По пути в больницу они остановились у железнодорожного переезда на красный сигнал светофора. Этрих покосился на рельсы и мрачно подумал: «Моя жизнь соскочила с рельсов и мчится без колеи черт знает куда. Вот на что все это похоже».

Начать с того, что утром он проснулся рядом с незнакомкой, которая держалась так, будто они старые приятели. Позавтракал он нагишом в собственной ванной, а после обнаружилось, что его автомобиль угнали. Затем он отправился на такси в дом Китти и отвез сына в больницу. Этрих терпеть не мог медицинские учреждения. К тому же паника оказалась ложной.

«Просто катастрофа!» – в сердцах подумал он. И тотчас же повторил эти слова вслух. Ему необходимо было выговориться. Восьмилетний Джек повернул к нему голову и серьезно спросил:

– Пап, ты это о чем?

– Да так, ни о чем. Как самочувствие?

– Отлично! – Парнишка снова повернулся к окну и прижал к стеклу нос и губы.

Окажись здесь Китти, она, несомненно, сделала бы замечание и велела отодвинуться от окна. Но Этрих ничего ему не сказал. Во-первых, потому что помнил по собственному детству, как здорово прижать нос к стеклу, а во-вторых, его радовала возможность сделать хоть что-то наперекор Китти, пусть и в ее отсутствие.

Этрих никак не мог привыкнуть к тому, что вынужден теперь, словно чужой, нажимать на кнопку дверного звонка своего бывшего дома, ожидая, пока ему отворят. Производя это несложное действие, он всякий раз словно бы натягивал шутовской колпак на себя прежнего, на всю свою прошлую жизнь. Насколько привычней было толкнуть дверь и, войдя в прихожую, громко крикнуть: «Кто-нибудь дома? Отзовитесь!» и сгрести в охапку почту со столика, прислушиваясь к знакомым звукам родного дома. Звонкие голоса детей, пение Китти, шум включенного телевизора, стук когтей пса, мчавшегося поприветствовать хозяина. Всех этих мелочей не замечаешь, воспринимаешь их как должное, как нечто само собой разумеющееся, пока они не станут горькими воспоминаниями. А вот и еще старые знакомые: потускневший медный крючок, на который он прежде всегда вешал связку своих ключей, и след от велосипедной шины на светлой стене у самого пола. Всего этого как будто и не существует – до тех самых пор, пока твой дом не превратится в тот, где живет бывшая жена с детьми. Ты теперь можешь появляться здесь лишь в строго ограниченные часы. Не хватает только табличек, как в музее, с надписями: «Руками не трогать!», «Служебное помещение». А он теперь здесь больше не служит.

И Этрих стал пользоваться любым предлогом, чтобы лишний раз здесь побывать и внимательно приглядеться к переменам в своем бывшем жилище, которые происходили по воле Китти.

Нажав на кнопку звонка, он отступил назад, чтобы Китти не сшибла его с ног, открывая дверь.

Дверь распахнулась, едва он отнял палец от кнопки, как будто Китти поджидала его прихода, топчась в прихожей. Будь они по-прежнему женаты, он непременно пошутил бы на этот счет, но теперь подобное полностью исключалось. Ни о каких шутках между ними речи быть не могло. Теперь, когда им случалось общаться, они вели себя как два боксера, которые на миг сходятся, наносят друг другу удары и разбегаются в стороны, с нетерпением ожидая звука гонга.

Китти выглядела потрясающе. Она коротко подстриглась и накрасила губы темной помадой. Этрих собрался было сказать, что ей удивительно к лицу и стрижка, и помада, но передумал, сочтя за благо промолчать. Его комплимент наверняка был бы встречен враждебно. Пока он об этом размышлял, Китти коротко бросила:

– Опять у него в ухе стреляет…

Этрих, еще не оправившийся от потрясения из-за того, что ему столь стремительно открыли дверь, и едва начавший осмысливать перемены во внешности Китти, не разобрал ее слов. Он удивленно поднял брови:

– Где стреляли?

– Что?! Что ты несешь?!

Китти немедленно воспользовалась поводом снова заговорить с ним этим тоном. Этрих ненавидел его. Да, их брак распался по его вине, он никогда этого не отрицал. Тем не менее его возмущала манера, в какой она стала держаться с ним после развода. Давая ему понять, что все, что бы он ни делал, ни говорил, ни думал, – безнадежно глупо.

Этрих поджал губы и глубоко втянул носом воздух:

– Я спросил: где стреляли? Ты сама сказала, что была перестрелка!

Она бросила на него испепеляющий взгляд:

– О чем ты думаешь, Винсент? Я сказала: «У него в ухе стреляет». У твоего сына – отит и температура подскочила. Доктор Кэпшью сейчас в больнице и может его принять.

– Привет, папа. – Малыш Джек вынырнул из-за материнской спины и остановился ровно посередине между родителями.

У Этриха на душе потеплело.

– Привет, человек-паук. Мама говорит, ты неважно себя чувствуешь?

– Ухо болит, пап.

Джек Этрих был просто хроническим больным. Мужественно одолев одну детскую хворь, он немедленно подхватывал другую. Отит, тонзиллит, свинка, корь, ветрянка, краснуха… Бедняга Джек коротко познакомился со всем этим букетом и тем не менее не терял хорошего расположения духа.

Единственной странностью Джека, хотя именно это его качество всегда нравилось Этриху, было то, что зачастую он держался как маленький старичок. В свои восемь лет он был не по возрасту задумчив и уравновешен. Слова «спасибо» и «пожалуйста» употреблял охотно и часто. В отличие от большинства детей, поглощающих сласти с невероятной скоростью, он жевал шоколадный батончик целую вечность, наслаждаясь каждой крошкой. Прежде чем ответить на вопрос, он долго и тщательно его обдумывал. Джек не был слезлив, но если уж ему случалось разреветься, то это бывала настоящая итальянская опера, и у любого зрителя разрывалось сердце, так что он готов был на любые уступки и жертвы, лишь бы трагедия наконец прекратилась. Этриху как-то попалась статья о преждевременном старении организма. Оказывается, в десять лет можно умереть от дряхлости, и он вспомнил о своем сынишке.

– А где твоя машина, пап? – Джек приподнялся на цыпочки и приставил руку козырьком к глазам, оглядывая участок улицы перед домом.

– Кто-то ее угнал сегодня утром.

– Абсурд, Винсент. Кому понадобилось угонять это мусорное ведро на колесах?

– Сам не знаю, Китти. Но кому-то явно понадобилось.

Она скрестила руки на груди:

– Ни за что этому не поверю. Ты, наверно, позабыл, где ее вчера оставил, а теперь решил, что ее угнали.

– Китти… – Он умолк на полуслове, зная, что, стоит ему лишь слегка повысить голос, и бывшая жена тотчас же ринется в атаку. Он покосился на Джека. – Так ты хочешь, чтобы я сейчас его отвез к врачу?

– Да. Доктор будет в больнице до двенадцати.

– А не лучше ли мне отвезти его после двенадцати прямо в приемную Кэпшью? Это всего в двух кварталах отсюда, а больница на другом конце города.

– По-моему, папа дело говорит, мам. Не хочу в больницу, там противно пахнет.

Китти не удостоила их ответа.

– А я пока съезжу с Кармен в магазин. Надо купить ей трико. С понедельника начинаются уроки хореографии, и она всю неделю меня об этом просила. Кстати, как же вы доберетесь до больницы, если ты без машины?

Этрих молча указал на такси, ожидавшее у дома.

– Кто такая Кармен?

Опередив мать, ему ответил Джек, в тонком голосе которого отчетливо звучали нотки осуждения:

– Стелла. Ей больше не нравится ее имя, и она требует, чтобы ее все называли Кармен.

Стеллой звали их дочь. На первом же свидании Этрих и Китти выяснили, что оба желали бы именно так назвать свою дочь, если она у них когда-нибудь будет.

– Кармен? Это интересно. – Этрих сунул руки в карманы брюк и качнулся с носка на пятку. – И ты на это согласилась, Китти?

– Да. Кармен – красивое имя.

Вместо ответа Этрих просвистел несколько тактов из оперы «Кармен». Свистеть он был не мастер.

Китти, тронув Джека за плечо, велела ему идти обуться. Как только мальчик ушел, она обратилась к Этриху:

– После больницы сразу же привези его сюда.

– Ладно, – согласился Этрих.

Ему нравилось проводить время со своими детьми, но сегодня его одолевали другие заботы. Надо было обратиться в полицию по поводу угона машины и вежливо выпроводить девицу с шоколадным тортом…

– Я не хочу, чтобы ты водил его к себе, в свою квартиру. Понятно? Даже думать об этом не смей! – Китти едва не лопалась от злости.

– Хорошо, Китти. Привезу его прямо сюда. Мы нигде не задержимся. Одна нога здесь, другая там! – Он произнес это вполне дружелюбно, но Китти нахмурилась и процедила:

– Не смей надо мной издеваться, слышишь, Винсент! Не смей этого делать!

