Яйцо в замке
Когда мне было 6 лет, я мечтал жить в замке. Думаю, у многих детей есть такая мечта, но с возрастом почти все о ней забывают. Моя же мечта сохранилась. Мой отец был военным юристом во флоте США, поэтому некоторое время мы жили в Неаполе в Италии. На острове неподалеку находился замок Кастель-дель-Ово («Яичный замок»). Легенда гласит, что Вергилий подарил замку яйцо и предсказал, что замок будет разрушен, если яйцо разобьется. Прошло много веков, а яйцо все еще было в неприкосновенности, замок стоял, и я хотел в нем жить.
Практически каждый день, когда отец возвращался с работы, я ходил за ним по пятам, повторяя: «Я хочу жить в замке». Я был настолько настойчив, что однажды отец рассердился и сказал: «Все замки на свете принадлежат великому землевладельцу мистеру Нуссбауму. Когда ты вырастешь, ты сможешь арендовать у него какой-нибудь из них». С того дня я ждал встречи с мистером Нуссбаумом.
Мы постоянно перемещались с места на место, что было нормально для семьи офицера военно-морского флота. После Неаполя мы оказались на Гавайях, где жили неподалеку от пляжа на наветренной стороне острова Оаху. Иногда на берег волнами выбрасывало большие зеленые стеклянные шары, обросшие ракушками. Отец рассказал мне, что японские рыбаки пользуются ими, чтобы сохранять сети на плаву. Оторванные от сетей ураганом, они проплывали через весь Тихий океан до Гавайев. Это было мое первое знакомство со словом «Япония».
Мы постоянно перемещались с места на место, что было нормально для семьи офицера военно-морского флота.
Когда мне было 9 лет, мы переехали в Вашингтон. Я поступил в частную школу, где преподавали латынь и китайский язык. Как ни парадоксально, школа была одновременно как безнадежно устаревшей, так и прорывной. Непреклонная миссис Ван, наша учительница, задавала нам копировать сотни страниц китайских иероглифов. Большинству это казалось нудной работой, но мне нравилось рассматривать и пытаться почувствовать иероглифы. Миссис Ван показывала нам картинки с изображениями Пекина и горных храмов, поэтому постепенно воспоминания об Италии сменились мечтами о Китае.
После трех лет в Пентагоне отца перевели в Японию, и в 1964 году мы отправились жить на военно-морскую базу в Иокогаме. Тогда мне было 12 лет. Именно в этом году в Японии проводились Олимпийские игры. Оглядываясь назад, я понимаю, что 1964 год был поворотным для всей Японии. Предыдущие 20 лет – период тяжелого восстановления после Второй мировой войны. Последующие 30 лет – период беспрецедентного экономического подъема, в результате которого Япония стала самой богатой страной в мире.
Хотя американская оккупация закончилась в 1952 году, следы пребывания армии США встречались по всей Иокогаме: от специальной валюты, выпущенной для борьбы с черным рынком (с изображением кинозвезд вместо президентов), до вездесущей военной полиции. За пределами военной базы в Иокогаме было совсем мало экспатриантов, но многие из них жили там десятилетиями. Курс доллара в то время составлял 360 иен – в 4 раза больше, чем сейчас, поэтому иностранцы жили хорошо. Линда Бич, подруга детства моей матери, жившая в Токио, стала известным преподавателем английского в телепередаче. Она появлялась на экране, погруженная под воду с аквалангом, крича: «Я тону! Т-о-н-у!» Линда была первой иностранкой на японском телевидении, сейчас же их великое множество. Сегодня иностранцы в Токио живут в тесных квартирах, но Линда и прочие эмигранты из Америки в то время жили в отдельных домиках на побережье Мисаки.
