Глава вторая
Прятавшийся в окопе обершарфюрер Шульце очень медленно — и очень, очень осторожно — стал поднимать вверх палку, на конце которой была надета грязная белая рукавица. В нескольких метрах за его спиной повар разделывал топором мерзлую буханку хлеба с отрубями. С десяток бойцов «Вотана» завороженно замерли вокруг повара, с замиранием сердца следя за его движениями и за тем, как он разделывал хлеб. Один кусочек хлеба и тонкий ломтик конины составлял весь их суточный рацион в этот жутко холодный ноябрьский день.
— Я лучше насру себе в сапоги, нежели стану есть какую-то ослятину, — недовольно пробурчал обершарфюрер. — Красавчику-сыну фрау Шульце требуется иная пища! И в гораздо больших количествах! А эти ломтики мяса, мне кажется, все размером с те, которые получаются, когда еврейские раввины делают младенцам обрезание! Неужели кто-то всерьез полагает, что я буду пихать эту дрянь в свои драгоценные кишки?!
Давний приятель Шульце, роттенфюрер Матц, с деревяшкой вместо одной ноги, хмыкнул:
— Спокойно, парень. Тебе еще повезло. Рассказывают, что макаронники вынуждены сейчас питаться трупами своих собственных товарищей.
Бывший докер из Гамбурга небрежно пожал своими здоровенными плечами:
— А чего еще, собственно, можно ожидать от этих чертовых иностранцев? Разве они видели в жизни что-нибудь по-настоящему хорошее? Возьми, к примеру, тех же гребаных французов. Им приходится есть лягушек, которых они достают из грязного пруда, и заниматься любовью при помощи собственных языков. — Он сплюнул на мерзлый, плотно слежавшийся снег. — Ну что ж, Матц, смотри в оба. Я готов.
Роттенфюрер стиснул в руках бинокль и приготовился к тому, чтобы внимательно осматривать раскинувшуюся перед ним безмолвную снежную панораму переднего края, не обнаруживая при этом свое собственное местоположение. Для этого он специально скорчился в самом дальнем углу траншеи. Затаив дыхание, Шульце приподнял палку с рукавицей повыше — до тех пор, пока та не показалась над верхним обрезом траншеи. Шульце облизал потрескавшиеся губы, ожидая, что за этим последует.
Бам! Пробитая пулей рукавица упала на дно траншеи. Обершарфюрер встряхнул правой рукой. Она все еще чувствовала силу удара пули, которая пробила рукавицу и едва не выбила палку у него из пальцев.
— Я заметил ублюдка! — радостно закричал Матц. — Заметил его! — Он опустил бинокль. — Впервые засек его в этих местах, черт побери!
Шульце растолкал бойцов, которые сгрудились вокруг повара, раздававшего пищу, не в силах оторвать от него голодных взглядов, и подбежал к Матцу.
— Где же он сидит? — нетерпеливо спросил он.
— В полуразрушенном кирпичном сарае в направлении на три часа. Передняя стена в этом сарае отсутствует. Вся обрушилась. Но русские, похоже, прикрыли место расположения снайпера куском металлического листа. И он прячется под ним. А для стрельбы он использует патроны, начиненные бездымным порохом. Чтобы быть как можно более незаметным. Но я все-таки засек его. Я заметил движение.
— Если ты облажался, я тебе такое движение в задницу обеспечу! — угрожающе бросил Шульце. Но в глубине души он был уверен, что Матц не ошибся и ничего не перепутал — не зря же он имел заслуженную репутацию самого наблюдательного бойца во всем «Вотане». У Матца был самый острый глаз среди всех них.
— Ну что ж, — задумчиво произнес обершарфюрер, потирая массивный небритый подбородок пальцами, похожими на сосиски. — Теперь нам надо подумать, как обезвредить этого снайпера без того, чтобы нам самим прострелили головы.
