Его императорское величество

Константин дель Самбер

Резко взвизгнули рессоры, а сквозь обшивку донеслось раздраженное фырканье лошади. Константин проснулся и проморгался, сгоняя остатки сна. В карете на противоположном сиденье, укрывшись плащом, сидел старый маг Гийом. Как понял Константин, этому перечнику не мешали даже бесконечные колдобины на дороге и чересчур наглые лошади в упряжке.

Бывший наемник, аккуратно откинув замшевую занавесь, уткнулся лицом в окно. Еще полтора года назад, ежась от влажного, промозглого нимийского ветра, сидя у костра, сложенного из пяти веток, и грызя клятую богами солонину, принц мечтал о карете, но сейчас он бы с радостью вскочил на резвую кобылу и погнал ее вскачь. Да, демон его задери, он бы сделал и многое другое, лишь бы не тащиться по дороге с этой степенной неторопливостью!

За окном проносились, хотя какое там – плавно ползли летние имперские пейзажи. Высокие лиственные леса сменялись полями, на которых вовсю трудились крестьяне, работая над чем-то, чего когда-то не знал и не понимал Константин. Почему-то все учителя обходили такие обыденные темы, как сбор урожая и сев зерна, работа по дереву или изготовление одежды из подручных материалов. Зато они весьма воодушевленно рассказывали об управлении государством, об экономике, политике и прочих премудростях высших чинов страны. Но юноша, теперь уже молодой мужчина, всегда считал, что без знания самых основ самой простой жизни нельзя построить достойное государство.

И сейчас, глядя на работающих крестьян, изредка разгибающих спины, чтобы кинуть быстрый взгляд в сторону степенно катящейся кареты, Константин понимал: он рад тому, что понимает, каково все это. Что видит, как люди, взмыленные, с обветренной кожей и страшными мозолями, собирают урожай. Видит, как резво падают колосья и как бережно их собирают в пучки и несут куда-то, чтобы потом, забрав зерно, положить в амбар. Император видел, как вдалеке кружат лопасти ветряных мельниц, а прикрыв глаза, он даже мог услышать треск жерновов, перемалывающих зерно в муку.

И эти звуки куда приятнее для правителя, нежели бесконечная суета его двора. Скрип перьев о пергамент, выкрики камердинеров, оповещающих о приходе тех или иных высоких лиц. И главное, всем что-то надо. Одному подай землю на отшибе, чтобы он мог там построить небольшой городок. Казалось бы, безобидная просьба, а копни глубже – и узнаешь, что именно в этой области ожидается скопление к сезону охоты стад оленей и стай пушняка. И вот пройдет охота, обогатится этот некто, а город так и не построит.

Или вот еще. Буквально на днях пришел один из членов младшего совета. Этот высокий, но щуплый, умудренный годами муж хотел просить за внучатого племянника, чтобы его приняли лейтенантом в императорскую гвардию. И ведь почему бы и нет, раз уж просит сам граф, да еще и младший советник? Но опять же на поверку все оказалось не так просто. Племяш этот, по слухам, – ярый гуляка и любитель чужих женщин, отчего страдают и женщины, и их мужчины, заколотые, будучи не вправе ответить знатной персоне. А такой гнилой человек может заразить всю гвардию.

И так каждый раз. Что бы ни произошло во дворце, какой бы документ ни подали на подпись, к какому бы решению ни склоняли, всегда найдется второе дно. И хорошо если только второе, потому как под ним, если вглядеться глубже, можно увидеть и третье, и порой даже четвертое.

А здесь, среди полей и еле слышного шума ветра в листве, спокойно. Совсем как некогда у костра, где собирался специальный отряд лучшей наемной армии по эту сторону горизонта.

– О чем задумались, ваше величество?

Константин вздрогнул от неожиданности, а потом понял, что Гийом уже давно не спит, а внимательно смотрит на своего правителя. Император мигом принял строгий, суровый вид и резко отвернулся от окна. Нельзя показывать слабость никому, даже ближайшему советнику. Отец, последний император, всегда говорил, что сила главы страны – прежде всего в его осанке. Если она может выдержать яростные взоры челяди, завистливые – врагов, подобострастные – лизоблюдов и спокойные – приближенных, значит, правитель силен своим стержнем. А никто в этом забытом богами мире не посмел бы сказать, что у Константина слабый стержень.

– Что говорят казначеи? Хватит ли нам запасов зерна и муки, если с востока придут сухие ветра?

Волшебник немного помолчал, а потом покачал головой.

– Вам сейчас надо думать не об эт…

– Гийом! – твердо произнес правитель, сжимая подлокотник диванчика. – Позволь мне самому решать, о чем мне думать, а о чем нет.

– Да, конечно, ваше величество. Простите мне мою дерзость, – склонился в поклоне советник. Впрочем, поскольку он сидел, выглядело это несколько неправильно. – Если повысить среднюю цену рыночной муки и зерна, то не придется беспокоиться о запасах на случай засухи, так как крестьяне запасутся сами. А если еще и понизить скупочную цену, то и вовсе можем даже в плюс запаса уйти.

Константин немного подумал, а потом все же нашел второе дно:

– Эта тактика ударит по горожанам. У них не будет больших запасов. В маленьких городах, а также в бедных районах крупных центров может начаться голод.

– Что прибавит казне лишний процент дохода, а с улиц уберет всякую погань, отребье и босоту.

– Которая мигом рванет на широкую дорогу искать счастья, – подытожил Константин.

– Плюсы со всех сторон, – развел руками советник. – Крестьянам – зерно и мука, казне – золото, наемникам – лишняя отрада погоняться за разбойным людом.

– Ты мне про наемников не заливай, – прищурился Константин.

Советник передернулся. Его всегда нервировали это панибратство и простецкий говор императора. Хотя, надо признать, за это его не любил весь двор, но просто обожал челобитный люд, разносящий весть о том, какой простой и понимающий сейчас правитель на троне.

– Какая радость гонять косых бродяжек с дрекольем да ржавчиной на руках? – усмехнулся император.

Гийом внимательно вгляделся в задумавшегося правителя, а потом недовольно вздохнул. Сейчас будет вынесено решение, идущее вразрез с политикой казначейства и совета, но устраивающее люд в целом и Константина в частности.

– Поднимем стоимость скупки, но дадим ограничение – по три центнера с амбара. В городе на два сезона понизим общую цену до семи медных за полкило муки и до двух серебрушек за кило зерна.

– Но ваше величество! Это пагубно отразится на казне! Мы можем потерять до трех процентов ежегодной выручки!

– Три процента – это лишь двенадцать тысяч золотых, – отмахнулся император.

– Вы готовы заплатить эти деньги за жизни нищих и бродяг?

– Которые, если ты не забыл, старший советник, тоже являются подданными этой страны.

– Скорее ее паразитами.

– К тому же, – Константин, словно не заметив язвительного комментария, продолжал смотреть в окно, – я собираюсь ужесточить прием в Академию.

Маг поперхнулся воздухом и во все глаза уставился на абсолютно спокойного правителя, немного устало смотрящего на мелькающий за окном пейзаж.

– Что вы собираетесь сделать?