Я был очень рад, что иероглифы, которые я изучал в Вашингтоне, встретились мне и здесь. Через несколько недель я сам выучил хирагану и катакану (разные японские слоговые азбуки), и как только я смог читать простейшие надписи в автобусах и поездах, то стал исследовать Иокогаму и Токио самостоятельно. На выходных Цуру-сан, наша горничная, собирала мне обед в коробочку, и я уезжал на поезде на юг – к замку Одавара, или на север – в Никко. Все были очень приветливы с американским мальчиком, который спрашивал дорогу по-японски. Постепенно моя заинтересованность Китаем сменилась увлечением Японией.
Хотя страна уже стояла на пороге грандиозного экономического подъема, старую Японию по-прежнему можно было увидеть. Повсюду вокруг Иокогамы и даже в ее центре стелились зеленые холмы, а многие улицы сохраняли свой традиционный японский колорит. Особенно я был очарован видом моря из черепичных крыш. В трамваях большинство женщин старше сорока осенью и зимой были в кимоно. Западный стиль обуви пока еще считался странным новшеством, и я любил изучать обувь пассажиров в транспорте: сандалии, гэта (босоножки на деревянной платформе) и поистине изумительные пурпурные пластиковые шлепанцы. После наступления сумерек по улицам разносилось эхо от стука гэта.
Я просто обожал японские дома. В Иокогаме и Токио в то время все еще было много великолепных старых домов. Линда Бич познакомила мою мать с женским обществом «Надэсико-Кай» («Общество гвоздик»), потому что японские женщины стремятся быть прекрасными, как гвоздики. В те дни общение с иностранцами было для японцев чем-то особенным, а японки из «Надэсико-Кай» принадлежали к высшим слоям общества. Раз в месяц женщины ходили в гости друг к другу, а мать брала меня с собой, предоставляя прекрасную возможность посмотреть на их великолепные дома.
В те дни общение с иностранцами было для японцев чем-то особенным, а японки из «Надэсико-Кай» принадлежали к высшим слоям общества.
Среди домов, которые я посетил, мне особенно запомнился особняк в Хаяма – маленьком курортном городе рядом с Мисаки, примерно час пути на юг от Иокогамы. Тогда мне рассказали, что это владения императорской семьи, но сейчас кажется невероятным, что члена семьи американского военного пустили в дом императора, пусть и после оккупации. Наверное, особняк просто находился неподалеку от императорских имений. Именно в этом доме я впервые увидел татами. Из окон солнечных комнат на втором этаже было видно вершину горы Фудзи.
Запомнился также дом бывшего премьер-министра Сигэру Ёсида в Токио: огромная гостиная с кессонным потолком площадью в дюжину татами. Любимым же моим местом был небольшой комплекс из японских деревенских домов на побережье Мисаки, принадлежавших Линде Бич и ее друзьям. Я до сих пор отчетливо помню, как морской бриз раскачивает сосны на утесах в Мисаки.
Старые японские дома были не совсем обычными домами. У каждого дома была «программа» – он разворачивался перед человеком, как свиток, показывая себя поэтапно, часть за частью. Я помню первое посещение дома одной из женщин из «Надэсико-Кай». Высокие стены не позволяли рассмотреть ни одной детали интерьера снаружи. Мы зашли через ворота, пересекли сад, прошли через еще одни ворота и только после этого попали в гэнкан (бук. «скрытая преграда») – прихожую.
В гэнкан нас встречала хозяйка дома: сидя на коленях, она низко поклонилась, коснувшись головой татами. Мне казалось, что так приветствовать могут только королей. Я чувствовал, что вход в дом – это действительно большое событие. Пройдя по коридору, мы оказались в маленькой комнате, за которой следовал еще один коридор. В конце концов мы очутились в просторной гостиной – абсолютно пустой (за исключением цветов в токонома – нише в стене). Было лето, двери между коридорами и комнатами сняли, поэтому ветерок из сада гулял по всему дому. Тем не менее свет из сада не проникал почти во все помещения, в большой комнате с татами было темно. Это было таинственное место, удаленное от внешнего мира. Мне казалось, что я перенесся назад во времени – задолго до моего рождения. Это дом стал для меня тем самым «замком». Я понял, что Япония – место, где я хочу прожить всю жизнь.
