Из газет, вышедших в среду, я узнал, что случилось не просто нападение, а убийство.

Жертвой – ограбленной и забитой насмерть – действительно оказался врач клиники. Его имя мне ничего не говорило: Лоренс Эшмор. Сорок пять лет. Всего год проработал в Западной педиатрической. Преступник ударил его сзади по голове и украл бумажник, ключи и магнитную карточку-ключ от автостоянки для врачей. Представитель больницы, чье имя не упоминалось, подчеркнул, что все въездные шифры изменены, но пройти в клинику своим ходом по-прежнему так же легко, как подняться на один лестничный пролет.

Преступник неизвестен. Никаких предположений.

Я отложил газету и начал рыться в ящиках письменного стола, разыскивая групповую фотографию сотрудников больницы. Но снимок был сделан пять лет назад, задолго до того, как в ней появился доктор Эшмор.

Чуть позже восьми я подъехал к больнице и обнаружил, что автостоянка для врачей отгорожена металлической гармошкой, а машины стоят вдоль круговой подъездной дороги перед главным входом. У въезда на дорогу висело объявление «МЕСТ НЕТ», и охранник вручил мне размноженную на принтере инструкцию для получения новой магнитной карточки-ключа.

– А где мне сейчас поставить автомобиль?

Он указал на изрытый колесами открытый участок через дорогу, где парковали свои машины медсестры и санитары. Я дал задний ход, объехал квартал и закончил тем, что пятнадцать минут простоял в очереди на стоянку. Еще десять минут ушло на поиски свободного места.

Нарушая правила, я пересек бульвар и бегом направился к больнице. В вестибюле – два охранника вместо одного, но больше ни единого признака того, что в двух сотнях футов отсюда вчера угасла чья-то жизнь. Разумеется, я понимал, что в подобном месте смерть человека – не новость, но все же мне казалось, что убийство вызовет большую реакцию. Я взглянул на лица проходивших мимо людей. Да, ничто не способствует ограничению восприятия так, как тревоги и горести.

Я направился к задней лестнице и прямо за справочным бюро заметил более свежую фотографию сотрудников. Лоренс Эшмор в верхнем ряду слева. Он специализировался в токсикологии.

Если снимок сделан недавно, Эшмор выглядел моложе сорока пяти лет. Худое серьезное лицо. Темные непокорные волосы, тонкие губы, очки в роговой оправе. Вуди Аллен, страдающий расстройством пищеварения. Не из тех, кто может оказать сопротивление преступнику. Я подумал, зачем нужно было убивать его из-за бумажника, и осознал всю глупость подобного вопроса.

Когда я собрался подниматься на пятый этаж, мое внимание привлек шум в дальнем конце вестибюля. Множество белых халатов. Вся эта группа направилась к лифту для перевозки пациентов.

Везли ребенка. Один санитар толкал каталку, второй поспевал за первым и держал капельницу.

В женщине-враче я узнал Стефани. За ней следовали двое без халатов. Чип и Синди.

Я бросился за ними и нагнал, как раз когда они вошли в лифт. С трудом втиснувшись в кабину, я пробрался к Стефани.

Она дернула губами, показав, что заметила меня. Синди держала Кэсси за руку. И она, и Чип выглядели совершенно убитыми и даже не взглянули на меня.

Мы поднимались в полной тишине. Выйдя из лифта, Чип протянул мне руку, я молча сжал ее на мгновение.

Санитары провезли Кэсси через отделение, миновали тиковые двери, за считанные секунды переложили девочку в кроватку, подвесили капельницу к контрольному прибору и подняли боковые стенки постельки.

История болезни Кэсси лежала на каталке. Cтeфaни взяла ее и сказала:

– Спасибо, ребята.

Санитары вышли.

Синди и Чип наклонились над кроваткой. Свет в комнате был погашен, и сквозь щели между закрытыми шторами пробивались полосы серого утреннего света.

