– Твой папа сегодня мне позвонил. Сказал, что беспокоится о тебе, и он знает, что ты ко мне приходишь. К твоему сведению, я ему не пересказывала, о чем мы тут говорили.

– Хорошо, – ответила я сдавленным голосом.

– Вот что я нашел, – добавил папа и выложил на письменный стол график Исайи. – Чего ты пыталась добиться, Энди?

Пришлось напомнить себе, что мне все еще нужно дышать. Как же я так сглупила? Я долго молчала, и в разговор снова вмешалась миссис Картер:

– Энди, во время нашей беседы твой отец упомянул некоторые моменты, которые напомнили мне о предупреждении одного из твоих друзей на прошлой неделе, и я поделилась с ним своими тревогами касательно того, что ты, вероятно, пытаешься заставить своих близких думать, будто по дому разгуливает призрак твоей матери. Твой папа решил поискать доказательства.

Я благодарна миссис Картер за посредничество и стремление объяснить мне, что произошло, но в то же время хочется, чтобы папа наконец заговорил.

– Как ты могла? – спросил папа, не глядя на меня. – Поверить не могу, что ты так поступила.

– Я старалась хоть что-то изменить, – возразила я. – Ты ничего не делал.

Последние слова вылетели как-то сами собой, и мне сразу же стало за них стыдно, пускай это было правдой. Я не хотела ввязывать папу в неприятности.

– Ты нечестно поступаешь, Энди. Заставила Пейдж поверить, будто мама пытается с нами связаться. Это часть твоего проекта для школы?

Я помотала головой:

– Совсем нет.

– Тогда что это такое? – закричал папа и потряс передо мной графиком Исайи. – Ставишь на нас эксперименты?

У меня по щекам потекли слезы.

– Нет, ты не понимаешь…

– Конечно же не понимаю, Энди! О чем ты только думала?

– О чем я думала? А о чем думал ты?

Я внезапно сорвалась, теперь я не боялась кого-нибудь задеть.

Папа раскрыл рот, собираясь что-то сказать. Его взгляд стал мягче, но мне было уже плевать.

– Это ты от всего отстранился, не я. Думаешь, мы не замечаем, что с тобой происходит? С работой? Мы же не слепые. Ты никогда о ней не упоминаешь. Вообще с нами не разговариваешь. А теперь спрашиваешь, что со мной не так! Ты спрятал мамины дневники, кольца, не рассказал мне про видеозаписи! И ты ей звонишь! Ты ей звонишь! А нам даже заикнуться о ней нельзя!

Я остановилась перевести дыхание. Грудь у меня тяжело вздымалась.

Папа был поражен. Кажется, у него пропали силы говорить. А я не знала, что еще добавить, и мой монолог повис в воздухе.

Я медленно перевела взгляд на миссис Картер. И чуть не расхохоталась. Хоть она и просит нас быть честными на занятиях, это, видимо, было для нее слишком. Она так крепко сжала ручку, словно боялась, как бы ее не украли. Мышцы на шее будто защемило, а широко раскрытые глаза не моргали.

Наконец миссис Картер нарушила тишину:

– Что ж, вы оба выражаете свои чувства, и это замечательно. Очевидно, раньше вы всегда сдерживались.

Папа фыркнул. Наверное, мы подумали об одном и том же.

– Предлагаю Энди уйти сегодня с уроков – вашей семье нужно время, чтобы переварить то, что вы узнали друг от друга. У меня есть несколько контактов… Я могу направить вас к профессионалам, которые лучше справятся с вашей проблемой.

Вот это номер. Миссис Картер сваливает ответственность на другого психолога.

Она порылась в ящике письменного стола, вынула оттуда клочок бумаги и протянула отцу. Он покосился на бумажку, но взял ее не сразу. Не знаю, что было тому виной – скептическое отношение к работе психологов или страх вскоре оказаться со мной один на один. Что мы будем делать, когда выйдем из кабинета миссис Картер? Нам же придется поговорить друг с другом. Откровенно. Мы двигались в этом направлении последние несколько дней, но теперь я высказала все и сразу, и нам остается только взглянуть правде в глаза. Миссис Картер было явно неловко, но рука ее не дрожала. Я уже собиралась выручить женщину и сама забрать бумажку, но папа наконец протянул за ней руку. Он сложил листок пополам и запихнул его в карман, поднимаясь со стула.

– Мне надо предупредить учителей, что я забираю Энди домой? – спросил папа.

– Нет, все в порядке. Я сама им сообщу. – Миссис Картер улыбнулась крепко сжатыми губами. – Энди, можешь выйти на минутку?

Во рту у меня пересохло. Я боюсь остаться с папой наедине, но это даже еще хуже. Они будут говорить обо мне? Миссис Картер предложит, как меня наказать?

Я медленно встала и на трясущихся ногах подошла к двери.

– И закрой за собой дверь, – попросила миссис Картер.