В гэнкан нас встречала хозяйка дома: сидя на коленях, она низко поклонилась, коснувшись головой татами. Мне казалось, что так приветствовать могут только королей.
Мы вернулись в Вашингтон в 1966 году. После окончания школы в 1969 году я поступил на японоведение в Йельский университет. Однако я был разочарован программой. В то время японоведение касалось в основном экономического развития, правительства после революции Мэйдзи, «теории о японцах» (известной как нихондзинрон) и т. д. Я начал сомневаться, действительно ли хочу провести всю свою жизнь в Японии. Чтобы избавиться от сомнений, летом 1971 года я проехал автостопом по всей стране – от северного острова Хоккайдо до самого юга Кюсю.
На это ушло два месяца. Все вокруг относились ко мне очень хорошо. Это было прекрасное время для туристов. Японцы всегда относились к иностранцам как к существам из другой вселенной. Когда Япония стала открываться для внешнего мира, отношение к иностранцам начало усложняться, а не наоборот. За пределами больших городов в те дни я столкнулся с грандиозным интересом: меня расспрашивали о системе американского школьного образования, о моих родителях, о семье, об одежде, обо всем на свете. Бабушки дергали меня за волосы на руках, чтобы убедиться, что они настоящие, мужчины звали в публичные бани, чтобы воочию увидеть то, что они слышали об иностранцах. За эти два месяца я провел в гостинице лишь три ночи. В остальное время я жил у людей, с которыми знакомился в пути.
Я был впечатлен вежливостью японцев, но путешествие принесло мне и другие сюрпризы. Я впервые открыл для себя природу Японии. В 1971 году началось стремительное наступление модернизации на деревни, но по сравнению с городами им все еще удавалось сохранить свой старый внешний облик. Дорог было немного, горы целиком поросли старым лесом, над долинами стелился сказочный туман, изящные ветви деревьев покачивались на ветру, то открывая, то закрывая вид на скалы.
Территориально Япония лежит в зоне умеренного климата, но ее флора характерна скорее для тропических лесов. Кто ходил через горы Сикоку и Кюсю знает, что горы в Японии очень похожи на джунгли. Куда ни взгляни – влажные склоны, густо покрытые папоротниками, мхом и опавшей листвой. Когда я гулял по извилистым горным грунтовым дорогам, мне казалось, что я совершил путешествие во времени на сотни миллионов лет назад. Чудилось, что из тумана вот-вот вылетит птеродактиль.
Когда я думаю о природной красоте той Японии, у меня на глаза наворачиваются слезы. Богатые тропические леса с нежной местной флорой и вулканические горы делали Японию, возможно, самой красивой страной в мире. За последующие 20 лет ее природная среда изменилась полностью. Старые леса вырубили, посадив вместо них аккуратные ряды кедра. В этих кедровых рощах стоит мертвая тишина. Это глушь, в которой больше нельзя почувствовать дыхание жизни. В горах проложили дороги, а склоны покрыли цементом для защиты от эрозии, скрыв их красоту. Даже туман больше не стелется над ущельями.
В последнее время во всем мире наблюдается повышенный интерес к японистике, многие студенты посещают Японию. Они разглядывают сады Киото, полагая, что эти искусственные творения из четко выровненного песка и подстриженных кустов – и есть природа Японии. Но настоящая природа была когда-то таинственной и фантастической. Она была священным пространством, которое, как казалось, населяли боги. В синтоизме есть предание о «Ками-но ё» (Эпохе богов) – времени, когда человек был непорочным, а боги жили среди холмов и деревьев. Сегодня это предание возникает в качестве исторического комментария к изучению японской поэзии или в брошюрах, которые раздают в святынях синто. Однако еще в 1971 году существовали девственные леса. Тогда в них можно было ощутить присутствие богов. Эта природа – уже часть прошлого, но я сомневаюсь, что потерянная красота японских гор и лесов сотрется из моей памяти, даже если я доживу до восьмидесяти или ста лет.
Но настоящая природа была когда-то таинственной и фантастической.
