Августа оторвала июльский листок в настенном календаре, что висел над ее столом в медовом домике. Я хотела ей напомнить, что формально июль закончится лишь через пять дней, но потом мне стало понятно, что она и так знает. Дело было в том, что она хотела, чтобы июль поскорей закончился и чтобы уже мог настать август — ее личный месяц. Так же как июнь был месяцем Июны, а май принадлежал Мае.

Августа рассказывала мне — когда они были детьми и наступал их личный месяц, мама освобождала их от работы по дому и позволяла есть любимые вкусности, даже если это вредило зубам, и ложиться спать на час позже других, делая все, что захочется. Августе хотелось читать книги, так что целый месяц она валялась на диване в тишине гостиной и читала, после того как ее сестры отправлялись спать. Послушать Августу, так это было главным удовольствием ее молодости.

После ее рассказа я долго размышляла о том, в честь какого месяца мне хотелось бы называться. Я выбрала октябрь, поскольку это золотой месяц и в октябре не самая плохая погода, а мои инициалы были бы «О. О.», что означало Октябрина Оуэнс, из чего можно сделать интересную монограмму. Я рисовала в своем воображении, как весь месяц ем на завтрак трехслойный шоколадный торт и ложусь на час позже, посвящая это время написанию стихов и эпохальных романов.

Я посмотрела на Августу, стоящую возле стола и держащую в руке листок календаря за июль. На ней было белое платье со светло-зеленым шарфом из шифона, привязанным к поясу, так же как в первый день моего приезда. Шарф, свисающий с пояса, не мог иметь иного назначения, кроме штриха к ее стилю. Она напевала ту же песенку, которой научила меня Мая: «Положи мне на могилку улей с пчелками живыми…» Я думала о том, какая, должно быть, у нее была хорошая, замечательная мама.

— Давай, Лили, — сказала она. — Нам нужно наклеить на все эти банки этикетки, а нас с тобой только двое.

Весь тот день Зак разъезжал по городу, доставляя мед в места, где он продавался, и забирая деньги за продажи в прошлом месяце. «Деньги-меденьги» — так называл их Зак. Хотя основной приток меда уже закончился, пчелы все еще продолжали пить нектар, занимаясь своим делом. (Невозможно заставить пчел прекратить работать, даже если сильно стараться.) Зак говорил, что мед приносит Августе по пятьдесят центов за фунт.

По моим расчетам, она должна была купаться в «меденьгах». Я не понимала, почему она не живет в каком-нибудь ярко-розовом дворце.

Ожидая, пока Августа вскроет коробку с новой партией этикеток «Черная Мадонна», я рассматривала кусок сот. Люди не представляют, насколько умны пчелы — умнее даже, чем дельфины. Пчелы знают толк в геометрии и могут ряд за рядом выкладывать идеальные шестигранники, с такими точными углами, как если бы они пользовались специальными инструментами. Пчелы берут обыкновенный цветочный сок и превращают его в нечто, куда каждый человек в мире будет рад обмакнуть свое печенье. И я лично была свидетелем того, как за пятнадцать минут пятьдесят тысяч пчел нашли те пустые суперы, которые Августа оставила им на очистку, передавая друг другу сведения о находке на своем пчелином языке. Но главное, они работают так много, что могут буквально себя этим убить. Иногда хочется им сказать: Расслабьтесь, отдохните немного. Вы это заслужили.

Пока Августа доставала из коробки этикетки, я прочла обратный адрес: магазин подарков монастыря Святой Девы, почтовый ящик 45, Сент-Пол, Миннесота. Затем она вынула из ящика стола толстый конверт и высыпала оттуда несколько десятков других наклеек, поменьше, с отпечатанным текстом: «МЕД „ЧЕРНАЯ МАДОННА“ — Тибурон, Южная Каролина».

Я должна была смачивать оборотную сторону обеих этикеток влажной губкой и передавать Августе, чтобы она наклеивала их на банки, но я на минутку задержалась, чтобы вглядеться в изображение Черной Мадонны, которое так часто рассматривала наклеенным на маленькую дощечку моей мамы. Я восхищалась причудливым золотистым шарфом, повязанным ей на голову, и тем, как он был украшен красными звездами. Ее глаза были загадочны и добры, а кожа отливала темно-коричневым. Она была темнее тоста и будто чуть-чуть намазана маслом. Всякий раз мое сердце словно бы совершало прыжок при мысли о том, что мама когда-то смотрела на эту картинку.

Страшно представить, что бы со мной стало, если бы я в тот день не увидела картинку Черной Мадонны в Универсальном магазине и ресторане Фрогмора Стю. Возможно, я спала бы сейчас возле речек по всей Южной Каролине. Пила воду из луж вместе с коровами. Писала за сиреневыми кустами, мечтая о туалетной бумаге как о величайшем счастье.

— Надеюсь, вы поймете меня правильно, — сказала я. — Но, до того, как увидела картинку, я никогда не думала, что Дева Мария может быть цветной.

— Темноликая Мария не так уж необычна, как ты думаешь, — сказала Августа. — Их сотни в Европе, в таких странах, как Франция и Испания. Та, что мы клеим на мед, — древняя, как горы. Это Черная Мадонна Богемских Брежничар.

— Откуда вы обо всем этом узнали? — спросила я.

Она сложила руки на коленях и улыбнулась — мой вопрос всколыхнул в ней светлые, давно забытые воспоминания.

— Думаю, все началось с молитвенных открыток моей мамы. Она их собирала, как в те времена делали многие хорошие католики, — знаешь, такие открытки с изображениями святых. Она менялась ими, как мальчики меняются бейсбольными открытками. — Августа от души рассмеялась. — Готова поспорить, что у нее было не меньше дюжины открыток с Черной Мадонной. Я обожала играть с ее открытками, особенно с Черными Мадоннами. Потом, когда я пошла в школу, то прочла о них все, что смогла найти. Вот так я и узнала о Черной Мадонне Богемских Брежничар.

Я попыталась произнести слово «Брежничар», но выходило как-то не так.

— Ладно, хоть я и не могу правильно сказать ее имя, но я просто люблю эту картинку. — Я смочила этикетку и наблюдала, как Августа прилаживает ее к банке, а затем приклеивает под ней другую этикетку, как делала это уже десятки тысяч раз.

— А что ты еще любишь, Лили?

Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Что я люблю? Мне хотелось сказать ей, что я люблю фотографию моей мамы — как она там стоит, облокотившись на машину, а ее волосы выглядят в точности как мои, и еще ее перчатки и ее картинку Черной Марии с непроизносимым именем. Но мне пришлось спрятать все это подальше.

Я сказала:

— Ну, я люблю Розалин, и я люблю писать рассказы и стихи — о чем угодно, мне все равно. — Тут мне пришлось задуматься.

