На следующее утро все трое завтракали вместе. День выдался еще более пригожий, чем вчера. Ночью снег не шел. Воздух был ясный, морозный. Солнце рисовало на снегу темно-синие тени. Старший кельнер объявил, что, как сообщили минуту назад с Волькенштайна, там идеальная видимость. Туристы в столовой закопошились, как племя кочевников перед великим переселением народов.

— Какие планы на сегодня? — спросил Шульце.

С нарочитой обстоятельностью он извлек сигару, раскурил ее и зорко поглядел поверх горящей спички на благородного дарителя.

Иоганн покраснел. Он полез в карман и выложил на стол три билета.

— Если вы не возражаете, — сказал он, — поедем канатной дорогой на Волькенштайн. Я позволил себе купить билеты на сидячие места. Наплыв желающих очень большой. Через тридцать минут наша очередь. Один я бы не поехал. Вы хотите съездить? Но в полдень мне надо вернуться — второе занятие на лыжах.

Полчаса спустя они и еще двенадцать человек висели в ромбическом ящике над лесистыми холмами, расположенными перед Волькенштайном, и под весьма крутым углом поднимались к небу.

Как только они проезжали возле очередной гигантской опоры, вагончик раскачивался и у некоторых элегантных спортсменов загорелые лица бледнели. От взгляда вниз становилось жутко. Пропасти казались все глубже, а горизонт отодвигался все дальше. Уже пересекли границу лесов. Горные ручьи низвергались по отвесным скалам куда-то в неизвестность.

На снегу виднелись следы диких животных.

После седьмой опоры все пропасти были наконец преодолены. Земля опять приблизилась, и ландшафт на более высоком уровне снова обрел умеренные формы. А залитые солнцем сверкающие белые склоны кишели лыжниками.

— Похоже на белый муслин в черный горошек, — сказала какая-то женщина. Кругом засмеялись. Но подметила она верно.

Вскоре их основательно тряхнуло в последний раз, они достигли конечной станции — одна тысяча двести метров над Брукбойреном. Пассажиры, оглушенные поездкой и разреженным воздухом, вышли из вагончика, взвалили на плечи лыжи и полезли наверх, к горному отелю «Волькенштайн», чтобы оттуда приступить к спуску по одной из хваленых сорока пяти трасс.

Куда ни глянь, тянулись лыжные караваны. На самых дальних крутых склонах крохотные стайки лыжников мчались в долину. Перед верандами отеля толпились туристы и натирали мазью лыжи; ночью здесь выпал снег.

Только на больших открытых террасах царил покой. Здесь длинными рядами стояли шезлонги. И на этих шезлонгах жарились смазанные маслом лица и предплечья.

— Пятнадцать градусов ниже нуля, — сообщило какое-то лицо, — и несмотря на это, можно получить солнечный удар.

— Так делайте то, без чего не обойтись, — посоветовало другое лицо, красное как рак.

Шульце придержал своих спутников.

— Господа, — сказал он, — сейчас мы купим пузырек орехового масла, намажем все, что выглядывает из костюма, и завалимся на спину.

Хагедорн побежал в отель за маслом, а Кессельгут и Шульце захватили три шезлонга. Затем они промаслили все, что могло поджариться, и улеглись.

— Как в гриле, — заметил Шульце.

Если чуть приоткрыть глаза, видны необозримые горные цепи; их зубчатые гребни рядами наслаиваются друг на друга, а там, где они смыкаются с небосводом, сверкает сквозь опущенные ресницы ледовый фейерверк из глетчеров и солнца.

Вытерпев час зажаривания, они поднялись. Похвалили взаимно загар, выпили оранжаду и прогулялись.

Кессельгут попросил одного престарелого обладателя подзорной трубы показать ему самые известные вершины и не успокоился, пока не увидел горных коз. Впрочем, он мог и ошибиться.

Неутомимая канатная дорога выгружала все новые и новые партии лыжников. Узкие проходы с высокими снежными бортами по бокам были оживленнее, чем улицы больших городов. После того как одной шикарной молодой даме, несшей лыжи на плече, удалось неосторожным движением сорвать с головы Шульце вязаную шапку, троица отказалась от прогулки на лоне природы. Дорожное движение становилось опасным для жизни.

Подойдя к вагончику канатной дороги, они столкнулись с госпожой Каспариус. Она только что прибыла.

Толстяк Ленц, пыхтя, тащил две пары лыж — ее и свои.

Бременская блондинка шагнула к Хагедорну, чтобы он оценил ее эффектный свитер.

— Вы ведь придете сегодня вечером на бал? — сказала она и, махнув ему рукой, подчеркнуто молодцевато затопала в гору.

После обеда за Кессельгутом зашел Тони Гразвандер.

— Прошу вас, — торжественно обратился он. — Заниматься надо регулярно. Пошли!

Иоганн кивнул, выпил глоток кофе и затянулся сигарой.

— Днем не следует курить, — сказал Тони. — Это неспортивно, прошу вас.

Кессельгут, послушно отложив сигару, поднялся.

— Рlеаsе, Sir, — сказал Тони и быстро пошел к выходу. Кессельгут с грустью попрощался и рысцой двинулся за лыжным инструктором.

— Словно его повели на бойню, — заметил Хагедорн. — Но лыжный костюм чудесный!

— Еще бы, — гордо сказал Шульце, — пошил мой личный портной.