– Перестань, – скривился император. – Ты прекрасно знаешь, о чем я. Из-за этой самой Академии в высшем аппарате власти процветают взяточничество и распил. Пять тысяч золота за год могут позволить себе не все чинуши, у которых детки имеют дар. Но при этом все хотят, чтобы в семье был маг. Отсюда вечный кошмар на границе, разница в отчетах мэрий о реальном положение дел и прочая требуха, которая опостылела не только народу, но и мне.

– Вот уже триста лет в Академии все идет своим чередом…

– Ты сам говорил, что пришла эпоха перемен. Вот я и собираюсь ей немного помочь.

Гийом понял, что императора не переубедить, и поник. Спорить в последние часы жизни фактически с племянником ему не с руки. Пусть делает то, что считает нужным. Когда материк утонет в крови врагов Империи, всем будет не до реформы магического образования.

– Со следующего года стоимость обучения для знати вырастет с пяти тысяч до девяти, а любой одаренный из низшего сословия будет учиться бесплатно.

– Девять тысяч?! Бесплатно?!

– Да, – все так же спокойно кивнул Константин. – И я не стану заставлять их служить стране. Отучатся – и пускай делают то, что сердце подскажет.

– Вы угробите весь магический баланс! Страны наводнятся отрепьем с даром!

– И к демону, – пожал плечами император. – Разве ты не видишь – магия умирает! Не хочу, чтобы те, которые способны ее творить, были лишены этого из-за клятого металла.

Гийом посмотрел на императора и понял, что тот проверяет его. Старший советник так и не рассказал своему правителю всей правды. Когда откроются Врата и Империя получит величайшую армию в истории Ангадора, произойдет еще кое-что. Кое-что, что спасет магию и всех волшебников этого мира. Да, старый маг собирался стать спасителем, имя которого не забудут даже спустя века и тысячелетия.

Константин же все смотрел в окно. Они уже проехали предместья и теперь катили по дороге, некогда принадлежащей графам Гайнесам. Правда, сам род прервался почти девять лет назад, а их земли отошли казне. В том числе и золотой рудник, в сторону которого столь неспешно катила карета.

Вскоре император вновь задремал, а советник, потерев вспотевшую и затекшую шею, скрестил руки на груди. Не так он представлял себе последние часы жизни. В отрочестве будущий великий маг наивно полагал, что помрет с мечом в руках у ворот вражеской крепости. В юношестве мечтал о смерти от перепоя и воистину демонического блуда. В пору студенчества молил о любой смерти, лишь бы не сдавать экзамены тогдашнему ректору, чокнутому боевому магу. Но ни в одних своих грезах он не видел себя в богатой карете, причем настолько седым, что невозможно вспомнить, когда волосы блестели привычной чернотой. Впрочем, у богов, видно, были свои планы на пастушьего сына, который забрался так высоко, как не мог представить даже в своих самых смелых грезах…

К первым звездам карета замерла на небольшой площадке. Там среди многочисленных, явно сбитых на скорую руку домиков и будки находился подъемник, ведущий в шахту. Константин, поморщившись, резко распрямился, хрустя позвонками. В бытность наемником он мечтал об удобствах кареты, разминая затекшие ноги и натертый зад. Теперь же он желал получить седло из плотной кожи и стремена под каблуки ботфортов.

– Мы прибыли, ваше величество, – с предвкушением в голосе возвестил Гийом.

Правитель страны не стал ехидничать и указывать, что это и без подсказок ясный факт, он просто смело пошел к подъемнику.

Вокруг стояла тишина. Не та, которая наступает, когда в горнице гаснет свет и все отходят ко сну, и не та, которую хранит разбойный люд, сидя в темной засаде, а особая тишина. Вязкая, немного затягивающая и одновременно с этим отпугивающая. Такую тишину вы всегда найдете на кладбище или на недавнем поле брани. Это была мертвенная тишина.

– Что здесь произошло? – спросил Константин, закрывая дверь подъемника за другом своего отца.

– Увольнение рабочих, – немного жестко ответил Гийом.

Еле слышно скрипел механизм ворота, стравливающего тяжелые канаты, на которых еле ощутимо покачивался подъемник. На разумных опускалась темнота, разгоняемая двумя факелами. Будь здесь один из приближенных, он мигом заметил бы, что Константину не подобает держать факел. Впрочем, ни один из них не знал, что мог сделать их император, когда на то была необходимость. А если честно, этого не знал и сам император, он просто делал то, что нужно и когда нужно.

– Сколько их было?

– Двести семь человек.

– Двести семь подданных, – повторил бывший принц, понуро качая головой. – Двести семь моих подданных.

– Я бы предложил вам казнить меня, – спокойно произнес волшебник. – Но, боюсь, палач не успеет к действу.

Император промолчал. Когда-то он полагал, что многое на свете можно решить словом, сейчас, повзрослев, он осознал, что куда больше может сделать молчание. Да и вообще, будучи правителем, очень удобно молчать. Приходят к тебе дворовые – ты молчишь. Они дрожат, думая, что правитель гневается или размышляет. Приходит дворянин с просьбой – молчишь, а он думает, что его раскусили, и вот уже вскоре казна получает дарственную. Да, в последнее время Константин так много молчал, что разговаривать ему стало уже неудобно. Он даже начал понимать Молчуна.

Спустя примерно четверть часа спутники наконец оказались в рукаве шахты. По стенам опытный горняк мигом различил бы следы выработанной подчистую золотой жилы. А вот опытный следопыт нашел бы признаки недавней бойни, в которой, словно свиней, зарезали чуть больше, нежели две сотни людей.

В последний раз скрипнули канаты, и подъемник замер. Император дрогнувшей рукой открыл хлипкую дверцу и пропустил вперед советника. Волшебник, ответив кивком головы, потушил факел и в ожидании уставился на своего повелителя. Тот же, положив правую руку на гарду бастарда, затушил факел, чиркнув им по стене, оставляя на ней широкую подпалину. К тишине добавился еще и вязкий, смоляной мрак.

Минуло несколько долгих, пугающих секунд, и рукав засветился мерным, даже нежным сиянием. С ладони волшебника срывались крылатые шары, сотканные из нитей света. Подобно бабочкам, они устремились в самые темные уголки, порхая в отступившей тьме.

– Немного авантюрной романтики нам не повредит, – чуточку грустно улыбнулся Гийом.

– На ваше усмотрение, – спокойно ответил Константин, так и не убравший руки с гарды.

– Прошу, ваше величество, следуйте за мной.

Герцог, немного постояв и полюбовавшись на свое творение, пошел по освещенной дороге. Император, сжав рукоять верного меча, побывавшего во многих славных и не очень битвах, поспешил следом. Порой Константин, подобно маленькому ребенку, разевал рот, разглядывая какой-нибудь причудливый барельеф, чудом не пострадавший от работ шахтеров. Он видел самые разные картины, но зачастую там присутствовал один и тот же персонаж. Это был какой-то странный человек с повязкой на глазах, какую носят слепые, не желая смущать людей своими невидящими глазами. В руках слепец держал простенький посох и некий кристалл, опутывающий исходящими из него нитями самых разнообразных монстров.

– Это он? – наконец решился задать вопрос правитель, когда за спиной оставался уже почти километр породы.

– Да. Это он. Первый из Проклятых.

Константин обернулся и внимательно вгляделся в застывшее лицо человека, основавшего род, который и доселе фигурировал в страшилках и байках. Первый из Гериотов, первый Проклятый, первый великий маг на земле Ангадора.

