Вячеслав Константинович зажмурился и на секунду представил себе лицо Игнатьева в тот момент, когда лежащая перед фон Плеве папка окажется в руках премьер-министра. Выражения этого лица Вячеславу Константиновичу понравилось, и он решил добавить пару дополнительных листов бумаги — со списком своих сотрудников, явно заслуживающих поощрения.

Бывший ротмистр очень вовремя добавил некоторые материалы к уже подзабытому делу о спровоцированных зерноторговцами "беспорядках" — и теперь многие ранее непонятные события получили простое — хотя и крайне неприятное — объяснение. Было неприятно узнавать, что вполне достойные на первый взгляд люди ради мелочной наживы способны на столь крупные подлости. Хотя, вероятно, назвать оную "мелочной" мог разве что Волков: счёт шел на многие десятки миллионов рублей.

И теперь Вячеслав Константинович окончательно понял, почему этот "австралиец" называл прошедшую войну "небольшим эпизодом Большой Войны": война против России нападением Японии не ограничивалась. Она даже с этого нападения не начиналась, да и победа войну не окончила. "Война англичан с французами за право доить русскую корову, причем корова её должна и оплачивать" — так, по словам ротмистра, называл эти события Волков — и, похоже, он был прав.

Все эти многочисленные "социалистические" организации, получающие весьма значительные суммы от банкиров — они, оказывается, за долю малую от прибылей работали. Вот только банки были иностранные, а большая часть доходов от той же контрабанды прямиком к этим самым банкам и шла. А если учесть, что согласно бумагам только через черноморские порты контрабанды уходило миллионов на двести… Учитывая же всем известную "личную неприязнь" Игнатьева к большинству фигурантов "дела", перспективы вырисовывались интересные.

Вячеслав Константинович вызвал адъютанта и распорядился подготовить список всех офицеров, занимавшихся этим делом. Игнатьев наверняка "зажимать" награды не станет, а сотрудников поощрить всегда приятно.

Когда же адъютант вышел, снова задумался над вопросом, давно не дающем ему покоя: что же на самом деле движет этим "австралийцем"?

В Чите мы задержались на сутки — пока не был подготовлен специальный траурный поезд для Валентина Павловича. Впрочем, наше участие в сиём печальном занятии было минимальным — все мы лишь присутствовали на заупокойной утреней. Вечером поезд был отправлен литером в Петербург (Семёнов завещал похоронить себя на фамильном кладбище в имении), а мы остались в Чите до следующего утра: места на пароме "Байкал" для двух дополнительных поездов не было.

Настроение у всех было печальное, но жизнь продолжалась, и со следующего дня мы вернулись к обсуждению предстоящих дел.

По результатам войны сильно изменилась политическая обстановка на Дальнем Востоке — и не только там. У России в кои-то веки появились "союзники": Корея и Китай. Причем эти страны были именно союзниками, в военно-политическом смысле этого слова. В Корее победила позиция Алексеева — и из неё делали именно "сильную и дружескую страну", а Китай был просто принуждён стать союзником России.

Хотя Императорский флот Японии был передан по условиям мирного договора России (а противники этого дружно сделали себе харакири), русский флот пополнился незначительно. Под Андреевский флаг перешли два броненосца — "Асахи" и "Микаса" — и четыре крейсера — "Касуга" и "Ниссин" из броненосных и "Касаги" и "Читосэ" из бронепалубных. Кроме них, Владивостокский отряд пополнился шестью эсминцами — все остальные трофеи были поделены между Кореей и Китаем. Корее досталось поменьше, примерно треть — правда миноносцев почти половина, в основном постарее — но и этот флот сразу сделал ее заметной региональной военно-морской державой. А с Китаем — ранее флота практически лишенного — наступил полный "мир-дружба-жвачка".