Я сказала:

— Может, это и глупо, но после школы я люблю пить кока-колу с насыпанным в бутылку соленым арахисом. А выпив, я люблю перевернуть бутылку, чтобы узнать, откуда она. — Однажды мне попалась бутылка из Массачусетса, и я сохранила ее, как пример того, как далеко может завести тебя жизнь.

И я люблю голубой цвет — настоящий ярко-голубой цвет, как у шляпы, которую Мая надевала на собрание Дочерей Марии. А с тех пор, как я здесь, я стала любить пчел и мед. — Я хотела добавить: и вас, я люблю вас, но мне было неловко.

— Ты знаешь, что в одном из эскимосских языков есть тридцать два обозначения понятия «любить»? — сказала Августа. — А у нас только одно это слово. Наши возможности столь ограниченны — тебе приходится применять одно и то же слово для любви к Розалин и для любви к кока-коле с арахисом. Правда ведь, жаль, что у нас нет других способов это сказать?

Я кивнула, поражаясь, сколь обширны ее знания. Возможно, одной из книг, что она читала вечерами в августе, была книга об эскимосах.

— Думаю, нам рано или поздно придется придумать новые способы сказать это. — Августа улыбнулась. — Ты знаешь, что я тоже люблю арахис в кока-коле, а мой любимый цвет — голубой?

Слышали выражение — «одного поля ягоды»? Именно это я чувствовала в тот момент.

Мы клеили этикетки на банки обыкновенного меда, который я собрала с Заком на землях Клейтона Форреста, и фиолетового меда, который пчелы делали из сока бузины. Цвет кожи Богемской Мадонны красиво оттенялся золотистым цветом меда. Чего не скажешь о фиолетовом меде.

— Но почему вы решили наклеивать Черную Мадонну на свой мед? — спросила я. Мне хотелось это знать с самого первого дня. Обыкновенно люди привычно наклеивают на мед медвежат.

Августа замерла, держа банку в руке и глядя куда-то вдаль, словно бы ища ответ, за который назначена премия.

— Жаль, что ты не видела Дочерей Марии, когда они впервые увидели эту картинку. Знаешь почему? Потому что в этот момент они впервые в жизни поняли, что божественное может иметь темную кожу. Видишь ли, каждому человеку нужен бог, который похож на него самого.

Мне и вправду стало жаль, что меня не было с ними, когда Дочери Марии совершили это великое открытие. Я представила, как они веселились в своих великолепных шляпах — только перья летели.

Порой я ловила себя на том, что трясу ногой так, что она вот-вот сорвется с кости и куда-нибудь отлетит, — «трясоножество», так называла это Розалин, — и сейчас, взглянув вниз, я обнаружила, что моя нога набирает темп. Последнее время это часто случалось по вечерам, когда мы произносили молитвы перед Нашей Леди в Оковах. Словно мои ноги хотели вскочить и пройтись по комнате в танце конга.

— А как скульптура Черной Марии попала к вам? — спросила я.

— Точно не знаю. Знаю только, что в какой-то момент она появилась в нашей семье. Ты помнишь историю о том, как Обадия принес статую в храм и как рабы верили, что это Мария, которая пришла, чтобы остаться среди них?

Я кивнула. Я помнила все, до мельчайших подробностей. Я прокручивала эту историю в своей голове сотни раз с тех пор, как Августа ее рассказала. Обадия на коленях в грязи, возле скульптуры. Скульптура, гордо возвышающаяся в храме. Поднятый кулак Нашей Леди и люди, подходящие по одному, чтобы прикоснуться к ее сердцу, в надежде обрести силу для продолжения жизни.

— Так вот, — сказала Августа, не прекращая наклеивать этикетки, — понимаешь, это ведь на самом деле просто носовая фигура со старого корабля, но людям нужны были спасение и утешение, так что когда они смотрели на нее, то видели Марию, и тогда дух Марии вселился в эту фигуру. На самом деле, Лили, ее дух повсюду. Внутри камней и деревьев, и даже людей, но иногда он сосредоточивается в определенных местах и сияет людям особенно ярко.

Я была просто ошарашена тем, что до сих пор не имела никакого понятия, в каком мире живу. Возможно, учителя в школе тоже об этом не знали, потому как говорили, что все вокруг — это лишь углерод, кислород и минералы — наискучнейшие элементы, какие только можно вообразить. Я попыталась увидеть иной мир, дивный мир, наполненный Мариями, скрывающимися вокруг, мир, полный сердец, к которым люди могли бы прикасаться, если бы умели их узнавать.

Августа уложила банки с этикетками в картонную коробку и поставила коробку на пол. Затем она достала новые банки.

— Я просто пытаюсь объяснить, почему люди так бережно относятся к Нашей Леди в Оковах, передавая ее из поколения в поколение. Могу предположить лишь, что после Гражданской войны она каким-то образом попала в семью моей бабушки.

— Когда я была еще моложе, чем ты, мы с Июной и Маей — и с Апрелией, поскольку тогда она еще была жива, — на все лето приезжали к бабушке. Мы часто сидели на коврике в гостиной, и Большая Мама — так мы ее называли — рассказывала нам эту историю. Всякий раз, когда она заканчивала. Мая говорила: «Большая Мама, расскажи еще», и бабушка принималась рассказывать сначала. Уверена, что если приложить к моей груди стетоскоп, можно услышать эту историю, которую без конца рассказывает бабушкин голос.

Я была так захвачена рассказом Августы, что перестала смачивать наклейки. Мне хотелось, чтобы и во мне звучала такая история, и звучала так громко, чтобы ее можно было слушать через стетоскоп — вместо той истории, что была у меня: о том, как я прикончила свою маму и, одновременно с этим, фактически прикончила и себя.

— Ты можешь смачивать наклейки и слушать, — сказала Августа и улыбнулась. — Так вот, когда умерла Большая Мама, Наша Леди в Оковах перешла к моей матери. Она поставила ее в спальне. Мой отец был очень недоволен. Он хотел избавиться от статуи, но мама сказала: «Не будет статуи, не будет и меня». Думаю, что мама стала католичкой именно из-за статуи — так она могла стоять перед ней на коленях и не чувствовать, что делает что-то странное. Бывало, мы заставали ее болтающей со статуей, как с соседкой за чашкой чая. Мама могла поддразнить Нашу Леди, сказав что-нибудь вроде: «Знаешь что? Лучше бы у тебя была дочь».

Августа поставила банку на стол, и на лице ее появилось странное выражение. Я подумала: Она скучает по своей маме.

Я прекратила смачивать этикетки, поскольку не хотела ее опережать. Когда она вновь взяла банку, я сказала:

— Вы выросли в этом доме? — Я хотела знать о ней все.