Я оглянулась на папу, но он на меня не смотрел, так что я послушалась и вышла в коридор. Стены в школе старые, бетонные, выкрашенные желтой краской и такие толстые, что подслушать ничего невозможно. Из кабинета раздавались еле различимые голоса. Я постучала ногой по полу и прислонилась к двери, отчаянно пытаясь хоть что-нибудь разобрать. Ручка повернулась, и я отпрыгнула в сторону, к холодной желтой стене.

Папа ничего не сказал, но махнул рукой, чтобы я следовала за ним. Мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы за ним поспеть, потому что шел он очень быстро. Наверное, был ужасно на меня рассержен. Я начала гадать, какое наказание он для меня придумает.

За дисциплиной в доме у нас следил не папа. Наверное, этим мы отличаемся от многих семей. Маме Лиа стоило только пригрозить: «Подожди, вот вернется домой твой отец», как девочка тут же становилась образцом послушания. Папе Бекки даже не приходилось ничего делать: он такой громадный, что ему достаточно нависнуть над дочкой с суровым взглядом, и она будет во всем его слушаться. Папа Джизелы – добряк, но любит рассказывать о том, как его в детстве воспитывали, и после таких историй рисковать уже не хочется.

У нас же все побаиваются маму. Точнее, побаивались. Она была не слишком строгой, никого не лупила – нет, ничего подобного! – но мама всегда знала, какое наказание сильнее всего нас расстроит. Словно до нее доносились наши немые мольбы. «Что угодно, пожалуйста, только не поход в аквапарк!» – думаешь ты, и именно этого тебя лишают. Папа кричал громче, но он только лаял, а не кусался. Когда я была совсем маленькой, я пряталась от его криков в шкаф и плакала, а став старше, научилась не обращать на них внимания, только если не возникала опасность, что в дело вмешается мама с ее подходом к воспитанию.

Я морально подготовилась к тому, что на меня накричат. Даже подумала, не забить ли ватой уши, вот только рюкзак у меня остался в классе. Я не решилась сказать об этом папе. Вряд ли ему есть дело до моих учебников, да и сегодня, скорее всего, мне не придется делать домашнее задание.

Мы вышли на улицу, но папа все еще молчал. Ладно, наверное, решил подождать, пока мы не сядем в машину. Но вот двери захлопнулись, кондиционер заработал, а папа все еще молчит. Я не знаю, как мне быть. Заговорить с ним? Извиниться? Или от этого станет только хуже? Со мной такое впервые. Я никогда не была хулиганкой – по крайней мере, настолько, чтобы меня вызывали с уроков, и даже если что-то подобное случалось, в школу приезжала мама. Заговаривала сразу, переступив порог кабинета миссис Картер, замечала, как она во мне разочарована, напоминала, сколько времени и сил она потратила, предоставляя мне возможности, которые я, очевидно, не способна оценить, и ее нравоучения длились, пожалуй, до тех самых пор, пока не приходило время ложиться спать.

«Разумеется, – добавила я про себя, – будь мама еще с нами, я бы сегодня не оказалась в кабинете миссис Картер».

И вот тогда я расплакалась.

Папа вздохнул.

– Энди… – начал он, но, судя по всему, не знал, что еще добавить.

Я уронила лицо в ладони и всхлипнула.

Мне казалось, что теперь папа непременно на меня накричит. Может, последует примеру всех этих отцов из телесериалов и скажет: «Скоро тебе будет о чем плакать!»

Но машина неожиданно остановилась; я оглянулась на папу и увидела, что он прижался лбом к рулю, дрожа всем телом. Через какое-то время папа выпрямился и посмотрел на меня:

– Я сильно напортачил, Энди. Просто не знал, что мне делать.

О нет! Лучше бы он на меня накричал. Я теряюсь, когда папа расклеивается у меня на глазах. В этом и вся беда.

Но папа все еще остается моим папой и понимает, как надо поступить. Он разводит руки в стороны и во второй раз меньше чем за неделю заключает меня в объятия. Теперь мы оба плачем. На его рубашку льются мои сопли, но он меня не отталкивает. Через какое-то время папа выпускает меня из рук, и я отодвигаюсь к себе на сиденье.

Папа снова заводит мотор и выезжает на дорогу, но направляется он не домой. Мы проносимся мимо светофора, на котором следовало повернуть налево. Может, это как-то связано с тем, что сказала ему миссис Картер, когда попросила меня выйти из кабинета?

– Куда мы едем? – спросила я тихо, как мышка.

– За Пейдж, – объяснил папа. – Хорошо бы нам собраться всей семьей.

Поплакав, я слегка расслабилась, но после слов отца у меня сжалось сердце. Мне предстоит рассказать Пейдж о том, что я сделала.

Наверное, я, сама того не заметив, издала какой-то жалобный звук, потому что папа снова заговорил:

– Все обойдется, Энди. – Голос у него звучал неубедительно. Наверное, он и сам это понял и продолжил: – Ты же знаешь, как сильно она тебя любит. К тому же это на меня она сильнее всего сердится… – Только я начала верить в его слова, как папа добавил: – Но не думай, что тебе все сойдет с рук, конфетка. Ты натворила глупостей, и мы с тобой об этом поговорим, ясно?