В Петербурге — после того, как Игнатьев заявил о таком своем решении — раздался дружный вой "судоводителей", уже примерявших себе новые корабли, но Николай Павлович вой этот проигнорировал. Вопить и возмущаться мореманы могли сколько угодно, однако в бюджете просто не было средств на их содержание. На что будет содержать флот Корея, было тоже не совсем понятно, но было так же понятно, что эти ребята последнюю рубаху продадут, но корабли содержать будут.

Что же до Китая, то с ним было еще интереснее. Ещё договором от второго января тысяча девятьсот второго года предусматривалось, что в Порт-Артуре, кроме российского флота, будет базироваться и Северная эскадра китайского. В момент подписания договора — отсутствующая, но запланированная. И с передачей огромного числа кораблей Северная эскадра получила материальное воплощение в железе — "в людях" она имелась давно. Китайцы всего лишь заново собрали офицеров и экипажи своего бывшего флота, разогнанного в результате поражения от японцев. Китай большой, денег на содержание флота точно найдет, хоть бы и пустив по миру пару миллионов крестьян. Главным же было то, что всё по тому же договору все офицеры Северной эскадры (вплоть до мичманов) назначались "по согласованию с Российским Морским командованием". А в случае войны вся Северная эскадра вообще автоматически переходила под командование русской армии — конечно, если война была против России.

При всем при том флот китайцам передавался не бесплатно, а в кредит на двадцать пять лет. И это для Игнатьева было, пожалуй, самым важным: ещё два года назад Китай был должен России шестьсот миллионов рублей (по контрибуции Японии, выплаченной Россией), но Император сумел этот должок продать незадорого американцам — за триста восемьдесят семь миллионов, и возможность России как-то финансово влиять на соседа практически исчезла.

Все эти телодвижения, похоже, привели Англию в бешенство, но договор по Порт-Артуру от второго января был заключен с полного одобрения его всеми участниками "тройственной интервенции" — в том числе, конечно, и Британии. Кто же ожидал, что в этих краях внезапно окажется множество никому не нужных военных кораблей…

А американцы, сколь ни странно, произошедшее одобрили. И не только потому, что получили Формозу, но и потому, что Англия получила кучу дополнительных проблем. У янки появились свои интересы в Малайзии, и резкое ослабление британского влияния было им сильно на руку. Конечно, "близким другом России" Америка не стала, и даже антироссийская кампания в прессе не угасла — но при определенном содействии Роджерса Россия получила некоторые преференции. И даже не вся Россия как держава, а вполне конкретный её "представитель" — но Игнатьев обещал "попробовать".

Ну а пока, кроме простого возмещения затрат на войну, я получил и "прибыльный" заказ. В связи с появлением у Китая настоящего флота было решено учредить в Порт-Артуре военно-морскую академию, и мне достался подряд на ее строительство. Когда же я, выразив определенные сомнения в возможности обучения там и китайцев, и корейцев, аргументировал их информацией о давней "любви" этих народов, мне достался подряд и на строительство "Морского училища" в Чиннампо. Доход с этого строительства, конечно, копеечный, но сам по себе подряд — это широкие связи на местах.

Главное, что удалось согласовать по дороге — это изменение в налоговой системе. Все же государство с бюджетом в миллиард с четвертью (то есть меньше червонца на человека) — это нехорошо. О какой, скажем, программе образования или здравоохранения можно в этом случае говорить? На железные дороги четверть бюджета уходит — а реально столько денег нужно только на одну Кругобайкальскую. На армию идет больше трети бюджета — а в результате четыре пушки на полк считается хорошим его усилением. На сапоги солдатам — и то денег нет…

Правда, когда я свои предложения высказал, Николай Павлович удивился:

— Вы, Александр, похоже, не совсем поняли, зачем мы вообще монархию в России отменили. Нам промышленность развивать нужно, а не губить!

— Ну это-то понятно, только если мое предложение принять, то промышленность гораздо быстрее развиваться будет. И в конце-то концов, мне самому больше всех платить и придется. Поэтому точно знаю, что предлагаю.