На лице Матца появилось встревоженное выражение.
— Может, лучше отказаться от этой мысли, а, Шульци? — завел он. — Ты же знаешь, какие хитрые и безжалостные бестии эти русские снайперы!
Шульце ткнул пальцем в свою мускулистую грудь.
— Это же очень просто, ты, дурень. Мы просто должны вести себя чуть-чуть похитрее, чем они. И обвести их самих вокруг пальца. — Он ласково похлопал ладонью по стальному шлему роттенфюрера, точно мать, которая желала приласкать своего непутевого глупенького сынка. — К тому же, Матц, дружище, ты же знаешь, как здорово оснащены русские снайперы, когда находятся на переднем крае для выполнения задания. Им дают с собой вдоволь еды — самой лучшей, самой аппетитной жратвы. — Он потер свой покрасневший нос, из которого почти непрерывно капало. — И к тому же, дурень, у них всегда с собой имеется… ты знаешь что. — Он беззвучно и медленно, по буквам, произнес губами слово «водка».
Теперь уже Матц жадно облизал губы в нетерпеливом предвкушении.
— А, ты имеешь в виду огненную воду, парень!
— Вот именно, мой маленький дружок-недоумок. Все иваны перед тем, как пойти в атаку, получают вдоволь водки. А снайперы, как я полагаю, получают самую лучшую водку. И больше всех. — Глаза Шульце сверкнули. — И весь вопрос, насколько я понимаю, заключается в том, как именно мы можем прибрать к своим рукам всю эту замечательную жратву и все это восхитительное пойло русского снайпера!
Повар между тем закончил делить продуктовые пайки. Кто-то, глядя на него, простонал:
— Черт побери, парни, я где-то посеял свою вставную челюсть. Как я смогу пережевать все это без них?!
— Да, ты здорово влип, бедолага, — расхохотался повар. — Потерять свою вставную челюсть — это все равно, что стать самострелом и нанести самому себе серьезное увечье. Мне, наверное, следовало бы доложить об этом нашему Крадущемуся Иисусику.
Говоря о Крадущемся Иисусике, повар имел в виду адъютанта штандартенфюрера Гейера, которого все называли так, потому что тот специально носил ботинки с подошвами на толстой резине, чтобы бесшумно подкрадываться к ничего не подозревающим бойцам в тот момент, когда они совершали что-то неположенное, и ловить их на месте преступления. Потерявший искусственные зубы солдат, нахохлившись, принялся сосать замерзший ломоть хлеба, пытаясь как-то размять его голыми деснами.
Шульце, который все это время упорно размышлял над тем, как бы обезвредить русского снайпера и поживиться его запасами еды и водки, наконец-то ответил на свой собственный вопрос:
— Чтобы успешно решить эту задачу, нам нужно проделать отвлекающий маневр. Нам нужна для этого приманка. И этой приманкой станешь ты, дружище Матц!
— Я? Но почему я? Какого черта, Шульце?!
— Потому что, Матци, ты — всего лишь какой-то там роттенфюрер. В то время как я — полноценный обершарфюрер. Тебе ясно?
— Ясно, — фыркнул Матц. На его лице было явственно написано недовольство, но делать было нечего. — Ладно, давай возьмемся за это грязное дело.
Шульце от души хлопнул его по плечу, едва не послав на противоположной конец траншеи:
— Вот этот разговор мне нравится! Так и надо разговаривать, дружище! Так и должны говорить мужчины, у которых присутствует боевой дух! Давай, Матц, вперед. Надо шевелиться. Мне уже не терпится овладеть всеми божественными запасами этого проклятого ивана! — Он посмотрел на приятеля и процедил сквозь зубы: — Ну же Матц, сделай это!