Лицо девочки распухло, но все равно казалось истощенным. Синди опять взяла дочку за руку. Чип покачал головой и обнял жену за талию.

– Доктор Богнер зайдет еще раз, – обещала Стефани. – Должен прийти и этот шведский врач.

В ответ еле заметные кивки.

Стефани махнула головой в сторону двери. Мы вышли в холл.

– Новый припадок? – спросил я.

– В четыре утра. И с тех пор мы были в неотложке, пытались привести ее в чувство.

– Как она?

– Состояние стабилизировалось. Вялая. Богнер применил все свои диагностические трюки, но ничего не добился.

– Была опасность?

– Смертельной не было, но ты же знаешь, как опасны повторяющиеся припадки. И если они пойдут по нарастающей, то можно ожидать многократного повторения.

Она потерла глаза.

– А кто этот шведский врач?

– Нейрорадиолог по имени Торгесон, опубликовал массу работ по детской эпилепсии. Он читает курс лекций в медицинской школе. Я подумала: а почему бы не пригласить?

Мы подошли к сестринскому посту. Сейчас там сидела темноволосая девушка. Стефани внесла запись в историю болезни и обратилась к ней:

– Вызовите меня немедленно, если будут какие-либо изменения.

– Хорошо, доктор.

Мы прошлись по коридору.

– А где Вики?

– Дома. Надеюсь, отсыпается. Она сменилась в семь, но оставалась в неотложке до семи тридцати. Держала Синди за руку. Хотела остаться еще на одну смену, но я настояла, чтобы она пошла домой, – выглядела совершенно изнуренной.

– Она видела сам припадок?

Стефани кивнула:

– Его видела и регистраторша. Синди нажала кнопку вызова, потом выбежала из комнаты и позвала на помощь.

– Когда появился Чип?

– Вскоре после того, как мы справились с припадком. Синди позвонила ему домой, и он сразу же приехал. Наверное, около половины пятого.

– Ничего себе ночка, – вздохнул я.

– Да, но зато мы получили подтверждение постороннего лица. Девочка явно страдает эпилепсией.

– Значит, все теперь знают, что Синди не сошла с ума.

– Что ты имеешь в виду?

– Вчера она говорила мне, будто люди считают ее помешанной.

– Она так сказала?

– Конечно. Синди имела в виду то, что только она одна видела начало болезни Кэсси и что, как только Кэсси попадала в больницу, тут же выздоравливала. То есть как бы стали подвергать сомнению правдивость ее слов. Конечно, это может быть от расстройства, а возможно, она знает, что находится под подозрением, поэтому и заговорила об этом, чтобы посмотреть на мою реакцию. Или просто чтобы поиграть со мной.

– Ну и как ты отреагировал?

– Надеюсь, что спокойно и убедительно.

Стефани нахмурилась:

– Гм. Вначале она волнуется по поводу недоверия к ней, а потом вдруг у девочки появляется что-то органическое, и нам нужно выводить ребенка из кризиса?

– Время выбрано исключительно удачно, – заметил я. – Кто, кроме Синди, был вчера вечером с Кэсси?

– Никого. Во всяком случае, постоянно. Ты думаешь, она ей что-то подсунула?

– Или зажала ей нос. Или сдавила шею – нажала на сонную артерию. В той литературе о синдроме Мюнхгаузена, что я читал, упоминались оба эти факта, кроме того, я уверен, что существует еще масса трюков, которые пока не обнаружены.

– Трюки, которые могут быть известны специалисту по дыханию... Черт! Ну и каким же образом можно все это обнаружить?

Она сняла стетоскоп с шеи. Обвила вокруг руки и вновь развернула. Повернувшись к стене, прижалась к ней лбом и закрыла глаза.

– Ты собираешься давать Кэсси что-нибудь снимающее конвульсии? – спросил я. – Дилантин или фенобарб?

– Я не могу. Если ее болезнь не настоящая, то лекарства могут принести больше вреда, чем пользы.

