Мой любимый раздел библиотеки – подростковая литература. Да-да, у меня есть любимый раздел. Мы с мамой часто сюда приходили. Книги меня занимали, и какое-то время я вела себя тихо.

В мой уголок обычно никто не заходит. Рядом с ним нет окон, и свет туда почти не попадает, а вместо больших ярких кресел – мешков, которыми завален весь остальной раздел подростковой литературы, здесь стоит один старомодный стул с высокой спинкой и обивкой с узором красно-оранжевых цветов.

За стулом висит табличка с надписью: «Уголок миссис Фостер» – и короткой справкой о том, что она внесла огромный вклад в развитие библиотеки. Много лет назад она сидела на этом самом стуле и читала детям вслух, так что его не посмели выкинуть. Но и на видном месте, разумеется, оставлять не собирались. Мне всегда было обидно за миссис Фостер, которую загнали в угол. С глаз долой – из сердца вон. В конце концов, она им больше не нужна. Они уже получили от нее все что хотели. Стул миссис Фостер далеко не самый удобный, но меня привлекал.

Я устроилась на привычном месте, расстегнула рюкзак и вытащила тряпичную сумку. От одного вида толстых блокнотов по спине забегали мурашки, словно приятному волнению было негде скрыться и оно искало там убежище. Второй раз за день я столкнулась с нелегким выбором, с чего начать.

Я положилась на волю случая: закрыла глаза, запустила руку в сумку и вытащила первый попавшийся блокнот.

Распахнув его, я обнаружила те же самые строки, которые читала вчера ночью. Ладно, как прикажете. Видимо, мне полагается начать именно с него.

Я погрузилась в чтение, жадно впитывая каждое слово, запоминая каждое предложение, лишь после этого я перелистывала страницу. Записи в дневнике велись нерегулярно. Мама то не пропускала ни дня несколько недель подряд, то пропадала на полгода. На некоторые события у нее уходил всего один абзац, а то и короткое предложение, которым она описывала общие впечатления от прошедших дней: «В последнее время сильно занята из-за учебы Пейдж» или «Отметили очередную годовщину». Некоторые занимают целые страницы – мама как будто втягивалась в процесс и уже не могла остановиться. В основном она просто болтала ни о чем, и большинству читателей такой дневник показался бы скучным, но я от всего приходила в восторг. Мне словно показывали старую видеозапись.

Это навело меня на мысль: должны же были у нас остаться старые видео? Наверняка. Последние несколько лет родители все реже доставали камеру из шкафчика – пожалуй, съемки почти прекратились после того, как Пейдж достаточно повзрослела, чтобы пугаться объектива, убегать от него и закрывать лицо, но все-таки что-то должно было сохраниться. Я мысленно приказала себе поискать старые видео.

Последняя запись далась мне с трудом. Она была слишком печальной. Дневник закончился на неделе, следующей за после 11 сентября. Мама описывала свои ощущения от новостей, рассуждала о том, как страшно воспитывать детей в нашем мире. Но на меня давили не эти рассуждения, а самый последний абзац:

«Это заставило меня задуматься о том, что все может измениться в мгновение ока. Я постоянно боюсь потерять детей, как и все родители. Но, наблюдая за обваливающимися башнями, я вспомнила о том, что и сама недолговечна. Мы с Дэйвом уже много лет не обновляли завещания, так что я записалась к нотариусу. Я пролистала старые дневники и осознала, что все записи в них ни о чем. Может, мне следует оставить что-нибудь моим девочкам, просто на всякий случай. Но о чем им написать? Что захочет услышать тот, кто слишком рано потерял близкого человека? Да и разве потеря не будет всегда казаться преждевременной? В последнее время эти мысли не дают мне уснуть».

У меня перехватило дыхание. Мамины слова вжались в грудь, выдавив из нее весь воздух, и мне пришлось подняться и немного пройтись.

Она не знала. Не могла знать. Никто не способен предвидеть свое будущее. Но мама о нем думала. Переживала за нас.

Я прокрутила в голове ее слова: «Разве потеря не будет всегда казаться преждевременной?» Я уверена, что не всегда. Будь ей лет девяносто, нельзя было бы сказать, что она ушла слишком рано, верно? Или все-таки можно? Но в любом случае мама наверняка была бы не прочь это выяснить. Я проверила время на телефоне. Папа заберет меня примерно через час. Я успею прочесть еще один блокнот, но не уверена, что стоит это делать. Мне хочется, чтобы эти слова никогда не кончались. Вдруг они – как противень горячих брауни? Я всегда так быстро их съедаю, что на следующий день ничего не остается, кроме разочарования. Надо ими наслаждаться. Немножко сегодня, чуточку завтра. Растянуть их на много месяцев.

Наверное, я веду себя эгоистично. Мне следовало бы поделиться своей находкой с Пейдж. Она наверняка обрадовалась бы дневникам. И сестра этого заслуживает, но лучше все-таки подождать окончания эксперимента. Нельзя позволить Пейдж догадаться, что все эти призрачные послания – моих рук дело.

Я принялась ходить взад-вперед по коридорчику рядом с моим уголком. В библиотеке запрещено разговаривать, но здесь же не было ни души. Сегодня воскресенье, я в подростковой секции. Никого тут и быть не может.

Я достала телефон и пролистала телефонную книжку. Вчера вечером я занесла в нее номер Исайи. Не знаю, почему мне хочется поговорить именно с ним. Я добралась до Джизелы и набрала ее номер.

Никто не ответил, и я вздохнула с облегчением. Сама не знаю почему.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я снова нажала кнопку звонка. Исайя ответил прежде, чем я успела одуматься.

