Трубку сняли после двух звонков.

— Алло? — Незнакомый молодой женский голос.

— Это Мелисса?

— Да, я.

— Это доктор Алекс Делавэр.

— О, здравствуйте! Я не... большое спасибо, что позвонили, доктор Делавэр. Я не ждала вашего звонка раньше завтрашнего дня. И вообще не знала, позвоните вы или нет.

— Интересно, почему?

— Под вашей фамилией в телефонной книге... Извините. Подождите минутку, пожалуйста.

Трубку прикрыли рукой. Приглушенный разговор.

Через минуту снова послышался ее голос.

— В телефонной книге под вашей фамилией нет служебного адреса. Вообще никакого адреса. Просто ваша фамилия, без степени — я не была уверена, что это тот самый А. Делавэр. Так что я не знала, продолжаете ли вы практиковать. Ваша телефонная служба ответила, что практикуете, но работаете по большей части с адвокатам! и судьями.

— Это в общем так и есть.

— Вот как. Тогда, наверное...

— Но я всегда в распоряжении своих бывших пациентов. И рад, что вы позвонили. Как у вас дела, Мелисса?

— Хорошо, — быстро сказала она и засмеялась, но тут же оборвала смех. — В таком случае логично спросить, зачем я звоню вам через столько лет, не правда ли? Отвечу, доктор Делавэр, что дело на этот раз не во мне. Я звоню из-за мамы.

— Вот как.

— Вы не подумайте, ничего ужасного не случилось. О Господи, подождите еще минуту. — Она опять прикрыла трубку ладонью и стала говорить с кем-то в комнате. — Извините, доктор Делавэр, просто сейчас мне немного неудобно разговаривать. Можно мне прийти поговорить с вами?

— Конечно. В какое время вам удобно?

— Чем скорее, тем лучше. Я теперь практически свободна. Занятий нет. Я окончила школу.

— Поздравляю.

— Спасибо. Здорово чувствовать себя на свободе.

— Еще бы. — Я справился по своему ежедневнику — Как вам завтра в двенадцать?

— Прекрасно. Я вам правда очень признательна, доктор Делавэр.

Я рассказал ей, как меня найти. Она поблагодарила и повесила трубку прежде, чем я успел с ней попрощаться.

И узнал я гораздо меньше, чем обычно, когда мне звонят, чтобы записаться на прием.

Умная молодая женщина. Четко формулирует мысли, немного возбуждена. Чего-то недоговаривает?

Я помнил, какая она была ребенком, и не нашел во всем этом ничего удивительного.

Я звоню из-за мамы.

Тут предположить можно было все, что угодно.

Наиболее вероятно, она наконец решила всерьез заняться болезнью матери — в важном для себя аспекте. Может, ей надо было дать себе ясный отчет в собственных чувствах, а заодно получить для матери направление к специалисту.

Значит, завтрашний визит будет, скорее всего, первым и последним. И на этом все кончится. Еще на девять лет.

Я закрыл историю болезни, довольный своей способностью предсказывать дальнейший ход событий.

С таким же успехом я мог бы сразиться с игральными автоматами в Вегасе. Или купить дешевые акции на Уолл-стрит.

* * *

Следующую пару часов я трудился над своим последним проектом — монографией для одного из журналов по психологии о моей работе с целой школой детей, которых осенью прошлого года терроризировал снайпер. Писать оказалось более мучительно, чем я ожидал: тесные рамки научного подхода не давали простора для живого изложения материала.

Я тупо уставился на вариант номер четыре — пятьдесят две страницы вызывающе нескладной прозы, — пребывая в уверенности, что никогда не смогу внести ни крупицы человечности в это вязкое месиво из профессионального жаргона, научных ссылок и сносок, о создании которого у меня в голове не осталось ясного воспоминания.

В половине двенадцатого я отложил ручку и откинулся на спинку кресла, так и не найдя своей волшебной ноты. Мой взгляд упал на историю болезни Мелиссы. Я открыл се и стал читать.