Предложение было простое: раз у государства нет возможности вводить подоходный налог, то нужно ввести "позарплатный". С работодателей: перед выплатой зарплаты сначала заплати пять процентов от суммы в пользу государства. А если у тебя работают иностранцы, то еще заплати по червонцу с иностранного человеко-рыла в казну. При нынешних зарплатах вроде и доход государству небольшой, до двух с половиной миллионов в месяц. Но за год уже тридцать — больше, чем выделялось на всё народное образование. Да и на сбор налога денег тратить практически не надо: если банкам запретить выдавать "зарплатные" деньги до уплаты налога (под страхом отзыва банковской лицензии), то затраты потребуются лишь на подсчет дополнительных денег.

Прочие же мои предложения для Игнатьева оказались уже не новыми, без меня нашлось, кому их сформулировать (причем — гораздо более грамотно). Так что вернувшись домой, я занялся решением вопросов, ранее отложенных в очень долгий ящик — отложенных главным образом из-за банального отсутствия свободных финансов. А тут — сразу почти восемьдесят миллионов: наглядная "демонстрация" правительства Игнатьева тезиса, что "помогать Державе — выгодно".

Но главное — у власти оказались люди, кровно заинтересованные в развитии страны, причём — лично заинтересованные. И теперь для создания нового предприятия нужно было лишь купить землю, уплатить регистрационную пошлину — и приступать к работе.

Первым делом — к "завершению" автозавода в Арзамасе, а точнее — к созданию там собственного моторного производства. Вообще-то сам мотор был уже готов, их делали и в Ярославле, и в Царицыне. Однако в Царицыне моторов делалось мало, к тому же "серия" изготавливалась на "учебном" производстве и было слишком много брака. А Степан Андреевич больше ГАЗовских движков выделывать был не в состоянии, его огромный уже завод выпускал моторы для легковушек — сто пятьдесят тысяч в год. Нужно было гораздо больше — но пока не получалось. На заводе и так в две смены работало по семь тысяч человек, и дальше его развивать было невозможно, места уже не было. И рабочих тоже не было. Точнее, не было больше возможности их набирать. В городе не было жилья.

Население Ярославля выросло с семидесяти пяти тысяч человек до ста тридцати с лишним. Из которых четырнадцать тысяч работало на моторном заводе — а это, даже учитывая "семейственность в трудовом коллективе" — больше восьми тысяч семей. И, соответственно, восемь тысяч квартир — сто пятиэтажек (фактически — хрущёб, возводимых по "моему" проекту), не считая общежитий для несемейных работников. "Рабочий городок" занял почти что квадратный километр, потому что пришлось построить и три школы, и четыре детских сада, и больницу с поликлиникой. Можно было конечно гордиться тем, что в городе эти три квартала в городе называли не иначе как "Райский городок", но для его расширения пришлось бы ставить еще одну очередь водопровода — да и канализация с очисткой работали на пределе.

Примерно то же самое творилось и в Калуге, правда там рабочих было вдвое меньше. Но расширяться тоже стало некуда, поэтому началось строительство отдельного завода только для судовых турбин. Его оказалось строить дешевле и удобнее в чистом поле, на Дону, верстах в пятидесяти ниже Воронежа. Там и железная дорога всего в пяти верстах проходила, и Дон уже вполне судоходный — самое подходящее место оказалось. Ну, из тех, где земля была уже закуплена.

Третья "грандиозная стройка" началась в Липецке — там началось строительство еще одного моторного завода. На этом заводе предполагалось изготовление моторов уже дизельных, и в основном — судовых, по тысяче лошадиных сил. Пока по тысяче: такую мощность развивал построенный в Царицыне шестицилиндровый двигатель, но вообще-то планировалось двигатели делать размером от четырех до двадцати цилиндров. За основу проекта был взят (мною, конечно) двигатель, спроектированный "в прошлой жизни" Ильей Архангельским. А чтобы довести до ума это чудо с цилиндрами размером с ведро, потребовалось полтора года работы десяти инженеров и тридцати техников — я уже не говорю о том, что "модельных цех" практически только этим мотором и занимался. А мотор был нужен: все же турбина — штука хорошая, но с кучей недостатков, и главным был малый срок службы. В то время как низкооборотный дизель — штука долговечная.