Августа помотала головой.

— Нет, но моя мама выросла здесь. Именно здесь я проводила лето. Этот дом принадлежал моим бабушке с дедушкой, также как и земля вокруг. Большая Мама тоже держала пчел, на том же самом месте, где они и сейчас. До нее в этих местах никто отродясь не видел женщину-пасечницу. Она любила всем рассказывать, что женщины — лучшие пчеловоды, потому что у них есть особый дар любить существа, которые жалят. «Это выработалось годами любви к детям и мужьям», говорила она. — Августа рассмеялась, и я рассмеялась с ней вместе.

— И именно Большая Мама научила вас управляться с пчелами?

Августа сняла свои очки и протерла их шарфом, свисающим у нее с пояса.

— Она научила меня гораздо большему, нежели просто управляться с пчелами. Она рассказывала мне одну небылицу за другой — все про пчел.

Я навострила уши.

— Расскажите что-нибудь.

Августа постучала пальцем по лбу, словно бы хотела выколотить одну из небылиц, спрятанную в дальнем ящике своей головы. Затем ее глаза загорелись, и она сказала:

— Вот. Однажды Большая Мама сказала, что ходила вечером в Рождество к ульям и слышала, как пчелы поют рождественскую историю, прямо из Евангелия от Луки. — Августа принялась напевать: «И родила Мария сына своего первенца, и спеленала его, и положила его в ясли».

Я захихикала.

— Вы думаете, это было на самом деле?

— И да, и нет, — сказала она. — Некоторые веши происходят в буквальном смысле, Лили. А другие веши, как, например, эта, происходят не в буквальном смысле, но они все же происходят. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я не имела ни малейшего понятия.

— Вообще-то, нет, — сказала я.

— Я хочу сказать, что на самом деле пчелы не пели слов из Луки, но все же, если ты обладаешь особым слухом, ты можешь прислушаться к улью и услышать рождественскую историю где-то в глубине себя. Ты можешь услышать беззвучные вещи, вещи, которые кроме тебя не слышит больше никто. Большая Мама обладала подобным слухом. А моя мама — у нее, по большому счету, не было этого дара. Думаю, это передалось через поколение.

Мне не терпелось узнать больше о ее маме.

— Ваша мама наверняка тоже держала пчел?

Было похоже, что мой вопрос ее развеселил.

— О боже, нет, ей это было вовсе не интересно. Она уехала отсюда сразу же, как только смогла, и поселилась в Ричмонде, у своей кузины. Нашла работу в прачечной при гостинице. Помнишь, в твой первый день здесь я сказала, что выросла в Ричмонде? Оттуда мой отец. Он был первым цветным дантистом в Ричмонде. Они познакомились с моей мамой, когда она пришла к нему на прием с зубной болью.

С минуту я сидела и размышляла о неисповедимости жизненного пути. Если бы не зубная боль. Августа здесь бы не оказалась. И не было бы ни Июны, ни Маи, ни меда «Черная Мадонна», и я бы здесь не сидела и с ней не разговаривала.

— Я любила Ричмонд, но мое сердце всегда было здесь, — сказала она. — В детстве я не могла дождаться лета, так мне хотелось сюда приехать, а когда умерла Большая Мама, она оставила все это хозяйство мне, Июне и Мае. Я развожу здесь пчел уже около восемнадцати лет.

Солнце то заглядывало в окно медового домика, то исчезало за набегающей тучкой. Некоторое время мы молча работали в желтеющей тишине. Я боялась утомить ее своими расспросами. Но я уже не смогла сдерживаться. Я сказала:

— И что вы делали в Виргинии, пока не приехали сюда?

Она бросила на меня хитроватый взгляд, как бы говорящий: Боже мой, ты действительно хочешь много знать, и тут же начала рассказывать, ни на секунду не прекращая наклеивать этикетки.

— Я училась в колледже для преподавателей-негров в Мэриленде. Июна тоже там училась, но было нелегко найти работу, поскольку в Ричмонде не так много мест, где учатся негры. Так что я девять лет проработала экономкой. В конце концов я получила место учителя истории. Это продолжалось шесть лет, а потом мы переехали сюда.

— А как насчет Июны? Она засмеялась.

— Июну не заставишь вести хозяйство в доме у белых. Она пошла работать в дом гражданской панихиды для цветных, одевала и причесывала покойников.

Это казалось самой подходящей для нее работой. Она должна была хорошо ладить с мертвыми.

— Мая сказала, что Июна однажды почти вышла замуж.

— Это верно. Около десяти лет назад.

— Интересно… — я осеклась, не зная как спросить.

— Тебе интересно, было ли когда-нибудь, чтобы я почти вышла замуж?

— Да, — сказала я. — Наверное, да.

— Я решила не выходить замуж. Моя жизнь была достаточно трудна и без человека, который бы ждал, что я буду прислуживать ему день и ночь. Только не подумай, что я против брака, Лили. Я просто против того, чем это может обернуться.

Я подумала: Не только брак может так обернуться. А как насчет меня, прислуживающей Т. Рэю день и ночь, а ведь мы были всего лишь отцом и дочерью? Налей еще чаю, Лили. Почисть мне ботинки, Лили. Пойди принеси ключи от грузовика, Лили. Я искренне надеялась, что подобное не всегда происходит между мужем и женой.

— Вы бывали влюблены? — спросила я.

— Быть влюбленной и выйти замуж — две совершенно разные вещи. Я была однажды влюблена — конечно, была. Никто не должен прожить жизнь, ни разу не влюбившись.

— Но вы недостаточно его любили, чтобы выйти замуж?

Она улыбнулась.

— Я достаточно его любила, — сказала она. — Просто еще больше я любила свободу.

Мы клеили этикетки, пока не закончились банки. Тогда, для смеха, я смочила еще одну этикетку и прилепила себе на футболку, в ложбинку между грудей.

Августа посмотрела на часы и сказала, что мы так быстро все сделали, что у нас еще остался час до обеда.

— Пойдем, — сказала она. — Проведем «пчелиный патруль».

* * *

Хотя я и проводила «пчелиный патруль» с Заком, но с Августой не была у ульев с того самого первого раза. Я натянула длинные хлопковые штаны, которые были когда-то белой рубашкой Июны и Августы, рукава которой приходилось подворачивать на десять заворотов. Затем водрузила на голову тропический шлем, позволив сетке упасть мне на лицо.

Мы шли к лесу, находящемуся за розовым домом, и рассказы Августы все еще окутывали наши плечи. Я чувствовала их прикосновение, словно бы это была настоящая шаль.

— Одного я не могу понять, — сказала я.

— Чего же?

— Почему, если ваш любимый цвет — голубой, вы покрасили дом таким розовым?

Она засмеялась.