18 октября 1978 года.

Да, осень 1978 года. Я помнил, что она была жаркой и неприятной. Голливуд со своими грязными улицами и тлетворным воздухом уже давно плохо переносил осеннее время. Я только что закончил лекцию в Западной педиатрической клинике, и мне не терпелось вернуться в западную часть города, где за остаток дня рассчитывал провести полдюжины сеансов с пациентами.

Я думал, что лекция прошла хорошо. Бихевиоральный подход к страхам и тревогам у детей. Цифры и факты, диапозитивы и слайды — все это казалось мне в то время впечатляющим. Лекционный зал, заполненный педиатрами, большинство из которых занимались частной практикой. Пытливая, сориентированная на практику аудитория, жадная до всего, что дает результаты, и не очень склонная терпеть академический педантизм.

За четверть часа я ответил на вопросы и направлялся к выходу из лекционного зала, когда меня остановила молодая женщина. Я узнал ее: она чаще других задавала вопросы, хотя я видел ее и где-то еще.

— Доктор Делавэр? Я Айлин Уэгнер.

У нее было приятное полное лицо в обрамлении подстриженных каштановых волос. Хорошие черты лица, тяжеловатая в нижней части фигура, легкое косоглазие. На ней была белая блузка почти рубашечного покроя, застегнутая до самого горла, юбка из твида до колен и добротные туфли. В руках у нее был черный кожаный саквояж, у которого был вид только что купленного. Я вспомнил, где видел ее раньше: среди проживающего при больнице персонала. Работает третий год. Степень доктора медицины одного из старейших университетов Новой Англии.

Я сказал:

— Доктор Уэгнер.

Мы обменялись рукопожатием. Ее рука оказалась мягкой, с короткими пальцами, без украшений. Она сказала:

— В прошлом году я была на лекции о страхах, которую вы читали для персонала Четвертой Западной. По-моему, это было здорово.

— Спасибо.

— Сегодняшняя мне тоже очень понравилась. И у меня есть для вас пациент, если это вас интересует.

— Конечно.

Она взяла саквояж в другую руку.

— Знаете, у меня сейчас практика в Пасадене, главным образом в Мемориальной больнице Кэткарта. Но ребенок, о котором идет речь, не из числа моих постоянных пациентов, просто телефонный звонок в Кэткарт по номеру для обращений за помощью. Там не знали, что с этим делать, и сообщили мне, потому что за мной значится интерес к бихевиоральной педиатрии. Когда я узнала, в чем суть проблемы, я припомнила прошлогоднюю лекцию и подумала, что это как раз по вашей части. А когда прочла расписание цикла лекций «Грэнд раундз», то подумала: превосходно.

— Я был бы рад помочь, но моя приемная находится в противоположном конце города.

— Это ничего. Они сами будут приезжать к вам — средства у них есть. Я знаю, потому что ездила туда несколько дней назад повидаться с ней — речь идет о маленькой девочке. Семи лет. Собственно говоря, сегодня я здесь именно из-за нее. Надеюсь узнать что-нибудь, что помогло бы мне помочь ей. Но, послушав вас, я поняла, что ее проблемы так просто не решишь. Ей нужен врач, специализирующийся в этой области.

— Тревожные страхи?

Энергичный кивок.

— Она просто погибает от страхов. У нее множество фобий и высокий уровень общего беспокойства. Причем оно ее буквально пронизывает.

— Вы сказали, что ездили туда, значит, это был вызов на дом?

Она улыбнулась.

— Я и не знала, что такая вещь еще существует. Нас учили называть это «домашними визитами». Нет, вообще-то у меня нет такой привычки. Я бы хотела, чтобы они сами приезжали ко мне на прием, но с этим как раз и проблема. Они никуда не выезжают. Вернее, не выезжает мать. Она страдает агорафобией и много лет не покидала дома.

