня.

– Я не вижу здесь твоего дяди, – сказал он. – Кто будет защищать тебя, Бенволио?

– Я сам буду защищать себя, ваша светлость.

– Тогда начинай. – Он откинулся назад, положив руки на подлокотники своего трона, сделанные в виде львиных лап. – Я внимательно слушаю.

– Мне придется начать издалека – с гибели одного молодого человека…

Я рассказал ему все о Меркуцио, не обращая внимания на протестующие выкрики тех, кто считал, что эта история не для нежных ушей присутствующих дам, потом описал отчаяние Меркуцио, его скорбь и ярость… и наконец – рассказал о наложенном им проклятии.

– Ромео никогда не видел юную Джульетту до того, как мы оказались во дворце Капулетти на празднике в честь ее помолвки с графом Парисом, – говорил я. – Скажите, разве мог он вот так безрассудно влюбиться и жениться на ней в считаные дни, если бы не колдовство? Разве остался бы он в Вероне, чтобы оказаться в ее постели, если знал, что рискует жизнью, нарушая ваш приказ? У Меркуцио отняли его любовь – и он хотел, чтобы все, кого он считал виновными, испытали те же муки, что и он: он хотел, чтобы они испытали, что значит любить – и потерять возлюбленных.

– Если это колдовство, то должна быть и ведьма, – заметил герцог Эскала. Его брови вернулись на место и теперь хмурились, а подбородок он подпирал кулаком. – Ты можешь ее предъявить?

Я услышал сзади какой-то шум и повернулся: брат Лоренцо прокладывал себе в толпе путь локтями, рассыпаясь в извинениях. Он поднял руку и выступил вперед:

– Ваша светлость, ведьма скрылась, но я могу засвидетельствовать, что слышал разговор о проклятии между ней и Бенволио, – сказал он. Монах, видимо, всю дорогу бежал, судя по его красному лицу, мокрой от пота сутане и по тому, как он хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться. Я никогда раньше не радовался так при виде его приятного лица – хотя сейчас его лицо назвать приятным можно было бы с большой натяжкой. – Бенволио сделал все, чтобы снять проклятие. И ему это удалось, я уверен. Очень жаль, что горькая правда вышла наружу слишком поздно и не удалось спасти несчастного Ромео и бедняжку Джульетту: они погибли. И не удалось избежать смерти графа Париса, который по незнанию встал между влюбленными – и тоже погиб.

– Проклятие никак не влияет на суть обвинений Капулетти, – произнес герцог Эскала и устремил на меня задумчивый взгляд. – Ты был во дворце Капулетти, Бенволио?

– Да, был.

– Ты пришел туда по чьему-либо приглашению?

– Нет.

– Ты ломился в запертую дверь девицы Розалины, пытаясь войти внутрь?

Мне ничего не оставалось, как ответить:

– Да.

– А потом ты влез на ее балкон и проник к ней в комнату через балконную дверь?

– Да.

– И люди Капулетти действительно застали тебя, когда ты заключил девицу в гибельные объятья?

– В объятья, да, – вынужден был я сказать, хотя я не назвал бы эти объятья гибельными – ведь в них был мой рай, мое спасение.

– Тогда что может оправдать тебя, Бенволио? Ты соглашаешься с перечисленными фактами, не отрицая их. Ты действительно нарушил границы частных владений и поставил под угрозу честь девицы Капулетти. Тебе повезло, что слуги вовремя сломали дверь, – иначе твоя вина была бы еще более тяжкой…

– Подождите!

Сзади снова послышалась какая-то возня, удивленные и встревоженные возгласы, а потом вуаль легким облаком упала к ногам Розалины, и она шагнула вперед, вырываясь из рук тетки, которая пыталась ее удержать.

– Ваша светлость, подождите! Выслушайте и меня тоже!

Адвокат тоже вышел вперед, тряся головой, и сказал, понизив голос:

– Ваша светлость, у женщин нет права говорить здесь! К тому же эта девица должна вскоре отправиться в монастырь!