— Это все проделки Маи. Она отправилась тогда со мной в магазин выбирать краску. Я собиралась купить что-нибудь желто-коричневое, но Мая увидела образец, окрашенный краской с названием «карибский розовый». Она сказала, что от этого цвета ей кажется, что она танцует испанское фламенко. Я подумала: «Это самый вульгарный цвет, что я когда-либо видела, и половина города будет теперь о нас злословить, но если это может радовать сердце Маи, то ей, наверное, стоит жить окруженной этим цветом».

— А я все это время считала, что вы любите розовый цвет, — сказала я.

Она снова засмеялась.

— Понимаешь, некоторые вещи не столь уж важны — как, например, цвет дома. Сколько места это может занимать в твоей жизни? Но радовать чье-либо сердце — вот это важно. Вся проблема людей в том…

— …что они не знают, что важно, а что нет, — закончила я ее фразу, почувствовав гордость за свою сообразительность.

— Я собиралась сказать: «Проблема в том, что они знают, что важно, но не выбирают это». Ты знаешь, как это трудно, Лили? Я люблю Маю, и все же мне было так трудно выбрать карибский розовый. Труднее всего на свете — выбрать то, что важно.

Нигде не было видно ни единой пчелы. Ульи выглядели, как покинутый городской квартал. Воздух дрожал от жары. Создавалось впечатление, что у пчел сиеста. Может они наконец выбились из сил и отдыхают от своих непомерных трудов?

— Где они? — спросила я.

Августа поднесла палец к губам, чтобы я не шумела. Она сняла шлем и прислонилась ухом к крышке улья.

— Послушай, — прошептала она.

Я сняла шлем и сунула его под мышку. Затем я расположила свое лицо рядом с ее лицом, так, что мы едва ни соприкасались носами.

— Ты слышишь? — спросила она.

На меня нахлынули звуки. Безупречный гул, живой и объемный, словно бы кто-то поставил на плиту чайник и он вот-вот закипит.

— Они охлаждают улей, — сказала она, и ее дыхание разбилось о мое лицо запахом перечной мяты. — Это звук ста тысяч крылышек, вентилирующих воздух.

Она закрыла глаза и погрузилась в этот звук, как, наверное, люди на симфоническом концерте внимают серьезной музыке. Надеюсь, еще не поздно сказать, что я чувствовала себя так, словно никогда не слышала, чтобы мой домашний хай-фай выдавал звук такого качества. Нужно услышать этот звук самому, чтобы понять, сколь совершенным может быть тон и сколь безупречна бывает гармония. Мы прижимались ушами к гигантской музыкальной шкатулке.

Вскоре мое лицо завибрировало, словно бы музыка начала проникать в поры. Я видела, что кожа Августы едва заметно пульсирует. Когда мы выпрямились, мою щеку покалывало.

— Ты слушала пчелиное кондиционирование воздуха, — сказала Августа. — Большинство людей не имеют ни малейшего представления о той сложной жизни, которой живет улей. У пчел есть тайная жизнь, о которой мы ничего не знаем.

Мне нравилась мысль о том, что пчелы ведут тайную жизнь — так же как и я.

— Какие еще тайны у них есть? — спросила я.

— Ну, например, то, что у каждой пчелы есть своя роль.

Она принялась объяснять. Строители были группой, которая лепит соты. Я сказала, что, судя по их шестигранникам, они должны уметь делать математические вычисления, а она улыбнулась и сказала, что да, у строителей действительно есть математические способности.

Полевые пчелы были особями с навигационными навыками и неутомимым сердцем — они собирают пыльцу и нектар. Была группа, называемая могильвдиками, чьей скорбной работой было выгребать мертвых пчел из улья и следить за чистотой. Пчелы-кормилицы, как сказала Августа, обладали даром выкармливания — они кормили молодых пчелок. Они, вероятно, были самой самоотверженной группой, подобно женщинам в благотворительной столовой при церкви, которые говорили: «Нет, возьмите куриную грудку. Мне вполне хватит шейки и гузки». Единственными самцами были трутни, которые сидели вокруг и ждали, когда можно будет спариться с маткой.

— И конечно же, — сказала Августа, — там есть матка со своими приближенными.

— У нее есть приближенные?

— А как же — что-то вроде фрейлин. Они кормят ее, купают, согревают или охлаждают — все, что ей нужно. Ты можешь увидеть, как они все время крутятся вокруг нее, опекают. Однажды я даже видела, как они ее ласкают.

Августа надела свой шлем.

— Мне бы тоже, наверное, захотелось комфорта, если бы я постоянно клала яйца, целыми днями, неделя за неделей.

— И это все, что она делает, — кладет яйца?

— Откладывать яйца — самое главное. Лили. Она — мать каждой пчелы в улье, и от нее зависят их жизни. И не важно, какая у пчелы роль, но каждая из них знает, что матка — это ее мать. Она мать тысяч детей.

Мать тысяч детей.

Я надела свой шлем, поскольку Августа как раз сняла с улья крышку. То, как пчелы полились наружу, нахлынув внезапной спиралью хаоса и шума, заставило меня подпрыгнуть.

— Не дергайся, — сказала Августа. — Помни, что я тебе говорила. И не бойся.

Пчела, нацелившись прямо мне в лоб, смяла сетку и ударилась о мою кожу.

— Она делает тебе небольшое предупреждение, — сказала Августа. — Когда она бьет тебя в лоб, она говорит: Я слежу за тобой, так что будь осторожна. Посылай им любовь, и все будет в порядке.

Я люблю вас, я люблю вас, повторяла я про себя. Я ЛЮБЛЮ ВАС. Я пыталась сказать это тридцатью двумя различными способами.

Августа вынимала из ульев рамки, даже не надевая перчаток. Пока она работала, пчелы вились вокруг нас, их становилось все больше и больше, пока наши лица не обдувал уже постоянный бриз. Это напоминало мне, как пчелы вылетали из стен моей комнаты и я оказывалась в эпицентре пчелиного вихря.

Я наблюдала за тенями на земле. Воронка из пчел. Я — неподвижная, как столб. Августа — нагнувшаяся над ульем и проверяющая рамки в поисках восковых образований на сотах. Подпрыгивающий полумесяц ее шлема.

Пчелы принялись усаживаться мне на плечи, как птицы на провода. Они уже сидели на моих руках и так залепили сетку, что я с трудом могла сквозь нее видеть. Я люблю вас, я люблю вас. Они уже покрыли мои ноги — все мое тело.

Дыхание участилось, что-то обвилось вокруг моей груди и сжимало все туже и туже, пока вдруг — словно бы кто-то нажал выключатель — паника не исчезла. На меня накатило неестественное спокойствие, казалось, что какая-то часть меня вылетела из тела и сидела теперь на ветке одного из деревьев, наблюдая за всем с безопасного расстояния. А другая часть танцевала с пчелами. Я совершенно не двигалась, но было ощущение, что я кружусь с ними в воздухе. Мы танцевали пчелиную конгу.