— Сколько лет?

— Она не уточняла, сказала просто «много лет», и было видно, как трудно дается ей даже эта встреча, так что я не настаивала. Она действительно была совершенно не готова к тому, что кто-то будет задавать ей вопросы. Поэтому мой визит был кратким, я ограничилась тем, что непосредственно относилось к девочке.

— Разумно, — сказал я. — И что она вам рассказала о ребенке?

— Только то, что Мелисса — так зовут девочку — боится всего. Темноты. Громких звуков и яркого света. Боится оставаться одна. Боится любых новых ситуаций. Часто выглядит напряженной, вздрагивает от каждого пустяка. Отчасти это, должно быть, присуще ей генетически. Или, возможно, она просто подражает матери. Но я уверена, что причина в том, как она живет, — там очень странная ситуация. Большущий дом, просто огромный. Один из этих несуразных особняков к северу от бульвара Кэткарта в Сан-Лабрадоре. Классический сан-лабрадорский дом — целые акры земли, огромные комнаты, преданные слуги, все за закрытыми дверями. А мать сидит у себя в комнате наверху, словно какая-нибудь викторианская леди, страдающая приступами меланхолии.

Она остановилась, кончиком пальца коснулась губ.

— Скорее, как викторианская принцесса. Она по-настоящему красива. И это несмотря на шрамы, сплошь покрывающие одну сторону лица и легкую лицевую гемиплегию — еле заметное обвисание, в основном когда она разговаривает. Если бы она не была так красива — так симметрична, — то можно было бы вообще ничего не заметить. Келоидных рубцов нет совсем. Просто сетка из тонких шрамов. Я бы могла поспорить, что много лет назад ей были сделаны искуснейшие пластические операции на высшем уровне хирургической техники по поводу какого-то действительно серьезного повреждения. Вероятнее всего, ожога или глубокого ранения мягких тканей. Возможно, в этом и есть корень ее проблем — я не знаю.

— А что представляет собой девочка?

— Я фактически с ней не встречалась, видела ее лишь мельком, как только вошла в дом. Миниатюрная, худенькая, миловидная, очень хорошо одетая — типичная маленькая девочка из богатой семьи. Когда я попыталась с ней заговорить, она убежала. Подозреваю, что на самом деле она пряталась где-то в комнате матери — или скорее в ее апартаментах, потому что, в сущности, это целый ряд комнат. Пока мы разговаривали с матерью девочки, я все время слышала какие-то тихие шорохи, которые тут же прекращались, как только я останавливалась и прислушивалась. Мать ни разу не прокомментировала этого обстоятельства, и я ничего не сказала. Сочла, что мне и так крупно повезло — удалось встретиться с ней и поговорить.

Я сказал:

— Это несколько напоминает картинку из готического романа.

— Да. Именно такое впечатление это и производило. Нечто готическое. Немного пугающее. Нет, не мать, конечно. Она, в сущности, очаровательна. Мила. В ней есть что-то ранимое.

— Типичная викторианская принцесса, — заметил я. — Она совсем не выходит из дома?

— Так она сказала. Призналась, что ей стыдно за себя. Но и чувство стыда не убедило ее попробовать выйти из дома. Когда я предложила ей подумать, сможет ли она посетить мой кабинет, она по-настоящему занервничала. У нее буквально затряслись руки. Зато согласилась показать Мелиссу психологу.

— Странно.

— Странное — это ведь ваш хлеб, не так ли?

Я усмехнулся.

Она сказала:

— Возбудила ли я ваш интерес?

— Вы считаете, что мать на самом деле просит о помощи?

— Для девочки? Говорит, что да. Но всего важнее то, что стимул исходит от самой девочки. Ведь это она позвонила по номеру службы помощи.

— Семилетний ребенок позвонил сам?

