— Идите ко мне, идите, — говорила леди Боклер, увлекая меня мимо буфета в спальню. Турецкий костюм безвольно свисал с ее плеч, словно в изнеможении; свеча в руке, отбрасывая на лицо неверные блики, придавала ему загадочность. — Сюда, мистер Котли, входите в комнату. Мне нужно кое-что вам показать…

Мадам Шапюи и Эсмеральда отсутствовали, и потому миледи сама приготовила для нас чудеснейший ужин: тушеный заяц, гренки с анчоусами, свекольные оладьи, вареные артишоки, а также кларет, который она сдобрила изрядной порцией шоколада. Я пил и ел с великим усердием, хотя самое лакомое из предложенных яств, которого я так страстно жаждал, олицетворяла леди Боклер: сидя напротив меня, ногой под столом она касалась моей. Хлопоты перед ужином позволили мне побывать в дотоле незнакомых уголках дома, а именно — в расположенной на нижнем этаже кухне с паровым котлом, горячей плитой, жаровней и уймой подвешенных медных кастрюль; о низкие балки я не раз ударялся головой, пока мы там резвились и обнимались, ожидая; пока жаркое стушится. Но более всего мне хотелось поближе ознакомиться с тем неосвещенным помещением, куда меня сейчас зазывали.

Возомнив, будто миледи настроилась, наконец, пойти навстречу самым пламенным моим желаниям, я не подумал сопротивляться ее приказам — и скоро очутился в спальне, которую мое необузданное воображение посетило за последние часы не одну тысячу раз. Однако мне не суждено было долго упиваться зрелищем этой sanctum sanctorum моих помыслов: на пороге свеча погасла — ввиду спешки, с которой я втащил за собой мою спутницу внутрь, — и нас окутала полная тьма.

Миледи высвободила руку из моей, и я услышал шорох дамастового одеяния, которое, как мне представилось, снимают через голову. «О Тантал! — пронеслось у меня в голове. — Настал твой долгожданный час — вкусить сладостной влаги!» Не помня себя от радости ввиду выпавшей мне удачи, я левой рукой нашаривал миледи, а правой судорожно, словно в горячке, возился с пуговицами штанов. Надо же, какая их прорва: я последними словами клял портного, который их изобрел! Я уже высвободил из петли последнюю, а левой рукой только-только успел коснуться миледи (странно, она показалась мне все еще одетой), как вдруг прямо над моим ухом ударили кремнем о кремень.

В ореоле вспыхнувшего света я увидел, что миледи (в самом деле, одетая по-прежнему), шагнув вперед, указывает на стену, где висит какой-то предмет. Вместе со свечой перемещались и тени: на мгновение почудилось, будто комната качается из стороны в сторону, подобно каюте корабля, швыряемого свирепым штормом. Потом игра теней затихла — и я разглядел перед собой масляный портрет какой-то дамы.

Пока я опять копошился со своими штанами, на сей раз в той же отчаянной спешке пытаясь их не содрать с себя, а, наоборот, натянуть, миледи, милостиво повернувшись ко мне спиной, чуть слышным голосом произнесла:

— Вот, смотрите — это она…

— Кто она, миледи? — Мне удалось натянуть штаны хотя бы на задницу и застегнуть пока что одну пуговицу — правда, наполовину.

— Леди У***; — пояснила моя собеседница.

Я ослабил свои усилия и, сощурившись в колеблющемся свете, пристальнее всмотрелся в портрет. На нем была изображена редкая красавица, облаченная в турецкий костюм из ультрамаринового дамаста; и вот, когда леди Боклер обратила ко мне лицо, глазам моим предстал в высшей степени поразительный двойной образ: обе дамы неразличимо походили одна на другую; казалось, будто миледи в самом деле ступила на пол с полотна, оставив за собой позолоченную раму.

Я глубоко втянул в себя воздух; при этом движении едва державшаяся пуговица выскользнула из петли — и мои штаны вновь упали к ногам.

— Идем! — проговорила миледи. Она задула свечу, ухватила меня за руку и потащила к невидимой постели, матрац которой, как она сообщила мне шепотом, был набит волосом молодых жеребцов.