С закрытыми глазами, я медленно подняла руки, вплетая их в поток пчел, и вот я уже стояла, раскинув руки, в каком-то сказочном месте — там, где прежде никогда не бывала. Моя голова запрокинулась, а рот раскрылся. Я плавала где-то очень далеко, там, где не было и следа реальной жизни. Словно бы я пожевала коры волшебного дерева и сошла с ума.

Затерянная среди пчел, я чувствовала себя в заколдованном клеверном поле, которое защищало меня от всего на свете — словно бы Августа окурила меня дымарем, так что теперь я могла лишь стоять с поднятыми руками и раскачиваться взад и вперед.

Затем, без всякого предупреждения, защита исчезла, и я почувствовала боль где-то между пупком и грудиной — это было Мамино Место, им я всегда ощущала тоску по маме. Я увидела мою маму в чулане, застрявшее окно, чемодан на полу. Я услышала крик, а затем — взрыв. Я практически сложилась напополам. Я опустила руки, но не открыла глаза. Как же мне теперь жить со знанием всего этого? Могу ли я хоть что-нибудь сделать, чтобы избавиться от своего груза? Ну почему невозможно вернуться назад и исправить то, что мы натворили?

Позже, я вспоминала наказания, которые Бог насылал в начале своего пути, — особенно те, что предназначались фараону, чтобы тот изменил решение и позволил Моисею вывести свой народ из Египта. Отпусти народ мой, сказал Моисей. Я видела фильм, и там саранча нападала на Египет — небо наполнилось тучами насекомых, похожих на самолеты камикадзе. В своей комнате на персиковой ферме, в ту ночь, когда впервые появились пчелы, я представляла себе, что они посланы Т. Рэю в качестве особой кары. Будто бы Бог говорил: Отпусти дочь мою, и, возможно, именно этим они и были — наказанием.

Но сейчас, со всех сторон окруженная смертоносными пчелами и с болью в Мамином Месте, я знала, что эти пчелы — вовсе не пытка. Было похоже, что приближенные королевы-матки прилетели ко мне со своей неистовой любовью и ласкают меня в тысяче мест. Посмотрите, кто здесь — это Лили. Она так потеряна и несчастна. Давайте же, пчелки-сестрички. Я была тычинкой посреди кружащегося цветка. Центром их заботы.

— Лили… Лили. — Мое имя доносилось откуда-то из голубых далей. — Лили!

Я открыла глаза. Августа смотрела на меня сквозь очки. Пчелы уже стряхнули пыльцу со своих ножек, и начинали прятаться обратно в улей. Я видела крошечные частички, парящие в воздухе.

— Ты в порядке? — спросила Августа.

Я кивнула. В порядке ли я? Трудно сказать.

— Ты ведь знаешь, что нам с тобой необходимо хорошенько поговорить, верно? И, на этот раз, не обо мне. О тебе.

Я пожалела, что не могу сделать, как пчела, — стукнуться в ее лоб, или хотя бы постучать по нему пальцем, предупреждая: Я слежу за тобой. Будь осторожна. Не приближайся.

— Наверное, — сказала я.

— Как насчет прямо сейчас?

— Не прямо сейчас.

— Но, Лили…

— Умираю от голода, — сказала я. — Думаю, надо сходить посмотреть, готов ли обед.

Я не стала ждать, что она ответит. Идя к розовому дому, я почти физически ощущала приближение конца света. Я дотронулась до того места, где чуть раньше приклеила Черную Марию. Она уже начинала отклеиваться.

* * *

Весь дом пропах жареной бамией. Розалин накрывала на стол, а Мая погружала сердцевинки бамии в кипящее масло, вынимая те, что уже зажарились до золотисто-коричневой корочки. Я не понимала, с чего это они вдруг готовят бамию, поскольку обычно мы ели сандвичи с болонской колбасой, закусывая их сандвичами же с болонской колбасой.

У Маи не было истерик с тех пор, как Июна исполнила свой номер со швырянием помидоров, и мы жили теперь, затаив дыхание. После стольких дней затишья я опасалась, что даже такая мелочь, как подгоревшая бамия, может вывести Маю из равновесия.

Я сказала, что голодна, а Розалин предложила попридержать лошадей. Ее нижняя губа была оттянута вниз табаком «Красная Роза». Запах следовал за ней по всей кухне, как собачка на поводке, — сочетание ямайского перца, свежей земли и преющих листьев. Розалин прошла по веранде, высунулась из двери и сплюнула реактивной струйкой слюны в сторону гортензий.

Никто не умел плевать так, как Розалин. Бывало, в моих фантазиях она выигрывала чемпионат по плевкам и на сто призовых долларов мы с ней снимали номер в дорогом мотеле в Атланте. Пожить в мотеле всегда было моим заветным желанием, но сейчас, если бы мне сказали, что я могу выбирать между розовым домом и комфортабельным мотелем с подогреваемыми бассейнами и телевизором в комнате, я бы однозначно выбрала розовый дом.

Впрочем, несколько раз, по утрам, когда я только просыпалась, я видела свой старый дом и скучала по нему, но это длилось секунду или две, пока я не вспоминала, как стояла на коленях на кухонном полу, а крупа буравила мои коленные чашечки, или как пыталась обойти стороной грозовую тучу настроения Т. Рэя и вечно попадала прямо в ее эпицентр. Я вспоминала, как он накидывался на меня с криками: Иисус С. Христос! Иисус С. Христос! Сильнее всего он ударил меня по лицу в тот раз, когда я, перебив его, спросила, что означает это «С»? Быстрая прогулка по аллеям памяти — и от ощущения «отчего дома» не осталось и следа. Я предпочитала розовый дом.

Зак прошмыгнул в кухню за спиной Августы.

— Так-так. Бамия и свиные отбивные. К чему бы это? — спросила Августа Маю.

Мая робко приблизилась к ней и сказала, понизив голос:

— Прошло уже пять дней с тех пор, как я была у стены.

И я увидела, как она этим гордится, как она надеется, что времена истерик уже позади, как она хочет отпраздновать это обедом с бамией.

Августа улыбнулась.

— Правда, пять дней? Ну, это стоит отметить. Мая просияла.

Зак плюхнулся на стул.

— Ты развез весь мед? — спросила его Августа.

— Весь, кроме меда для офиса мистера Клэйтона, — ответил он. Он не мог усидеть на месте и все время что-то теребил: сперва салфетку на столе, затем пуговицу на своей рубашке. Словно бы ему не терпелось что-то сказать.