— Дежурная телефонистка тоже не могла в это поверить. Служба помощи не предназначена для детей. Иногда к нам звонит какой-нибудь тинэйджер, и они направляют его в службу подростковой медицины. А Мелисса, должно быть, видела один из рекламных роликов по телевизору, записала номер телефона и позвонила. Причем из-за этого она долго не ложилась спать — звонок поступил вечером в начале одиннадцатого.

Она подняла саквояж на уровень груди, открыла его, щелкнув замком, и достала кассету.

— Я знаю, что это звучит странно, но доказательство как раз у меня с собой. Они записывают все, что поступает к ним на линию. Я попросила сделать для меня копию.

Я сказал:

— Она, должно быть, развита не по возрасту.

— Наверное. Жаль, что у меня нет возможности провести с ней какое-то время. Какая славная девчушка — решилась на такой поступок. — Она помолчала. — Как ей, должно быть, тяжело. Во всяком случае, прослушав запись, я набрала номер, который она оставила, и поговорила с матерью. Она не имела и понятия о звонке Мелиссы. Когда я все ей рассказала, она не выдержала и разрыдалась. Но когда я пригласила ее прийти ко мне на консультацию, она сказала, что больна и не может. Я подумала, что речь идет о каком-то физическом недостатке, и потому вызвалась приехать к ним сама. Отсюда и мой «готический» визит на дом.

Она протянула мне кассету.

— Если хотите, можете это послушать. Это действительно нечто. Я обещала матери поговорить с психологом и взяла на себя смелость назвать вас. Но вы не чувствуйте себя никоим образом обязанным.

Я взял кассету.

— Спасибо за то, что подумали обо мне, но я, честно говоря, не знаю, емогу ли наносить визиты на дом в Сан-Лабрадоре.

— Она может приезжать хоть на другой конец города — я имею в виду Мелиссу. Кто-нибудь из прислуги будет ее привозить.

Я покачал головой.

— В подобном случае не обойтись без активного участия матери.

Она нахмурилась.

— Знаю. Это не оптимальный вариант. Но, может быть, вы владеете методами, которые хоть сколько-нибудь помогут девочке и без вовлечения в это дело матери? Просто чуточку понизят у нее уровень беспокойства? Дай вообще, любое ваше мероприятие может уменьшить для нее риск стать совсем чокнутой. С вашей стороны это было бы по-настоящему добрым делом.

— Возможно, — сказал я. — Если мать не будет сводить на нет все лечение.

— Не думаю, что она станет это делать. Она со странностями, но, видимо, по-настоящему любит девочку. Сознание вины в этом случае нам на руку. Подумайте, какой несостоятельной она должна себя чувствовать, зная, что девочка обратилась за помощью к чужим людям. Она понимает, такая обстановка не подходит для воспитания ребенка, но не может вырваться из пут собственной патологии. Она должна чувствовать себя ужасно. Как мне кажется, сейчас самое подходящее время этим воспользоваться. Если девочке станет лучше, то и мамочка, возможно, кое-что уразумеет и попросит помощи для себя самой.

— А отец в этой картине как-то фигурирует?

— Нет, она вдова. Кажется, это случилось, когда Мелисса была совсем крошкой. Сердечный приступ. У меня такое впечатление, что он был намного старше.

— Похоже, вы немало узнали за столь краткий визит.

Ее щеки порозовели.

— Приходится стараться. Послушайте, я не призываю вас перекраивать всю вашу жизнь и ездить туда регулярно. Но даже если бы нашелся специалист ближе к их дому, от этого ничего бы не изменилось. Мамуля вообще никуда не выезжает. Для нее расстояние в километр все равно что до Марса. И если они решатся попробовать лечение и из этого ничего не получится, то вряд ли можно рассчитывать на вторую попытку. Так что здесь нужен человек компетентный. Послушав вас, я убедилась, что вы как раз подходите для данного случая. Я была бы вам крайне признательна, если бы вы согласились взяться за это дело при таких — не самых благоприятных — условиях. Я постараюсь это компенсировать в будущем — буду направлять к вам пациентов с оптимальным раскладом. Ну как, идет?

