— Я не хочу, чтобы кто-то погиб, — начинает Боб, как будто он действительно этого не хочет и как будто мне есть до этого какое-то дело. Гибель людей — не первостепенный фактор ни для него, ни для меня. Первостепенный фактор — Даниэла Уолкер.

Я облокачиваюсь на локоть. Если бы я курил, сейчас самое время закурить дорогую сигарету. Если бы я был героем-злодеем, сейчас самое время начать поглаживать свою белую персидскую кошку. Но я просто чистильщик, и у меня даже рыбок нет, чтобы их покормить. Среднестатистический обычный Джо. Если бы у меня была с собой швабра, я бы начал сейчас ею помахивать. Если бы у меня было мое металлическое ведро, я мог бы начать выбивать на нем какой-нибудь ритм. Все, что я могу сделать, это снова и снова вертеть в руках нож, глядя, как он смотрит на лезвие.

— Да ладно, Боб, ты же ведь убивал. Не понимаю, почему тебя беспокоит, если умрет кто-нибудь еще.

— Я никого не убивал.

Я отрицательно вожу пальцем туда-сюда.

— Нет-нет-нет. Я сказал, не врать. Ты помнишь, что произойдет, если ты соврешь?

Он кивает. Он помнит.

— Хорошо. Я знаю пару способов, как это можно будет сделать, — говорю я, залезая в портфель и роясь в нем. — Могу начать использовать вот это, — я вынимаю острые садовые ножницы, — на твоих пальцах. За каждый ответ, который мне не понравится, я начну отнимать по пальцу.

Вообще-то я не собираюсь этого делать. Я не стану отнимать у него пальцы, но пока он верит в то, что буду, это неважно. Смотрю на его лицо, пока он изучает садовые ножницы. Совсем нетрудно представить, как они охватывают один из его пальцев, как лезвия вспарывают плоть и как мало мне понадобится усилий, чтобы переломить ему кость. В воображении он уже видит, как все его пальцы валяются на полу, под стулом.

Я на это способен. И Мелисса тоже была бы способна. И он тоже.

Каждый из нас троих уже убивал.

— Ты ведь убил ее, правда?

Боб кивает.

— Можешь сказать почему?

Он пожимает плечами:

— Точно не знаю.

Не слишком подробный ответ, но я верю, что это правда — по крайней мере, та правда, которую он осознает.

— Хочешь, я помогу тебе понять почему?

Он все делает правильно и снова кивает.

— Потому, что ты можешь, — начинаю я. — Внутри тебя сидит осознание, что ты на это способен. Ты всегда хотел почувствовать власть. Каково это, убить человека? Представь себе степень контроля! Ты представлял себе это, но, конечно, то были только фантазии. Ты не мог сам себе признаться, что ты на самом деле сможешь это сделать. Ты раздумывал о последствиях, о том, как ты мог бы избежать наказания, о том, как создать образ невиновности. Существует масса способов это устроить, но зачем опробовать их на практике? В конце концов, ты просто думаешь об этом, а не строишь планы. И вот в один прекрасный день фантазий уже не хватает. Фантазий не об убийстве, а о сексе. Жестком сексе. Поэтому ты снимаешь проститутку, но это не то же самое, потому что она не настоящая жертва. Ты хочешь убить ее, потому что в идеале именно к этому ведет жесткий секс, но ты знаешь, что нет смысла убивать проститутку, потому что, по сути, они уже мертвы. Они — зомби, от них несет невезением и плохим запахом изо рта. Тебе надо было убить кого-то из более благополучного социального слоя, и тут появляется Даниэла Уолкер. Жертва домашнего насилия, которая отказывается доносить на своего мужа.

Боб молчит. Я думаю о той части отчета патологоанатома, в которой говорится, что у Даниэлы уже были травмы. Если бы она ушла от мужа, то осталась бы жива. Просто кто-то еще умер бы. Кэлхаун наверняка нашел бы кого-нибудь еще.

— Она угрожает ему, даже доходит до полиции, но к концу дня ее страх перед ним и ее любовь к нему мешают ей предпринять какие-либо действия. Эта женщина — неудачница. Ты не понимаешь, как она вообще могла выйти замуж за такого человека, да еще и иметь от него детей. Но ты забываешь, что он был очень милым, когда они познакомились, так же, как ты был мил со своей женой.

