Я думаю, что мои пещерные волосатые предки были людьми устойчивыми к болезням, предприимчивыми, способными на борьбу и победы. Иначе меня не было бы на свете.

Кое-что из того лучшего, чем они обладали, по наследству перепало и мне. Например, способность больно кусаться. Я была самой кусучей девочкой на весь наш большой детский сад.

Но, возможно, передалось не только лучшее.

Благодаря успехам археологов я могу себе представить, как далекий мой предок утром отправлялся на охоту. Он старательно вооружался луком, стрелами, каменным топором, насаженным на деревянную рукоятку. До выхода из пещеры его провожала жена. Не думаю, что она разводила особые церемонии, говорила «береги себя», «не простудись», «не попадись под ноги мамонту при переходе улицы».

Нет, наверное, она говорила прямо и откровенно: «Не убьешь медведя или, в крайнем случае, зайца — твои дети могут умереть от голода». Так что нужно было не валяться, а встать пораньше.

Но было бы просто ужасно, если б их дети умерли от голода. Тогда и меня не было б на свете, и моего папы. Ой, нет. Папа был бы. Не было бы на свете моего родного отца.

И вот только отошел мой волосатый предок от своей пещеры улучшенного типа, а навстречу ему лось. Огромный и жирный. Предок стал за дерево и пустил в лося стрелу. Выстрелил. Это в нашем представлении выстрел связан со звуком, а для тех, кто охотился с луком и стрелами, выстрел был бесшумным. И сразу же попал лосю в самую сонную артерию. Если только она есть у лося.

Он в одиночку убил огромное и опасное животное и присел, чтобы проанализировать, как это ему удалось.

И вспомнил он, что сегодня заспал, и что снилось ему, будто он умеет летать.

Он хорошо запомнил этот везучий день и потом уже, отправляясь на охоту, всегда старался вспомнить, что ему снилось. Так вот я, как этот мой предок, присматриваюсь к своим снам. Этой ночью мне снился отвратительный сон. Будто бы все люди, в том числе и я, стали телепатами. Как в фантастических рассказах, повестях и романах.

Я бы не хотела, чтоб человек обладал такой способностью. Было бы очень неудобно, если б каждый мог узнать, что ты думаешь, и ты мог узнать, что думают другие. Это, может, еще хуже, чем если выйти на улицу совсем голой.

Я, например, постоянно мечтаю. И мечты у меня очень глупые. Совсем не те, которые помогают человеку наметить пути в будущее, добиться больших производственных или еще каких-нибудь успехов. У меня совсем маниловские мечты. Я о них никому не могу рассказать. И было бы просто ужасно, если бы о них проведали путем телепатии. Я ведь уже совсем взрослая. Взрослые не могут предаваться таким глупым мечтам.

Вот, например, я сейчас очень похудела, потому что мало ем и пью мало жидкости. И я мечтаю о том, что когда нога у меня окончательно срастется, когда я начну ходить и даже прыгать, я во время прыжка так сильно втяну живот, что он прикоснется к спине. Не к спине, а, правильнее сказать, к позвоночнику.

И вдруг я почувствую, что от этого человек на какое-то мгновение, на какую-то долю секунды утрачивает всякий вес, как космонавт в своей ракете. Но ведь если подпрыгнуть в таком состоянии невесомости, то за эту долю секунды можно взлететь чуть выше, чем те, кто не знает, как нужно втягивать живот.

В прошлом году я участвовала в ответственных соревнованиях по легкой атлетике в моей старой школе. Учитель физкультуры и не скрывал, что меня поставили не за качество, а для количества. По прыжкам среди девочек я была с конца третьей. Только Надя и Софа из параллельного класса прыгнули еще ниже меня.

У нашего учителя физкультуры ужасно покраснела лысина. Конечно, он не возлагал ни на меня, ни на Софу, ни на Надю особых надежд, но даже он такого не ожидал.

Но когда я научусь на мгновение приходить в состояние невесомости, все будет совсем иначе. Я пойду тренироваться на стадион. Рядом с группой настоящих легкоатлетов. Чтоб изучить и отточить технику прыжка. Потому что если я начну прыгать без всякой техники, кустарным способом, и при этом перекрою все рекорды, то это может показаться непонятным и подозрительным.

Вначале все будут надо мной смеяться. Над тем, что я совсем неумейка. Ну и пусть смеются на здоровье. Я не стану пользоваться техникой прыжка фосбери-флоп, когда прыгун перелетает над планкой спиной и на спину же падает в яму, заполненную поролоном. А вдруг пролетишь мимо ямы и так ударишься спиной об землю, что и встать не сможешь. Нет, я буду изучать нашу передовую технику перекидного прыжка, когда прыгун как бы распластывается животом над планкой.

«Когда на стадионе будут городские соревнования, я без всякого предупреждения пойду в сектор прыжков и попрошу, чтоб мне позволили хоть разик прыгнуть». Фото Богдана Жолдака

Затем, когда на стадионе будут городские соревнования, я без всякого предупреждения пойду в сектор прыжков и попрошу, чтоб мне позволили хоть разик прыгнуть. Мне ответят, что это запрещено правилами, но я не послушаюсь, нахально разбегусь по дорожке и с первого раза перепрыгну планку, установленную на высоте полтора метра. А может, и выше. Нужно будет выяснить, какая сейчас высота городского рекорда.