– Не заподозрят ли они что-нибудь, если ты не будешь лечить девочку медикаментами?

– Возможно... Я просто скажу им правду. Электроэнцефалограмма – это не истина в последней инстанции, и я, прежде чем назначу какой-либо курс, хочу найти подлинную причину припадков. В этом меня поддержит Богнер – он просто из себя выходит от того, что не может понять, в чем дело.

Тиковая дверь распахнулась, и в нее ворвался Джордж Пламб, его челюсть была выдвинута вперед, а полы халата развевались. Он придержал дверь, пропуская вперед мужчину лет под семьдесят, одетого в темно-синий костюм в тонкую полоску. Мужчина был намного ниже Пламба, пяти футов шести – семи дюймов роста, коренастый и лысый, с кривыми ногами, быстрой семенящей походкой и с постоянно меняющимся выражением лица, которое выглядело так, будто по нему нанесли серию прямых ударов: сломанный нос, свернутый на сторону подбородок, седые брови, маленькие глазки, от которых во все стороны разбегались морщины. На нем были очки в стальной оправе, белая сорочка с отложным воротничком и шелковый зеленовато-голубой галстук, завязанный широким виндзорским узлом. Кончики воротничка сверкали.

Мужчины направились прямо к нам. Коротышка казался очень занятым, даже когда стоял неподвижно.

– Доктор Ивз, – начал Пламб. – И доктор... Делавэр, правильно?

Я кивнул.

Коротышка, видимо, предпочитал не представляться. Он оглядывал отделение – таким же оценивающим взглядом, как Пламб два дня тому назад.

– Как чувствует себя наша крошка, доктор Ивз? – поинтересовался Пламб.

– Сейчас отдыхает, – ответила Стефани, уставившись на коротышку. – Доброе утро, мистер Джонс.

Быстрый поворот лысой головы. Мужчина посмотрел на Стефани, затем на меня. Пристальный взгляд. Как будто он был портным, а я куском сукна.

– Что именно произошло? – спросил он глухим грубым голосом.

– Сегодня рано утром с Кэсси случился эпилептический припадок, – ответила Стефани.

– Черт побери. – Коротышка сунул кулаком в ладонь другой руки. – И все еще неизвестна причина?

– Боюсь, что нет. В прошлый раз, когда она поступила к нам, мы проводили все соответствующие анализы, сейчас мы провели их повторно, и скоро сюда придет доктор Богнер. Мы с минуты на минуту ожидаем приезда шведского профессора. Его специальность – детская эпилепсия. Во время нашего разговора по телефону он сказал, что мы все сделали правильно.

– Черт побери. – Окруженные морщинами глазки остановились на мне. Мужчина быстро ткнул мне свою руку. – Чак Джонс.

– Алекс Делавэр.

Крепкое быстрое пожатие. Его ладонь была похожа на зазубренное лезвие. Все в нем, казалось, спешило дальше, вперед.

– Доктор Делавэр психолог, Чак, – проговорил Пламб.

Джонс заморгал и уставился на меня.

– Доктор Делавэр работает с Кэсси, – пояснила Стефани. – Он помогает ей преодолеть страх перед процедурами.

Джонс издал неопределенный звук, затем процедил:

– Ладно. Держите меня в курсе дела. Давайте наконец доберемся до сути всей этой дребедени, черт бы ее побрал.

Он направился к палате Кэсси. Пламб следовал за ним, как щенок.

Когда они зашли в комнату, я спросил:

– Дребедень?

– Хотел бы иметь такого дедушку?

– Ему, должно быть, нравится сережка Чипа.

– Кто ему точно не нравится, так это психологи. После того как сократили психиатрическое отделение, к нему направилась целая делегация врачей, чтобы попытаться восстановить хоть какую-нибудь службу по наблюдению за психическим здоровьем. С таким же успехом мы могли бы попросить его дать в долг без процентов. Пламб только что подставил тебя, сказав Джонсу о твоей специальности.

– Старые грязные корпоративные игры? Почему?