Я смотрю на него. Моя речь никак на него не подействовала. Если это и правда, а я думаю, что большинство из этого правда, он все равно не даст мне об этом знать. Это несколько раздражает, но не настолько, чтобы перерезать ему горло. Я сижу и жду.

— Ты недавно в этом городе, — продолжаю я, — поэтому противостоять искушению начать действовать практически невозможно. Ты знаешь ее адрес и выясняешь режим ее дня. Муж на работе, дети в летнем лагере, что может быть лучше? Перед тем как напасть на нее, ты решаешь подставить ее мужа, потому что кто еще может настолько идеально подойти под роль убийцы? И ты отвечаешь на этот вопрос. Кое-кто еще более идеален для этой роли, и этот человек — я, поэтому что ты делаешь? Ты сваливаешь на меня убийство, которого я не совершал, и, если честно, Боб, я этого не оценил. Но тебе повезло, потому что у тебя есть шанс изменить мое мнение о тебе. Ты либо можешь покинуть этот дом, став богаче и деньгами, и духовно, либо очутиться в пластиковом мешке и отправиться прямо в ад. Конечно, я не упоминаю, что там наказание длится вечно, а вечность, Боб, это очень долго.

Я начинаю беспокоиться: что я несу? Ад? Да кому какое дело до сатаны? Этот хромоногий, краснокожий ублюдок — лишь плод христианского воображения, предназначенный исключительно для того, чтобы устрашать убийц, насильников, лжецов, лицемеров, — несмотря на огромное количество кровавых добрых дел, ими совершенных.

— Впрочем, будешь ли ты жариться в аду — это не моя проблема. А вот то, что ты совершил с бедняжкой Даниэлой Уолкер — это уже моя проблема. Из того, что я узнал, побывав здесь, — я развожу руками, обводя комнату, — я пришел к некоторым интересным и поучительным выводам.

— Поздравляю.

Улыбаюсь.

— Ты вломился к ней в дом вечером, поднялся по лестнице, пока она была в душе, и подождал ее в спальне. В этой спальне.

Знакомый сценарий.

— У нее не было шансов. В конце концов, на твоей стороне эффект неожиданности, к тому же ты крупнее и сильнее. Ее страх и воображение заставили ее среагировать, но недостаточно быстро, чтобы сбежать от тебя. Ты боролся с ней, силой затащил на кровать, а ей удалось дотянуться до прикроватной тумбочки и схватить единственное оружие, которое она смогла найти. — Я действительно указываю на тумбочку. — Она боролась с тобой, и ей удалось ударить тебя ручкой, которой она заполняла свои кроссворды. Рана была неглубока, но этого оказалось достаточно, чтобы разъярить тебя. Ты отшвырнул ручку, после чего занялся делом. Но ручка — твоя ошибка, Боб, и ты это знал, правда? После того как ты убил ее, все остальное было неважно. Боль ушла, как и страх того, что тебя поймают. Меньше всего ты думал о ручке. Пока не вернулся. И тогда это стало твоей самой большой проблемой, и лишь благодаря чистому везению тебе удалось ускользнуть. От всех, кроме меня.

— Чего ты хочешь?

Я качаю головой.

— Боб, Боб, Боб… Я думал, мы договорились. Ты же знаешь, тебе нельзя задавать вопросы.

— Просто скажи мне, чего ты хочешь.

— Это еще один вопрос.

— Нет, это не вопрос. Это просьба.

— А это ложь. — Я беру в руки садовые ножницы. — Тебе прямо не терпится, да?

Он мотает головой:

— Нет. Клянусь.

— А как насчет Даниэлы? Ей тоже не терпелось?

Его лицо в каплях пота, и он смотрит вниз, на колени. Мы оба потеем. Вечер жаркий, а окна в спальне так и остались закрытыми.

Они уже закрыты три месяца, поэтому воздух здесь спертый. Я подхожу к окну, приоткрываю его. Вдыхаю воздух с улицы. Запах, плотный воздух, давление на кожу — я уже привык к этим ощущениям, но как это здорово — избавиться от всего этого. Тут атмосфера как в моей квартире, после того как я целую неделю провел в постели с кровоточащими яйцами и с ведром, полным мочи.

