Генри Фиппса втолкнули в холл собственного дома, и он показался ему длиннее, чем это сохранилось в памяти. Он ощущал себя не убийцей, а неким зверем, обложенным и гонимым со всех сторон, окончательно сбитым с толку приказами Перси Бакла, который теперь бесцеремонно толкал его в спину кончиком зонта.

Куда девался стеснительный, виноватого вида маленький зеленщик, вошедший в его комнату на Ковент-Гарден. Его место занял теперь этот исходящий злобой черный демон, чье враждебное и шумное присутствие напрягало нервы молодого человека. Перси Бакл, того не подозревая, дважды подвергал его жизнь смертельной опасности. Именно мистер Бакл неожиданно распахнул перед ним двери гостиной, он же скомандовал «Стреляйте!», тогда как его адвокат держался где-то сзади, в полной темноте.

Приказав молодому человеку стрелять, Бакл сам вытолкнул его в гостиную.

Генри Фиппсу все происходившее казалось затянувшимся кошмаром. У него было достаточно времени, чтобы разглядеть человека, который все время писал ему письма, когда он был юнцом. Он всегда знал, что Джек Мэггс был каторжником, «приговоренным к каторге пожизненно», а Виктор Литлхэйс, оксфордский наставник, учил его, как радовать своими успехами того, кто подписывал свои письма словом «отец». Они вдвоем с наставником сочиняли ответы на эти письма, пока юный Генри не обрел собственный голос и полностью не принял на себя эту повинность. Если его ответы можно назвать «ложью», то следует добавить прилагательное «успокоительной».

Генри Фиппс пел песни Джеку Мэггсу, платя за все, что тот ему давал, не подозревая, что это были песни сирен, и не думая, что этот зверь в кандалах когда-нибудь потребует от него отдачи за то, что можно было считать всего лишь его прихотью.

— Защищайте свой дом! — верещал Перси Бакл.

У Генри Фиппса не было выхода. Он направил пистолет.

Из темноты вышла девушка. Босая. Она протянула руку к дулу пистолета.