Все очень удивятся, потому что на мне не будет даже спортивной формы, и на ногах не тапочки с шипами, а самые обыкновенные кеды. Тренер очень заинтересуется моим талантом и предложит мне поступить в его группу. Но я откажусь и скажу, что я, как один выдающийся тяжелоатлет, тренируюсь сама. Без тренера.

Потом я приму участие в республиканских соревнованиях, затем во всесоюзных, и поставлю всесоюзный рекорд. По себя-то я буду знать, что если захочу, то смогу перекрыть не только женский олимпийский результат, но и мужской мировой рекорд — 2 метра 41 сантиметр. Достаточно мне лишь покрепче втянуть живот.

Вначале я не стану бить мировые рекорды. Но все равно меня пошлют на международные соревнования. В Лондон, на знаменитый стадион Уэмбли, про который была книжка. И там уже я поставлю настоящий мировой рекорд… Но для женщин. Я прыгну на высоту два метра.

Ко мне будут подходить корреспонденты разных газет и расспрашивать, как я сумела достичь таких успехов. А я буду очень скромно отвечать, что это результат постоянной тренировки и работы над своим физическим развитием.

И всех тогда очень заинтересуют мои стихи. И все, что я посылала в журналы и газеты, сразу напечатают. Даже про последнего цирюльника и про комаров и нелетную погоду. Вначале в подписи будут указывать, что я рекордсмен или рекордсменка мира, я не помню, как правильно, по прыжкам в высоту. А потом перестанут. Меня и так все будут знать.

Но самое главное, для чего мне нужно так здорово прыгать, я буду скрывать даже от себя. Для того, чтобы Володя понял, какая я замечательная, и что Наташа никогда не сможет достичь моего спортивного уровня. Вот. А когда Володя меня по-настоящему полюбит, я, может быть решусь и открою, в чем секрет моих рекордных прыжков. И тогда этим вопросом займутся такие серьезные физикохимики, как Володя и Фома. Они установят научные закономерности и создадут приборы, с помощью которых люди сумеют передвигаться в пространстве значительно быстрее, чем автомашины, и при этом не будут отрицательно влиять на окружающую среду.

Вот примерно так или очень похоже я часто мечтаю, понимая, что мечты эти совсем детские и совсем глупые и недостойные. И при этом меня не покидает одно сомнение: а может, и взрослые иногда предаются таким же глупым мечтам, только скрывают это от окружающих еще старательнее, чем я.

Но ведь, должно быть, есть и другие люди, которые мечтают совсем не о собственных успехах и не о собственной славе. Нет, они мечтают о справедливости, о здоровье, о благополучной жизни иных людей. И все равно — главное в их жизни не эти мечты, а их действия, их работа.

У Толстого… только я не помню, где… может, в «Детстве». Может, в «Отрочестве». А может, и в «Юности». Там говорится, что каждый человек обязательно делит остальных на какие-нибудь две группы. Ну, скажем, на хороших и плохих. Или на добрых и злых. Или на богатых и бедных. Хотя, возможно, на «богатых и бедных» у Толстого нет, возможно, это я сама придумала. Но, в конце концов, Лев Толстой стал делить людей на «понимающих» и «не понимающих». Хотя, судя по словам самого Толстого, ему было не очень ясно, что именно «понимающие» должны понимать. Однако теперь мне кажется, что я знаю, как нужно правильно делить людей. И я сама до этого додумалась. Без книг, без Толстого. Просто думала, думала и додумалась.

Есть люди, которые больше дают жизни, больше дают человечеству, чем берут у них. Такие люди когда умирают, оставляют мир немножко, ну хоть на капельку, лучшим, чем он был до них.

И это, по-моему, самые важные люди для человечества. Потому что когда б не они, так не было бы никакого развития. Не было бы Великой французской революции. И войны между Севером и Югом в Соединенных Штатах. И нашего Октября. И современной научно-технической революции.

Например, академик Деревянко. Странно даже подумать, что один человек, как целый завод. Или даже министерство. С конструкторским бюро. И научно-исследовательскими лабораториями. И с институтом. С тысячей сотрудников. Каждый день здесь 40–50 операций.

Или писатель Корнилов. И Валентин Павлович. И мой папа.

Но есть и другие люди. Такие, что стараются взять побольше, а дать поменьше. Способные даже на преступление, чтобы получить побольше. Как Соколов, который убил Колиного папу.

Нет, я понимаю, что они не все преступники. Они могут просто ничего не давать другим. Или давать очень мало. Из-за своей жадности, ограниченности, из-за того, что живут в еще несовершенном обществе.

Но мир после них лучшим не становится. Иногда он, наверное, даже теряет что-нибудь из того хорошего, что имел.

Конечно, людей нельзя, как четное число, разделить на две части без остатка. Но кто в остатке? Не я ли?

— Оля, — позвала негромко Вика и, не поворачивая головы, попросила: — Дай мне книжечку… этого Августа Иванова. Хочу почитать.

Я ей протянула через проход между нашими кроватями тонкую голубую книжку стихов.