– Не думаю, что то, что она скажет, повредит ее душе или нашим душам, – возразил герцог и махнул рукой Капулетти: – Пустите ее.

Я упивался, глядя, как она высвободилась из рук державших ее родичей и пошла одна навстречу герцогу. Спина у нее была горделиво выпрямлена, она шла бесстрашно, высоко подняв голову, и, перед тем как присесть в глубоком реверансе перед герцогом, послала мне долгий, нежный взгляд.

Он велел ей подняться и спросил:

– Что вы хотели добавить, синьорина?

– Бенволио Монтекки не пытался вышибить мою дверь, – проговорила она. – Я не прошу вас понять, что происходило между нами, но поверьте мне – это действительно было проклятие, ваша светлость, дьявольское наваждение, и оно действовало на нас обоих. Но даже в таких обстоятельствах, даже притом, что его привело ко мне колдовство, он не позволил себе никакого насилия, никакой жестокости. Я закричала, чтобы спасти его, а не чтобы погубить.

– Ого, вот так поворот. – Герцог выпрямился на своем троне, а по толпе пробежал возбужденный шепоток, которого я не мог разобрать. За моей спиной уже собрался весь цвет города Вероны. – Как же это?

– Я хотела заставить его отойти от моей двери прежде, чем я ее открою сама, потому что проклятье было сильнее меня, – продолжала Розалина. – Хотела, чтобы он нашел предмет, на котором было проклятие. И он нашел его в комнате Джульетты и таким образом победил зло. – Она едва заметно вздохнула. – Я признаюсь, что мы целовались, ваша светлость, но никакого насилия в этом не было и я не испытывала ничего, кроме удовольствия, – потому что я люблю его, ваша светлость. Я знаю, что он враг моего дома, я знаю, что между нашими семьями пролиты реки крови. Но надеюсь, что хотя бы смерть наших дорогих, ни в чем не повинных кузенов сможет прекратить эту войну. – Она повернулась к своим тете и дяде: – Вы говорили, что там, в склепе, вы плакали и Монтекки плакал вместе с вами. Вы говорили, что горечь яда, от которого умер Ромео, вы чувствуете у себя на губах…

– Но…

– Она права.

От этого голоса я вздрогнул: сила, которая всегда гремела в голосе моего дяди, теперь ушла, а сам он стоял, одной рукой тяжело опираясь на трость, а другой держась за руку моей матери, которая стояла рядом с ним.

– Я обещал воздвигнуть статую в честь юной Джульетты, а Капулетти решил сделать то же самое в честь моего Ромео. Так неужели мы будем отрицать любовь живых, воспевая любовь мертвых?!

Я искал в лице матери следы тревоги или негодования, но она улыбалась мне сквозь слезы, и я видел, что она по-настоящему и безоговорочно счастлива.

А потом вдруг раздался громкий, требовательный стук клюки, толпа расступилась с поспешной готовностью, и в зал вошла, поддерживаемая трепещущими слугами, сама Железная Синьора, моя бабушка. Она была одета в черное, и все эти слои бархата, кружев и тюля делали ее похожей на обуглившийся труп. Лицо ее было ужасающе бледным, а выразительные глаза метались по комнате, отмечая врагов, а потом она остановила полный бешенства взгляд на мне.

– Предатель своего рода! – возопила она, потрясая клюкой. – Полукровка, выродок! Я проклинаю тебя, глупец! Ваша светлость, здесь, перед вами, стоит тот, кого вы безуспешно искали несколько лет! Тот, кто дурачил ваших гвардейцев и плевал на ваши собственные законы! Позвольте представить вам этого преступного негодяя – это Принц Теней!