Винсент растерянно развел руками:

– Вот уж чего у меня и в мыслях не было! Я ведь просто сказал, что привезу его прямо домой.

– А тебе известно, почему я на этом настаиваю? Потому что знаю, что она здесь. Кое-кто видел вас с ней вечером в аэропорту. Так что ты сейчас, верно, на седьмом небе от счастья, да, Винсент? Скажи, я не помешала вашей утренней идиллии? Прости, если некстати вклинилась со своей дурацкой проблемой!

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Кто мог видеть меня вечером в аэропорту? И с кем, скажи на милость?

Китти помотала головой. Ну нет, больше она не попадется на удочку этого бессовестного лжеца. Теперь-то она знает цену его заверениям. Все это уже давно пройдено, и урок усвоен на всю жизнь.

– По-прежнему надеешься провести меня, да, Винсент? – Вытаращив глаза, она передразнила его: – «Да о чем это ты? С какой же это другой женщиной я мог быть? Как тебе только такое в голову пришло?!»

– Нет, ты, похоже, спятила! О чем ты?!

К счастью для обоих, в этот миг в дверях появился их сын. На ногах у него красовались замшевые мокасины, которые Этрих привез ему на прошлой неделе из Лос-Анджелеса, куда ездил по делам. Джек запрыгал на одной ноге.

– Ну, как тебе, пап? Нравятся?

– Здорово на тебе смотрятся.

Джек подбежал к нему и, подпрыгнув, повис у него на шее.

– Господи, какой же ты стал большой. Скоро, глядишь, я и удержать тебя не смогу и полетим мы оба кувырком на пол.

Джек расхохотался и еще крепче сжал руками отцовскую шею. Этрих покосился на Китти. Та изо всех сил старалась подавить улыбку. Внутри у него все похолодело при мысли о страданиях, которые он ей причинил, разрушив их брак. Он вышел из дому с Джеком на руках и даже не кивнул ей.

Здание больницы поражало великолепием и роскошью. Построено оно было всего три года назад и за время своего существования получило немало призов за рациональное использование внутренних помещений, оптимальное освещение и самую передовую систему вентиляции. Все без исключения предметы обстановки и оборудования новой больницы смело можно было назвать произведениями искусства. Приборы выглядели так внушительно, будто их создали для оснащения какой-нибудь межпланетной станции, отправлявшейся к Юпитеру. Этрих, когда ему случалось здесь бывать, всякий раз удивлялся, что некоторые из пациентов, присоединенных к такому вот сложному агрегату множеством трубок и проводов, в конечном итоге все же умудрялись умирать. Разве возможно, чтобы сложные аппараты, которые следят за малейшими отклонениями в состоянии пациентов, позволяли им уйти на тот свет? И однажды, привезя в больницу Стеллу с приступом аппендицита, он не выдержал и задал этот вопрос доктору Кэпшью.

Кэпшью, парень веселый и добродушный, перегнулся к нему через стол и словоохотливо пояснил:

– Видите эту штуковину у стены, мистер Этрих? Прибор для ультразвуковой диагностики. Улавливает отраженные звуковые волны и посылает их на экран в виде картинки, в которой легко разберется специалист. Стоит около семидесяти тысяч долларов. Но я вам сейчас открою одну врачебную тайну: даже этот прибор не умеет творить чудеса. Как, впрочем, и мы. Врачам свойственно выдавать себя за кудесников, это так льстит нашему профессиональному самолюбию. Но правда в том, что мы просто хорошие специалисты, а не волшебники.

Этрих и его сын, держась за руки, вошли в вестибюль больницы и поднялись на шестой этаж на одном из многочисленных лифтов. Кабина, быстро и бесшумно скользя вверх по стволу шахты, трижды останавливалась на нижних этажах, прежде чем они достигли своей цели. Врачи в белоснежных халатах с какими-то бумагами в руках и со стетоскопами, свисающими с их шей, входили и выходили и все, как один, выглядели так деловито и самоуверенно, что сразу делалось ясно: они – существа непогрешимые. Этрих невольно позавидовал этим счастливцам и остро пожалел, что не выбрал в свое время столь же нужную и важную профессию и обречен теперь дурачить потребителей, убеждая их покупать те предметы, которые ему приказано рекламировать. Вздохнув, он крепче сжал руку сына. Джек тотчас же в ответ стиснул его ладонь своими маленькими пальчиками и улыбнулся, задрав голову вверх. Тут лифт снова плавно остановился. Створки дверей разъехались в стороны, пропуская внутрь двоих темнокожих медсестер. Третья осталась в коридоре, продолжая разговор с коллегами. Этрих взглянул на нее в последнюю очередь, успев прежде детально изучить внешность первых двух, на редкость миловидных. Женщина звучным голосом произнесла:

– Я только хотела предупредить, что мы еще не закончили!

Этрих сперва оценил тембр ее голоса и лишь потом поднял на нее глаза.

– Ну, Мишель, мы уж привыкли, что последнее слово всегда за тобой, – ответила ей хорошенькая сестричка, тряхнув головой.

Женщина, стоявшая в дверях лифта, была крупной, статной негритянкой. Такая способна метнуть ядро за пределы самого большого стадиона. Глаза ее, на миг остановившись на Этрихе, вновь обратились к коллегам. Он был знаком с этой женщиной, он ее помнил. Но откуда? Перед тем как створки дверей сомкнулись, он успел прочитать ее имя на бейджике: Мишель Маслоу.

– Привет, – автоматически произнес он, но лифт уже тронулся вверх.

– Ты чего, пап?

– Да я просто пытаюсь кое-что вспомнить. Не обращай внимания, Джек.

Мучительный вопрос продолжал тревожить его сознание, словно палец с длинным ногтем, вонзившийся в мозг. Он растерянно взглянул на металлические двери и нахмурился. Кто она, сестра Маслоу? Почему он уверен, что знаком с ней? Кто же она такая?

– Простите, не могли бы вы мне подсказать, в каком отделении работает эта сестра? – обратился он к двум сестрам, кивнув в сторону двери.

– Ты ее знаешь, пап?

– Вроде того. – Этрих улыбнулся сыну. Сестричка весело подмигнула Джеку:

– Решили сегодня к нам заглянуть, да? – Встретившись глазами с Этрихом, она без прежней улыбки ответила: – Сестру Маслоу вы найдете на четвертом этаже.

Ее подружка прибавила:

– Это будет нетрудно, ее ни с кем не спутаешь. – И обе наклонили головы, пряча усмешку.

– Благодарю вас.

– А откуда ты ее знаешь, пап?

– Понятия не имею. Просто знаю, и все.

Сестра не удержалась от вопроса:

– А вы случайно не лежали у нас в отделении интенсивной терапии?

– Господи, нет! – произнес он, поеживаясь.

– Она ведь как раз там и работает.

Странные события на этом не закончились. Ведя Джека по длинному коридору к кабинету доктора Кэпшью, Этрих увидел возле стены фонтанчик с питьевой водой. Он твердо знал, что во время предыдущих посещений больницы никогда не пытался пить из него и одновременно помнил с совершенной отчетливостью, что как-то однажды уже пил из такого фонтанчика. Он тогда понятия не имел, как эта штука выключается, и из-за этого пустякового затруднения вдруг ощутил себя слабым, глупым и никчемным. И чуть было не расплакался. Он был тогда так болен, что прислонился к стене, чтобы не упасть. Болезнь его была очень тяжелой. Это он тоже вспомнил. Но когда же, черт побери, все это с ним происходило? Мысли его начали путаться. В том, что он пережил наяву, а не во сне все события, ожившие сейчас у него в памяти, сомнений быть не могло.

И еще он вспомнил, как собственное тело подло предало его. А ведь до этого оно прикидывалось верным, надежным другом, который никогда не подведет. И он в ответ окружал его неустанной заботой: старался высыпаться, посещал тренажерный зал, ел здоровую пищу. Ему пришло на память, как он вслух упрекнул свой организм в неблагодарности: «За что же ты со мной так, а? Как ты мог все это допустить?» Ведь тело грубо нарушило их священное соглашение – оно перестало бороться за него, оно больше не служило ему защитой. Оно обрекло его на смерть.

Не сводя взгляда с фонтанчика, он шел все медленней и медленней и перебирал в памяти прошлое, словно стопку цветных слайдов. Но в самом ли деле он пережил все это? И когда? А если нет, то почему он так отчетливо помнит каждую деталь, каждую свою мысль, чувство? И как теперь соотнести все эти всплывшие в сознании картины с его привычной жизнью?

– А ты помнишь номер кабинета, папа? – Тонкий голосок Джека вернул его к действительности.

– Да, это в конце коридора. Мы почти пришли.

– Он всегда засовывает мне в ухо эту гадкую штуку. Терпеть не могу!