Я сажусь, снимаю куртку и отжимаю свою мокрую майку. В голове крутятся мысли, что неплохо бы сходить на пляж. Я чувствую, как манит к себе море и песок, хотя нахожусь как минимум в десяти километрах от ближайшей песчинки. Если бы у меня были с собой плавки, я бы отправился туда, как только со всем этим будет покончено.

— Отвечай на чертов вопрос, Боб.

Он вздергивает голову, чтобы взглянуть на меня. Выглядит он раскаивающимся, но не в том, что убил Даниэлу, а в том, что его поймали.

— Я не собирался ее убивать.

Воздух как будто густеет с каждой минутой. Я никак не комментирую его ответ. Просто тихо сижу и вновь утверждаюсь в своей власти над этим человеком. В комнате становится чуть прохладнее. Где-то Мелисса мечтает о своих деньгах. А полиция все ближе и ближе к тому, чтобы понять, с чьими отпечатками совпадают отпечатки на орудии убийства, которые они только что нашли, если они уже это не поняли.

Теперь Боб приговорен. Он при любом раскладе мертв. Просто ему еще не сообщили. Его семья, особенно жена, будут вынуждены жить под гнетом всеобщего осуждения. Как она сможет доказать, что не знала, каким чудовищем был на самом деле ее муж? Или как она объяснит, что знала, но ничего не сделала, чтобы помешать этому?

Я думал о том, нет ли у Боба алиби для некоторых других убийств. Ведь он находился в Окленде во время нескольких первых. Тем не менее, так как эта кошмарная цепь преступлений слишком серьезна, полиция сумеет обойти некоторые неточности, а так как убийств больше не произойдет, они удовлетворятся тем, что окрестят Кэлхауна Потрошителем Крайстчерча. Я многому научился, отмывая их коридоры, и знаю, что им так отчаянно нужен подозреваемый, что они будут помалкивать и никогда не упомянут о ДНК, найденном на уликах, который не слишком будет совпадать с ДНК главного подозреваемого, и о парочке новых трупов, которые изредка будут появляться, скажем, раз в год; они все спишут на преступника-подражателя. Я сделаю счастливыми их, прессу, да всю страну. Я даже себя сделаю счастливым.

— Ладно, Боб, тогда объясни мне, как так получилось, что ты ее убил.

Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза.

— Я проследил за ней до дома, чтобы с ней поговорить, понятно? Просто поговорить. Я хотел, чтобы она подала заявление на мужа, потому что муж у нее настоящая сволочь, понятно? Черт, да ты наверняка видел его. Заносчивый самонадеянный ублюдок. Такой надутый весь, уверенный в том, что ему плевать на закон и что он вправе избивать свою жену. Поэтому я проследил за ней до дома, чтобы объяснить, что она делает ошибку, и, когда я сюда попал, то увидел, что дома она одна.

— Это не входило в твои обязанности, Боб. Ты приехал в этот город только чтобы расследовать мои преступления.

— Я знаю. Я это знаю, но просто… просто так получилось.

— Ты знал, что она будет дома одна?

— Не точно.

— Для меня это звучит как да.

— Я так и думал.

— И поэтому ты проследил за ней, правильно? Потому что поговорить ты с ней мог только с глазу на глаз.

Он пытается пожать плечами, но ему удается лишь слегка пошевелиться.

— Наверное.

— Наверное. Ну, допустим, и что же произошло дальше?

— Я постоял немного на улице, думая, что делать дальше.

— Думая, убивать ее или нет?

— Ничего подобного.

— Тогда что?

— Не знаю. Я просто стоял, смотрел на дом, думал о том, как лучше всего убедить ее, что она должна сделать. Наконец, когда я подошел к двери и постучал, мне никто не ответил. Я собирался уйти, но почему-то не сделал этого.

— Потому что ты понял, что шанс слишком удачный.

— Потому что я волновался. А что, если она не открывала дверь, потому что ее муж был дома и избивал ее за то, что она не приготовила вовремя обед, или не почистила ему ботинки, или под любым другим ничтожным предлогом? В любом случае я дернул за ручку, и дверь оказалась заперта, но у меня была связка ключей, специально изготовленных для того, чтобы подходить к большинству замков в жилых домах, и я ими воспользовался.

Мне знакомы такие ключи. И еще я знаю, что домашнее насилие происходит не тогда, когда речь идет не о мужчине, слишком влюбленном в свою жену, а когда о том, который упивается возможностью контролировать ее.

— Я поискал ее на кухне и в гостиной.