Сикоку, самый маленький из четырех главных японских островов, чаще всего посещаемый туристами, изначально не входил в план моего летнего путешествия. Когда я жил еще ребенком в Иокогаме, Цуру-сан пела мне песню о синтоистском храме Компира на острове Сикоку, и совершенно случайно первый человек, подвозивший меня в Японии, подарил мне амулет из этого храма. Я подумал, что это знак, и решил совершить паломничество в Компира, поэтому в конце лета я отправился на Сикоку. Некоторое время я провел с друзьями в Компира и эзотерическом буддистском храме Дзэнцудзи. В последний день моего пребывания мой друг, с которым я познакомился в храме, предложил посетить одно место, в которое я, по его словам, сразу же влюблюсь.
Мы отправились на мотоцикле из Дзэнцудзи в самое сердце Сикоку – в направлении маленького города Икэда. Дорога уходила вверх мимо реки Ёсино. Склоны ущелья становились все более крутыми, и когда я начал интересоваться, где же мы находимся, мы прибыли к самому началу долины Ия. Я подумал, что это конец пути, но друг сказал: «Это только начало». И мы стали подниматься вверх по узкой горной дороге.
Находящаяся на границе между префектурами Токусима и Коти, долина Ия является самым глубоким ущельем в Японии. Пейзаж, который я увидел в тот день, был самым сказочным во всей стране. Он навевал воспоминания о горах Китая, которые я любил в детстве. Это было похоже на картины времен династии Сун, написанные тушью.
Пейзаж, который я увидел в тот день, был самым сказочным во всей стране.
Зеленый сланец, распространенный в районе Токусима, придавал рекам зеленый оттенок, а скалы казались выдолбленными из нефрита. С гор по ту сторону долины срывались белые водопады, которые японцы называют «таки-но сираито» (бук. «белые нити падающей воды»). Казалось, что они нарисованы одним мазком кисти. На фоне этих декораций виднелись маленькие домики, покрытые соломой, похожие на жилища отшельников.
В каждой стране, как мне кажется, есть свои особенности пейзажа. В Англии – трава на городских площадях, лугах и дворах университетов. В Японии – тесно застроенные селения. Дома в японских деревнях обычно сгруппированы вместе на равнинах у подножья горы или на дне долины. Со всех сторон они окружены рисовыми полями. Люди не живут в самих горах, поскольку в древние времена они считались пристанищем для богов и для людей были под запретом. Даже сегодня горы в Японии почти полностью необитаемы.
В долине Ия все иначе. Позже, когда я вернулся в Йель, то проводил исследование долины Ия для дипломной работы. Я выяснил, что структура этого поселения уникальна для Японии. В Ия люди не строили дома близко к реке. Они старались селиться на склонах гор. Во-первых, затененные участки земли вдоль реки не подходили для сельского хозяйства. Во-вторых, в горах находится большое количество источников с чистой водой, поэтому расположение жилья на склонах является более удобным. Поскольку скалистая местность долины Ия не подходит для выращивания риса, у людей не было необходимости жить вместе в одном селении, чтобы ухаживать за полями. Поэтому в Ия отдельно стоящие дома рассыпаны по всем горам.
Китайский художник Ни Цзань эпохи Юань рисовал горы в неподражаемом стиле. Композиции его произведений всегда одни и те же. На них никогда не изображается ни один человек, а только лишь уединенный дом с соломенной крышей, поддерживаемый четырьмя колоннами, стоящий среди огромных гор. В горах Ия я почувствовал человеческое одиночество и грандиозность природы, выраженное в картинах Ни Цзаня.
Все путешествие того лета вело меня к Ия. На мой вопрос, была ли Япония той страной, в которой я хотел бы жить, был дан ответ. Следующий год я провел в Университете Кэйо в Токио студентом по обмену; однако я пропустил большую часть занятий, потому что постоянно возвращался в горы Ия. В этих поездках я постепенно начал узнавать кое-что о регионе и живущих там людях.