Там еще был парень, младший медбрат или санитар. Кажется, так называются сотрудники больниц, которые разносят еду и меняют постельное белье. Необыкновенно красивый парнишка по имени Брандт выполнял в их палате обязанности дневного санитара. Или младшего медбрата. Они называли его Егозой. Джимми-Егоза. Он вечно торопился и, делая свою работу, носился по палате как сумасшедший. Он справлялся с обязанностями неплохо, но слишком уж при этом суетился. Его нервозность невольно передавалась пациентам.

Прозвище Егоза он получил не от кого иного, как от самой Мишель Маслоу.

– Эй, Егоза, меня от тебя просто трясет, слышишь? Стоит мне тебя увидеть, так сердце из груди выпрыгивает! А все потому, что ты мельтешишь перед глазами, вертишься, как обезьяна!

В ответ на критику Брандт лишь молча улыбался и продолжал делать свое дело в привычном для него ритме.

Мишель Маслоу. Егоза Брандт. Откуда бы Этриху их знать?

Наконец они подошли к двери кабинета доктора Кэпшью, и Этрих толкнул ее. В небольшой приемной ожидали своей очереди несколько человек. Судя по их виду, они провели здесь немало времени. Этрих приуныл.

В углу на низком столике лежало две стопки журналов – детских и взрослых. Этрих и Джек выбрали себе по несколько штук и приготовились читать, но вдруг секретарь врача высунул голову из кабинета и пригласил Джека на прием. Поднявшись с кресла, Этрих прошел в кабинет следом за сыном. Он чувствовал себя неловко перед всеми этими людьми, пришедшими прежде них.

А еще через пару минут ему пришлось выйти из кабинета. Кэпшью, встревоженный частыми воспалениями среднего уха у Джека, решил, что ему теперь же надо провести детальное обследование и сделать кое-какие анализы, дабы убедиться, что на этот раз с ребенком не приключилась более серьезная беда. Именно поэтому он настоял, чтобы Джека привезли в больницу. Этриху же доктор предложил сходить пока выпить чашечку кофе и вернуться минут через сорок.

Так что он снова вынужден был пройти через приемную – с таким виноватым видом, будто украл бумажники у всех, кто там собрался. Отворяя дверь, что вела в коридор, он спиной чувствовал их злобные взгляды. Будь они не людьми, а змеями, их шипение способно было бы оглушить любого.

Очутившись в коридоре, Этрих облегченно вздохнул, но тотчас же почувствовал, как на душу навалилась ставшая уже привычной тяжесть. Ему предстояло болтаться без всякого дела почти целый час. Он не знал, чем себя занять. Бродить по больнице ему хотелось меньше всего на свете. Того и гляди, в памяти снова всплывут подробности его мнимого пребывания здесь в качестве пациента. Он собрался было спуститься на четвертый этаж и разыскать Мишель Маслоу, но передумал. Что он ей скажет, о чем спросит? Я вас знаю. А вы меня? Она примет его за умалишенного и будет права. Ну а еще что молено предпринять? Найти красавчика Брандта и задать ему те же идиотские вопросы? Эй, Егоза, помнишь меня?

Сунув руки в карманы, Этрих подумал, что больше всего ему сейчас хотелось бы вернуться домой, в свою пустую квартирку. Но тут он вспомнил о той, что, вероятно, ждала его там, и мысль о возвращении домой сразу утратила всю привлекательность. Наконец он решил воспользоваться советом доктора Кэпшью – сходить в буфет и там за чашкой кофе подождать, пока Джек освободится. Может, за это время планета не сойдет с орбиты. Узнав у проходившего мимо санитара, что буфет находится на первом этаже, Этрих повеселел. Ведь туда надо спуститься, потом снова подняться на шестой. Так и время пробежит. Может, просидев несколько минут в буфете, он выйдет на улицу прогуляться.

Подойдя к дверям лифта, он нажал на кнопку вызова и машинально заложил руки за спину. Китти называла эту его позу стариковской. В самом конце их совместной жизни она сердито выговаривала ему всякий раз, как он, забывшись, снова ее принимал. Но что поделаешь, женщины всегда найдут к чему придраться. Любой мужчина самым невинным словом или жестом может разозлить, огорчить, разочаровать их. От этого никуда не денешься. И чем сильнее бывает их любовь вначале, тем горше оказывается разочарование, когда отношения себя исчерпали. Все-то вы делаете не вовремя и не так, как надо. Слишком мало или слишком много. Даже комплименты из ваших уст категорически отвергаются. Или в лучшем случае вам бросают: «Ах, надо же, ты соизволил заметить?» Погрузившись в эти раздумья, Этрих не переставал следить за перемещением красного огонька над дверями лифта. Вот он скользнул к цифре 6. Механизм издал мелодичный звон, дверцы разъехались, и перед взором Этриха предстала кабина, посреди которой в полном одиночестве стоял Бруно Манн.

– Вот и ты наконец.

– Бруно! Ты-то здесь какими судьбами?

Дверцы начали закрываться, но Бруно поспешил провести ладонью между створками, и те вновь послушно разъехались в стороны.

– Тебя искал, Винсент.

– Но откуда ты узнал, что я здесь?

– Позвонил Китти, и она мне сказала.

– Но почему ей, а не мне?

– Я не знаю твоего номера.

– Брось, в конторе он точно имеется. Почему ты им не позвонил и не спросил?

Манн смутился, но замешательство его длилось недолго. Двери опять едва не закрылись, и он этому помешал, как и прежде проведя рукой между створками.

– Знаешь, мне это как-то в голову не пришло. Я в последнее время вообще туго соображаю. Нам с тобой надо поговорить. Давай посидим где-нибудь?

Он жестом пригласил Этриха в лифт. Тот невольно покосился в тот конец коридора, где помещался кабинет доктора Кэпшью.

– У меня только сорок минут. Мне надо вернуться обратно за сынишкой.

– Прекрасно. Сорока минут нам хватит. Заходи.

Этрих вошел в кабину. Дверцы закрылись. Он нажал на кнопку первого этажа.

Лифт плавно двинулся вниз. Этрих ждал, когда Бруно заговорит, но тот молчал, скрестив руки на груди и опустив взгляд на носки своих ботинок. Казалось, он про себя насвистывает какую-то мелодию.

– Итак?

Бруно не отозвался.

Наконец-то Этриху было на ком сорвать зло, копившееся в нем с самого утра.

– Послушай, Бруно, мне неприятно, что ты уклоняешься от разговора. Как это понимать? Сам меня сюда зазвал, а теперь отмалчиваешься. Скажи наконец, что тебе от меня надо?!

– Они с нами играют, Винсент. Забавляются, как со светлячками в банке. Трясут ее, чтобы посмотреть, как мы себя в ней поведем.

– Ты это о чем? Кто такие они?

Бруно отнял руки от груди и опустил их.

– У тебя есть пульс?

– Что?!

Этриху стало не по себе. Он дорого дал бы за возможность выйти из кабины. Бруно, похоже, и впрямь свихнулся. Хорошенькое дело – оказаться в лифте один на один со «светлячком из банки».

– А ты отлил хоть раз с тех пор, как узнал правду? В туалет ходишь?

– В туалет? Разумеется, хожу. Бруно, ты часом не свихнулся?

Бруно мрачно помотал головой:

– Нет. Знаешь, вот ведь что забавно, я только недавно понял: мы так часто поступаем автоматически, рефлекторно, буквально не замечая. До тех самых пор, пока вдруг неизвестно почему не прекратим это делать.

Этрих не удержался от вопроса:

– Так ты писать перестал? С каких пор? – Он едва не прыснул со смеху.

Улыбка, которую Этрих тщетно пытался погасить, не укрылась от взгляда Бруно. Он скорчил гримасу:

– Знаю, это звучит забавно. Да и вся наша с тобой история просто до жути смешная, верно?

Лифт остановился на одном из этажей. Двери открылись, но за ними в коридоре никого не оказалось. Створки снова медленно и плавно соединились, кабина продолжила скольжение вниз.

Этрих, тщетно ожидая от Бруно пояснений, нетерпеливо произнес:

– Ну и?…

– И что?

– Ты ведь не затем меня разыскивал, чтобы сообщить, что перестал писать?

Манн ничего ему не ответил. Настороженно прислушиваясь к чему-то, он запрокинул голову назад, нахмурился и поднял руку:

– Ш-ш-ш! Помолчи.

Этриха эта очередная выходка Манна не на шутку разозлила, но он не подал вида, что рассержен, и покорно замолчал.

– Ты ничего не чувствуешь? Что-то сюда проникло. Оно здесь, в кабине. – Голос Бруно дрожал, но сам он при этом сохранял прежний невозмутимый вид.

– По-моему, тебе пора сходить к врачу, Бруно. Пусть пропишет успокоительное.

Произнося это, Этрих невольно выпрямился и обвел пространство кабины расширенными от страха глазами.