Император немедля обнажил меч и с неподдельной яростью чиркнул лезвием по барельефу. На лице древнего мага осталась лишь царапина, тогда как клинок обломился. Со звоном стальное жало упало на холодный пол, а потом покатилось под откос, оглашая окрестности дребезжащим эхом.

Его величество посмотрел на обломок меча и брезгливо отшвырнул его во тьму. В последний раз бросил взгляд, полный ненависти, на безразличное холодное лицо, вырезанное в барельефе, и пошел за другом почившего отца. Герцог, взирая на развернувшееся перед ним действо, не шевельнул рукой и не дрогнул ни одним мускулом. Это уже не имело значения. Даже если Константин проиграет войну и твари вновь вернутся во тьму, то Гийом все равно достигнет цели – спасет магию. А до запаха гнили, идущего от Константина, ему нет дела. Все, что надо, – открыть Врата Проклятых и выпустить заточенную там армию.

– Пойдемте, ваше величество, здесь слишком душно.

– Вы правы, – безэмоционально ответил правитель, отрывая от плаща с вышитым золотом гербом кусочек дорогой ткани.

Им он замотал пораненную осколками руку и, не обращая внимания на капли крови, падающие на камень, продолжил свой путь во тьму, еще не понимая, что тьма – это не аллегория. Тьма действительно была рядом.

Минул еще один поворот, и император с удивлением обнаружил, что ступает по лестнице. Это была не приставная или наспех срубленная и справленная деревянная лестница, каких Константин в бытность наемником изготовил разве что не сотню. О нет, это была череда вырубленных в камне монолитных ступеней. И каждый шаг по ним словно отзывался вехами истории, отраженными пылью, зависшей в воздухе.

Чем ниже спускался правитель, тем сильнее дрожали крылья шаров света, подлетавших все ближе и ближе к, казалось бы, самому мраку. Вот один из них, самый смелый, подлетел слишком быстро и, видимо, даже не успел пожалеть об этом. Светлячок вдруг истончился, замерцал, а потом его и вовсе втянуло в эти врата, которые Константин принял за пелену мглы. Впрочем, это были даже не врата, а Врата.

Высотой они достигали крепостной стены пограничной крепости, а толщиной, даже навскидку, могли поспорить с той же самой стеной. Один неосторожный взгляд на них подавлял и внушал беспокойство. Император невольно сделал шаг назад, подальше от этого порога бездны. Константин мог поклясться, что в тот момент услышал клацанье клыков и потусторонний едкий смех.

– Безусловно, неприятное место, – поморщился Гийом.

Герцог встал в центр расчищенной площадки, где лежал самый обычный меч. Впрочем, таковым он показался Константину лишь поначалу: когда император подошел ближе, то был поражен. Этот меч длиной превосходил даже двуручники тяжелой пехоты, которые и предназначались-то не для рубки, а для расталкивания ощеренных копий. Пожалуй, он был чуть длиннее полутора метров, а в ширину достигал, без преувеличения, пары ладоней. Оставалось лишь догадываться, какого он веса и что за великан мог им орудовать. Но это оказалось еще не все.

Константина смущало что-то еще. Он присел на корточки и внимательно вгляделся в великое оружие. Простая рукоять, обмотанная сыромятной кожей, столь же незатейливая крестовина вместо гарды, обоюдоострый клинок с хищным кончиком, похожим на жало. Правитель провел пальцами по лезвию и резко отшатнулся. Он, несомненно, уже видел подобный, ни на что не похожий металл. Точно таким же еле заметным блеском, проявляющим себя лишь в свете луны, обладали сабли Тима Ройса, разыскиваемого изменника и преступника.

– Что это?

Гийом немного помолчал, доводя последние линии на огромной пентаграмме, в центре которой и покоился исполинский клинок. Герцог с юношеской хитринкой в глазах ответил:

– Полагаю, это меч.

– Полагаю, с возрастом стареет еще и юмор, – язвительно бросил Константин.

– Возможно, вы правы, – пожал плечами Гийом. – Что ж, хоть перед смертью и не надышишься, но я все же позволю себе краткое отступление от нашего первоначального плана. Присаживайтесь, ваше величество.

Император уже хотел спросить куда, но, обернувшись, увидел кресло. Самое обычное, насколько вообще может быть обычным кресло, стоящее в дворцовом кабинете. Усевшись, Константин сцепил пальцы в замок, поставив локти на колени. Он даже не подозревал, что с точностью до морщинки повторил привычную позу своего отца. Это вызвало легкую улыбку на лице старшего советника.

– Этот довольно любопытный, но весьма бесполезный металл, ваше величество, называется мифрилом.

– Мифрил, – протянул Константин. – Что-то знакомое.

– Безусловно, – кивнул герцог. – Но откуда вам знакомо это название, мы выясним чуть позже.

– Хорошо. Давайте ближе к сути.

– Итак. Более трех тысяч лет назад на землю упала звезда. По легендам, к ней отправился самый разнообразный народ, от гномов до мифических океаний. Но по нелепому стечению обстоятельств первыми до звезды добрались люди. Они забрали ее к себе в королевство и стали думать, что же делать с подарком небес. В какой-то момент к ним явился странник. На лицо он был так добр, что младенцы неустанно тянули к нему ручонки, а голос его был таким елейным, что заставлял дрожать романтически настроенных леди.

– И что же тот странник?

– Он предложил расплавить звезду и отковать из нее оружие. Король, что удивительно, принял предложение незнакомца. Девять дней и ночей работали кузнецы, а на десятый день преподнесли королю тринадцать клинков. Среди которых был и этот – Крушитель. Король был доволен работой и пожелал вознаградить незнакомца. Но тот отказывался от всего, что бы ему ни предлагали. И тогда король отдал то, что ему казалось сущей безделушкой: одно из орудий, созданных кузнецами, а именно – стальное копье. Вернее, оно задумывалось таковым, но на наконечник не хватило металла.

Константин напрягся и быстренько смекнул:

– Постой, так, значит, тот посох в руках первого из Проклятых, это…

– Да, – на миг прикрыл глаза Гийом. – Это и есть тринадцатое орудие – Слепое Копье.

– Но как оно попало в руки Гериота?

– Никто точно не знает, – развел руками старший советник. – Мы с вашим отцом в течение полувека собирали предания, легенды, летописи и даже устные сказки, но так и не нашли какого-либо совпадения. Одни полагают, что он добыл его в путешествии к землям, которых нет, другие – что тот самый странник вручил ему этот посох и обучил премудростям магии.

– Глупости, – отмахнулся Константин. – Гериоты появились две тысячи лет назад. Не мог же странник прожить десять веков?

Гийом молчал.

– Или мог?

– Это только легенды, мой господин, никто не знает достоверно. Но как бы то ни было, мы имеем то, что имеем. Гериот получил в свои руки белый мифрил. Сам по себе материал не имеет никакого значения. Единственное его отличие от мечей, выкованных для легиона, в том, что он может пережить и тысячу, и две, и десять тысяч лет. В конце концов звезды живут намного дольше.

– И где Слепое Копье сейчас?

– Увы, разрушено. Да-да. Металл может выдержать самые горячие ласки времени, но не небрежные прикосновения человека. Из тринадцати мифриловых клинков до наших дней дошел лишь Крушитель.