Августа пристально на него посмотрела.

— У тебя что-то на уме?

— Вы не поверите, что говорят люди в городе, — сказал он. — Они говорят, что Джек Пэланс в эти выходные приезжает в Тибурон вместе со своей цветной подружкой.

Мы прекратили свои занятия и посмотрели друг на друга.

— Кто такой этот Джек Пэланс? — спросила Розалин. Хотя обед еще не начался, она уже вгрызалась в отбивную и сейчас разговаривала с набитым ртом. Я пыталась встретиться с ней взглядом, указывая на свой закрытый рот и надеясь, что мое сообщение до нее дойдет.

— Он кинозвезда, — сказал Зак. Июна фыркнула.

— Ну не чушь ли? Что кинозвезде делать в Тибуроне?

Зак пожал плечами.

— Говорят, здесь живет его сестра и он приезжает к ней в гости и собирается в пятницу пойти в кино со своей цветной подружкой. И она будет сидеть не на балконе, а внизу, в зоне для белых.

Августа повернулась к Мае.

— Сходи, пожалуйста, в сад и принеси свежих помидоров для обеда — они будут очень кстати, — сказала она и дождалась, пока Мая выйдет из дверей. Было видно, что она опасается, что Джек Пэланс, пытающийся осуществить интеграцию кинотеатра, может разрушить праздничный обед Маи.

— Люди волнуются? — спросила она Зака. Августа выглядела озабоченной.

— Да, мэм, — сказал он. — В скобяной лавке Гаррета несколько белых говорили о том, чтобы выставить оцепление возле входа в кинотеатр.

— Боже, начинается, — сказала Розалин. Июна издала губами звук пф-ф-ф-ф, а Августа покачала головой, и тут до меня впервые дошло, какая непомерная важность придается в мире пигментации кожи, словно пигментация была солнцем, а все остальное во вселенной было планетами, которые вращались вокруг него. С тех пор, как я пошла в школу, не говоря уже об этом лете, жизнь непрерывно вращается вокруг пигментации кожи. Как же мне это надоело!

В начале лета по Силвану прокатился слух, что из Нью-Йорка едет полный автобус людей, которые собираются осуществить интеграцию городского бассейна. Ходили разговоры на грани паники. В городе чуть было не ввели чрезвычайное положение, как будто нет для южан большей беды, чем северяне, приехавшие нарушить наш образ жизни. А потом было это безобразие с белыми мужчинами и Розалин на бензоколонке Эссо. Я подумала, что лучше бы Бог вовсе отменил всякую пигментацию.

Когда Мая вошла на кухню, Августа сказала:

— Давайте обедать. — И это означало, что Джек Пэланс был темой не для обеденных разговоров.

Мая принесла три больших помидора, и пока они с Розалин их резали, Августа зашла в телевизионную комнатку и поставила на проигрыватель пластинку «Nat King Cole». Она была без ума от «Nat King Cole», поэтому включила полную громкость. Она вернулась, сдвинув брови, как делают люди, когда пробуют что-нибудь на вкус и оно оказывается таким изысканным, что это почти причиняет им боль. Лицо Июны выражало презрение. Она признавала только Бетховена и ребят из его компании. Она сходила и уменьшила громкость.

— Так невозможно думать, — сказала она. Августа сказала:

— Знаешь что? Ты слишком много думаешь. Тебе пошло бы на пользу, если бы ты хоть раз, вместо того чтобы думать, просто прислушалась к своим чувствам.

Июна сказала, что возьмет обед к себе в комнату, спасибо.

Думаю, что это было к лучшему, поскольку я смотрела на помидоры, которые нарезали Мая и Розалин, и репетировала про себя, как я скажу: Не угодно ли помидоров, Июна? Вы любите помидоры? Теперь, по крайней мере, можно было есть спокойно.

Мы ели, пока у нас были силы, что является характерной чертой семейных обедов в Южной Каролине. Зак отодвинулся от стола, сказав, что отправляется в офис Клейтона Форреста, чтобы отвести ему дюжину банок меда.

— Можно и мне? — спросила я.

Августа опрокинула свою чашку с чаем, что было так на нее не похоже. Трудно было даже представить Августу, которая что-нибудь разливает. Маю — сколько угодно, но только не Августу. Чай разлился по столу и потек на пол. Я думала, что это взорвет Маю — трагедия пролитого чая. Но она лишь встала, напевая «О, Сюзанна!», даже без особого энтузиазма, и взялась за тряпку.

— Не знаю, Лили, — сказала Августа.

— Пожалуйста. — Все, чего я хотела, это провести немного времени с Заком и расширить свой кругозор, побывав в конторе настоящего адвоката.

— Ну, ладно, — сказала она.

* * *

Контора находилась в одном квартале от Главной улицы, по которой мы с Розалин триумфально прошествовали через город в то воскресенье, уже более трех недель назад. Я совершенно иначе представляла себе адвокатскую контору. Это был довольно большой дом с черными жалюзи и опоясывающей верандой. На веранде стояли кресла-качалки, предназначенные, наверное, для того, чтобы люди, выиграв свои дела, падали на них в приятном изнеможении. Табличка перед входом гласила: КЛЕЙТОН ФОРРЕСТ, АДВОКАТ.

Его секретарша была белой женщиной лет восьмидесяти на вид. Она сидела в приемной за столом и красила губы огненно-красной помадой. Волосы были завиты в тугие кольца бледно-голубого оттенка.

— Здравствуйте, мисс Лэйси, — сказал Зак. — Я привез еще меда.

Она убрала помаду в тюбик. Вид у нее был немного раздраженный.

— Еще меда, — сказала она, качая головой. Преувеличенно вздохнув, она выдвинула ящик стола.

— Здесь деньги за предыдущую партию. — Она бросила конверт на стол и окинула меня взглядом.

— Тебя я прежде не видела.

— Я Лили.

— Она гостит у Августы, — объяснил Зак.

— Ты живешь у нее дома? — спросила она. Мне хотелось сказать ей, что помада кроваво затекла в морщины вокруг ее губ.

— Да, мэм, я там живу.

— Ну, я пошла, — сказала она, поднимаясь и беря свою сумочку. — Мне назначено у дантиста. Поставьте банки туда, на стол.

Я представила, как она нашептывает новости людям, ожидающим в приемной своей очереди сверлить зубы. Эта белая девочка, Лили, поселилась у цветных сестер Боутрайт. Вам не кажется это странным?

Как только она вышла, из своего офиса появился мистер Форрест. Первое, что я заметила, — это его красные подтяжки. Я никогда не видела худого человека в подтяжках, и это неплохо смотрелось — особенно то, как они сочетались с его красным галстуком. У него были рыжеватые волосы и кустистые брови, нависающие над голубыми глазами, а также улыбчивые лучики по всему лицу, отчего я сразу решила, что передо мной хороший человек. Настолько хороший, что он, очевидно, даже не может избавиться от мисс Лэйси. Он посмотрел на меня.