– Лифт только что остановился, но никто в него не вошел. Ты ведь заметил?

– Ну и что из этого?

Манн махнул рукой в сторону двери:

– По-моему, кое-что все же сюда проникло. Просто оно для нас невидимо.

Этрих испугался не на шутку. Да и кто остался бы спокоен, оказавшись на его месте, в тесной кабине, с человеком, у которого явно не все дома.

Лифт полз до следующего этажа целую вечность, но наконец остановился, и металлические дверцы скользнули в стороны, открыв путь к свободе. Этрих двинулся к выходу. Бруно цепко ухватил его за руку и потащил назад.

Этрих покосился на ладонь, сжавшую его предплечье.

– Отпусти меня немедленно, Бруно!

– Послушай…

– Если ты сейчас же не разожмешь руку, получишь по физиономии!

Бруно нехотя отпустил его.

– Как скажешь. Но тогда я пойду с тобой.

В коридоре у лифта окончания их перепалки терпеливо ожидал немолодой красивый темнокожий мужчина в дорогом, явно сшитом на заказ костюме темно-зеленого цвета. Но они так долго препирались, что едва успели выскочить из лифта, прежде чем створки дверей затворились и кабина уехала. Этрих извинился перед незнакомцем. Тот широко ему улыбнулся. И при виде его зубов в голове у Этриха все встало на свои места. Зубы у чернокожего мужчины были очень крупные, желтоватые. Они напоминали старинные слоновой кости клавиши фортепиано.

Память соткана из множества нитей. Потянешь за одну, и она приводит в движение остальные. При виде этих желтых крупных зубов Винсент Этрих покачнулся и едва не упал. У него в буквальном смысле подкосились ноги, и ему пришлось прислониться к стене, чтобы не потерять равновесие. Потому что он разом вспомнил все. В сознание его возвратилось то, что каким-то непостижимым образом оказалось стертым из него нынешним утром. Загадочной женщиной в его постели была Изабелла Нойкор. Та, что звонила ему по телефону, звалась Коко Хэллис. В этой больнице он умер. Бруно Манн тоже отбыл в мир иной, но, как и сам Этрих, вернулся оттуда. А этот симпатичный пожилой мужчина в зеленом костюме, что так тепло ему улыбается, – Тиллман Ривз, его сосед по палате.

– А вот и вы наконец, дорогой Винсент. До чего же приятно встретить старого знакомого из прежней жизни!

Трое умерших мужчин сидели в больничном буфете и потягивали кофе. Серьезный разговор пока не клеился.

– Так что же это получается: с тех пор как умерли, вы все время здесь? И не можете никуда уйти? – В голосе Бруно слышались нотки недоверия.

Тиллман Ривз потеребил пальцами подбородок:

– Нет. Это все равно, что очутиться в пьесе Сартра. Кстати, если уж говорить о пьесах, не читали ли вы «Доктора Фауста» Кристофера Марло, мистер Манн? Замечательная вещь, одно из моих любимых произведений. Так вот, Фауст спрашивает Мефистофеля, где находится преисподняя. И этот пройдоха отвечает ему: «Как где? Под небесами». – И длинные темные пальцы, оставив в покое подбородок, начертали в воздухе небольшой круг, чтобы обозначить подобие места, где все они в данную минуту находились.

Бруно беспомощно взглянул на Этриха, ожидая от него пояснений. Но Винсент молчал, и тогда Бруно перевел взгляд на пожилого негра и сознался:

– Я что-то не понял…

Ривз дружелюбно кивнул.

– Мы все трое по неизвестным нам причинам воскресли из мертвых. Вернулись в наши прежние жизни, хотя и утратив при этом некоторую часть воспоминаний. Мы не знаем, зачем мы снова здесь и что нам с этим делать… Помните ли вы, как прежде боялись смерти? Как готовы были чем угодно пожертвовать, лишь бы остаться среди знакомых людей и привычных вещей? Так вот, это наше желание осуществилось. И что же, вы счастливы? Ад находится как раз под небом.

За столиком воцарилась тишина. Бруно и Этрих мрачно обдумывали слова Тиллмана Ривза, который, дав им возможность поразмышлять несколько секунд, нарушил тишину словами:

– Я тоже мало что во всем этом понимаю, а меньше всего – почему вы двое можете перемещаться в пространстве куда пожелаете, а я навек заточен в этом тоскливом месте.

Бруно откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на затылке.

– А что вы тут делаете по целым дням? Чем можно себя занять в больнице?

– Наблюдаю за ходом операций, разговариваю с пациентами.

Этрих прервал его:

– А как они к вам относятся, Тиллман? Как отреагировали люди вроде Черной Сучки Мишель на ваше воскрешение из мертвых? И остальные, кто знал, что вы умерли? Те, кто стали свидетелями вашей смерти?

– Кто это – Сучка Мишель?

– Она была нашей медсестрой, ухаживала за нами в палате. Мишель Маслоу, – пояснил Этрих.

– Они хорошо относятся ко мне и ни о чем не подозревают. Думаю, ваши друзья и коллеги примерно так же обходятся с вами. Все вроде бы нормально, кроме некоторых моментов. Со мной здороваются и болтают ни о чем. И это все. У людей как будто коллективная амнезия насчет того, кто я и кем был. Встречая меня здесь изо дня в день, они не спрашивают, что я тут делаю, почему до сих пор никуда не убрался. Здороваются, болтают минуту-другую и уходят по своим делам. Им кажется, что я именно здесь и должен находиться, а где же еще? Для них в этом нет ничего странного.

Этрих по своему собственному опыту знал, насколько все это верно. Пока Коко не сказала ему правду, жизнь его казалась такой же, какой была полгода назад, и окружающие его люди вели себя совсем как прежде. «Коллективная амнезия». Лучше не скажешь.

– Но что же нам теперь делать? – тоном потерявшегося ребенка спросил Бруно.

– Честное слово, не знаю, мистер Манн. Надеюсь, меня рано или поздно осенит. Посетит, так сказать, внезапное озарение. Но пока ничего подобного не произошло, можете мне поверить.

– Кто-нибудь из вас двоих помнит, каково это – быть мертвым?

Манн и Ривз переглянулись:

– Не помню.

– Нет.

– Так я и знал. Но ведь это и есть самое странное из всего, что с нами случилось. Никто из нас ничего не помнит.

– Это их рук дело, Винсент. Они не хотят, чтобы мы были в курсе, чтобы мы смогли воспользоваться этими воспоминаниями.

Этрих бросил взгляд на стенные часы:

– Мне пора. Надо забрать сынишку. Бруно, ты идешь?

– Нет, хочу еще немного поболтать с мистером Ривзом. Можно будет позвонить тебе вечером?

– Конечно.

Ривз поднялся со своего стула и сердечно обнял Этриха, что немало его удивило.

– Обещайте, что как-нибудь еще заглянете ко мне, Винсент. Мне недостает вашей компании, наших с вами разговоров.

– Разумеется, я приду, Тиллман. Но вы что же, и в самом деле помните то время, когда мы оба лежали в этой больнице? Я-то ведь все позабыл.

– Терпение, друг мой. Со временем в вашей памяти будут всплывать все новые и новые детали. Процесс этот начался, когда вы узнали, что воскрешены из мертвых. Так бывает с несчастными, которые страдают одной из форм амнезии. Возвращение памяти – мучительный процесс. Но это еще никому не повредило, ведь воспоминания – это наше «я». Они – часть нашей жизни.

В разговор, хихикнув, вклинился Бруно:

– Чудеса, а? Многие сомневаются в реинкарнации. Мол, если все это правда, то почему я не могу вспомнить мои прошлые жизни? И с нами в точности то же самое: мы воскресли, но не помним о многом, что с нами происходило. Причем не в какой-то там прошлой жизни, а в нынешней.

Поднимаясь в лифте на шестой этаж, Этрих вспоминал разговор с Бруно и Тиллманом. Да, приходилось признать, что все трое пережили нечто подобное реинкарнации. Но много ли пользы от такого опыта, если не знаешь, как дальше жить и что делать? Кому нужен опыт, который ничему не учит?

Лифт остановился на третьем этаже. И снова, как когда они спускались вниз с Бруно, в коридоре никого не оказалось и в кабину никто не вошел. Этрих, продолжая обдумывать свое положение, машинально отметил этот факт, но не придал ему значения. Лифт поехал вверх, но через несколько секунд вдруг замер. Этрих, растерянно заморгав, стал озираться по сторонам, словно надеялся обнаружить причину этой внезапной остановки.

– Ну же, давай двигайся! У меня нет времени здесь торчать! Слышишь? – обратился он к лифту.

При звуках его голоса лампочка под потолком мигнула и погасла.

А еще через миг что-то коснулось ноги Этриха чуть повыше щиколотки.

Прикосновение было осторожным, едва ощутимым. Сперва неведомое существо тронуло ткань брюк, а после медленным скользящим движением чуть задело кожу на ноге. Потом оно проделало то же самое с его второй ногой, но немного выше, у самого колена. Сперва коснулось ткани, затем кожи.