– Это не так.

Нечасто можно увидеть удивление на лице советника, и это был один из тех редких моментов, когда вы бы заметили, как взлетели брови мага и расширились его глаза.

– Что вы хотите этим сказать, ваше величество? – несколько обеспокоенно спросил волшебник.

– То, что уже сказал. В руках Тима Рой… нет, Тима эл Гериота, я видел клинки из такого же металла.

Советник откинулся на спинку и задышал чаще:

– Как они к нему попали?

– При захвате крепости Мальгром мы с отрядом обчистили склад оружия гномов. Там я добыл бастард, а Тим – сабли.

– Любопытно, – протянул Гийом, теребя седую щетину. – Не то чтобы это что-то меняло, но мифрил в руках Гериота… Пожалуй, в жизни случаются и не такие совпадения… Но вы уверены, ваше величество, что это были сабли?

– Да, – твердо ответил Константин. – Я уверен, что это парные сабли и что они выкованы из того же материала, что и меч, лежащий между нами.

– Удивительно. Видите ли, в чем дело, ваше величество… Я назубок помню каждое имя каждого клинка, откованного из той звезды. Но среди них не было ни одной сабли, тем более парной.

– И тем не менее.

– Что ж, возможно, кузнецы что-то утаили.

– Или странник взял не только Слепое Копье.

Советник посмотрел на сына своего покойного друга, и в глазах старика отразилось уважение. Молодой правитель смекалист.

– Может, и так, – выдохнул Гийом, подаваясь чуть вперед. – Совпадение, по сути, не имеющее никакого значения. Ведь белый мифрил столь же бесполезен, как булава из пуха.

– Тогда почему ты с такой жадностью смотришь на этот клинок?

– Потому что я знаю то, чего не знают другие. Белый мифрил действительно бесполезен, но у него есть одно свойство – его можно сделать черным. А клинок из черного мифрила обладает небывалыми качествами. По легендам, он может рассечь ручей, отрезать лоскут ветра, разрубить солнечный свет и, что самое важное, убить демона.

– Демоны бессмертны, это знает каждый ребенок.

– Бессмертие – сказка! – выкрикнул Гийом, забыв, с кем он разговаривает. – Каждое существо можно погубить! Демона – черным мифрилом. Но и это еще не все. Клинок, откованный из сорвавшейся звезды и обращенный в черноту, может не только убить, но и подчинить этих тварей.

Отдельные нити в голове Константина начали с бешеной скоростью сплетаться в единое полотно. Вскоре перед ним уже стояла почти полная картина настоящей истории Империи.

– Значит, Гериоты подчиняли демонов? И поэтому Проклятых уничтожили?

– Не совсем так. Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный и знали, что с его помощью можно подчинять тварей бездны. Но они вместо этого заточали их в вечные клетки и запирали Вратами мрака.

Константин посмотрел за спину советника. И вновь его пробрала дрожь, когда взгляд наткнулся на Врата.

– Из чего же сделаны эти створки?

– Как можно догадаться, – чуточку ехидно усмехнулся волшебник, – они сделаны из мрака. Рассеченный черным мифрилом и им же скованный, мрак надежно хранит клетки демонов.

«При этом выкачивая из мира магию в качестве платы за охрану», – мысленно добавил Гийом.

– Так, значит, их истребление…

– Было необходимостью. Империя погибала, и ей требовалась армия. Император обратился к своему названому брату кронгерцогу эл Гериоту с просьбой выставить хотя бы сотню тварей, но тот и слушать не хотел. Тогда началась внутренняя война, повлекшая за собой гибель великой страны.

– Предатель, – прошипел Константин, подразумевая кронгерцога.

– Несомненно. Отказав императору, Гериоты были признаны изменниками. Но те зашли еще дальше. Они уничтожили клинки, служившие ключами к клеткам, а также спрятали от всего мира эти темницы. Тем не менее мы с вашим отцом нашли самую первую и самую главную тюрьму. Открыв ее, можно освободить невиданную доселе силу, перед которой не устоит ни одна армия.

– Но если Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный, то не может ли обладать теми же знаниями нынешний их наследник?

– Исключено, – отрезал советник. – Эти знания утеряны. Я потратил всю жизнь, чтобы вычислить альтернативный способ обращения металла, а у вашего врага не было столько времени.

– И все же я сомневаюсь, что смогу орудовать таким исполином.

– Это же кусочек звезды, – улыбнулся волшебник. – Посмотрите на небо, мой господин. Звезды, должно быть, огромны, но ведь они не падают с небосклона. Этот меч намного легче, чем вам может показаться. Пожалуй, вашей природной силы будет достаточно.

Константин сморщился. Он не любил, когда упоминали о некоторых из его секретов.

– Нечего стыдиться дара богов. Это может их обидеть.

– Я не стыжусь, – грозно парировал правитель.

– Что ж, тогда, думаю, мы можем приступить к делу.

С этими словами волшебник поднялся на ноги и взмахом руки убрал кресла. Константину повезло, что он не зевал и поднялся чуть раньше мага, а то мог бы сейчас очутиться не в самом достойном положении.

Жестом Гийом попросил императора покинуть пентаграмму, и тот незамедлительно подчинился. Волшебник, убедившись, что обычный смертный находится на почтенном расстоянии, с кряхтением сел на корточки и приложил руки к чертежу. Минул удар сердца, и все плато заискрилось черными молниями и вспышками, режущими глаза. Искры, вылетавшие из линий, устремлялись к лежавшему в центре мечу. Они словно впитывались в него, оставляя после себя темные точки. На лбу старшего советника выступила испарина.

– Дядя, – впервые за долгое время Константин назвал так этого стойкого человека, – передай родителям, что я позабочусь о подданных. И… что я их люблю.

– Хорошо, – кивнул старик и на миг тепло, по-домашнему улыбнулся. – Ты вырос достойным этого трона.

В следующее мгновение волшебник исчез, а из пентаграммы устремился поток черных молний. Они единым потоком неустанно били по огромному мечу, который дрожал от их ударов. Константин прикрыл рукой глаза, отвернувшись к стене. Через несколько минут все закончилось.

Император, отряхнув камзол от пыли и пепла, подошел к Крушителю. Того было почти не узнать. Вместо белого материала, похожего на отколовшийся кусочек заходящей луны, теперь на камнях лежало нечто. Нечто цвета самой мрачной ночи, которая окутывает землю в тот час, когда, по преданию, просыпаются низшие твари бездны и выходят на охоту за гуляющими девками и юношами.

Константин нагнулся и схватился обеими руками за рукоять. Вздулись мышцы на предплечьях, затрещала ткань наряда, разрываемая вскатившимися буграми плоти. Натянулись канатами жилы, из глотки вырвался судорожный выдох… и одним слитным движением Константин оторвал Крушителя от земли.

В тот же миг правитель ощутил, как по его телу заструилась энергия, небывалая сила. Сила, которая может разрезать весенний ручей, отрубить лоскут от ветра и рассечь мрак. Это была мощь, порожденная черным мифрилом. И Константин, вскинув оружие на плечо, ушел. Ушел, не зная, что сила, закаленная в собственной крови, не сравнима с той, которую подарили чужие смерти.