— Ты звал ее по имени?

— Нет.

— Потому что ты не хотел, чтобы она узнала, что ты в доме?

Он качает головой:

— Вовсе нет. Я не хотел, чтобы ее муж услышал, что я в доме, на тот случай если он ее избивал.

— Неубедительно, Боб.

— Нет. Дом действительно большой. Я не мог точно знать, где и что в нем происходит.

— И что потом?

— Она была наверху, сидела на кровати. Рыдала.

— Я полагаю, поэтому она не открыла дверь?

— И я так подумал. Когда она увидела меня, то жутко перепугалась. Я быстро объяснил ей, кто я такой, тем более она сама начала меня узнавать.

— Наверное, она почувствовала большое облегчение, узнав, что ты коп, а не серийный маньяк, — говорю я.

Если он и заметил иронию, то вида не показал.

— Она снова села, и мы начали разговаривать о ее муже, но больше о ней. Видишь ли, решение надо было искать в ней, а не в ее муже. Он-то навсегда останется садистом. Остановить его не было никакой возможности. Чего люди не понимают, так это того, что такие парни неисправимы. В смысле как их вообще можно исправить, если все, с чем они сталкивались в жизни, это насилие? Я пытался поговорить с ней, спокойно и рассудительно, и сначала все шло хорошо.

Он останавливается и смотрит на меня. Его глаза как будто увлажнились. Интересно, хватит ли его актерских способностей на то, чтобы заплакать? Я побуждаю его говорить дальше, слегка поправив садовые ножницы. Хотелось бы узнать, что он думает.

— Но скоро она потеряла нить моих рассуждений.

— Ты хочешь сказать, правильную нить?

— Точно. Ты знаешь, каково это, Джо, когда ты абсолютно уверен в чем-либо, то есть на двести процентов уверен, но не можешь убедить кого-то в этом? И дело не в том, что они не понимают или не хотят понимать. Они просто привыкли так неправильно поступать, что для них просто нет других путей.

— Боб, не отвлекайся.

— В конце концов мы разошлись во мнениях, кстати, довольно быстро, и скоро начали спорить. Наконец она стала орать, чтобы я уходил. Я попросил ее успокоиться, но она не успокаивалась. Потом она попыталась вызывать полицию, так что мне пришлось ее остановить. Она ударила меня, и мне пришлось ответить. И следующее, что я помню: я стою над ее обнаженным мертвым телом.

Он замолкает.

Мы оба слушаем тишину в комнате. Я верю в большую часть его истории, но кое-что он все-таки упустил.

— Трогательная история, Боб, — говорю я, протирая глаза воображаемым платком, будто стирая несуществующие слезы. — По-моему, ты прибегнул к классической защитной стратегии. Вас этому учили в колледже или ты позаимствовал ее, когда стал полицейским? Видишь ли, Боб, то, что ты сейчас проделал, случай довольно распространенный. Ты всю вину свалил на жертву. Это она была с тобой не согласна, это она вела себя неадекватно, и она же первая тебя ударила. Если бы она чего-нибудь из этого не сделала, то осталась бы жива. Я прав?

Ответа нет.

— Я прав, Боб?

Снова попытка пожать плечами.

— Не знаю.

— Да ладно, Боб, все ты знаешь. Это старый добрый сценарий домашнего насилия. Она заслуживала наказания, потому что перешла черту, не правда ли? Если бы она делала то, что ей говорят, если бы она просто слушалась, то жила бы и сейчас, довольная и счастливая. Но она не слушалась, поэтому ты убил ее — хотя и не помнишь, как ты это сделал. Это второй стандартный случай, Боб. Скольких убийц, которые говорили тебе, что ничего не помнят, ты засадил? Сколько людей тебе говорило, что если бы не безумное поведение той или этой женщины, то никогда не случилось бы то или это. А теперь расскажи мне, что произошло на самом деле.

— Я рассказал, что произошло на самом деле.

— Да, скорее всего, почти так оно и было, но клянусь своей жизнью… — я делаю драматическую паузу, а потом передумываю, — нет, клянусь твоей жизнью, что ты помнишь, как ее убивал, и прекрасно осознавал каждое движение.

— Я не могу ничего вспомнить.

Голос у него как у капризного ребенка.

— Такого слова, как «не могу», не существует, Боб.

Я поднимаю садовые ножницы в качестве подтверждения своей точки зрения.