Этрих, оцепенев от неожиданности в кромешной тьме, хрипло спросил:

– Кто здесь?

Его ненадолго оставили в покое, затем осторожные касания возобновились. На миг сознание Этриха прояснилось, и он вспомнил, как Бруно утверждал, что в лифте кроме них находится кто-то еще.

– Что это значит? – свистящим шепотом спросил он.

Теперь его ощупывали не таясь. Чьи-то торопливые пальцы двигались по его телу то вверх, то вниз, исследуя каждый его участок. Казалось, они были сотканы из утреннего тумана. Так легко касаться кожи способен лишь слабый ветерок. Но в то же самое время движения их были настойчивы и последовательны.

Вот они поднялись по ноге к паху, ощупали член сквозь ткань плавок. Один из пальцев медленно дотронулся до ягодиц и исследовал пространство между ними. Потом едва осязаемые пальцы все вместе стремительно спустились вниз по ногам, до самых пяток. Этрих не мог шевельнуться. Он окаменел от страха. Его тем временем продолжали изучать. Пальцы пробежались по животу и груди к шее, легким дуновением коснулись лица, медленно ощупали ноздри и переместились на затылок, миновав лоб. Похоже на любовную ласку, подумал Этрих. Они меня изучают, как новая подружка во время первой близости.

Он не мог бы в точности сказать, сколько это длилось. Сопротивляться было бесполезно, и ему оставалось лишь молча терпеть эту процедуру осмотра. Благодаря тому, что он не тратил силы на борьбу с бесцеремонным противником, он в какой-то момент вдруг совершенно успокоился и, покорившись неизбежному, понял, что происходит. Он не знал, да и не особо стремился узнать, откуда пришло к нему это понимание. Но оно вдруг возникло у него в сознании, и он тотчас же утвердился в мысли, что не ошибается. Винсент Этрих догадался, что пальцы, которые к нему прикасались, были его собственные. Мертвый Винсент Этрих ощупывал лицо живого Винсента Этриха.

И тогда мертвец заговорил.

– Обычно люди не красят волосы в синий цвет, – заметила Изабелла, указывая подбородком на толстяка с синими волосами, который, облокотившись на стойку бара, потягивал низкокалорийную колу из жестяной банки.

Коко проигнорировала ее замечание. Она не сводила глаз с рук Изабеллы. Они сидели за столиком бара Маргарет Хоф, заказав сэндвичи с ветчиной и чай.

– Никак не возьму в толк, почему тучные люди всегда пьют диетическую колу? Кого они этим надеются обмануть?

Коко была слишком поглощена наблюдением за действиями Изабеллы, чтобы отвечать на этот риторический вопрос. Изабелла деловито сняла с сэндвича ветчину и положила на край тарелки. Хлеб она изящным движением свернула вдвое и принялась есть.

– Зачем ты это сделала?

Изабелла улыбнулась и подняла палец вверх, давая Коко понять, что охотно ответит, но только когда проглотит то, что у нее во рту.

– Я всегда так поступаю. Переделываю его на свой вкус. Признайся, тебе хоть раз попался безупречный сэндвич? Чтобы хлеб был нарезан как надо и чтобы начинки было не слишком много, но и не слишком мало? Вот видишь, поэтому приходится самой кое-что в нем доработать.

Лицо Коко осталось непроницаемым.

– А как на это реагирует Винсент?

– Нормально. Ему нравится.

По– твоему, это ненормально, да?

– Еще бы.

– Я не спорю. Пусть меня считают особой со странностями. Мои близкие, сколько я себя помню, не уставали повторять, что я странный ребенок. А вот чего мне действительно недостает, так это внутренней силы.

– Вернуть Винсента оттуда, где он был, – очень смелый поступок, Изабелла. Человеку слабому это вряд ли удалось бы.

Изабелла свободной рукой дотронулась до живота:

– Но мне ведь Энжи помогал. А без него я бы не справилась, поверь.

– Неправда. Может, он тебе и помог, но решение принимала ты. Никто тебя к этому не принуждал. Как это было?

Брови Изабеллы взметнулись вверх.

– А ты не знаешь?

– Нет. Это у всех происходит по-разному. Методов сколько угодно. И в любом случае, я ведь не оттуда. Как уже не раз тебе говорила.

– А откуда ты?

Коко поднесла чашку с чаем ко рту и сделала большой глоток.

– Нет, сперва ты рассказывай.

Изабелла охотно подчинилась, не переставая жевать, отчего рассказ ее порой перемежался небольшими паузами.

– Каждый человек хоть раз в жизни непременно видит во сне собственную смерть во всех деталях. Но за всю жизнь мы видим примерно двадцать пять тысяч снов и так редко угадываем, какие из них вещие. Ну подумаешь, еще один кошмар приснился. Поскорей забыть его, перевернуться на другой бок и постараться снова заснуть. Вот и все, что приходит нам в голову. А потом он стирается из памяти.

– Откуда тебе это известно, Изабелла?

– Я сразу поняла, что это был за сон, когда он мне приснился. Сразу.

– Но как? Откуда тебе было знать, что сон о твоей смерти – пророческий?

– Понятия не имею.

Коко потрясла в воздухе ладонью так, как будто хотела остудить ее.

– Это впечатляет. Никогда не слыхала ни о чем подобном, а ведь мне много чего рассказывали, поверь.

Изабелла принялась за ветчину.

– Возможно, иногда совсем неплохо быть немного не в себе.

– Еще бы! Расскажешь мне сон?

– Нет. Теперь моя очередь спрашивать.

Тут Коко вдруг проделала нечто неожиданное: схватила чашку Изабеллы и одним глотком выпила весь чай. Вытерев рот тыльной стороной ладони, она кивнула:

– Валяй.

– Откуда ты?

– Из чистилища.

– Так оно существует?

– Оно совсем не такое, каким его представляют себе люди, но в принципе их представление тоже вполне сгодится.

– Так, значит, есть и рай и ад?

Коко помотала головой:

– Нет. Только жизнь, смерть и чистилище. Люди придумали рай и ад и сильно осложнили этим свою жизнь. Ты когда-нибудь встречала по-настоящему хорошего человека, который считал бы себя достойным посмертного вознесения в рай? Ведь нет, признайся. Каждый уверен, что проклят за свои прегрешения.

– Так как же все это устроено?

Простота вопроса пришлась Коко по душе. Всего шесть слов!

Вдруг Изабелла, переменившись в лице, слабо вскрикнула и поморщилась, как если бы ее внезапно ударили под ложечку. Тело ее пронзила резкая боль. Она откинулась на спинку стула и непроизвольно приоткрыла рот. Дышать она не могла.

Коко сразу поняла, что с ней случилось. Она придвинула к ней свою чашку с чаем:

– Выпей быстрей.

Изабелла, вперив в нее остановившийся взор, едва нашла в себе силы, чтобы подчиниться. Стоило ей сделать всего один глоток, как боль утихла. Трясущейся рукой она отняла чашку от губ.

– Что же ты? Выпей все до капли. Так будет вернее.

Пережитая боль была такой сильной, что едва ее не спалила. Еще немного, и она превратилась бы в горстку пепла.

– Что это было? – с трудом выдавила она из себя.

– Моя оплошность. Я пила из твоей чашки, и мне следовало сразу передать тебе мою. Прости. Ты пострадала по моей вине.

По виду Изабеллы нетрудно было догадаться, что она ничего не поняла. Коко терпеливо продолжила пояснения:

– Отпив из твоей чашки, я получила возможность вести разговор о сложных материях на понятном тебе языке. Иначе ты не разобрала бы моих слов.

– А какой твой родной язык?

– Я ведь уже говорила, что явилась сюда из чистилища. Находясь в вашем мире, я ему не принадлежу.

Изабелла, указав на нее пальцем, осторожно предположила:

– Так это не ты?

– Это всего только малая часть меня. – Она подняла вверх большой палец. – Точно так же, как, к примеру, любой из твоих пальцев является лишь частью тебя.

– А остальное? Ты не могла бы показать мне себя всю, целиком?

– Нет, даже пытаться не стоит. Ты пока не в состоянии этого постичь, понимаешь? Только когда твоя жизнь кончится… Для того и существует чистилище. Там учатся пониманию и постижению.

– Почему на меня вдруг обрушилась эта боль?

– Твоя душа оказалась переполнена чужеродной информацией. Ну… Чтобы тебе было понятнее… Предохранитель перегорел. В тебя были загружены данные, которые ты не смогла усвоить и обработать. Жесткий диск у тебя маловат оказался. Пригубив из моей чашки, ты поднялась на другой уровень. Теперь все в порядке. Мы можем продолжать. Тебе ничто не угрожает.

– Так как же все это устроено?