Тим Ройс

Старик покинул каморку, оставив меня наедине с видением. Именно эту женщину, сколь ни примитивно подобное определение, не имеющее права относиться к этому чуду, я замечал несколько раз, случайно бросив неосторожный взгляд в сторону ложи.

Она была так невозможно прекрасна, что реальность вокруг словно выцветала. Не существовало слов, чтобы описать черты ее лица, какие не могли быть созданы природой, до того идеальными они казались.

Чуть прозрачные одежды, опутавшие до дрожи безупречный стан, будоражили воображение самыми откровенными сценами. Аромат нежных духов с легкой примесью бадьяна пьянил не хуже самого терпкого вина, поданного на самом шумном и веселом празднике.

Красавица была сравнима лишь с воображаемой нимфой, воспеваемой музой или дивным наваждением, посланным каким-то ушлым магом. Здесь, конечно, магов нет, но я все же поспешил проверить, не является ли она очередной «тренировкой». Одно лишь прикосновение к бархатной, нежной, загорелой коже породило вспышку разнообразных чувств, что убедило меня в реальности сошедшей на землю мечты.

Впрочем, как бы ни была прекрасна незнакомка, в тот момент она представлялась мне серой и обыденной, будто случайная встречная в центре города. Линия ее губ не заставляла трепетать в предвкушении сладостного поцелуя, мерно вздымающиеся груди не манили, тонкую шею не хотелось покрывать сотнями тысяч поцелуев, а изящная талия никоим образом не восхищала.

– Вы что-то хотели? – спросил я, подпоясываясь ремнем для ножен.

Нимфа словно проплыла по воздуху и коснулась изящными пальчиками моей руки, заставляя ее замереть над так и не застегнутой пряжкой.

Она подалась чуть вперед, поднимаясь на цыпочки, и жарко зашептала в ухо, вызывая судорожное сглатывание:

– Я слышала, ты так и не попросил себе женщин и вина.

Ее голос, хотя она просто шептала, казался мне райской мелодией, обволакивающей слух, как сладкой патокой. Впрочем, он таким не только казался, он таким и был.

– Вы все верно слышали, – пробубнил я, все же застегивая пряжку.

– Такому воину никак нельзя без женщины, – проговорила красавица, скидывая с плеч первый из шелковых платков. – Отгони тяжкие мысли, у нас есть лишь один день и одна ночь.

Не поймите меня неправильно, я все же мужчина, поэтому, даже зажмурившись, не смог бы противостоять жгучему вожделению. Впрочем, я был еще и опытным наемником, считавшим себя достаточно битым жизнью, чтобы ощущать своей паранойей подставу даже там, где ее и быть не могло.

Моя посетительница, несомненно, прекрасна, как ни одна из женщин, она – сама мечта, воплощение любого, даже небывало дерзкого желания, и тем не менее…

– Ты прекрасна, спору нет. Но живет без всякой славы, средь зеленыя дубравы, у семи богатырей та, что все ж тебя милей, – процитировал я.

Вольный перевод с русского на териальский получился так себе, рифма окончательно заплутала в местоимениях и мудреных окончаниях. Впрочем, смысл сохранился.

– Что ты хочешь этим сказать, халасит?

– Женщины, – покачал я головой, чувствуя, как тело хладеет, а теснота в штанах уступает место дрожи в руках. Близится решающая схватка, и я должен тренироваться, а не наслаждаться отменным видом на не менее отменное тело. – Был воином, стал халаситом. Позвольте пройти?

С этими словами я двинулся к двери, но не тут-то было. Нимфа, уподобившись гарпии, буквально набросилась меня, пытаясь дотянуться коралловыми губами до моего рта. Уклониться было одновременно легко и небывало сложно. Искушение просто невероятной силы!

– Простите, но меня ждут, – сказал я, а потом, немного подумав, добавил: – Надеюсь.

С этими словами я вышел в коридор, захлопнув за собой дверь и подперев ее стулом. Этой прелестнице определенно надо остыть, хотя в такую жару это весьма сложно. Сделав всего два шага, я с досадой хлопнул себя по лбу, понимая, что жалеть о своем поступке буду как минимум вечность. Возможно, даже чуточку дольше.

За поворотом, ведущим к плацу, меня ждал старший малас. Судя по его лицу, он не удивился, встретив меня здесь. Тренер стоял, опираясь на свою то ли трость, то ли палку, которая была слишком странной, чтобы не привлекать внимания. Вообще скорее всего это посох, но порой мне казалось, что он вовсе не деревянный, а словно металлический.

Старик посмотрел на меня невидящими глазами и покачал головой.

– Ты сделал большую ошибку, – прокаркал он.

– И вы туда же, – вздохнул я. – Конечно, сделал.

Малас немного постоял, а потом направился к плацу, жестом приглашая следовать за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Так или иначе, я тоже шел на тренировочную площадку, и нам было по пути.

– Я не про то, о чем ты подумал. Эгния приходит ко всем халаситам, желающим стать воинами Термуна.

Немного сбившись с шага, я поперхнулся и с недоверием посмотрел на спутника:

– Арена открывается раз в двадцать лет… Это сколько же ей зим?

– Больше, чем ты можешь себе представить.

Осенив себя священными знамениями – и христианским земным крестом, и звездой Ангадора, я обратился ко всем богам, благодаря их за то, что в минуту опасности позволили мне сохранить рассудок.

– На моей памяти ты лишь второй, кто посмел ей отказать.

– А первым был Элиот?

– Смышлен. Это черта хорошего бойца. Да, первым был Элиот.

Я даже опешил:

– Но если вы тогда были ребенком, а сейчас… сейчас…

– Похож на трухлявый пень? – с кряхтением, отдаленно напоминающим смех, подсказал малас.

– Это не то, что я имел в виду, – задумался я. – Но – да. Как же она тогда сохранила свою красоту?

Старец замер и уставился в открытое окно, через которое были видны бескрайние небесные просторы. Так мы и стояли: старик смотрел, а я все ждал его ответа. Ветер играл с пылью, заставляя ее танцевать перед нами, а со стороны плаца доносились звуки чьей-то тренировки.

– У всех есть своя цена, – наконец обмолвился малас. – Даже у Темного Жнеца.

Я промолчал. Мне стоило сосредоточиться на предстоящем бое, а вовсе не на очередных, безусловно, глубоких и мудрых мыслях этого странного существа.

– Мне всегда было любопытно, – продолжил спутник, когда мы возобновили шаг, – что может побудить отказаться от олицетворения мечты.

– Очень просто, – пожал я плечами. – Я мог отказать, и я отказал. Я просто сделал то, на что были способны лишь двое землян и не способны тысячи териальцев.

– Она отомстит, – резонно заметил старик. – Страшно отомстит.

– Как и любая брошенная или неудовлетворенная женщина, – философски заметил я. – Но сейчас меня волнует лишь следующий бой.

Старик хмыкнул и взмахом руки открыл дверь, позволяя мне пройти к плацу.

– Да, хороший боец, – бросил он мне в спину и поспешил удалиться, оставляя меня в обществе сабель и еще двух гладиаторов.

Поприветствовав своих товарищей по плацу кивком головы, я поспешил на свое место. Во всяком случае так его называл я, потому как сложно считать своим кусок стены, который весьма удачно навис над пропастью, где простирается лишь облачная долина и больше ничего нет.