– Кто знает? Я просто говорю тебе, чтобы ты был начеку. У этих людей своя игра.

– Учел, – ответил я.

Она взглянула на часы:

– Время приема.

Мы покинули «палаты Чэппи» и направились к лифту.

– Ну так что мы собираемся делать, Алекс? – спросила Стефани.

Я хотел было рассказать ей о том, что поручил Майло, но решил не впутывать ее.

– Из прочтенного мной следует, что единственный выход – это либо поймать преступника за руку, либо впрямую обвинить его и вынудить тем самым признаться.

– Впрямую обвинить? То есть вот так взять и предъявить обвинение?

Я кивнул.

– Сейчас я не могу сделать это, согласен? Теперь, когда у Синди есть свидетели, которые видели настоящий припадок, и когда я пригласила специалистов. Кто знает, может быть, я абсолютно ошибаюсь и это на самом деле какой-то вид эпилепсии? Не знаю... Сегодня утром я получила письмо от Риты. Экспресс-почтой из Нью-Йорка. – Рита сейчас прогуливается по художественным галереям. «Как продвигаются дела?» Достигла ли я «прогресса» в установлении «диагноза»? У меня такое чувство, что кто-то позвонил ей и наябедничал.

– Пламб?

– Ага. Помнишь, он говорил о встрече со мной? Она состоялась вчера. Все казалось таким приятным и светлым. Он распространялся, как высоко ценит мою преданность нашему учреждению. Сообщил, что финансовая ситуация весьма паршива и будет еще хуже, но намекнул, что если я не буду создавать трудностей, то могу получить работу получше.

– Место Риты?

– Он не конкретизировал, но имелось в виду именно это. Похоже на него – потом пойти позвонить Рите и настроить ее против меня... Ладно, все это неважно. Что мне делать с Кэсси?

– Почему бы не подождать, что скажет этот Торгесон? Если он почувствует, что припадки были подстроены, у тебя будет больше оснований для прямого обвинения.

– Все-таки обвинение, да? Не могу дождаться.

* * *

Когда мы приблизились к комнате ожидания, я обратил внимание Стефани на то, какое незначительное впечатление произвело убийство Лоренса Эшмора.

– Что ты имеешь в виду?

– Никто даже не говорит об этом.

– Да. Ты прав – это ужасно. Как мы очерствели. Заняты только своими проблемами. – Через несколько шагов она продолжала: – Я в общем-то его не знала, я имею в виду Эшмора. Он держался замкнуто – как-то необщительно. Никогда не присутствовал на собраниях и никогда не отвечал на приглашения на вечеринки.

– К такому угрюмому человеку не очень-то шли пациенты?

– Он не занимался приемом пациентов. Чисто научная работа.

– Лабораторная крыса?

– Да, глазки-пуговки и тому подобное. Но я слышала, что он очень умный – хорошо знал токсикологию. Поэтому когда Кэсси попала к нам с проблемами дыхания, я попросила его проверить историю болезни Чэда.

– Ты назвала ему причину такой просьбы?

– Ты имеешь в виду, что у меня возникли подозрения? Нет. Я не думала об этом. Просто попросила его обратить внимание на что-либо неординарное. Ему очень не хотелось заниматься этим. Даже можно сказать, он был против – как будто я навязывалась ему. Через пару дней он позвонил мне и сообщил, что ничего особенного не обнаружил. Как если бы сказал, чтобы я больше не приставала!

– Как он получал деньги на свои исследования? Субсидии?

– Думаю, да.

– Я считал, что руководство клиники не приветствует деньги, проходящие мимо их рук.

– Не знаю. Возможно, он сам оплачивал свои исследования. – Стефани нахмурилась.

– Не имеет значения, какой у него был характер, ужасно то, что с ним произошло. Раньше, какие бы безобразия ни творились на улицах, человек в белом халате или со стетоскопом на шее всегда был в безопасности. Теперь не так. Иногда кажется, что вообще все летит к чертям.