Коко стала загибать пальцы:

– Жизнь. Потом чистилище. Потом смерть. Люди думают, что умирают, когда жизнь кончается. Ничего подобного. Сначала им приходится побывать в чистилище и там усвоить, что такое смерть и как им обрести в ней свое место.

– Выходит, чистилище – это что-то вроде школы?

– Да, в некотором смысле.

– Значит, умерев, все отправляются учиться?

– Оставив позади жизнь, все попадают в школу, совершенно верно. – Коко подозвала проходившего мимо официанта и заказала еще чаю.

– Так где же я побывала, когда отправилась за Винсентом?

– В чистилище.

– Но я отчетливо все помню. Очень похоже на наш мир. Очень.

– Совершенно верно. Это специально так устроено для новоприбывших, чтобы они попадали в привычную обстановку. Но чем дольше ты там находишься, тем заметней все меняется.

– А смерть? Что это такое?

– Смерть – это мозаика. Она – мозаика.

Официант подал им чай. Ответ Коко глубоко разочаровал Изабеллу, и она не сумела этого скрыть.

– О чем ты?

– Ты строишь свою жизнь, а потом она заканчивается. Но что происходит с существом по имени Изабелла, которое ты создала? Исчезает ли она, когда твои глаза закрываются навек? Это было бы бессмысленно, согласись. С какой стати вся энергия, накопленный опыт, развитое воображение обратились бы в ничто? Семьдесят лет развития вдруг в одно мгновение исчезли бы в никуда? – Улыбнувшись, она прибавила: – В том числе вкус перца или… карандаша.

Изабелла, слушавшая ее с напряженным вниманием, улыбнулась.

– Винсент вечно надо мной смеется, когда я грызу карандаши, а я не могу избавиться от этой привычки.

– И от души перчишь свою еду.

– Откуда ты это знаешь?

– От него.

– Он много обо мне рассказывал?

– Нет. И всегда только хорошее, никакой критики. – Коко передвинула свою чашку влево, потом вернула ее на прежнее место и взглянула на Изабеллу. – Это меня доставало.

– Расскажи о смерти.

Коко пошарила в кармане куртки.

– Тебе когда-нибудь случалось видеть мозаику? – На лице ее появилась гримаса: найти то, что ей было нужно, оказалось нелегко.

– Да, я была в константинопольской Софии и в церкви Сан-Витале, в Равенне.

– Отлично.

Коко наконец вытащила из кармана целую пригоршню кусочков разноцветной смальты. На некоторых были отпечатаны буквы. Сделав едва уловимое движение запястьем, она разжала кулак. Плиточки рассыпались по всему столу, некоторые откатились к самому краю, но на пол не упала ни одна.

– Ты всегда таскаешь в кармане смальту?

– Только в особых случаях. Теперь составь из них какой угодно узор. Вперемешку или по цветам, как пожелаешь. – Небрежным кивком она указала на поверхность стола.

Изабелла, немного поколебавшись, внимательно оглядела все валявшиеся на столе кусочки и начала пододвигать к себе те из них, что ей приглянулись. Действовала она неторопливо и сосредоточенно. Не зная, что на сей раз затеяла Коко и чем все это могло закончиться, она руководствовалась исключительно собственным вкусом.

– Значит, как пожелаю? – на всякий случай переспросила она, не отводя взгляда от плиток.

– Да, конечно. Это не игра. Сложи их как хочешь.

Изабелла отыскала нужные буквы и сложила из них слово «перец», которое поместила в квадратную рамку из красных, синих, желтых и черных керамических осколков. И продолжала работу, выбирая, складывая, меняя разноцветные кусочки местами. Лишь однажды она подняла глаза на Коко, пытаясь по выражению ее лица определить, что у нее на уме, но бесстрастный взгляд Коко ничего не выражал.

К столику подошла Маргарет Хоф. Ей стало любопытно, что проделывает ее венская приятельница с грудой маленьких плиток, усеявших стол. Изабелла не обратила на нее внимания, и Маргарет, выразительно фыркнув, ушла за стойку. Коко молча курила и прихлебывала чай.

Изабелла закончила работу. Она принялась было считать плитки, но Коко твердо ее остановила:

– Не делай этого, не считай. Количество не имеет значения.

– Но я просто…

– Говорю же тебе, прекрати. – В голосе Коко звучала холодная уверенность.

Изабелла, негодуя в душе, что ею командуют, все же подчинилась.

– Что дальше? – спросила она, положив ладони на столешницу.

Коко кивнула:

– Положи руки на колени.

Изабелла послушалась и на этот раз, но покорность ее не была вознаграждена: против всякого ожидания ничего не произошло. Посетители неторопливо перемещались по залу бара, разговаривали, присаживались за столики, расплачивались, уходили. Кто-то затянул песню, вслед за этим из противоположного конца зала послышался взрыв смеха. Изабелла пристально следила за Коко, ловя взглядом каждый ее жест. Не предпримет ли она чего-либо? Ничего. Через некоторое время, устав ждать от Коко хоть каких-либо действий или пояснений, она переключила внимание на свой узор. Она заметила, что изумрудно-зеленый осколок мозаики, формой своей напоминавший звезду, очутился не на месте. И как это она могла положить его сюда? Найдя подходящее окружение для зеленой звезды, она вдруг поняла, что созданная ею картина весьма далека от совершенства, и принялась увлеченно передвигать другие осколки. Это занятие полностью поглотило ее, хотя все то время, пока она подталкивала пальцами то вправо, то влево элементы мозаики, ее не покидала мысль, до чего же это глупо. И вдруг Коко, про которую она и думать забыла, произнесла:

– Никто не в силах бывает оставить свой рисунок как есть, всякий норовит передвинуть один фрагмент, потом еще, и так без конца. Ты всю жизнь перемещаешь кусочки мозаики вверх и вниз, вправо и влево, пытаясь исправить общий вид картины. И порой это удается, все выглядит безупречно. Но лишь на недолгое время. Становишься старше, что-то в жизни меняется, и вот настает срок опять исправить рисунок. А потом еще раз, еще… В точности так, как ты это сейчас делаешь.

Изабелла тотчас же подняла глаза на Коко. Та сунула в рот один из неиспользованных керамических осколков и принялась жевать его. Потом подхватила пальцами второй и съела с не меньшим аппетитом. И как ни в чем не бывало продолжила пояснения:

– Существует две мозаики. Первая – жизнь, которую ты проживаешь. Когда она заканчивается, она становится частью Большой Мозаики.

– А у инопланетян есть свои мозаики? – полюбопытствовала Изабелла.

Она с трудом верила, что столь дурацкий вопрос мог сорваться с ее губ, но в глубине души надеялась услышать ответ.

– У инопланетян, у индюков, у инфузорий, у индусов. Мы можем пройти по всему алфавиту, у всех есть свои мозаики. Все то, что когда-то существовало, отправляется туда в той или иной форме. Всякий становится фрагментом Большой Мозаики.

– Но для чего она? Я имею в виду, какова цель всего этого?

– Она сама и есть конечная цель.

– Но мне от этого не легче, Коко. Получается, что все мои вопросы пока так и остались без ответа.

Коко съела еще один кусочек плитки. Она пожала плечами: мол, мне-то какое дело до твоих вопросов и сомнений? Некоторое время они просидели молча, глядя друг на друга. Тишину нарушила Коко, неожиданно спросив:

– А ты в курсе, что Винсент всегда носит в кармане маленькую красную пластмассовую ложечку?

– Как же, это ведь его талисман. Я помню, откуда она у него. Как-то летним вечером в Вене мы купили мороженое и съели его на берегу Дуная.

Коко поерзала в своем кресле, сев так, чтобы лицо Изабеллы предстало перед ней анфас.

– Хорошо ли ты помнишь тот вечер?

– Еще бы! А что?

– Помнишь, какой вкус был у мороженого?

– Мороженое было ромовое с изюмом. В центре города как раз открылся павильон.

– Почему Винсент сохранил ложку?

В голосе Изабеллы зазвучали нотки торжества:

– Он сказал, что это был один из счастливейших вечеров в его жизни.

Коко протянула руку к мозаике Изабеллы, подхватила двумя пальцами фрагмент и, держа его на ладони, протянула ей через стол:

– Ешь.

– Что?!

– Съешь его. Делай, что говорят.

Изабелла взяла квадратик и, недолго думая, сунула его в рот. И сразу ощутила изумительный вкус и аромат. Такое ни с чем не спутаешь! Ромовое, с изюмом – сладкая прохлада! Это было так неожиданно и так приятно, что она закрыла глаза, погрузившись в воспоминания, которые принадлежали ей одной.

Когда она снова их открыла, ей стало на удивление тепло, воздух наполнял аромат цветов и все вокруг заливало золотистое сияние медленно догоравшего летнего дня. Она стояла на площади, держа в руке мороженое. В двух шагах от нее Винсент вычерпывал свое мороженое из пластикового стаканчика той самой красной ложкой. Взмахнув ею, как дирижерской палочкой, он спросил:

– А теперь куда?