Хагедорн расхохотался, найдя реплику Шульце великолепной.

Тайный советник обрадовался, что его опрометчивое замечание было воспринято как шутка, и тоже засмеялся, хотя чуть скованно. Засиживаться он не стал.

— Всего хорошего! — пожелал Шульце. — Папа идет кататься на коньках.

— Можно я пойду с вами?

— Лучше не надо! — возразил Шульце. — Если вопреки ожиданию выяснится, что я вообще могу еще кататься, то завтра, перед званой публикой, исполню несколько танцев на льду. Вас это вполне утешит.

Молодой человек, пожелав ни пуха ни пера, удалился к себе в номер, чтобы написать матери подробное письмо.

Шульце принес с шестого этажа свои коньки и отправился на каток. Ему повезло, он был там единственным. С трудом прикрепил ржавые коньки к тяжелым ботинкам из воловьей кожи. Затем встал на сверкающий лед и рискнул сделать первые шаги.

Получилось.

Он заложил руки за спину и не очень решительно пробежал первый круг. Остановился, радостно вздохнул и похвалил себя: черт возьми, есть еще порох! Приободрившись, он начал выписывать «скобки». Правая скобка получалась лучше, чем левая. Но так было, когда он еще ходил в школу. И тут уже ничего не изменишь.

Он стал вспоминать, что он тогда умел делать. Оттолкнувшись левой ногой, выписал «тройку». Сначала спиной вперед наружу, затем крохотная петля и поворот спиной назад внутрь.

— Гром и молния, — сказал он, проникшись глубоким уважением к самому себе. — Что выучено, то выучено.

Далее он рискнул выписать восьмерку, составленную из наружной и внутренней троек. Тоже получилось! Обе цифры были четко выгравированы на ледяной поверхности.

— А теперь пируэт, — сказал он вслух, сделал мах левой ногой и обеими руками, крутанулся раз десять, как волчок, вокруг собственной оси, задорно рассмеялся, но тут какая-то невидимая сила дала ему подножку. Пытаясь сохранить равновесие, он замахал руками, но тщетно. Шульце рухнул навзничь, в затылке зазвенело, лед хрустнул, ребра заныли. Он лежал, с изумлением разглядывая небо.

Несколько минут он не шевелился. Потом снял коньки. Его знобило. Он встал на ноги и, прихрамывая, двинулся по льду к выходу. У калитки оглянулся назад, грустно улыбнулся и сказал:

— Кому слишком везет, тот голову теряет.

К концу дня все трое сидели в читальном зале, штудировали газеты и обсуждали важные события последнего времени. Их занятия прервал профессор Гелтаи, учитель танцев в отеле. Он подошел к столу и пригласил господина Шульце следовать за ним. Шульце последовал.

Через четверть часа Кессельгут спросил:

— А куда это пропал Шульце?

— Может, берет уроки современных танцев?

— Мало вероятно, — сказал Кессельгут, приняв всерьез замечание Хагедорна.

Еще через пятнадцать минут они отправились на поиски Шульце. Обнаружили его без особых трудностей в одном из залов.

Стоя на высокой стремянке, он забил в стену гвоздь и привязал к нему конец бельевой веревки. Затем он спустился вниз и усердно потащил стремянку к соседней стене.

— У вас горячка? — озабоченно спросил Хагедорн. Шульце поднялся по стремянке, вынул изо рта гвоздь, а из кармана пиджака молоток.

— Я здоров, — ответил он.

— Ваше поведение свидетельствует об обратном.

— Я занимаюсь декорациями, — объяснил Шульце и нечаянно стукнул молотком себя по большому пальцу. Затем он привязал второй конец веревки. Теперь она висела поперек зала. — Это мое любимейшее занятие, — добавил он и снова спустился вниз. — Я помогаю профессору танцевального искусства.

Тут подошел Гелтаи с двумя горничными, которые несли бельевую корзину. Горничные подавали Шульце старое рваное белье и одежду, а он декоративно развешивал его на веревке. Профессор, обозрев висящие рубашки, штаны, чулки и лифчики, прищурил один глаз, покрутил черный ус и воскликнул:

— Шикарно, милейший, шикарно!

Шульце двигал стремянку по залу, влезал, слезал и неутомимо развешивал для бала-маскарада тряпки. Горничные хихикали над допотопным рваньем. Попался даже огромный корсет из китового уса. Профессор потирал руки.

— Вы художник, милейший. Когда вы этому научились?

— Только что, милейший, — ответил Шульце. Бесцеремонный ответ озадачил профессора. Перестав крутить свой ус, он распорядился:

— На другой стороне зала тоже! Я пошел за воздушными шариками и серпантином.

Шульце балагурил с горничными и вообще вел себя так, словно Хагедорн и Кессельгут давно ушли. Иоганн, не в силах более выносить это зрелище, подошел к стремянке и сказал:

— Пустите меня наверх!

— Для двоих нет места, — возразил Шульце.

— Я полезу один, — настаивал Кессельгут.

— Ишь чего захотели, — ответил Шульце высокомерно. — Играйте лучше в бридж! Знатным господам здесь делать нечего!

Кессельгут обратился к Хагедорну.

— Что посоветуете, господин кандидат?

— Я ведь это предвидел, — сказал молодой человек. — Не сомневайтесь, завтра его пошлют чистить картошку!

Огорченные, они как по команде вернулись в читальный зал.