Мы подошли к кабинетам, где проводился прием приходящих пациентов. Приемная была переполнена. Шум стоял невообразимый.

– Хватит ныть, – заявила Стефани. – Никто меня не заставляет. Но я бы не возражала против небольшого отпуска.

– А почему бы тебе не взять его?

– Я взяла ссуду под заклад.

Несколько мам приветственно помахали ей рукой, она ответила им тем же. Мы направились к кабинету Стефани.

– Доброе утро, доктор Ивз, – поздоровалась ее медсестра. – Ваша бальная карточка заполнена до отказа.

Стефани игриво улыбнулась. Подошла еще одна медсестра и передала ей истории болезней.

– И тебя с Рождеством, Джойс, – пошутила Стефани. Сестра рассмеялась и поспешила по своим делам.

– Скоро увидимся, – попрощался я.

– Конечно. Спасибо. Да, между прочим, я узнала еще кое-что о Вики. Одна из сестер, с которой я когда-то работала в четвертом отделении, сказала, что у Вики сложная ситуация в семье. Муж-алкоголик грубо с ней обращается. Поэтому, возможно, она обозлилась – на всех мужчин вообще. Она все еще огрызается на тебя?

– Нет. Вообще-то мы объяснились и установили в некотором роде перемирие.

– Хорошо.

– Возможно, она и настроена против мужчин, но не против Чипа.

– Чип не мужчина. Он сынок босса.

– Согласен. Муж-грубиян может служить объяснением того, что я вызывал у нее раздражение. Наверное, она обращалась за помощью к терапевту, но из этого ничего не вышло, вот она и обозлилась... Конечно, серьезные домашние проблемы могут привести к самовыражению каким-нибудь другим способом – стать героем на работе, чтобы подпитать чувство собственного достоинства. Как она держалась во время припадка Кэсси?

– Со знанием дела. Я бы не назвала это геройством. Она успокоила Синди, удостоверилась, что с Кэсси все в порядке, и вызвала меня. Не растерялась, делала все, как положено по инструкции.

– Образцовая медсестра, образцовый случай.

– Но ты же сам говорил, что она не может быть причастна к этим припадкам, потому что все предыдущие кризисные ситуации начинались дома.

– Но этот – нет. Все-таки если быть до конца честным, то я не могу сказать, что подозревал ее в чем-нибудь подобном. Просто меня настораживает то, что, несмотря на тяжелую домашнюю обстановку, она с блеском выполняет свою работу... Но, возможно, я придаю ей такое значение только потому, что она меня задевала.

– Занятная точка зрения.

– Запутанная интрига, как ты выразилась.

– Я всегда выполняю свои обещания. – Стефани вновь взглянула на часы. – Мне нужно пройти утренние испытания, а потом поехать в Сенчери-Сити и забрать Торгесона. И сделать так, чтобы он не потерялся в этой неразберихе на автостоянке. Куда ты приткнул свою машину?

– Через дорогу, вместе со всеми.

– Сожалею.

– Вот так-то, – я притворился оскорбленным, – некоторые из нас международные знаменитости, а некоторым приходится парковать машину через дорогу.

– Этот тип большой сухарь, если судить по телефонному разговору, – заметила Стеф. – Но он действительно крупный специалист – работал в Нобелевском комитете.

– Ого-го!

– Ого-го в высшей степени. Посмотрим, сможем ли мы обескуражить и его.

* * *

Я позвонил Майло по платному телефону и после первого сигнала оставил еще одно сообщение: «У Вики Боттомли муж пьяница, он, скорее всего, бьет ее. Это, может, и не имеет значения, но проверь, пожалуйста, не было ли зарегистрировано вызовов полиции по поводу домашних скандалов, а если были – добудь мне даты».

Образцовая медсестра...

Образцовый случай передачи синдрома Мюнхгаузена.

Образцовый случай смерти в младенческом возрасте.

Этот случай проанализирован покойным доктором Эшмором.