Она помнила, какие слова произнесет, но тем не менее слушала саму себя затаив дыхание.

– Пошли прогуляемся по городу, а потом посидим у воды. – Она отдавала себе отчет, что в теле ее в настоящий момент одновременно живут две разные Изабеллы, прежняя и нынешняя.

И в течение следующего получаса обе эти Изабеллы и Винсент Этрих неторопливо миновали центр города с его элегантными магазинами, уличными музыкантами, стайками куда-то спешивших ребятишек и никуда не торопившихся японских туристов. Все они наслаждались теплым ветерком и золотистым сиянием этого венского вечера.

Дойдя до набережной, Изабелла прежняя и нынешняя, а также Винсент уселись на зеленую скамейку и болтали ни о чем с откровенностью и доверительностью, знакомой лишь любовникам. Им было так хорошо вместе. Они нашли друг друга, и оба знали, что это – навсегда. Жизнь не могла преподнести им более ценного подарка, не могла быть лучше, чем в тот теплый вечер. Винсент был прав, когда сказал, что день этот стал одним из счастливейших в его жизни.

Что же до Изабеллы, то для нее это параллельное переживание одних и тех же событий, свершавшихся одновременно в прошлом и настоящем, стало подлинным откровением. Чувства ее обострились до предела. От сверхъестественного сочетания терпкой новизны и изысканного аромата воспоминаний у нее закружилась голова. Но эти обе ее жизни вовсе не конфликтовали друг с другом. Все происходило так, как если бы Изабелла вела машину по незнакомой дороге, а рядом с водителем сидела она же прежняя, хорошо помнящая и трассу, и обочины, и с радостным чувством смотрела бы по сторонам. Слушала восторженную болтовню водителя и отмечала про себя детали окружающего, которые ускользнули от ее внимания во время прошлой поездки.

Держась за руки, любовники наблюдали, как воды Дуная меняли цвет, становясь все темнее по мере того, как на землю опускался вечер. Она собиралась что-то ему сказать, но в этот миг все разом кончилось. Она снова очутилась в полутемном баре, за столиком, поверхность которого была почти сплошь усеяна плитками мозаики. Коко все так же сидела напротив.

Едва осознав, что погружение в прошлое подошло к концу и она вынырнула в настоящее, Изабелла ощутила мучительное желание вернуться обратно в Вену, в тот день, быть рядом с Винсентом. Это было похоже на возвращение к унылой яви после сказочного сна, в пространстве которого так хочется побыть хоть несколько лишних мгновений, совсем чуть-чуть, лишь бы успеть поцеловать своего возлюбленного или отведать соблазнительных яств, приготовленных специально для тебя. Смятение, разочарование, томление. Все эти чувства объяли душу Изабеллы.

– Что это было?

– Первый опыт, какой обретаешь в чистилище: приходится заново прожить свою жизнь, воспринимая ее в перспективе.

– Всю жизнь? Каждый проживает всю свою жизнь? Сколько же на это уходит времени?

– Не так уж и много, – усмехнулась Коко.

– Но ведь в жизни столько тяжелого и грустного. Переживать это заново, и как зритель, и как участник, вдвойне неприятно.

– Верно, но это также совершенно необходимо. Прежде чем поместить свою жизнь в Большую Мозаику, ее надо как следует изучить. То, что ты сейчас видела, это лишь начало долгого пути постижения того, чем была твоя жизнь и что ты сделала с ней.

– Коко, скажи, существует ли свобода воли? Я поступаю так, как мне хочется, или кто-то дергает меня за нитки? Ну, ты меня понимаешь… – Она указала пальцем на потолок.

– Насколько далеко простирается твое любопытство? Хочешь отщипнуть кусочек или съесть весь каравай целиком?

Изабелла, не задумываясь, ответила:

– Весь.

– Отлично. Смотри на стол.

Дальнейшее произошло столь стремительно, что Изабелла наверняка не успела бы ничего толком разглядеть, не подскажи ей Коко, на что именно следовало обратить внимание.

Все осколки мозаичной плитки, которые Изабелла не включила в свой узор, вдруг словно ожили и начали быстро двигаться к центру стола. В этом не было ничего пугающего, ничего зловещего – всего лишь несколько разноцветных керамических плиток неправильной формы скользили с краев стола туда, где помещался рисунок Изабеллы. Обе женщины внимательно за ними наблюдали. Изабелла обвела глазами зал и облегченно вздохнула: никто из посетителей не обращал на них, равно как и на их столик, ни малейшего внимания.

– Представь себе, – сказала Коко, – что рисунок, который ты сложила, – это твоя жизнь, какой она была до настоящего момента. Ты отобрала плитки и буквы, какие тебе приглянулись, и расположила их как тебе вздумалось. А оставшиеся – это элементы твоего будущего.

– Правда? Это в самом деле моя жизнь? – Изабелла кивнула на мозаику.

– Нет, но ты представь себе, что так оно и есть. Это вполне годится в качестве иллюстрации. Видишь, как все они теперь группируются в более сложный узор?

– Да. Кроме тех, что ты съела.

Коко взяла еще одну маленькую плитку и засунула в рот.

– Эй!

– Не кипятись. Я съела всего лишь последние пять лет твоей жизни и уверяю тебя, ты об этом нисколько не пожалеешь.

Новое большое панно, включившее в себя все без остатка кусочки смальты, вдруг поднялось в воздух и зависло в нескольких дюймах над столом. Потом оно слегка наклонилось, так, чтобы Изабелла могла видеть его все целиком.

– Вот схематичное изображение твоей жизни, как она есть. Именно такой вид она примет в последний день твоего земного существования. Люди об этом даже не подозревают. Они ведь считают свою жизнь чередой разрозненных событий – случайностей, совпадений и ошибок, которые никак между собой не связаны. Ох, как же они заблуждаются!

Мозаика все еще висела в воздухе, словно поддерживаемая невидимой силой. Обе женщины глаз с нее не спускали, что же до всех остальных, находившихся в баре, то они ее попросту не замечали.

– Но ведь у иных в жизни случаются настоящие трагедии, Коко! Ужасные несчастья, подобные удару молнии. Ребенок, которого похитили и замучили до смерти. Или замечательная женщина из Флориды, в одночасье сгоревшая от рака. Как насчет них и им подобных? Они-то не выбирали такие плитки для своей Мозаики, не составляли для себя такой рисунок. Только не говори мне, что тем не менее это был их выбор. Я тебе не поверю.

– Позволь мне сперва закончить объяснение того, о чем мы говорили, а после я отвечу на твой вопрос.

Изабелла молча кивнула.

– Итак, вот твой труд в его завершенном виде.

Коко показала на панно, приглашая Изабеллу внимательно взглянуть на него напоследок. Потом вынула из кармана перочинный нож, раскрыла его с громким щелчком и, слегка наклонившись, вонзила лезвие в самую середину мозаики. Несколько движений – и вот уже черная плитка лежала у нее на ладони.

Изабелла ничего ей на это не сказала, ожидая объяснений. Она во все глаза смотрела на отверстие, которое образовалось в середине панно. Оттуда вырывался луч ослепительного, какого-то потустороннего света, словно Коко пробила брешь в оболочке реального мира.

Если что-то, чем мы дорожим, повреждается, мы не можем отвести взгляд от этой трещины или вмятины. Первая глубокая царапина на корпусе новой машины, первая явная ложь нового любовника, отверстие в мозаичном панно на месте плитки. Мы всегда знали, что это неизбежно, но втайне верили, что сможем избежать такого несчастья, уклониться от удара, обмануть судьбу. Иногда последствия удается смягчить, но что бы ни подверглось разрушительному воздействию – вещь, отношение, чувство, – оно уже никогда не будет прежним. Никогда.

Черная плитка лежала на открытой ладони Коко.

– Представь, что вся твоя мозаика сжалась до размеров этого фрагмента. – И она указала пальцем на крупный кусок плитки, висевший в воздухе. – Он входит в состав мозаичного рисунка, он его завершает, хотя сам по себе может показаться незначительным. Пока не увидишь своими глазами, какой стала вся картина без него. Ты слушаешь?

Изабелла кивнула.

– Большая Мозаика – не смерть. Она – Бог. Кусочки смальты, образующие Его сущность, суть завершившиеся жизни. Все, какие когда-либо протекали во вселенной. Каждой отводится в Нем свое место. И без любой из них Он был бы незавершенным. – Коко протянула ей черный фрагмент. – А теперь верни его на прежнее место.

Изабелла вытянула руку и закрыла осколком зияющую пустоту:

– Итак, Бог – мозаика, а мы – плитки. Которые принимают ту или иную форму, приобретают тот или иной цвет в зависимости от того, как мы проживем свою жизнь?

– Правильно.

Изабелла, естественно, ждала, что Коко еще что-нибудь к этому добавит, но она молчала.