Липецк был выбран потому, что там бельгийцы недавно построили металлургический завод, выпускающий литьевой чугун — очень хорошего качества. Когда один мотор весит десять тонн, такой фактор уже играет существенную роль. Ну и наличие железных дорог также способствует отгрузке продукции…

Рядом с Нижним, на Оке, начал строиться еще один автозавод. Небольшой, но важный — я вспомнил, как "в той жизни" с Вилли Фордом мы выпускали карьерные самосвалы. Хорошая машина получилась, между прочим, а мотор подходящий у меня уже был. Конечно, по моим "самым прежним" меркам слабоват, но по нынешним временам сто шестьдесят сил для грузовика на семь тонн — более чем неплохо. У небольшого села Молитовка удалось выкупить почти сорок десятин — так что и на завод, и на городок места должно было хватить.

Следующий проект, финансируемый с "военной контрибуции", реализовывался вообще в Корее. Хорошо иметь в друзьях "лицо, приближенное к императору" — пусть даже и импортному. Кузьмин, узнав о новом проекте, обозвал меня столь витиевато, что я даже всех деталей и не упомню — но всё же восхищения в нём было больше, чем негодования. Завод в Корее — это "не совсем патриотично", но возить готовый металл дешевле, чем руду и уголь. А три четверти продукции нового завода были уже моей собственностью — по крайней мере, следующие четверть века. Однако восторг Петра Сергеевича был вызван тем, что завод планировалось поставить производительностью в миллион тонн чугуна в год. И — полмиллиона тонн стали.

Я же направил Кузьмина в Корею (несмотря на строительство отечественного завода в Старом Осколе) потому, что завод там нужно было строить не совсем обычный. Точнее, совсем необычный — но Пётр Сергеевич любил делать "что-то новенькое", и ему как раз такая работенка и досталась. В Корее, рядом с Анджу, было почти все, что нужно для строительства такого гигантского завода — но именно что "почти": рядом с нашей угольной копью было найдено большое месторождение довольно хорошей железной руды. Вот только уголь тот был антрацитом — очень качественным, не хуже пресловутого кардифа, но для мощных доменных печей не годился, а коксующихся углей в Корее не было.

Правда поначалу завод ставился вполне себе "обычный", и даже "устаревший": в первой очереди Кузьмину предстояло поставить две "американские" домны по проектам пятнадцатилетней давности, того же типа, который использовался янки в "антрацитовом поясе". Они работали как раз на чистом антраците (изначально), но производительность у них была раза в два ниже коксовых. Однако Пётр Сергеевич и тут что-то придумал — для чего сначала съездил в Петербург, к Михаилу Александровичу Павлову. "Молодой, но вполне толковый" — таков был вердикт Кузьмина в отношении сорокалетнего металлурга и преподавателя института, наладившего пятью годами ранее выплавку чугуна на антраците у Пастухова на Сулимском заводе. И это было тем более смешно, что ко мне он никогда эпитет "молодой" не применял — то ли словом этим он подчёркивал отношение человека к металлургии, то ли еще что…

А ещё… А ещё у меня осталось денег достаточно, чтобы посадить вдоль канала лесополосу. С двух сторон, шириной по пятьдесят метров, первым рядом — ивы, а дальше — осокорь. Это такой тополь, поэтому с рассадой было довольно просто: еще ранней весной специально выделенные люди нарубили веток, поставили их в банки с водой. В ведра, шайки, бочки: только ив потребовалось сто тысяч саженцев. А тополя этого, осокоря — больше двух миллионов. Столько рассады, разумеется, не заготовили, но начало было положено. На каждом километре на обеих берегах канала были поставлены небольшие сторожки, заселенные "лесными смотрителями" — им предстояло не только проследить за посадкой леса а потом беречь его от порубщиков, но и поливать "рассаду" первые года два-три.