Сегодня я наконец-то собирался погрузиться в тренировку, о которой намеками рассказывал Добряк. Когда-то давно, сидя у костра, он спросил у меня, что важнее – следить за движением меча противника или за движениями его рук. Тогда я ответил, что следить за руками важнее. Добряк, усмехнувшись, огрел меня прутиком из-под шашлыка и сообщил, что важнее всего – дышать. Будьте уверены, я с гордостью заявил, что даже младенец умеет дышать. На что мне сказали, что я вообще ничего не умею и пора бы уже начать ночную практику.

Сейчас я уверен, что старый сумасшедший маньяк был прав. Я не умел дышать.

Немного постояв, я вновь ощутил, как воздух превращается в батут. Для меня это уже родное чувство. Легонько спружинив ногами, я, как по ступеням, не заметным глазу обычного человека, взлетел на стену. Отложив в сторону сабли и усевшись, скрестив ноги по-турецки, прикрыл глаза, втягивая воздух полной грудью.

Двое других бойцов сейчас изнуряли себя выматывающими тренировками. Они растягивали связки, нагружали мышцы бессчетным количеством взмахов оружием, приседали, бегали, поднимали и опускали тяжести, отрабатывали финты и приемы, я же лишь дышал. Дышал свободно, полно и легко.

Почти три месяца адских, нечеловеческих занятий научили меня лишь одному – никогда не забывать дышать. Когда мы корчевали столбы из песка, наши спины и ноги стали сильнее, чем у любого, кто носит ростовой тяжелый доспех. Когда сотни раз отжимались и подтягивались, наши руки и грудь стали жестче, чем у акробатов в балагане Алиата. Когда сражались с тенью и отражением самих себя, наше чувство боя превзошло даже волчье. Так к чему же тренировать свое тело сейчас, когда с ним могут сравниться лишь тела тех, кто прошел через те же испытания?

О нет, я не тратил драгоценные песчинки времени на бесполезные упражнения. Я только дышал. В данную минуту, когда я сижу на стене, чувствуя перед собой дрожание ветра, это легко. Но когда обливаешься потом, когда кровь заливает глаза, а мышцы сводит через каждое мгновение, дыхание превращается в пытку. И поэтому важно не забывать делать вдохи и выдохи.

Когда вражеский клинок настигнет меня, я должен буду дышать. Когда судьба обрушит на меня все свои тяготы и беды, я должен буду дышать. Когда сама бездна распахнет свою пасть и изрыгнет тварей и демонов, я должен буду дышать. Я никогда не должен забывать дышать, ведь в дыхании – жизнь. Пока я дышу, я жив.

Так я сидел на стене, наслаждаясь опустившимся покоем и шепотом ветра, который рассказывал мне самые невероятные и невозможные истории о землях, которых попросту нет. Вокруг суетились служащие, гвардейцы, гладиаторы, а я сидел, слушая ветер. День, три, девять… я не знаю, сколько так провел. Но, уверяю вас, за это время, когда бездна вглядывалась в меня, а я смотрел лишь за линию горизонта, бывший наемник научился куда большему, чем мог обучиться, таская тяжести. Он научился дышать.

Алиат, дворец визиря

В комнате, где неподвижно лежал северянин, сжимающий клинки, было тихо. Тихо и пусто. Лишь изредка, когда этого нельзя было даже заметить, колыхался шелк, занавесивший высокие окна. В эти редкие моменты, будь в комнате хоть кто-то, он бы увидел, как в саду колышется тень.

Она то дрожала на ветру, незримо будоража спящие цветы, то устремлялась в бешеный полет, заканчивающийся рассеченным надвое листком. Тень маленького человечка, вернее, почти человечка, не замирала ни на минуту, она всегда находилась в движении. Удар, выпад, снова удар, и вот очередной лепесток падает на землю, пронзенный простеньким кинжалом, больше похожим на походный нож. И пусть это было незамысловатое орудие, тень очень дорожила им, ценя его больше, чем легендарные клинки, развешенные по стенам во дворце визиря.

Шелк дрогнул в очередной раз, но тень исчезла. Она, словно ужик, юркнула в помещение и уселась на стул рядом с кроватью, где лежал северянин. Стул уже давно и бесповоротно пропах ароматом женских духов, а именно лавандой. Впрочем, маленькую тень это не смущало.

– Сегодня они снова придут, – прошептала она, доверительно склонившись к уху лежащего мужчины. – Но Ахефи их обязательно прогонит. Ахефи может, он уже трижды их прогонял. Но они все приходят, а Ахефи никто не верит, потому что они умные, они никому не показываются.

Тень откинулась на спинку стула и повернулась к окну, выставив перед собой свое грозное оружие.

– Ахефи готов к битве. Ведь только Ахефи может победить Тима Ройса, так ему пообещал сам Тим Ройс.

И они пришли. Но у этих бесплотных, грозных теней, словно отбрасываемых оскаленными монстрами, не было шанса устоять перед тенью маленького «почти человечка», грозность и отвага которого не уместились бы даже в теле великана.

Тим Ройс

В комнате, где когда-то находились чуть больше полсотни человек, осталось лишь трое. Один из них – грозный гладиатор, редко открывающий рот, но при этом владеющий водой на таком уровне, что начинаешь сомневаться в безвредности этой стихии. Второй – чуточку депрессивный юноша лет двадцати пяти. Он орудовал булавой, крутя ее, словно вентилятор – лопастями. Под его властью находилась земля, и упаси вас светлые боги усомниться в способностях этого человека. Третьим, как несложно догадаться, был я.

Мы сидели на скамейках чуть поодаль друг от друга, но не сказать, что между нами лежала пропасть. Сколь бы ни был ты тренирован, довольно сложно спокойно воспринимать человека, который вскоре либо убьет тебя, либо будет убит тобой. Это даже не неловкость, а чувство сожаления.

Между нами не звучало ни слова вот уже две, а может, и три недели. Каждый был погружен в свои мысли. Мечник спокойно втирал белый порошок в ладони. Юноша, зависнув, на автомате щелкал заклепкой доспеха, то закрепляя ее, то вновь расстегивая. Я же свистел. Вернее, пытался насвистеть хоть какую-нибудь мелодию.

– Эй! – вскрикнул мой сосед. Что удивительно, это был вовсе не обладатель булавы. – Может, уже прекратишь свистеть?

– У тебя проблемы с этим?

– Нет, это у тебя проблемы – попросту отсутствует слух.

– А ты прямо музыкант, – хмыкнул я, но свистеть все же перестал.

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Вечно молчащий суровый мужик вдруг запел. Я не знал эту песню, но в ней говорилось о веселой девчонке и не менее веселом пареньке, которые решили приятно провести время после праздника Полета. Не то чтобы это был памятник музыкальной культуры Териала, но голос гладиатора звучал завораживающе. С легкой хрипотцой, глубокий, низкий. Такому не хватает только вспышек огня на заднем фоне, гитары, кожаного прикида с цепями и звучного имени. Добавь эти простые ингредиенты – и получится рокер века.

– Не знал, что ты умеешь петь, – покачал я головой.

– Видимо, распределяющие маласы тоже этого не знали, – с легкой грустью усмехнулся боец.

– Ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул он, складывая руки на коленях. – Перед распределением я хотел стать певцом, но маласы не увидели во мне дара и отправили в цех к бойцам, к которым, по их словам, у меня наибольшее тяготение.