– Получается, в этом и состоит секрет жизни: Бог – мозаика, а мы – плитки. И все? Конец?

– О нет. Дальше будет еще интересней. Смотри.

Изабелла вовремя подняла голову, потому что в этот миг мозаика взорвалась. Она без единого звука рассыпалась на части. И все фрагменты, из которых она прежде состояла, поплыли по залу в разных направлениях, как огни фейерверка. Но гораздо медленнее и вдобавок в полной тишине. Никто из посетителей бара не замечал, как черные, белые и желтые кусочки смальты скользили по воздуху над их головами, проплывали мимо их лиц или насквозь пронзали их тела. Изабелла изумленным взором проследила за плиткой, которая вошла в лоб одного из мужчин и медленно выплыла наружу из его затылка. Тот как ни в чем не бывало продолжал пить пиво, склонившись над газетой.

Некоторые из фрагментов мозаики летели низко, едва не касаясь пола, другие – под самым потолком. Одни остановились всего в нескольких дюймах от столика Изабеллы и Коко, но многие успели достичь дальних углов помещения. Всего через несколько секунд полета каждая, из плиток, замедляя движение, в конце концов останавливалась и застывала, как будто вмерзая в воздух.

Изабелла наблюдала за их хаотичным движением с боязливым изумлением ребенка, впервые увидевшего фейерверк. Коко не комментировала происходящее, предоставляя ей самостоятельно все анализировать. Прошло немало времени, прежде чем она наконец произнесла:

– Пройдись по залу и погляди на плитки. Смотри внимательно. А после я еще кое-что тебе объясню.

Изабелла выполнила ее распоряжение. Она подходила к застывшим фрагментам, рассматривала их со всех сторон, подныривала под них. Посетители бара почти не обращали на нее внимания. Лишь изредка она ловила на себе их равнодушные взгляды – такими ее не раз провожали в заведениях подобного рода, если ей случалось выйти в дамскую комнату. Сперва она не решалась дотронуться до застывших плиток, но потом осмелела и протянула руку. Но тут ей в глаза бросилась новая странность: кусочки смальты, из которых прежде была сложена картина, начали медленно менять цвет и форму. А затем все они, начиная с тех, что были дальше всего от столика, стали медленно приближаться к нему.

У нее на глазах прозрачный как льдинка прямоугольник, скользя по воздуху, превратился в ярко-оранжевую морскую звезду. А квадрат с буквой посередине обернулся сверкающим кружком. Голубая керамическая плитка сжалась и стала белым яблоком. Некоторые из однотонных плиток запестрели множеством оттенков разнообразных цветов, а пестрые в свою очередь сделались однотонными. По мере продвижения к столику они продолжали менять свои формы и цвета.

Изабелла неторопливо шла по залу и изумленно глядела по сторонам. Плитки пронзали ее тело, если ей случалось оказаться у них на пути, выскальзывали наружу и продолжали плыть по воздуху. Она подняла руку, и две из них пролетели сквозь ее ладонь. Она обернулась, приоткрыв от удивления рот, и в него тотчас же нырнула плитка шоколадного цвета. Изабелла не почувствовала удушья. Она вообще ничего не ощутила. Но на всякий случай оглянулась: плитка плыла по воздуху в том же направлении, что и остальные, но форма ее постепенно стала иной, как, впрочем, и цвет: из коричневой она превратилась в бледно-розовую.

Тут Коко что-то негромко произнесла, и фрагменты мозаики снова застыли в воздухе. Но их цвет и очертания по-прежнему беспрестанно менялись.

– Что?

– Ты что-нибудь слышала о теории большого взрыва?

– Конечно. Говорят, так появилась наша вселенная. Четырнадцать триллионов лет назад. – Изабелла не могла отвести взгляд от плиток. Зрелище было поистине захватывающим.

– Изабелла, перестань вертеться и выслушай меня. Ты сама хотела все об этом знать. Так вот, теория большого взрыва – это чистая правда. Человечество лишь теперь начинает постигать основы замысла. Но в результате взрыва появилась не вселенная, а Бог. Временами Он распадается на части, как эта мозаика. Происходит огромный взрыв, и Его частицы летят в разные стороны, в точности как это случилось с нашей мозаикой.

– Но почему?

Коко протянула руку и ухватила пальцами один из кусочков плитки.

– Ты заметила, что все они меняли цвет и форму, пока плыли по воздуху?

Изабелла озадаченно кивнула.

– Теперь смотри.

И в следующий миг перед ее глазами из разрозненных фрагментов сложилась новая мозаика. Она была куда ярче и красивее прежней. Изабелла наклонилась, чтобы получше ее рассмотреть, но мозаика вдруг рассыпалась на составные части, и фрагменты ее, как и в первый раз, поплыли по воздуху в разных направлениях.

Но Изабелла не стала провожать их взглядом. Вместо этого она в упор посмотрела на Коко и негромко произнесла:

– Я ничего не поняла!

– Каждый добавляет к Мозаике свой фрагмент, свою жизнь. А Мозаика – это Бог. Это происходит с любой завершившейся жизнью, в каком бы уголке вселенной она ни протекала. В чистилище каждого учат тому, что такое Мозаика и каково его место в ней. И когда все плитки соберутся воедино, Мозаика взрывается. А потом снова и снова. Этот мир не имеет конца. Они уплывают на определенное расстояние, а после возвращаются. Но на обратном пути меняют цвет и форму, делаются другими. И поэтому, собравшись воедино, составляют новую Мозаику, нового Бога.

– Ты хочешь сказать, что за всю историю существования вселенной было много Богов? – Произнося это, Изабелла не могла поверить, что ее губы выговорили такое.

– Величайшее множество.

– И сколько времени занимает весь процесс?

Коко пожала плечами:

– Трудно обозначить временные рамки. Это занимает бесконечную череду лет. Что-то сродни вечности. Но в конце концов все фрагменты возвращаются. То же самое происходит и в твоей жизни: тридцать лет назад тебя отправили в этот мир, а теперь ты возвращаешься, став совершенно другим человеком. И кто знает, на какой срок растянется для тебя процесс возвращения? Но красота замысла в том, что, какой бы ты ни стала, в мозаике для тебя всегда отыщется место. Определенное место, предназначенное непосредственно тебе, принадлежащее тебе по праву, как необходимому фрагменту общего рисунка. Ты же видела, каким он стал без черной плитки. Ты нужна Мозаике. И так будет всегда.

– Независимо от того, как я прожила свою жизнь?

– Конечно. Это совершенно не важно.

– Сколько же времени уходит на завершение всей мозаики? На формирование нового Бога? Если я сейчас умру, то, может, пройдет десять триллионов лет, пока этот рисунок окажется полностью составлен?

– Возможно, но, став частью Мозаики, ты перестанешь об этом думать. Ты будешь делиться опытом и воспоминаниями с другими фрагментами рисунка, с теми, которые в нем появились прежде тебя, и вбирать в себя знания и память тех, кто включится в него позднее.

Изабелла скрестила руки на груди. Выражение ее лица было непроницаемым. Коко, мельком взглянув на нее, продолжила:

– Представь, что ты приглашена на вечеринку к незнакомым людям и понятия не имеешь, что за гости там соберутся. Ты с трудом заставляешь себя отправиться туда, тебе безумно хочется отказаться от приглашения, но сделать это ты по каким-то причинам не можешь. И вот перед тобой распахиваются двери незнакомого дома, и тебя окутывает волна приятнейших ароматов. А все без исключения люди, кого ты там встречаешь, оказываются умными, веселыми, открытыми и безумно интересными. Мыслители, ученые, художники, путешественники, красавицы… и так далее. Примерно через полчаса ты говоришь себе, что это самая приятная из компаний, в каких тебе случалось проводить время. Удивительные люди. И все, как один, считают тебя не менее удивительной личностью. Вот этот парень не так давно вернулся из Мавритании, где собирал материалы для статьи о белом рабстве по заданию «Нью-Йорк тайме». А его спутница – профессиональный фотограф и вулканолог – рассказывает безумно интересные истории о своих исследованиях на Этне. Эта тема тебя всегда волновала, и ты готова слушать о вулкане долгие часы напролет, но каждый из гостей на этой вечеринке нисколько не менее искусный рассказчик, чем она. Праздник продолжается, в дом приходят все новые и новые гости. Вам подают роскошный ужин. Впечатления просто переполняют тебя. Ты готова одновременно есть, говорить, слушать, смотреть по сторонам, флиртовать с красивыми мужчинами, которых здесь собралось невероятное множество…

– Я поняла, о чем ты. – Изабелла по-прежнему сидела неподвижно, со скрещенными на груди руками. Но теперь на губах ее появилось некое подобие улыбки.

– Попав на такую вечеринку, ты не станешь украдкой поглядывать на часы, чтобы наконец дождаться времени, когда можно будет распрощаться. В особенности если сосед справа от тебя только что прибыл с Марса.