Идея с лесополосой пробудило во мне старое, уже, казалось бы, намертво уснувшее воспоминание, и я вспомнил, почему "в прошлый раз" я не нашел в Козельске того, кого старался разыскать. Дяденька Мичурин жил-то вовсе не в Козельске, а в Козлове — и визит к нему меня порадовал больше чем я даже надеялся. Самыми любимыми кустами на даче были у меня большие, раскидистые заросли черноплодной рябины, в которых так хорошо прятаться. И которая, как бабушка меня постоянно поправляла, вообще не рябина, а "арония мичуринская". Странный гибрид, который по какому-то редчайшему стечению обстоятельств, не расщеплялся, а превратился в устойчивый сорт. И оказалось, что аронию эту Иван Владимирович уже вывел.

Я заказал у Мичурина пятьдесят тысяч кустов — выплатив удивленному селекционеру пятьдесят тысяч рублей — и на этом "военные деньги" закончились. Заводы, да еще самые современные крайне дороги. Один станок для обточки турбинных осей стоил сто двадцать тысяч долларов — а уж во что обошелся срочный заказ швейцарского прецизионного станка для изготовления коленвалов для дизелей — вспомнить страшно…

Двадцатого августа на Мамаевом бугре был открыт памятник. Беклемишев, два месяца не вылезавший из огромного шатра, под которым велась его сборка, нервничал страшно. Я — тоже, большей частью из-за того, что не знал, как к нему отнесется публика. Честно говоря, до переворота я ещё опасался, как к нему отнесутся власти. И хоть теперь царя не было, но я боялся, что "неправильно" отнесутся мои инженеры.

Мои страхи не оправдались: все царицынские (да и все, кто приехал на открытие из других городов) горячо поздравляли Владимира Александровича с выдающимся достижением, а меня — благодарили за то, что я его вообще заказал. "Деды" были невероятно растроганы, а Женжурист — вообще просто заплакал.

На огромном белокаменном постаменте, кольцом опоясывающим вершину холма, стояли три тридцатиметровые статуи. Дед, в распахнувшейся шинели и фуражкой в руке. Устремившийся к нему — чуть сзади — Валентин Павлович Семёнов, а следом за ним — Яков Евгеньевич Рудаков. Совсем как на той старой фотографии…

На открытие памятника я еле успел: пришлось — по просьбе Игнатьева — срочно съездить в Америку. Оттуда — в Петербург, уже не по просьбе, а по указанию нового российского премьера. Из-за океана я привез (поговорить о жизни и вообще) Генри Роджерса: Николай Павлович собирался предложить этому американцу кое-что сделать и для России. Причем — срочно, а Сергей Березин на базе очередного "банановоза" (трехтурбинного варианта "богинь" с охлаждаемым трюмом, для перевозки бананов и сделанного) изготовил мне настоящую яхту. Не в смысле с парусом, а в смысле, как у Абрамовича. Полторы с лишним тысячи тонн двигались с помощью трех изготовленных Гавриловым уже двенадцатимегаваттных турбин. Пятьдесят тысяч лошадиных сил обеспечивали сорокапятиузловой ход, так что путь из Петербурга до Нью-Йорка занимал меньше пяти суток.

Правда при этом яхта превращалась в танкер — на такой рейс только мазута нужно было залить больше тысячи тонн, но время — деньги. Очень большие деньги… Напутствуя меня перед поездкой, Игнатьев — узнав о моём обещании Генри — меня чуть не избил, но, выяснив, что обещания носили очень "неконкретный характер", успокоился. Я же — вспомнив "возможные варианты" — решил американцам пока Кувейт не сдавать: всё же студенческая работа у Фёдорова обеспечила меня очень разнообразной информацией.