Крайне медленно, осторожно и с явной неохотой роттенфюрер принялся распрямляться, постепенно поднимая свою голову над бруствером траншеи. Шульце ободряюще скалился на него. Сам он находился на противоположном краю траншеи, а в руках у него была снайперская винтовка. Обершарфюрер ждал того момента, когда русский снайпер выстрелит в Матца и обнаружит себя, — и тогда он сможет ответным выстрелом поразить его самого.
— Слушай, Шульце, — не выдержал наконец Матц, — хватит скалиться! Мне надоел блеск твоих поганых клыков. Лучше следи за иваном. И будь повнимательнее — сейчас я окончательно высуну свою башку наружу.
Последним решительным движением Матц еще чуть-чуть приподнял голову, защищенную стальным шлемом.
Бац! Матц рухнул на спину. На его лице застыли крупинки мерзлого снега и земли. Пуле русского снайпера не хватило буквально каких-то миллиметров, чтобы поразить его насмерть.
Но Шульце, в отличие от русского стрелка, был значительно более точен. Его пуля пробила металлический лист, прикрывавший снайпера с боку, и вонзилась в его тело. До слуха немцев донесся жалобный крик русского бойца, и они увидели, как из его внезапно похолодевших пальцев вывалилась ставшая ему теперь совершенно ненужной винтовка.
— Я сделал его! Сделал этого ублюдка! — возбужденно крикнул Шульце. — Ну все, Матц, пошли!
Он выпрыгнул из траншеи, в которой все это время прятался, и, сжав в правой руке винтовку, которая казалась в его огромной сильной лапе чем-то вроде детской игрушки, помчался по заснеженному полю по направлению к полуразрушенному кирпичному зданию. Добежав до него, он одним ударом ноги отбросил в сторону железный лист и бросился к мертвому телу снайпера. Жадные пальцы Шульце уже обшаривали его шинель в поисках вожделенной добычи. Вдруг эсэсовец застыл, точно обжегшись.
— В чем дело, парень? — удивленно спросил Матц.
— У него сиськи, — выдохнул Шульце. — У этого снайпера — бабьи сиськи. Ничего не понимаю…
— Какого черта! — протянул роттенфюрер. И уставился на пышную грудь, которая показалась в прорези рубашки красноармейского образца. — Ты прав, Шульце, черт бы тебя побрал, — у этого паренька самые что ни на есть сисястые бабские сиськи!
— У этой девушки, — поправил его Шульце, который начал постепенно приходить в себя, оправляясь от первоначального шока.
— Какая же это потеря, — задумчиво протянул Матц, в то время как его напарник вновь стал деловито обшаривать тело убитой русской снайперши в поисках еды и водки. — Бабы предназначены самой природой для того, чтобы ублажать мужчин в постели, а не стрелять в них, как в зайцев. А ты только взгляни на это проклятое ружье, Шульце! — Он указал на снайперскую винтовку, приклад которой был украшен далеко не одной зарубкой. — Ты только представь себе, скольких несчастных идиотов она успела отправить на тот свет!
Шульце кивнул. Затем, откупорив бутылку водки, обнаруженную в заднем кармане ватных штанов женщины, обершарфюрер сделал мощный глоток. Матц с жадным нетерпением следил за ним, едва дожидаясь своей очереди.
* * *
Куно фон Доденбург проводил в этот момент свой обычный утренний осмотр бойцов «Вотана». Глядя на Шульце с Матцем, на остальных сильно похудевших и обмороженных бойцов, штурмбаннфюрер подумал про себя, что если так все будет продолжаться и дальше, то очень скоро его люди просто не выдержат. Никто не мог выдержать такие испытания, когда им не было видно конца. Погруженный в эти невеселые раздумья, офицер отправился обратно. Под его подошвами хрустко скрипел слежавшийся наст. Позади артиллерийские орудия русских начали ежедневный обстрел немецких позиций. Начался очередной день пребывания Шестой армии на Сталинградском фронте — день, отмеченный голодом и гибелью многих бойцов.