— Идет.

— Я знаю, что кажусь слишком заинтересованной, и, может быть, так оно и есть, но сама мысль о семилетней девчушке, которая вот взяла и позвонила... И этот дом. — Она подняла брови. — Кроме того, я предполагаю, очень скоро моя практика станет настолько плотной, что у меня не будет времени уделять кому бы то ни было столь индивидуальное внимание. Так что мне лучше понаслаждаться жизнью, пока можно, правда?

Она опять порылась в саквояже.

— Во всяком случае, вот относящиеся к делу сведения. — Она вручила мне листок бумаги — бланк какой-то фармацевтической компании, на котором было написано печатными буквами:

Пациент: Мелисса ДИКИНСОН, РОД. 21.6.71

Мать: Джина ДИКИНСОН

И номер телефона.

Я взял его и положил в карман.

— Спасибо, — сказала она. — По крайней мере, получение гонорара не будет затруднительным, они-то уж не пользуются бесплатной медицинской помощью.

Я спросил:

— Вы их лечащий врач или они ходят к кому-то другому?

— По словам матери, у них есть семейный доктор в Сьерра-Мадре, у которого Мелисса время от времени бывала в прошлом — прививки, обычные школьные медосмотры, ничего особенного. Физически она очень здоровая девочка. Но он здесь вообще не фигурирует, и очень давно. Она не хотела к нему обращаться.

— И почему же?

— Ну, все это лечение. Пятно на репутации. Честно говоря, мне пришлось потрудиться, чтобы «продать» вас. Ведь мы говорим о Сан-Лабрадоре, здесь все еще сопротивляются двадцатому веку. Но она будет сотрудничать с вами — я заставила се взять твердое обязательство. Что касается того, стану ли я их постоянным врачом, это пока неизвестно. Как бы там ни было, если вы захотите проинформировать меня, то я буду рада узнать о ее делах.

— Конечно, — сказал я. — Вы только что упомянули школьные медосмотры. Значит, несмотря на свои страхи, она регулярно посещает занятия?

— Посещала до недавнего времени. Ее привозили и увозили, а беседы с учителями велись по телефону. Может, там у них это и не кажется таким уж странным, но девочке наверняка было не очень приятно, что мать никогда ни на чем не присутствовала. Тем не менее Мелисса учится потрясающе, у нес кругом «отлично». Мать специально показала мне се табели.

Я поинтересовался:

— Что вы имеете в виду, говоря «до недавнего времени»?

— Недавно у нее начали проявляться кое-какие определенные симптомы школьной фобии — неясные жалобы на самочувствие, слезы по утрам, заявления, что ей страшно идти в школу. Мать позволяла ей оставаться дома. Для меня это огромный, жирный предостерегающий знак.

— Разумеется, — сказал я. — Особенно если учесть, какая перед ней ролевая модель.

— Именно. Все та же старая биопсихосоциальная цепочка. Полистайте истории болезни — одни цепочки.

— Цепочки для плетения кольчуг, — сказал я. — Крепкая броня.

Она кивнула.

— А вдруг нам удастся на этот раз пробиться сквозь нее? Вот было бы здорово, правда?

* * *

Весь остаток дня я занимался с пациентами, закончил обработку целой стопки карт. Прибираясь у себя на столе, я слушал запись.

Взрослый женский голос: Кэткарт, служба помощи.

Детский голос (еле слышно): Алло.

Взрослый голос: Служба помощи. Чем я могу вам помочь?

Молчание.

Детский голос: Это (шумно дышит, говорит очень тихо)... больница?

ВГ: Это служба помощи больницы Кэткарта. Что у тебя случилось?

ДГ: Мне нужна помощь. Я.

ВГ: Да-да, говори.