За время путешествия в Петербург я, как мог, изложил программу переговоров и основные тезисы ("это личное мнение, но я думаю, что…"). Поэтому сами переговоры много времени не отняли, Генри отправился домой не только в настроении весьма довольном — лишь по рельсам "русский госзаказ" составил почти сто миллионов долларов — но и в глубокой задумчивости: Игнатьев прямо проинформировал его, что "Россия никаких дел с русофобской страной иметь не желает"…

Тысяча девятьсот четвертый год с сельскохозяйственной точки зрения "не удался". Урожай — в отличие от предыдущего — был более чем скромный, но особых проблем не ожидалось. Игнатьев внял моему "предупреждению", и организовал "закрома родины" — в виде срочно выстроенных двух десятков огромных элеваторов (из которых не моими строителями было воздвигнуто лишь два). И эти элеваторы, несмотря на весьма скромный урожай, были полностью заполнены зерном — чему в невероятной степени поспособствовал фон Плеве.

Вячеслав Константинович два года назад очень внимательно отнесся к моему предупреждению по поводу агитации социалистов на Полтавщине. А, поскольку глупость не была его сильной стороной, он агитацию эту не пресекал — до поры. Зато поднявшиеся по результатам этой агитации бунты пресек в зародыше, буквально "поймав с поличным" несколько десятков тысяч крестьян. И, вместе с ними, и больше полусотни "агитаторов".

Расследование было проведено тщательно и очень, очень скрупулёзно. А осенью прошлого года по результатам расследования были проведены массовые аресты. Пресса было подняла шум — но буквально через неделю заткнулась: владельцы этих газет вдруг поняли, что новая власть церемониться с ними не собирается.

Шум же поднялся, когда выяснилось, что арестовывать пришлось весьма известных зерноторговцев. Не "первого эшелона", но людей достаточно известных. Лично я раньше знал только фамилию "Бронштейн": обладатель этой фамилии и имени "Давид" был одним из участников афёры. Его приятель, Лазарь Гельфанд, выделил примерно половину денег, ушедших на "агитацию и подготовительные работы", а первый — через сына эти средства успешно "осваивал", оплачивая агитаторов.

Всего в афёре торгашей участвовало человек десять, в том числе и два крупных "винокура" — причём все они оказались евреями, так что по результатам Игнатьев (думаю, с огромной радостью — его отношение к евреям было, мягко говоря, не восторженное) подписал указ о полном запрете винокурения и виноторговли для евреев на всей территории России, а так же о запрете для них зерноторговли в Полтавской, Харьковской и Черниговской губерний, а так же в Новороссии (за исключением Бессарабии). В результате "государственные зерновые комиссары" легко закупили более семидесяти миллионов пудов зерна.

Мои собственные элеваторы тоже были заполнены: хотя "колхозы" и не смогли блеснуть урожаями рекордными, но "механизация и химизация сельского хозяйства" сделала эти урожаи не унылыми. Колхозов как было, так и осталось чуть больше пятисот, но вот народу в них изрядно прибавилось. И главным "аргументом" в пользу присоединения к колхозам для крестьян была именно уверенность в том, что с голоду им пропасть "хозяин" не даст. Вот только эта уверенность базировалась вовсе не на том, что в прошедшие "голодные" годы их кормили. Не на том, что поля их обрабатывались тракторами, а урожай собирался жатками. И даже не на том, что в деревнях мужикам строились новые дома. Оказывается, решающим фактором были птицефермы: "если хозяин столько курей кормит, то уж людишек-то точно прокормить сможет".

Пять сотен колхозов — это если считать только те, что располагались "в европейской части РСФСР". Потому что уже почти столько же появилось и в Сибири и на Дальнем Востоке. Сейчас, спустя три с лишним года и начала "программы переселения", мне удалось достичь обещанного еще Гродекову масштаба: каждый день туда приезжало по пятьсот человек. Большей частью народ доставлялся в Порт-Артур: на пятьсот с лишним километров ближе, чем до Владивостока. Но парочка кораблей в месяц шла дальше, до Сахалина: там тоже люди нужны.