– А ты не пробовал…

– Спеть им? – хмыкнул мечник. – Это не земля, это Териал. У меня не было шанса.

Мы с юношей выпали в осадок и еще долго смотрели на человека, которого все это время принимали совсем не за того, кем он являлся на самом деле.

– Жалеешь? – спросил парнишка.

Мечник замолчал, и я уже решил, что он впал в свое привычное состояние, но вскоре понял, что ошибся.

– Не знаю, – пожал он плечами, скрипя своим плотным кожаным доспехом. – Наверное, нет. В конце концов на все воля Термуна.

– На все воля Термуна, – согласно вздохнул юноша.

– А по мне, так это неправильно, – возразил я. – Нельзя кому бы то ни было позволять решать за себя свою же судьбу. Ни человеку, ни богу, ни вашему Термуну.

Мечник сощурился и положил руку на гарду:

– Опасные слова говоришь, землянин.

Я лишь улыбнулся и уставился в потолок, откидываясь на скамейке:

– Знаете, я когда-то хотел попасть сюда, к вам. Давно… хотя нет, не так уж давно это было – пару лет назад. По услышанной мной легенде, здесь жили свободные люди. Последние свободные люди на Ангадоре. Но вот я на Териале уже почти пятый сезон, а свободы так и не увидел. Иллюзию – возможно, но не свободу.

– И не увидишь. Свобода – это сказка для глупых и наивных мальчишек.

– Неправда! – воскликнул юноша, подчиняющий землю. – Уверен, что на бескрайних просторах земли можно быть свободным! Вот бы мне туда попасть…

Мы с мечником переглянулись, а потом засмеялись. В голос, до колик в животе. Происходящее было настолько пропитано ядовитой иронией, что сложно оказалось не засмеяться. Хотя бы над самими собой.

– Это почти так же смешно, – утирал слезы мечник, – как тот случай в начале тренировок. Помните?

– А-а-а, – протянул я. – Это ты про копейщика?

– Ну да, – кивнул гладиатор. – Помните, как Зэки, поскользнувшись, чуть не лишил Самена самого дорого?

– Ага, – засмеялся юноша. – Кажется, их крики были слышны даже в бездне!

– А помните, как Левейс на завтраке пытался приударить за служанкой? – напомнил я.

– И в итоге она приударила его миской.

– Разбрызгав эту жижу по лицам окружающих, – закончил я.

– Вот-вот, еще! – подключился парнишка. – Помните, когда старший малас заставил Корбина бегать сотню кругов за то, что тот попытался протащить в жилые помещения мясо?

– Было дело, – хором согласились мы с мечником.

Следующие полчаса мы вспоминали самые курьезные случаи из жизни под одной крышей. Порой это вызывало бурный смех, а иногда и внезапные приступы сентиментальности и умиления. Я даже помянул безумно вычурную и пафосную речь маласа, который, по его словам, гордился нами тремя, которые дошли до, переведу на понятный язык, одной четвертой финала. И пусть это далеко не конец пути к воинству Термуна, но все же это последний день, когда в помещениях арены жили сразу несколько бойцов. Сегодня должен остаться только один.

«Бом!» – прозвенел гонг.

Завыли винты, наматывающие цепь на ворот, поднимая тяжелую стену, служившую входом на арену.

По ушам все сильнее и сильнее били крики толпы и ее неукротимый гомон. Сердце застучало быстрее, разгоняя по венам кровь и снабжая мышцы столь необходимым кислородом.

– Для меня было честью знать вас, – произнес мечник, обращаясь к нам с юношей. – Но мне так и не выпало шанса запомнить ваши имена.

– Тим Ройс, – протянул я руку, которую с жаром пожал мечник.

– Гэли Огбейн, – сказал он.

– Сурко Нахэв, – представился и юноша, также протягивая руку.

– Гэли Огбейн, – ответил на жест гладиатор, так и не ставший певцом. – И мне жаль, что сегодня вы умрете.

– Эй! – Я шутливо толкнул этого молчуна в плечо. – Не говори «гоп». Лично я нацелен на крепкий сон после хорошей драки.

– О да, – хмыкнул юноша, покачивая булавой и сплевывая в сторону порога. – У вас обоих будет прекрасная возможность выспаться – в мешке Темного Жнеца.

Рассмеявшись, мы втроем шагнули на горячий песок, прожигающий даже толстую кожу подметок. Солнце стояло в зените, так что тени были похожи на расплывчатые круги где-то под ступнями. Толпа бесновалась, лютуя и выплескивая на нас потоки энергии и эмоций. Горнисты стояли на стенах, готовясь отдать последний сигнал.

Мне почудилось, будто я слышу удары барабанов, резкие, гулкие, как горное эхо, потерявшееся среди скал. Но на деле это было лишь сердце, очнувшееся от долгой спячки и готовое вновь погрузиться в наслаждение схваткой с достойным соперником. Были ли гладиаторы достойны? Пожалуй, они были достойнейшими из достойных. Они были теми самыми противниками, которых ждешь с того самого момента, как впервые превознес себя над кем-то посредством горячей от рубки стали. Наконец горны пропели вновь, и мир погрузился в безумную пляску земли, ветра и воды.

Мы стояли друг напротив друга. Три бойца. Каждый равен другому по силе. И все же покинуть арену должен лишь один. Мы бегали трусцой по кругу, внимательно вглядываясь в лицо смертельного противника. Каждый видел в глазах другого свое отражение. Звенели мои сабли, рассекая невесомую кромку воздуха; дрожал меч, когда с него капали прозрачные капли воды; скрипела булава, собирая песок вокруг себя, как магнит – стальную стружку.

Первым в атаку бросился Нахэв. Он крутанул запястьем свое грозное оружие, и в сторону мечника устремился хищный вал, оскаленный копьями-клыками. Огбейн, словно не замечая его, побежал прямо на меня. Я замер, выставив сабли, готовясь к любой возможной атаке. Земля под ногами дрожала, подбрасывая в воздух мелкие камешки, незаметные для глаза. Лишь за мгновение до беды я разгадал план мечника. Тот, приблизившись ко мне, вдруг ушел в перекат, оказавшись где-то сбоку. Сердце дрогнуло, когда перед глазами замелькали земляные копья, жаждущие превратить меня в извращенное подобие канапе.

Усмехнувшись, предвкушая битву, я сделал с точностью наоборот, нежели подсказывал рассудок. Стиснув зубы, побежал навстречу погибели. Чувствуя спиной, как за мной по воздуху летят ледяные серпы, я прикрыл глаза и за мгновение до столкновения взмыл в воздух. Тот больше не казался мне безжизненной, неосязаемой массой. Ветер стал моим верным соратником, который всегда начеку.

Словно вновь надев летательный аппарат, я с безумной улыбкой на устах оформил заднее сальто, на которое не был способен ни один иной разумный под этим знойным солнцем. Взлетев почти на два метра, я распластался спиной, замерев на мгновение, лежа на потоке ветра.

Замелькали сабли, словно сброшенные перья сокола, и в моих противников полетели острые воздушные ножи. Опускаясь на ноги, я лишь слышал, как сталкиваются лед и земля, превращая друг друга в мелкое крошево.