Каждый, кто путешествует по Китаю и Японии, обязательно сталкивается с числами 3 и 5: Пять великих гор, Три сада, Три знаменитых пейзажа и т. д. В Японии есть свои Три скрытые местности. Это Гокасо в Кюсю, Хида-Такаяма в Гифу (славящаяся домами с крутыми соломенными крышами) и долина Ия. С древних времен Ия была убежищем от внешнего мира. Самое старое письменное упоминание о долине восходит к периоду Нара: это описание того, как группа шаманов, бежавших из столицы, исчезла в близлежащих горах. Позже, в XII веке, во время войн между кланами Хэйкэ и Гэндзи, члены побежденного клана Хэйкэ бежали в долину Ия. С тех пор Ия стала известна как «отидо-бураку» (поселение беглецов). В 1970-х годах мир потрясла новость о японском солдате, найденном в филиппинских джунглях, который на протяжении 30 лет все еще сражался на Второй мировой войне. Тридцать лет – ничто. Хэйкэ в долине Ия продолжали бороться с 1190 вплоть до 1920 годов. Даже сейчас, в деревне под названием Аса в самых дальних краях долины Ия, потомки лидера клана Хэйкэ живут в доме с соломенной крышей, все еще храня свое багряное знамя времен войны XII века.
В период войны в середине XIV века, когда Япония была разделена между Северным и Южным дворами, Ия стала оплотом для повстанцев, боровшихся за восстановление Южного двора. Даже во времена мирного периода Эдо люди из долины отказывались от интеграции с остальной Японией. Жители поселения ожесточенно сопротивлялись включению во владения Ава, принадлежавшие даймё Хатисука из Токусима, и поднимали многочисленные восстания. В результате до XX века Ия фактически была независимой территорией.
Строительство первой государственной дороги в Ия началось в эпоху Тайсё в 1920-х годах, но прокладка туннелей через сплошной камень вручную заняла более 20 лет. Сегодня в Ия много дорог, но когда я впервые посетил долину на машине, кроме «автотрассы» времен Тайсё, которая по большей части представляла собой узкую грунтовую дорожку, других путей не было. Не было никаких ограждений. Можно было смотреть вниз со стометровых обрывов на реку, текущую внизу. Однажды я видел, как колесо автомобиля, ехавшего передо мной, укатилось с дороги прямо вниз. Водитель отчаянно выпрыгнул из машины, которая почти сразу упала с обрыва.
Однажды я видел, как колесо автомобиля, ехавшего передо мной, укатилось с дороги прямо вниз. Водитель отчаянно выпрыгнул из машины, которая почти сразу упала с обрыва.
Я начал бродить по горным тропам Ия. Сейчас я понимаю, что успел как раз вовремя. Старый образ жизни в Ия в 1972 году был уже на грани исчезновения. Крестьяне, работающие на полях, все еще носили соломенные плащи из фильмов о самураях. В домах пищу готовили над открытым очагом, утопленном в полу.
Новые дома построили вдоль дороги Тайсё, которая следовала вдоль реки. Но для того чтобы посетить старые дома, нужно было в течение часа-двух карабкаться по узким горным дорожкам, поэтому контакт с внешним миром был очень затруднительным. Некоторые пожилые женщины, которых я повстречал, не спускались из родных деревень более десяти лет.
Жители Ия всех приходящих из-за долины называли «симо-но хито» (бук. «люди снизу»). Хотя, будучи иностранцем, я был еще большим «симо-но хито», японцы из Токио или Осака тоже попадали в эту группу, поэтому отношение к иностранцам в Ия было довольно спокойным. Однако то, что я был иностранцем, было неизбежным фактом. Тем более, что я, возможно, был первым человеком с Запада, кто оказался в сердце этого региона. Однажды, уставший после напряженного часового похода по крутой горной тропе в одну из деревень Ия, я присел, чтобы отдохнуть на каменных ступенях маленького храма. Примерно через 10 минут я увидел старушку на тропинке внизу. Когда она подошла к храму, я встал, чтобы спросить ее о дороге. Она взглянула на мое лицо, вскрикнула и побежала вниз по тропинке. Позже, когда я расспросил сельских жителей об этом, они объяснили, что старушка подумала, будто я бог святилища. Это было совершенно логично, поскольку боги синто традиционно изображались с длинными рыжими волосами. Я вспоминаю этот инцидент даже сейчас, когда вижу, что боги в Но и Кабуки появляются на сцене с пылающими гривами.