Я замялась, не зная, что сказать.

– Мм… Это я. Энди.

– Я знаю, кто звонит, глупенькая.

– А…

– Что случилось?

– Не знаю.

– Ясно-о-о-о, – протянул Исайя, и за этим последовала долгая неловкая пауза.

– Я нашла мамины дневники.

Снова тишина, но на этот раз без неловкой паузы. В трубке раздается дыхание Исайи. Видимо, он ждет, что я скажу дальше. И я вывалила на него все события прошедших выходных. Рассказала о кольцах, словах, запахах… Он молчал.

В конце концов, когда мне уже нечего было добавить, я выдохнула и сказала:

– Это все.

– Ясно, – ответил Исайя. – Тебе потребуется время, чтобы все это переварить.

– Да. Честно говоря, я в растерянности. Мне оставить свой проект и поговорить с папой и Пейдж?

– Не знаю, Энди. Судя по всему, он действует.

– Возможно.

– Если ты сейчас во всем признаешься, а потом дела снова пойдут плохо, ты уже не сможешь повторить эту попытку.

– Знаю. То есть лучше не надо?

– Наверное, пока не стоит. Но выбор, конечно, нелегкий.

– Исайя?

– Мм?

– Спасибо, что выслушал.

– Не за что. Правда.

– Мне пора идти. Папа скоро приедет, и библиотека вот-вот закрывается.

– Ты в библиотеке?

– Да, а что?

Исайя рассмеялся:

– Я сижу на ступеньках у входа. Делал здесь уроки.

– Никуда не уходи.

Я убрала дневники в рюкзак и выбежала из библиотеки. Исайя сидел на ступеньках в красной рубашке поло и шортах цвета хаки. Его наряд чем-то напоминал школьную форму. Как же я была рада его видеть. Он стоял в дверях, я позвала его по имени.

Исайя поднялся, я поспешила к нему и резко остановилась где-то в полуметре. Мне стало как-то неловко. Хотелось обнять парня, но это было бы совсем странно.

– Ты уходишь? – спросила я.

– Да, мама уже за мной едет.

В полной тишине мы дождались машины его мамы. Она выглянула из окна и помахала мне рукой:

– Подвезти?

Я помотала головой:

– Папа меня заберет.

Я сказала это с такой гордостью. Все в порядке. И я наконец верю в то, что наша жизнь вернется на круги своя.

Двадцать минут спустя, после трех безуспешных звонков и двух сообщений, я осознала, как глубоко ошибалась. Накинув на плечи рюкзак, я поплелась домой, гадая, считать ли теперь разочарование обыденностью.

* * *

Я пришла домой и обнаружила папу спящим на диване. Может, он просто устал, а может, его убаюкал алкоголь.

Я топнула ногой и фыркнула. Пнула корзинку с вязаными ковриками, стоявшую рядом с диваном. Папа не шелохнулся. Я крикнула: «Спасибо тебе большое!» – и убежала вверх по лестнице. Либо папа не услышал, либо не знал, что ответить, но я весь день его не видела. А вечером нашла на кухонном столе записку:

«Энди, извини, что так вышло с фильмом. Я уснул. Давай сходим на следующих выходных».

Ну да! Конечно.

Я так сильно разозлилась на отца, что схватила подушку и закричала в нее. Я правда верила, что все изменится. Мы все просто обязаны измениться.

Я села на кровати и вытащила из кармана мобильный. Мне ответил запыхавшийся Исайя:

– Привет.

– Он не приехал, – вздохнула я.

– Как ты добралась до дома?

– Дошла пешком, но не это главное. Я не знаю, как мне быть. В чем я ошиблась?

– Не знаю.

– Ты же умный, Исайя. Помоги мне разобраться.

Он ответил не сразу. Но я слышала его дыхание.

Наконец Исайя заговорил, слабо и неуверенно:

– Может, пора остановиться? Я немного за тебя переживаю. Мама сказала…

– О чем ты ей рассказал?

– Ни о чем. Ни слова о твоем проекте, Энди. Только что тебе приходится нелегко. Так вот, она спросила, не записывались ли вы к кому-нибудь всей семьей. Вроде миссис Картер, только не миссис Картер. К настоящему психологу.

Я так сильно сжала телефон, что у меня заныла рука.

– Забудь, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – Я сама что-нибудь придумаю. Спасибо, что выслушал.

– Энди, не надо…

– Мне пора. Я еще не сделала все домашние задания. До завтра.

Я нажала отбой и полностью отдалась своим мыслям, стараясь думать о чем угодно, кроме слов Исайи. Мне на ум пришел сегодняшний случай с папой.

Почему он так быстро переменился? Стоит ли винить ту песню? Какая выстраивается закономерность? Пейдж чуть ли не сразу реагировала на напоминания о маме. У нее резко менялось настроение. С папой я то угадываю, то промахиваюсь. Чаще промахиваюсь, если честно. И мои старания скорее его ранят, чем помогают ему нащупать почву под ногами.

Я задумалась над причинами и пришла к одному возможному выводу. Папа нуждается в более явных посланиях. Так было всегда. Это видно по маминым дневникам. Он типичный мастер «решать» вопросы, но серьезных проблем избегает. Все мои попытки со спреем для тела и плеером были чересчур туманными. Они напоминали ему о маме, но ни о чем не говорили прямо, в то время как Пейдж отчаянно хваталась за намеки и усматривала в них скрытые послания.

Мне следует отыскать к родным разный подход. Размышляя над новым планом действий, я провалилась в сон.