Не совсем парочка. Фон Плеве, распутывая "Полтавское дело", накрыл целую сеть "социалистических" организаций — и "Система исправительных учреждений России" резко пополнила свой "контингент". Особенно сильно пополнились каторги: "боевиков" — то есть "членов боевых отрядов" (в основном Бунда и эсэров) отправляли сразу именно туда. Но это были большей частью обычные бандиты, а вот "работников идеологического фронта" Вячеслав Константинович отправлял "на перевоспитание" осваивать Йессо. В связи с чем по отдельному заказу Министерства внутренних дел одна из "богинь" была переоборудована в "тюремный транспорт" и возила только "воспитуемых".

Еще я воспользовался военной неразберихой и успел "приватизировать" Сахалин — то есть получил исключительное право на строительство там всего, что мне может потребоваться. Мне потребовались нефтяные разработки и угольные копи: все же на Кивде в сутки перерабатывалось меньше двух тысяч тонн угля и синтетического мазута для судов остро не хватало.

Но в результате мне приходилось доставлять на Сахалин многочисленные семьи нового пополнения — так что три "узкоспециализированных" судна ходили исключительно по маршруту "Одесса-Корсаков", а прочие суда — по мере необходимости.

А на Йессо обычные переселенцы доставлялись тоже через Порт-Артур. Оттуда по железной дороге они добирались до Владивостока, а дальше — переправлялись на судах "местных авиалиний". Трафик там был очень большой, ежедневно на остров отправлялось по четыре-пять шхун. И на них — человек пятьдесят переселенцев. Немного, но на острове уже обосновались почти шесть тысяч крестьян, причем с задачей "подготовить массовое заселение" — то есть понастроить изб, прочих хозяйственных построек, причём достаточно, чтобы за зиму поселить там еще тысяч двадцать народу: правительство провело неплохую агитационную программу и желающих переехать на новый остров было больше, чем можно было туда доставить.

Возить народ теперь предполагалась на судах куда более вместительных: в связи с массовым появлением более мощных двигателей Березин решил и корабли строить побольше. Так что "богини" теперь собирались только на четырех стапелях, а на восьми оставшихся начали строиться суда на три тысячи тонн грузоподъемностью (и для этой серии были "зарезервированы" имена уже античных богов мужского пола). Вдвое больше, чем у "богинь", и лишь всего в полтора раза дороже, так что дело было выгодным. Вот только в Ростове суда крупнее строить было невозможно — река не море…

Августовская встреча Игнатьева с Роджерсом принесла свои плоды. Не такие, как ожидалось, но тоже неплохие. Игнатьев был дипломатом высшей пробы, и, как он сам с гордостью сказал, умел "блефовать, имея за спиной явные превосходящие силы". Когда он в давние времена договаривался о передаче России Дальнего Востока, "за его спиной" стоял англо-французский экспедиционный корпус — для Китая, и китайская армия — для англо-французов. В результате вся нынешняя Приморская область стала русской, а Монголия попала под сильное российское влияние. Сан-Стефанский договор он заключил после серьезных побед русской армии над турками — вот только турки не знали, что этой армии почти нечего есть, а боеприпасов оставалось на пару дней боёв.

На переговоры в Петербург приехал американский военный министр и близкий друг президента Рузвельта Вильям Тафт. О чём Николай Павлович говорил с ним два дня, я был не в курсе — не моего ума это было дело, но в результате "гарантии неприкосновенности" моих заморских владений я получил, причем на государственном уровне. Роджерсу Игнатьев намекнул, что Россия предпочла бы видеть следующим президентом не столь антирусски проявившегося господина, как нынешний — а от нового главы государства было бы желательно услышать осуждение прежней политики. Правда президент в США не поменялся, на очередных выборах Рузвельт был переизбран, но уже под лозунгом (в части внешней политики) "дружбы с новой, демократической Россией". Собственно, в рамках этой "дружбы" мне мои печеньки и достались.

Как бы нам об эти печеньки зубки не обломать…