Молчание.

ВГ: Алло? Ты еще тут?

ДГ: Я... я боюсь.

ВГ: Чего ты боишься, детка?

ДГ: Всего.

Молчание.

ВГ: Там, рядом с тобой, сейчас есть кто-то или что-то, что тебя пугает?

ДГ: ... Нет.

ВГ: Совсем никого нет?

ДГ: Нет.

ВГ: Тебе грозит какая-то опасность, малышка?

Молчание.

ВГ: Ответь, детка.

ДГ: Нет.

ВГ: Совсем никакой опасности?

ДГ: Нет.

ВГ: А ты можешь сказать мне, как тебя зовут, малышка?

ДГ: Мелисса.

ВГ: Мелисса? А дальше?

ДГ: Мелисса Энн Дикинсон (начинает диктовать по буквам).

ВГ: (Перебивает.) Сколько тебе лет, Мелисса?

ДГ: Семь.

ВГ: Ты звонишь из дома, Мелисса?

ДГ: Да.

ВГ: А ты знаешь свой адрес, Мелисса?

Плачет.

ВГ: Тебя кто-то или что-то пугает? Вот сейчас, в эту минуту?

ДГ: Нет. Я просто боюсь... всегда.

ВГ: Ты всегда боишься?

ДГ: Да.

ВГ: Но сейчас, прямо сейчас, тебя что-нибудь беспокоит или пугает? Тут, у тебя дома?

ДГ: Да.

ВГ: Тут что-то есть?

ДГ: Нет. Здесь нет ничего такого. Я... (плачет).

ВГ: В чем же дело, малышка?

Молчание.

В Г: Раньше никто у вас дома не тревожил, не беспокоил тебя ничем?

ДГ: (Шепчет.) Нет.

ВГ: А мама знает, что ты звонишь, Мелисса?

ДГ: Нет (плачет).

ВГ: Она рассердится, если узнает, что ты звонила?

ДГ: Нет. Она...

ВГ: Говори, Мелисса.

ДГ: ...хорошая.

ВГ: Твоя мама хорошая?

ДГ: Да.

ВГ: Значит, маму ты не боишься?

ДГ: Нет.

ВГ: А как насчет папы?

ДГ: У меня нет папы.

Молчание.

ВГ: Ты боишься кого-то другого?

ДГ: Нет.

ВГ: А ты знаешь, чего ты боишься?

Молчание.

ВГ: Мелисса?

ДГ: Темноты... воров... и вообще.

ВГ: Так, темноты и воров. И вообще. А ты можешь мне объяснить, малышка, что такое это «вообще»?

ДГ: Ну, вообще... всякое, разные вещи! (Плачет.)

ВГ: Ладно, дружочек, держись. Мы обязательно тебе поможем. Только не клади трубку, хорошо?

Сопение.

ВГ: Все в порядке, Мелисса? Ты слушаешь?

ДГ: Да.

ВГ: Умница. Ну, Мелисса, а ты знаешь свой адрес — как называется улица, на которой ты живешь?

ДГ: (Скороговоркой.) Десять, Сассекс-Ноул.

ВГ: Повтори это еще раз, пожалуйста.

ДГ: Десять. Сассекс. Ноул. Сан-Лабрадор. Калифорния. Девять-один-один-ноль-восемь.

ВГ: Очень хорошо. Значит, ты живешь в Сан-Лабрадоре. Это совсем недалеко от нас — от больницы.

Молчание.

ВГ: Мелисса?

ДГ: У вас есть доктор, который может мне помочь? Без уколов.

ВГ: Конечно, есть, Мелисса, и я как раз собираюсь договориться с ним о тебе.

ДГ: (Очень тихо, невозможно расслышать.)

ВГ: Что ты говоришь, Мелисса?

ДГ: Спасибо.