Меня хватило лишь на то, чтобы кивнуть. Разговоры я переживу. Интересно, меня посадят под домашний арест? «Только не забирай дневники», – подумала я. Мне просто необходимы мамины воспоминания. Она бы это поняла. И заставила бы меня заработать право их читать хорошим поведением. Надеюсь, папа не открыл в себе ее способность выбирать самое жестокое наказание.

Папа вышел на улицу и поспешил в здание старшей школы, пробиваясь через толпу учеников. Я осталась сидеть в машине, и на шее и на лбу у меня выступили капли пота. Мотор остановлен, так что кондиционер не работает. В этой жаре на меня накатилась усталость. Такая, какой не бывает от одной ночи практически без сна. Как там говорят? Устала как собака! Впрочем, я вполне имею право чувствовать себя разбитой, учитывая все происходящее и мой ранний подъем… ради чего?

Из школы вышли папа с Пейдж, и я присмотрелась к их движениям. Папа шел медленно, глядя в землю. Пейдж держалась прямо – должно быть, еще ничего не знала. Она перевела взгляд с папы на машину и обратно.

Переднее сиденье уже занято мной, так что сестра уселась сзади.

– Вы мне объясните, что происходит?

Папа молча тронулся с места.

– Ты сказал, ничего серьезного, но у вас тут атмосфера, как на похоронах.

Неудачно подобранное слово. Папа вскинул голову.

Пейдж подняла руки, то ли в знак поражения, то ли защиты – не понятно.

– Без обид! – усмехнулась она.

– Поговорим, когда вернемся домой, – твердо ответил папа.

Больше мы не произнесли ни слова. Меня так и подмывало включить радио, но я боялась, что папа хлопнет меня по руке. Он припарковал машину в гараже и попросил нас подождать его в гостиной.

– Я скоро вернусь, – пообещал он.

Мы с Пейдж опустились на диван.

– Ты знаешь, к чему это все? – спросила сестра.

Я кивнула.

Пейдж повернулась ко мне:

– Расскажи.

У меня сбилось дыхание.

– Я… Мм… Очень глупо поступила.

Пейдж свела брови и положила ладонь мне на колено:

– Ты в порядке?

– Это другое. То есть… Ну, сама увидишь… Только не надо меня ненавидеть, хорошо?

– Энди, о чем ты?

К счастью, в этот момент хлопнула дверь, и мы повернулись на звук. В гостиную вошел папа с огромной коробкой, прекрасно мне знакомой.

– Что за черт? – выругалась Пейдж.

Папа строго на нее посмотрел:

– Следи за языком.

Сестра закатила глаза, но больше ничего не сказала.

Я еще к этому не готова. Наверное, мы все не готовы, и именно поэтому нам потребовался целый год, чтобы собраться с силами.

Папа ровным голосом объяснил Пейдж, в чем дело.

– Так что у нас в доме вовсе не поселилось мамино привидение. Очевидно, твоя сестра хотела что-то до нас донести. Энди, мы внимательно тебя слушаем. Ты сказала еще не все, что собиралась?

Я оказалась в неудобном положении, но вполне это заслужила.

– Мне просто кажется, что маме бы не понравилось, какими мы стали. Я нашла ее дневники и поняла, что у нас еще сохранились мамины слова; она говорила о том, какими мы должны быть, какие мы есть. Я боялась, что мы об этом забудем. Пейдж, мама хотела, чтобы у тебя были друзья, чтобы ты пошла в колледж, а ты все это забросила. Вы оба перестали стараться!

Сначала Пейдж на меня рассердилась. Очень сильно. Но все-таки ее охватило скорее разочарование, чем злоба. Она надеялась на то, что мамин призрак настоящий. От этого у меня болезненно сжалось сердце.

Папа достал из коробки все мамины вещи и показал нам. Мы поговорили о запахах, которые напоминают нам о ней, об ее дневниках.

Потом папа взял телефон и повертел его в руках. Пейдж сидела тихо, только иногда шмыгала носом.

– Честно говоря, я ей иногда звоню, – начал папа. – Знаю, это глупо, но мне становится легче, когда я слышу ее голос на автоответчике и рассказываю ей обо всем, что меня гложет.

Повисла пауза, но вскоре ее нарушила Пейдж – настолько тихим голосом, что я не сразу поняла, кто говорит.

– Я отправила письмо на небеса. – Папа вскинул голову, и мы оба повернулись к Пейдж. – Только одно. Около полугода назад. Мне казалось, будто я задыхаюсь оттого, что не могу поговорить с мамой. Я столько переживала из-за дома, счетов и Энди, и когда увидела открытки в «Уолгринс»… Сама не знаю, что на меня нашло.

Папа потянулся к Пейдж и положил ладонь ей на плечо. Впервые за год ее плечи поникли, и сестра расплакалась. Папа ее обнял, а Пейдж его не оттолкнула.

На меня она не смотрела. А потом ее рука приблизилась к моей и коснулась пальцев. Это не прощение, но уже хоть что-то. И пока что мне этого хватит.

Затем мы перешли к самой тяжелой части. Папа признался, что не справляется. Мы и так это знали, но для него было важно сказать об этом вслух и чтобы мы его выслушали.