Двадцать лет назад в домах Ия еще плясали таинственные тени. Скалистые склоны долины не подходят для рисовых полей, поэтому сельское хозяйство строилось вокруг таких культур, как просо, гречка и мицумата (волокна которых используются для изготовления банкнот в 10 000 иен). Но основной культурой был табак, ввезенный португальцами в Японию в начале 1600-х годов. До недавнего времени куртизанки в пьесах Кабуки, курящие длинные трубки, набивали их табаком именно из долины Ия.
Из-за постоянных туманов в долине табак сушили внутри домов, подвешивая его на балках над дымящимися очагами. Поэтому в домах Ия нет потолков, а крыши устремлены вверх, как своды готических церквей. В первый раз, когда я вошел в традиционный дом Ия, то был потрясен, обнаружив, что внутри было абсолютно темно. Пол, колонны и стены были окрашены в цвет эбенового дерева из-за дыма, поднимающегося из открытого очага. Японцы называют это «куробикари» (бук. «черный блеск»). Через некоторое время мои глаза привыкли, и я смог постепенно разглядеть солому на внутренней стороне крыши. Солома тоже была черной и блестящей, будто ее покрыли лаком.
В Ия всегда царила бедность, а дома были меньше, чем в большинстве сельских районов Японии. Дома в Хида-Такаяма во много раз больше – до пяти этажей и даже выше, но поскольку на каждом этаже есть потолок, вы не чувствуете простора при входе. Дома Ия же кажутся очень просторными из-за темноты и отсутствия потолков. Внутри дома – пещера; снаружи – мир над облаками.
Даже сейчас, когда я возвращаюсь в Ия, мне кажется, что я оставил мир и ступил на территорию волшебного королевства. Я чувствую это сейчас сильнее, чем когда-либо, поскольку города и равнины были полностью модернизированы, а Ия по-прежнему мало изменилась. Рядом с входом в долину стоит каменный монумент эпохи Эдо, надписанный по приказу даймё Ава: «Ия, Персиковый источник нашей земли Ава». «Персиковый источник» – старинная китайская поэма о внеземном рае. Эта надпись говорит о том, что даже сотни лет назад, когда вся Япония была прекрасна, Ия считалась чем-то неповторимым, как Шангри-Ла.
До сих пор я писал только о прекрасных сторонах Ия, но на самом деле в этом саду Эдема уже обитал змей (уменьшение населения). Это началось в 1964 году, когда моя семья приехала в Иокогаму. В этом году разница между доходами в селах и городах стала критической, поэтому фермеры со всей Японии потянулись в города. Члены сообщества Ия были гораздо более бедными и менее связанными друг с другом, чем те, кто работал на рисовых плантациях, поэтому многие переехали в Токусима и Осака. После 1970 года темпы «касо» ускорились, и Ия была переполнена заброшенными домами. Я подумал, что хочу иметь там дом.
В наши дни вся сельская местность Японии похожа на огромный дом престарелых. Тогда же, несмотря на то, что из Ия уходили люди, селения все еще казались живыми. Даже заброшенные дома были в прекрасном состоянии.
С осени 1972 года я провел около полугода в поисках дома. Я ходил, разглядывая десятки домов, причем не только в Ия, но и в Кагава, Коти и Токусима. Я путешествовал по сельской местности с друзьями в поисках интересных заброшенных домов и посетил их более сотни. Когда мы находили такие дома, то просто нагло заходили внутрь. Нужно было лишь открыть деревянные ставни, которые обычно были даже не заперты. Нам встречались великолепные дома, которые просто оставили гнить. У одного особняка цвета индиго рядом с Токусима была двухметровая веранда, окружавшая его по всему периметру. Сегодня такую можно увидеть только в замке Нидзё в Киото. Половые доски из ценной древесины кэяки (дзельква пильчатая) были толщиной более 10 сантиметров.