— И кто же эта красивая юная леди?

— Лили э-э-э… — я не могла вспомнить свою новую фамилию. Думаю, это случилось потому, что он назвал меня красивой. Я была потрясена. — Просто Лили.

Я стояла, зацепив одной ногой другую, и чувствовала себя очень неловко.

— Я живу у Августы и скоро поеду к своей тете в Виргинию. — Раз он был адвокатом, я опасалась, что ему захочется проверить меня на детекторе лжи.

— Как славно. Августа — мой хороший друг, — сказал он. — Надеюсь, тебе там нравится?

— Да, сэр. Очень.

— Над чем вы сейчас работаете? — спросил Зак, засунув конверт с «меденьгами» в карман и ставя коробку с медом на столик возле окна. На столике стояла табличка в рамке: «МЕД НА ПРОДАЖУ».

— Рутинная работа. Договора, завещания. Кстати, у меня для тебя кое-что есть. Зайдем в офис, я тебе покажу.

— Я подожду пока здесь — расставлю мед, — сказала я, не желая навязываться, но, главное, чувствуя себя в его присутствии на удивление неловко.

— Ты уверена? Буду рад, если и ты зайдешь.

— Уверена. Я лучше останусь здесь.

Они ушли по коридору. Я слышала, как закрылась дверь. Автомобильный гудок на улице. Рул оконного кондиционера, с которого капало в собачью миску на полу. Я поставила банки пирамидой. Семь внизу, четыре посередине и одна наверху, но это не смотрелось, так что я разобрала пирамиду и расставила банки простыми рядами.

Я стала рассматривать то, что висело на одной из стен. Сперва был диплом южнокаролинского университета, за ним другой — герцогского университета. Дальше висела фотография мистера Форреста в лодке, в темных очках, держащего рыбу, чуть ли не с меня размером. Затем — мистер Форрест, пожимающий руку Бобби Кеннеди. И наконец, мистер Форрест и маленькая белобрысая девочка, купающиеся в океане. Она прыгала через волны. За ней был веер голубых брызг — водяной павлиний хвост, а мистер Форрест поднимал ее и переносил через волну, улыбаясь ей сверху вниз. Я готова была поспорить, что он знает ее любимый цвет, знает, что она ест на полдник, знает обо всем, что она любит.

Я села на один из двух красных диванчиков, стоящих в комнате. Уильямс. Моя вымышленная фамилия наконец всплыла в памяти. Я сосчитала, сколько в комнате цветов. Четыре. Половицы от стола до входной двери. Пятнадцать. Закрыв глаза, я представила себе океан, белую пену на нем и много-много света. Я увидела, как прыгаю через волны, а Т. Рэй держит меня за руку, тянет вверх и помогает перепрыгнуть. Мне пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы это увидеть.

Тридцать два имени для любви.

Так ли уж невообразимо, что он мог бы сказать мне одно из них — хотя бы то, что предназначается для меньших вещей, вроде арахиса в кока-коле? И может, он все же знает, что мой любимый цвет — голубой? Что если он сейчас дома, скучает по мне и думает: Почему, ну почему я не любил ее больше?

Телефон мисс Лэйси стоял у нее на столе. Я взяла трубку и набрала ноль, соединившись с телефонисткой.

— Я хочу заказать разговор за счет вызываемого абонента, — сказала я и назвала номер. Быстрее, чем можно было поверить, я услышала, как у меня дома звонит телефон. Я глядела на закрытую дверь в глубине коридора и считала гудки. Три, четыре, пять, шесть.

— Алло. — От его голоса мой желудок подскочил к горлу. Колени подогнулись, так что мне пришлось упасть на стул мисс Лэйси.

— Разговор за счет вызываемого абонента, — сказала телефонистка. — Вызывает Лили Оуэнс. Примете звонок?

— Конечно приму, будь я проклят, — сказал он. И, не дав мне произнести ни слова, заорал: — Лили, где тебя черти носят?!

Мне пришлось отстраниться от телефонной трубки из опасения, что лопнет барабанная перепонка.

— Т. Рэй, мне жаль, что пришлось уехать, но…

— Немедленно говори, где ты, слыгттишь меня? Ты хоть понимаешь, в какое дерьмо ты вляпалась? Или ты вообще ни хрена не соображала, когда помогала Розалин убежать из больницы? О чем ты думала?

— Я только была…

— Я скажу, кем ты была. Ты была полной дурой, которая искала себе на жопу приключений и нашла их. Из-за тебя я теперь не могу пройти по улице Силвана, чтобы люди на меня не пялились. Мне пришлось все на хрен бросить и искать тебя по всему свету, а все персики тем временем погнили к чертовой матери.

— Ладно, хватит орать. Я же сказала, что мне жаль.

— Твое «жаль» дерьма не стоит, не говоря уже о персиках, Лили. Клянусь Богом…

— Я позвонила, потому что хотела кое-что спросить.

— Ты где? Отвечай!

Я сжала подлокотник так, что у меня заболели пальцы.

— Я хотела спросить, знаешь ли ты, какой мой любимый цвет?

— Боже мой! Что ты несешь? Говори, где ты!

— Я спросила, знаешь ли ты, какой мой любимый цвет?

— Я знаю только одно — то, что я найду тебя. Лили. И когда я тебя найду, от твоей задницы останутся одни клочки…

Я опустила трубку на телефон и пересела на диван. Я сидела посреди полуденного блеска и смотрела, как свет проходит сквозь венецианские жалюзи. Я говорила себе: Не плачь. Не смей плакать. Ну и что, что он не знает твой любимый цвет? Ну и что?

* * *

Зак вернулся, неся в руках большую коричневую книгу, наполовину заплесневевшую от старости.

— Посмотри, что дал мне мистер Клейтон, — сказал он, и по его гордому виду вы бы решили, что у него в руках шестифунтовый младенец, которого он лично только что родил.

Он перевернул книгу, чтобы я смогла прочесть название: «Судебные решения в Южной Каролине, 1889». Зак провел рукой по обложке, и на пол посыпались ее маленькие частички.

— Это будет началом моей юридической библиотеки, — сказал Зак.

— Здорово, — сказала я.

Мистер Клейтон подошел ближе, глядя на меня столь пристально, что я подумала, не надо ли мне вытереть нос.

— Зак говорит, что ты из округа Спартанбург и что твои родители умерли?

— Да, сэр. — Чего я совершенно определенно не хотела, так это чтобы он устроил мне здесь допрос, какой он, наверное, устраивает свидетелям в суде. В этом случае уже через час мы с Розалин будем собирать вещи, чтобы ехать в тюрьму.