Она ударила клюкой с металлическим наконечником в мраморный пол с такой силой, что камень едва не треснул, и по комнате пошел такой звон, словно зазвонили к заупокойной службе. Все потрясенно замерли, все лица обернулись ко мне, а потом взгляды всех присутствующих устремились на герцога. Половина из тех, кто стоял сейчас в этом зале, были жертвами моих преступлений, и теперь они ждали только разрешения герцога немедленно свернуть мне шею.

Герцог Эскала, в свою очередь, с недоумением воззрился на Монтекки и мою мать.

Все. Надежды у меня не осталось. Слишком долго бабушка терроризировала нашу семью, ее боялись и ненавидели, и она увлекала всех нас за собой, как ураган уносит сорванные листья.

Но вдруг…

Мой дядя выпрямился и заговорил:

– Примите мои извинения, досточтимый герцог: моя мать… она не в себе. Разум ее помутился, не выдержав испытаний последних нескольких недель, и ей повсюду мерещатся враги и призраки, как это бывает иногда с пожилыми людьми. Мы как следует позаботимся о ней, отныне она не будет выходить из дома и больше никогда не сможет никого оболгать.

Бабушка в изумлении раскрыла рот, и выражение лица у нее сейчас было такое комичное, что я еле удержался от неподобающего моменту смеха. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь осмеливался ей вот так открыто перечить? Уж точно не ее сын.

Моя мать присела перед правителем Вероны в реверансе и сказала:

– Ваша светлость, я отошлю синьору домой, если вы позволите. Негоже, чтобы ее видели в таком состоянии.

– Мой разум ясен, как никогда! – выплюнула моя бабушка и замахнулась своей клюкой прямо на герцога. – Ты презренная английская шлюха, а ты трус, у которого кишка тонка! Говорю вам, мой внучатый племянник…

– Проследите, чтобы с ней хорошо обращались, – прервал ее герцог. – И с сегодняшнего дня не выпускайте ее из дома.

– Ваша светлость. – Мать опять присела, потом выставила палец вперед, указывая бабушкиной свите дорогу, и те подхватили брыкающуюся и изрыгающую проклятия старуху и поволокли ее к дверям, все в черном – словно кучка муравьев.

Моя мать шла следом, и я почти видел, как мантия главы семьи, всегда принадлежащая бабушке, опускается ей на плечи – ибо теперь ей предстояло стать во главе дома Монтекки.

Действительно наступали новые времена.

– Мои гвардейцы клялись мне, что Принц Теней мертв, – сказал герцог Эскала и пристально посмотрел на меня, очень пристально и очень многозначительно. – Я думаю, мы больше никогда о нем не услышим. А выслушав показания синьорины Розалины, я выношу такое решение: Капулетти напрасно обвиняют Бенволио во вторжении и покушении на честь этой девицы. Нынче у нас похороны, время для печальных размышлений и скорби. И солнце, словно чувствуя нашу печаль, тоже спряталось сегодня за тучи. – После этих слов впервые за все время слабая улыбка тронула уголки его губ. – Но завтра, возможно, солнце вновь выглянет из-за туч, и сумрак рассеется, и начнется новая история отношений двух семей, которых отныне объединяет не только горе, но и в грядущая радость. А сейчас, Бенволио и Розалина, возьмитесь за руки. Она не поедет ни в какой монастырь, а ты не отправишься в тюрьму. Идите и постарайтесь облегчить своим семьям боль утраты, а завтра мы поговорим с вами о более радостных вещах.

Я повернулся к Розалине и хотел ее обнять, но девушка уже первая бросилась мне на шею, обхватила меня обеими руками и прижалась ко мне всем телом.

А герцог Эскала кое в чем все-таки ошибся: солнце вышло из-за тучи не завтра, а как раз в этот момент, и его луч скользнул в окно тронного зала. И в его сиянии я видел благословение нам и нашей любви – от Ромео и Джульетты, от Меркуцио и от всех, кто любил и потерял свою любовь.

А в улыбке Розалины – торжествующей прекрасной улыбке – было все наше наконец обретенное счастье…