В наши дни вся сельская местность Японии похожа на огромный дом престарелых.
Когда мы заходили в эти заброшенные дома, я узнавал много такого, о чем никогда не прочитал бы в книгах. Я смог своими глазами увидеть настоящий традиционный образ жизни японцев. Когда семьи покидали дома ради жизни в большом городе, они не могли практически ничего с ними поделать. Соломенные плащи, бамбуковые корзины и утварь для разжигания очага не могли пригодиться в Осака. Все, что было необходимо для жизни в Ия на протяжении тысячи лет, в одночасье стало бесполезным. В таких домах казалось, что жители просто исчезли. Осколки их повседневной жизни лежали безмятежно, будто на моментальном снимке. Открытая газета, остатки яичницы на сковородке, разбросанная одежда и постельные принадлежности, даже зубные щетки в раковине. Хотя влияние модернизации было видно и здесь: к балкам были прикреплены потолки для защиты от холода, были установлены алюминиевые двери и оконные рамы. Тогда все еще можно было увидеть первоначальное состояние дома. Через несколько лет искусственные материалы были уже повсюду. Ими покрывали не только потолки, но и полы, стены и колонны. Интерьеры исчезали под слоями пластика и фанеры.
Западные туристы, потрясенные отношением японцев к архитектурному наследию и окружающей среде, всегда спрашивают: «Почему они не сохраняют то, что действительно ценно, вместе с модернизацией?» Для Японии старый мир перестал представлять ценность; соломенные плащи и бамбуковые корзины, оставленные жителями деревни Ия – все это кажется бессмысленным. На Западе современная одежда, архитектура и т. п. естественным образом развивались из европейской культуры, поэтому там не существует таких различий между «современной культурой» и «древней культурой». Промышленная революция в Европе развивалась постепенно – в течение сотен лет. Вот почему большая часть сельской местности Англии и Франции осталась относительно нетронутой, все еще остается много средневековых городов, а жители этих исторических районов по-прежнему относятся к ним с заботой и уважением.
Однако, в отличие от Европы, изменения в Китае, Японии и Юго-Восточной Азии произошли по-настоящему стремительно. Более того, эти изменения были привнесены из совершенно чужой культуры. Поэтому современная одежда и архитектура в Китае и Японии не имеют ничего общего с их традициями. Японцы и сейчас способны любоваться древними городами Киото и Нара. Они понимают их красоту, но в то же время знают, что это не имеет никакого отношения к их современной жизни. По сути, это не города, а исторические парки, создающие иллюзию. В Восточной Азии нет эквивалентов Парижу или Риму. Киото, Пекин и Бангкок превратились в бетонные джунгли. Сельская местность переполнена рекламными щитами, линиями электропередач и домами из алюминия. Яйцо в замке треснуло.
Городская библиотека в городе Камэока, где я сейчас живу, не сильно отличается от библиотеки колледжа Мертон Оксфордского университета, самой старой работающей библиотеки в мире. Во время моего первого посещения Мертона мне показалось, что хотя эта библиотека была построена почти 700 лет назад, книги, полки, стулья и даже сама концепция «библиотеки» практически не изменились. Дети из Камэока могут прийти в библиотеку Мертон и почувствовать себя как дома. Но если бы они посетили хранилища сутры (буддийских текстов) в японском храме, увидели полки, забитые альбомами, завернутыми в шелк, или комнаты мудрецов, заваленные свитками, то они бы ничего не поняли. Эти вещи настолько далеки от того, что используют сегодня японцы, что кажется, будто их завезли с другой планеты.
В Восточной Азии нет эквивалентов Парижу или Риму. Киото, Пекин и Бангкок превратились в бетонные джунгли.