— Что привело тебя…

— Мне, правда, нужно возвращаться. — Я положила руку на низ живота. — У меня небольшие женские проблемы. — Я старалась выглядеть очень женственной и загадочной, лишь слегка обеспокоенной проблемами, которые мужчины не могли и не хотели себе представить. У меня уже был годичный опыт того, что произнесение слов «женские проблемы» помогало мне оказаться там, куда я хотела попасть, и избегать мест, где мне не хотелось находиться.

— О, — сказал Зак. — Тогда поехали.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Форрест, — сказала я. Держась за живот. Немного дрожа. Медленно идя к двери.

— Поверьте, Лили, — сказал он мне вслед, — мне было еще приятней.

* * *

Вам приходилось когда-нибудь писать письмо, зная, что никогда его не отправите, но, зная и то, что должны его написать? Вернувшись в свою комнату в медовом домике, я написала письмо Т. Рэю, сломав при этом три карандаша. Слова… слова выглядели так, словно бы их выжигали клеймом.

Дорогой Т. Рэй,

Мне до смерти надоело, что ты на меня орешь. Я не глухая. Я просто глупая, раз тебе позвонила.

Если бы тебя пытали марсиане и единственным, что могло бы тебя спасти, было сказать им мой любимый цвет, ты бы умер на месте. О чем я думала? Все, что мне нужно было сделать, — это вспомнить открытку ко Дню Отца, которую я тебе сочинила, когда мне было девять и я все еще надеялась на любовь. Ты помнишь ее? Конечно же нет. А я помню, поскольку совсем замучилась, пока ее делала. Я никогда тебе не рассказывала, как не спала полночи, выискивая в словаре слова, которые начинались бы с букв «П, А, П, А.» Вряд ли тебе будет интересно узнать, но эту идею подсказала мне миссис Пул, с которой мы делали такое в воскресной школе для слова «РАДОСТЬ»: «Иисус, Другие, Ты сам». Это правильный подход к жизни, сказала она, и если мы станем ему следовать, у нас будет лишь РАДОСТЬ, РАДОСТЬ и РАДОСТЬ. Я пыталась ему следовать, и я до сих пор жду, что Радость появится в моей жизни. Это упражнение подсказало мне идею твоей открытки. Я думала, что если раскрою тебе смысл слова «папа», то этим смогу тебе помочь. Я пыталась сказать: вот, попробуй это, я буду так тебе благодарна. Я использовала слова, вроде ПРЕКРАСНЫЙ, ПРЕИСПОЛНЕННЫЙ ДОБРОТЫ и так далее.

Я положила открытку на твой комод, а на следующий день я нашла ее на телефонном столике — ты очистил на ней персик. Кожица и косточка прилипли к бумаге. Мне всегда хотелось тебе сказать, как это было НИЗКО.

ПАПА — НИЗКИЙ, ЗЛОБНЫЙ, НИЧТОЖНЫЙ ОТЕЦ, РАЗОЧАРОВАНИЕ, ЯРМО У МЕНЯ НА ШЕЕ.

Писать такое — не соответствует жизненной философии в духе Иисус — Другие — Ты сам, но для меня РАДОСТЬ высказать наконец все это тебе в лицо.

С любовью, Лили

P. S. Я ни на полсекунды не поверила, что моя мама меня бросила.

Я перечитала письмо, а затем разорвала его на мелкие клочки. Я ощутила облегчение оттого, что выплеснула все это из себя, но я-солгала, что это принесло мне радость. Я чуть было не села писать другое письмо, которое я бы тоже не отослала и в котором бы я просила прощения.

* * *

В эту ночь, когда розовый дом уснул, я прокралась внутрь, чтобы воспользоваться туалетом. Ночью в доме было несложно ориентироваться, поскольку Августа оставляла дорожку из зажженных ночничков — из кухни в туалет.

Я пришла босиком, принеся на ногах росу. Сидя на унитазе и стараясь писать как можно тише, я видела лепестки каучукового мирта, приставшие к ногам. Сквозь потолок над моей головой просачивался храп Розалин. Всегда приятно опустошить мочевой пузырь. Лучше чем секс — так говорила Розалин. Хотя было и вправду приятно, но я искренне надеялась, что она ошибается.

Я направилась к кухне, но тут что-то заставило меня развернуться; я до сих пор не знаю, что это было. Я пошла в обратном направлении — к гостиной. Ступив внутрь, я услышала такой глубокий и чистый вздох, что какую-то секунду не понимала, что он порожден моими же легкими.

В красном стаканчике возле фигуры Марии горела свечка — она выглядела крошечным красным сердцем в темной пещере, сердцем, излучающим свет в мир. Августа поддерживала огонь день и ночь. Это напоминало мне вечный огонь, который горел на могиле Джона Ф. Кеннеди и который никогда не потухнет, что бы ни случилось.

Наша Леди в Оковах ночью выглядела совсем иначе, нежели днем: ее лицо — старше и темнее, кулак — больше, чем я помнила. Я подумала обо всех морях, по которым она плавала, о тех печальных вещах, которые ей шептали, о тех испытаниях, которым она подвергалась.

Иногда, после того как мы совершали свои молитвы с четками, я не могла вспомнить, как правильно перекреститься, что, в общем-то, можно ожидать от человека, выросшего в баптистской среде. Всякий раз, когда это случалось, я просто клала руку на сердце — так, как мы делали в школе во время клятвы верности. Я чувствовала, что одно не хуже другого, и то же произошло и теперь — моя рука автоматически поднялась к сердцу и осталась на нем лежать.

Я сказала Марии: Укрепи меня. Пожалуйста, укрепи меня. Помоги мне понять, что делать. Прости меня. Хорошо ли моей маме там, наверху, вместе с Богом? Не дай им нас найти. Если они нас найдут, не дай им забрать меня назад. Если они нас найдут, не дай им убить Розалин. Пусть Июна любит меня. Пусть Т. Рэй любит меня. Помоги мне прекратить лгать. Сделай мир лучше. Избавь сердца людей ото зла.

Я подошла ближе, чтобы дотянуться до сердца на ее груди. В моей голове звучала музыка пчел.

охлаждающих своими крылышками темный музыкальный ящик. Я видела, как мы с Августой прижимаемся к улью. Я помнила ее голос, когда она рассказывала историю Нашей Леди в Оковах. Ниспослать им спасение. Ниспослать утешение. Ниспослать им свободу.

Я провела пальцем по груди Черной Марии. Я стояла там, с лепестками на своих ногах, и со всей силы прижимала ладонь к ее сердцу.

Я живу в темном улье, и ты моя мать, сказала я ей. Ты — мать тысяч детей.