Огбейн увернулся, изогнувшись водяной струей. Нахэв выставил булаву как щит: при столкновении его протащило почти на метр, но тот крепко стоял на ногах. Мы замерли, образуя втроем длинную вытянутую линию.

В начале находился мечник, вокруг клинка которого парили водяные капли, готовые пулями сорваться к цели. В центре был я, и песчинки танцевали на ветру, кружащем рядом с саблями и рычащем в предвкушении славной битвы. В конце стоял юноша, спокойный, как скала, с расходящимися вокруг его ног волнами.

Я чувствовал, как кричат Лунные Перья, очнувшиеся от сна, как они готовы рвать и терзать моих врагов. Ощущал, как бешено стучит сердце, вспоминая былые схватки и желая вновь пережить прикосновение обманутого Темного Жнеца. Судя по лицам моих противников, их одолевали те же мысли.

Я чуть согнул ноги, заведя короткую саблю за спину, а старшую выставляя параллельно поясу. Мечник отвел руку назад, второй ладонью также схватившись за рукоять. Юноша упер булаву в землю, напоминая согнутую дугу катапульты, готовую взорваться страшным, не прощающим ошибок ударом.

Все стихло. Солнце спряталось за облако, тенью накрывшее арену. От наших тел шел пар, в котором прочно увязли крики толпы, не достигавшие ушей сражавшихся. Все, что я слышал, – бешеный стук сердца; все, что ощущал, – как крепко руки сжимают сталь, не раз побывавшую в самых опасных боях; все, чего я хотел, – поскорее окунуться в океан крови, в котором тонешь без оглядки, слушая лишь ритмы тела.

С какой-то ностальгией и даже радостью я вдруг уловил, как звонко насмехается надо мной ветер, как он потешается над глупостью смертного, который совсем недавно сразился с богом. Над смертным, который не отступил даже перед повелителем небес. Мой вечный друг ветер был таким же: он никогда не отступал, он мог смести любую преграду и прорваться туда, где жило то, чего на самом деле нет.

Ворон

Там, внизу, на арене, время словно застыло. Три бойца замерли, каждый принял свою позицию. Толпа ревела и стенала, оглушая и отвлекая внимание, но в то же время ее гул звучал как-то отдаленно, словно через толщу воды, накрывшей того, кто замер, следя за боем.

Гладиаторы стояли, вперившись друг в друга, и лишь северянин порой отводил взгляд, чтобы следить за обоими. Никто не знал, что будет далее, но каждый видел и ощущал эту жажду схватки, кровавый голод, окутавший сражавшихся.

И тут что-то изменилось. Что-то неуловимое, незаметное, но все же ощущаемое на грани сознания. Пытаясь разобраться в новых ощущениях, можно было потеряться в дебрях собственных чувств, поэтому никто не обратил на это внимания, все продолжали следить за замершей схваткой. И все же тонкий слух мог различить веселое журчание весенней капели, насмешку танцующего в кронах ветра и скрежет камней, катящихся с вершины горы.

И тут мир буквально взорвался. Вокруг северянина вдруг поднялся настоящий торнадо, почти полностью скрывший фигуру бойца. Мечник, крутанув клинок, вызывал водяные ленты, спиралями кружащие вокруг него, словно заковывая в цепи. Юноша с булавой ударом ноги о землю поднял в воздух дюжину булыжников, которые также заплясали по кругу.

Толпа бесновалась. Она не меньше самих гладиаторов жаждала финала, итога этой дикой схватки, где не действует ни один закон вселенной. Но если толпа желала лицезреть финал, то гладиаторы жаждали погрузиться в него. Полностью отдаться во власть смертельного потока, безумствующего на проклятом песке, омытом галлонами своей и чужой крови. Возможно, это были вовсе не гладиаторы, возможно, это были настоящие воины. Хотя кто знает, что такое воин – становятся им или рождаются. А может, в воины посвящают сами боги? Никто этого не знал, поэтому все видели лишь безумных берсерков, готовых продать душу за лишний удар и очередной отзвук скрещенной в бою стали.

Из-за туч показалось солнце, отбросившее луч на горн. Вода, ветер и земля ринулись друг на друга. Они устремились в одну точку, не оставляя шанса на то, что за этим выпадом последуют другие.

Торнадо столкнулось с водяными лентами, булыжники заколотили о песок и о стены. Замелькало оружие. Сабли трещали, сталкиваясь с булавой, меч ревел, рассекая кожаный доспех. Капли крови вылетали из этого безумного танца хаоса, словно разбрасываемые кем-то рубины. Падая на землю, они собирали песок в бурые комочки, которые мгновением позже взлетели в воздух, увлекаемые ветром.

Вода резала камень, камень разбивал потоки ветра, ветер рассекал плоть. Взгляд не успевал следить за движением берсерков. Они будто размазались, исчезли из этой реальности, переместившись в иную – свою. Воображение слилось с действительностью, грохот оглушал. Но внезапно все стихло.

Замер ветер, рассыпавшись, подобно облетевшим лепесткам. Каплями опали водяные ленты, а расколотые камни вонзились в стены. Перед толпой наконец предстали сражавшиеся. Это было страшное зрелище. Растерзанные, окровавленные, но все еще стоящие на ногах. Каждый залит кровью, доспехи прочно врезались в плоть, заворачиваясь краями в глубокие раны, из которых толчками била алая жидкость, заливая золотой песок багровым озером.

Первым упал юноша. Его булава надломилась, и вместе с металлическим шаром на песок полетел павший гладиатор, чья глотка обзавелась вторым ртом, а на теле не осталось места, где бы не красовался разрез. Стоять остались лишь двое – северянин и мечник.

Впрочем, могло показаться, что они стоят по чистой случайности. Клинок мечника прошил землянина насквозь, а сабли землянина, в свою очередь, то же самое сделали с телом мечника. Словно скульптура, замерли они, и не было шанса узнать, дрожит ли воздух от их дыхания или схватку не пережил никто. Проносились секунды, сменяясь минутами, а они все так же стояли. Ни хрипа, ни стона, ни крика. Молчаливые изваяния – вот кем они являлись в этот момент.

Когда же начал подниматься наместник, видимо, желая объявить об окончании схватки и о смерти всех троих гладиаторов, один из них упал. Его руки соскользнули с рукояти, и тело глухо опустилось на песок, подкидывая в воздух песчаное облако. На ногах удержался лишь один. И теперь, когда не стало преграды, можно было увидеть, как мерно вздымается его грудь. Он все еще дышал.

Тим Ройс

Видимо, и у жижи есть свои ограничения, так как в этот раз меня лечили по старинке, чем обеспечили целый сонм из не самых приятных воспоминаний. Впрочем, до костоправов наемников этим умельцам далеко, так что не стоит жаловаться на не самый лучший сервис. Да и справились они быстро: через декаду я уже был как огурчик и в одиночестве бродил по некогда заполненным помещениям. Стоявшая здесь тишина и полумрак пугали меня, отчего я все больше времени стал проводить либо в комнате, либо на плацу. Вернее, на стене плаца, где слушал шепот ветра, чьих историй было не счесть.

Скрипнули петли, и в каморку вошел старший малас, навестивший меня всего раз, чтобы поздравить с победой.

– Я пришел, дабы выполнить наш уговор.

Кивнув, я поднялся с лежанки и поспешил к выходу. Ответы были рядом.