Гибель окружающей среды и культурных традиций в Восточной Азии когда-нибудь станет одним из главных событий этого столетия. Япония, обладающая огромными богатствами и потенциалом, возглавляет страны Восточной Азии. Но эти изменения никоим образом не ограничиваются только Японией. С исторической точки зрения они, скорее всего, неизбежны. Азии суждено пройти этот путь.
Когда национальная культура страны утрачивается, создается «новая традиционная культура». Она развивается как смесь древних форм и современных вкусов, и в конечном итоге становится монстром Франкенштейна. Самый шокирующий пример этого – Китай. Попытки дешево отреставрировать китайские святыни привели к тому, что здания и статуи стали практически не похожи на оригинал. Яркие цвета и несуразные композиции полностью отвергают дух китайской скульптуры. К сожалению, это все, что могут увидеть сегодня туристы, поэтому эти безвкусные творения теперь представляют китайскую культуру.
Хотя японцы не так радикальны, их традиционная культура тоже перестраивается. Особенно это касается домов. В новой традиции есть свои мифы, один из которых относится к татами. Большинство людей считают, что японский интерьер не может обходиться без татами, но это не так. До периода Хэйан дворцовые полы делали из деревянных досок, что видно на старых картинах и свитках. Дворянин сидел на одном мате татами на приподнятой платформе посредине пола. Такое расположение все еще можно увидеть в некоторых храмах дзэн в Киото. В домах простых людей использовались тонкие тростниковые маты, когда необходимо было чем-то покрыть пол. В Ия эти коврики укладывали только вокруг открытого очага, а остальная часть пола оставалась непокрытой. Было принято протирать деревянный пол влажной тряпкой два раза в день – утром и вечером. В результате полы были черными и блестящими, как сцена театра Но.
Хотя японцы не так радикальны, их традиционная культура тоже перестраивается.
Сцены театра Но, синтоистские святыни, храмы дзэн и дома Ия относятся к периоду «до татами». Психологическая разница между деревянными полами и татами очень велика. Деревянные полы берут начало из домов Юго-Восточной Азии, стоявших на сваях в лесах «Эпохи богов». Татами с аккуратными черными границами вошли в моду в более позднюю эпоху щепетильного этикета, чайных церемоний и самурайских ритуалов. С татами пол становится обозримым, комната выглядит более компактной и удобной для восприятия. Пол из черных деревянных досок не имеет визуальных границ, что создает ощущение безграничного пространства.
Таким образом, несмотря на господство татами сегодня, есть два разных типа японского интерьера, характерные для разных периодов. Типичный пример культурных изменений в Японии можно увидеть в этих двух типах напольных покрытий. Вместо того, чтобы заменить старое новым, японцы просто кладут новое поверх старого.
Вернемся к Ия. Долина делится на западную и восточную части. Западная Ия сравнительно доступна. Сотни тысяч туристов каждый год посещают Кадзурабаси. Кадзурабаси – это подвесной мост из огромных виноградных лоз. Хотя его периодически перевешивают (сейчас он усилен стальными тросами), он восходит еще к тем временам, когда клан Хэйкэ бежал в Ия. Он стал одной из главных туристических достопримечательностей Сикоку. Однако туристы редко заезжают дальше Кадзурабаси – в менее развитую Восточную Ия.
Я начал искать заброшенные дома с самой далекой горы Восточной Ия – Кэндзан. Я ходил из деревни в деревню. Домов было довольно много, но я никак не мог найти подходящего. В одних уже были установлены потолки и проведен ремонт с использованием бетона и алюминия. Другие же, оставленные более десяти лет назад, не подлежали восстановлению: в полах были огромные дыры, а колонны покрылись трещинами.
В январе 1973 года я посетил деревню Цуруи в Восточной Ия. Я обратился к господину Такэмото, члену деревенского совета, с вопросом, есть ли поблизости заброшенные дома. Он согласился показать мне их. Скоро мы прибыли к одному из них, и я сразу понял: «Это он». Перед моими глазами был замок, который я искал.