Доктором, который не принимал пациентов.

Несомненно, страшное совпадение. Пробудьте в любой клинике достаточно долго, и страшное становится привычным. Не зная, что еще можно сделать, я решил сам поближе познакомиться с историей болезни Чэда Джонса.

Медицинский архив все еще находился на цокольном этаже. Я простоял в очереди за парой секретарей, принесших бланки с заявками, и врачом с портативным компьютером в руках только для того, чтобы мне сообщили, что дела скончавшихся пациентов находятся этажом ниже, в полуподвале, в отделе, который называют СПН – Состояние Постоянной Неподвижности. Звучит так, будто придумано военными.

На стене у лестницы, ведущей в полуподвал, висела схема, красная стрелка с надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ» была нарисована в нижнем левом углу. Схема представляла собой сеть коридоров – огромный лабиринт. Стены были выложены белой плиткой, а полы покрыты серым линолеумом с рисунком из черных и белых треугольников. Серые двери, красные таблички. Коридоры освещались люминесцентными лампами, и в них держался кисловатый запах химической лаборатории.

Комната СПН находилась в центре лабиринта. Небольшой бокс. Трудно сопоставить с длиной коридора только на основании двух измерений.

Я пошел, читая таблички на дверях: «КОТЕЛЬНАЯ», «МЕБЕЛЬНЫЙ СКЛАД». Ряд дверей с надписью «СКЛАДСКИЕ ПОМЕЩЕНИЯ». Множество других без каких-либо табличек.

Коридор повернул направо.

«ХИМИЧЕСКАЯ СПЕКТРОГРАФИЯ». «АРХИВЫ РЕНТГЕНОВСКИХ СНИМКОВ». «АРХИВ ОБРАЗЦОВ». Табличка, в два раза шире остальных, гласящая: «МОРГ: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Я остановился. Никакого запаха формалина, никакого намека на то, что находится за этой дверью. Только тишина, острый уксусный запах и холод от того, что термостат установлен на низкую температуру.

Я мысленно представил себе схему коридоров. Если мне не изменяет память, то, повернув направо, затем налево и пройдя еще немного, я окажусь у комнаты СПН. Я двинулся дальше, отметив про себя, что не встретил ни одного человека с тех пор, как спустился сюда. Стало еще прохладнее.

Я ускорил шаги, почти бежал, выбросив из головы все беспокоящие мысли. Вдруг по правую сторону от меня так неожиданно открылась дверь, что мне пришлось отскочить, чтобы избежать удара.

На этой двери не было таблички. Из нее вышли два подсобных рабочих в серой спецодежде, они что-то несли. Компьютер. Обычный персональный компьютер, большой, черный и дорогой на вид. Когда они, пыхтя, удалились, из комнаты вышли еще двое рабочих. Еще один компьютер. За ними следовал человек с засученными рукавами и вздувшимися бицепсами. Он нес лазерный принтер. На инвентаризационной табличке размером пять на восемь, прикрепленной к корпусу принтера, стояло имя: «Л. ЭШМОР, доктор медицины».

Я шагнул мимо двери и увидел Пресли Хененгарда, стоящего в дверях и держащего охапку печатных материалов. За ним виднелись бежевые стены, металлическая мебель цвета древесного угля и еще несколько компьютеров.

Висевший на крючке белый халат был единственным свидетельством того, что здесь занимались чем-то более органическим, чем дифференциальные уравнения.

Хененгард уставился на меня.

– Я доктор Делавэр. Мы с вами познакомились пару дней назад. В отделении общей педиатрии.

Он едва заметно кивнул.

– То, что случилось с доктором Эшмором, так ужасно, – продолжал я.

Он опять кивнул, сделал шаг в комнату и закрыл дверь.

Я оглянулся на коридор, наблюдая, как рабочие уносили орудия труда Лоренса Эшмора, и размышляя о грабителях могил. Внезапно комната, заполненная папками с данными о вскрытии, показалась мне приятной и манящей перспективой.