Послышался треск помех, потом все прекратилось. Я выключил магнитофон и набрал номер, который дала мне Айлин Уэгнер. Ответил высокий мужской голос: «Дом Дикинсонов».

— Попросите, пожалуйста, миссис Дикинсон. Это доктор Делавэр, по поводу Мелиссы.

На другом конце провода прокашлялись.

— Миссис Дикинсон не может подойти, доктор. Но она просила передать, что Мелисса может приезжать к вам на прием в любой день недели, с трех до половины пятого.

— Она не говорила, когда сможет принять меня для разговора?

— Нет, боюсь, что нет, доктор Делавэр. Но я сообщу ей о вашем звонке. Удобно ли вам это время?

Я сверился с расписанием сеансов.

— Может быть, в среду? В четыре часа.

— Хорошо, доктор. — Он повторил мой адрес и спросил: — Правильно?

— Правильно. Но мне хотелось бы побеседовать с миссис Дикинсон перед сеансом.

— Я сообщу ей об этом, доктор.

— Кто будет привозить Мелиссу?

— Я, сэр.

— А вы...

— Датчи. Джейкоб Датчи.

— И ваше отношение к...

— Я служу у миссис Дикинсон, сэр. Относительно вашего гонорара, какую форму оплаты вы предпочитаете?

— Чек меня вполне устроит, мистер Датчи.

— А сумма гонорара?

Я назвал ему цифру своей почасовой оплаты.

— Хорошо, доктор. До свидания, доктор.

* * *

На следующее утро посыльный принес ко мне в приемную большой желтый конверт. Внутри оказался розовый конверт меньшего размера, а в нем — сложенный пополам листок розовой почтовой бумаги и чек.

Чек был на три тысячи долларов, и на нем стояла надпись: «На лечение Мелиссы». По моим расценкам семьдесят восьмого года, этой суммой можно было оплатить более сорока сеансов лечения. Деньги были сняты со счета в банке «Ферст фидьюшиери траст» в Сан-Лабрадоре. В верхнем левом углу чека было отпечатано:

Р.П.Дикинсон, опекун

Доверительная собственность

семьи Дикинсон, 5.11.71

10, Сассекс-Ноул,

Сан-Лабрадор, Калифорния 91108.

Почтовая бумага была плотная, дорогая, с водяными знаками.

Я развернул сложенный пополам листок.

В верхней части — тиснение черными буквами:

РЕДЖИНА ПЭДДОК ДИКИНСОН.

Ниже мелким, изящным почерком написано:

Дорогой доктор Делавэр,

Благодарю вас за Мелиссу.

Буду держать с Вами связь.

Искренне Ваша,

Джина Дикинсон.

Бумага пахла духами. Смесь старых роз и альпийского воздуха. Но это не делало слаще содержавшуюся в послании пилюлю:

Не звони нам, плебей. Мы сами позвоним. Вот тебе жирный чек, чтобы заткнуть рот.

Я набрал номер Дикинсонов. На этот раз трубку сняла женщина. Средних лет, французский акцент, голос более низкий по сравнению с Датчи.

Голос другой — песня та же: мадам подойти не может. Нет, она совершенно не знает, когда мадам сможет подойти.

Я назвал свое имя, положил трубку и посмотрел на чек. Ну и ну. Лечение еще даже не началось, а я уже потерял контроль над ситуацией. Так дело не пойдет, это не в интересах пациентки. Но я связал себя обязательством перед Айлин Уэгнер.

Магнитофонная лента меня связала.

...Доктор, который может мне помочь. Без уколов.

Я долго все это обдумывал и в конце концов решил, что продержусь какое-то время и попытаюсь найти хотя бы маленькую зацепку. Посмотрю, удастся ли добиться взаимопонимания с девочкой, какого-то прогресса — достаточного для того, чтобы произвести впечатление на викторианскую принцессу.

Доктор Спасение.

Потом начну выдвигать требования.

Во время перерыва на ленч я получил по чеку деньги.