«Вотан» уже целый месяц был заперт в Сталинградском котле. Правда, в отличие от пехоты вермахта, батальон не понес заметных потерь в бою, поскольку Паулюс воздерживался от использования эсэсовской бронетехники при ведении боевых действий. К тому же Шестая армия не располагала значительными запасами горючего, которые позволяли бы вести обширные боевые действия с применением танков. Но, несмотря на то что бойцы «Вотана» практически не были задействованы в боевых действиях, они все равно то и дело гибли — но только по иным причинам.
Поутру, при обходе караульных постов, частенько находили замерзших за ночь насмерть часовых. Эти люди погибали от ужасного мороза. Механики, которые по неосторожности дотрагивались на морозе до металла бронетехники голыми руками, оставляли на нем свою кожу. Кто-то попадал в западню прямо в походной уборной, когда его яйца примерзали к металлическому стульчаку. В этой связи старый ветеран Шульце не удерживался и восклицал с мелодраматическими интонациями: «Я готов всем пожертвовать ради фюрера, но только не своими яйцами!» А Крадущийся Иисусик, которого все яростно ненавидели, уже потребовал применения смертной казни к двум бойцам, которые, доведенные до отчаяния, выстрелили себе в ноги, чтобы только добиться отправки в тыл.
— Нет, — сказал себе самому фон Доденбург, забираясь в военный джип-вездеход «Кюбельваген», — «Вотан» еще может сражаться!
Но при этом было совершенно неизвестно, сколько еще батальон сможет сохранять хотя бы относительную боеспособность…
— Водитель, — громко приказал фон Доденбург шоферу, который то и дело прогревал мотор «Кюбельвагена», чтобы тот не застыл на морозе, — отвези меня в штаб. В девять утра командир созывает офицерское собрание.
Куно постарался улыбнуться шоферу, чтобы хоть чуть-чуть приободрить его. Лица водителя почти не было видно — как и остальные, он до самых бровей укутался во всевозможные теплые вещи, чтобы только уберечь свою плоть от обжигающего мороза. Случайное сочетание военной формы и отдельных предметов гражданской одежды смотрелось очень курьезно.
— Ты же знаешь, как командир выходит из себя, стоит только кому-то опоздать?
Водитель улыбнулся фон Доденбургу в ответ — или, скорее, Куно хотелось в это верить, потому что он не мог по-настоящему разглядеть лицо шофера за таким слоем одежды и теплых вещей.
— Да, я знаю, господин офицер, — прохрипел тот. — Я не раз слышал, как он сам открыто заявлял, что любому отрежет яйца — тупой бритвой, — если парень хотя бы на одну секунду посмеет опоздать на совещания, которые созывает командир!
Фон Доденбург рассмеялся.
— Не очень-то приятно начинать день с такой мысли! Ну все, хорошо, трогай! Вперед!
Машина покатила по замерзшему полю, подпрыгивая на многочисленных кочках и ухабах. И старательно объезжая небольшие курганы, которые были не чем иным, как братскими могилами немецких солдат, нашедших здесь смерть в предыдущем месяце, когда вся Германия млела от восторга, выслушивая замечательную новость о том, что Шестая немецкая армия фактически уже захватила гигантский город на Волге, носивший имя ненавидимого всеми советского диктатора Иосифа Сталина. «Теперь же, — мрачно думал про себя Куно фон Доденбург, по мере того как автомобиль постепенно приближался к зданию бывшего тракторного завода, где сейчас располагался штаб "Вотана" и где стояли танки подразделения, — эта великая победа фактически превратилась в великое поражение. Неужели это означает, что и самому "Вотану" вскоре наступит конец?»
Наконец, шофер добрался до штаба и затормозил. Фон Доденбург выпрыгнул из машины. Страшный вопрос, который он задавал себе всю дорогу, по-прежнему вертелся у него в голове, — и Куно по-прежнему боялся сформулировать внятный ответ на него.