Он молчит до тех пор, пока я не начинаю вставать.

— Ладно, ладно, — если бы он мог, то поднял бы руки в оборонительном жесте, размахивая ими в воздухе, как маньяк. — Я помню.

— Вот как? И что именно ты помнишь?

Эта информация, мне по большому счету не нужна. Мне просто интересно.

— Мы спорили, как я и говорил тебе, и она схватила телефонную трубку и пригрозила, что сейчас вызовет полицию. Тогда я ударил ее, и когда я это сделал, то понял, что заткнуть ее уже не удастся.

— Да ладно, Боб, она же типичная жертва домашнего насилия: привыкла держать рот закрытым, когда ее бьет мужчина.

— Не на этот раз. Она сказала, что я потеряю работу за то, что сделал, поэтому я ударил ее еще раз, уже сильнее. Потом опрокинул ее на кровать, и… — Он замолкает, раздумывая, рассказывать дальше или соврать. — Ну, мне надо было сделать так, чтобы она выглядела как одна из твоих жертв, Джо.

— И ты знал, как это устроить. Ты трахнул ту проститутку, которую я потом убил. Ты сделал с ней то, о чем твоя жена даже думать тебе не позволяет. И ты перенес свой опыт с шлюхи Бекки на малышку Мисс Домашнее Насилие.

— Мне нужно было, чтобы все выглядело правдоподобно.

— И все, Боб? Или ты все-таки хотел и удовольствие получить? Ну же, мне ты можешь рассказать. Я здесь не затем, чтобы тебя судить. Я просто хочу убедиться, что ты ни капли от меня не отличаешься.

Он смотрит прямо на меня. Его лицо, искаженное гневом, будто выплевывает мне ответ:

— Конечно, я получил удовольствие от того, от чего его нельзя было получать. Власть в чистом виде.

— Власть в чистом виде. Не это ли ответ, Боб? Не это ли мы искали?

— Чего ты хочешь от меня?

— Это вопрос, Боб.

— Да плевать я хотел, Джо. Просто скажи мне, чего ты хочешь, или отвали. Ты тратишь мое время, ты, козел.

Меня не удивляет его неожиданная вспышка гнева. За последний час я здорово поиграл у него на нервах.

— Просьба моя проста. Все, что от тебя требуется, это выслушать.

— Вот так просто, да?

— Точно.

— Дерьмо. Что мне надо будет выслушать?

— Признание.

— Твое?

— Как ни странно, нет. Но ты станешь моей охраной, вернее, гарантом моей безопасности. Ты ведь знал с той самой минуты, как увидел мое лицо, что я или убью тебя, или предложу тебе сделку. Так вот моя сделка, Боб. Я дам тебе двадцать тысяч долларов наличными завтра вечером только за то, что ты выслушаешь одно признание. И это все, что тебе требуется сделать. Просто сидеть, слушать и запоминать. Как думаешь, справишься?

— И что потом? Потом ты меня отпустишь, так, что ли?

— Так.

— И что ты с этого получишь?

— Свою свободу. И твою тоже.

— А если я откажусь?

— Я тебя убью. Прямо сейчас.

— Мне нужна сейчас половина суммы.

— Ты не совсем в том положении, чтобы вообще что-либо требовать, Боб.

Я встаю и подхожу к нему.

— Что ты делаешь?

Я наклоняю стул и тащу его по ковру. Он чертовски тяжелый, и мое яичко начинает подергивать.

— Джо? Какого черта ты делаешь?

— Заткнись, Боб.

Я продолжаю тащить стул, от которого на ковре остаются глубокие следы, но наконец мне удается втащить Кэлхауна в ванную.

— Боюсь, ночь тебе придется провести здесь.

— Почему?

— Так безопаснее.

— Для кого?

— Для меня.

Я отматываю еще немного скотча.

— Есть что еще сообщить перед тем, как я тебя заткну?

— Ты настоящий псих, Джо, ты знал это?

— Я много чего знаю, детектив инспектор.

Залепляю ему рот пластырем. Потом возвращаюсь в спальню и вынимаю из портфеля билетик с парковки. Сажусь на корточки за стулом Боба, захватываю участок кожи на его руке и начинаю выворачивать ее, пока он не разжимает руку, после чего я прижимаю его пальцы к билетику.

— Так что ты никуда не идешь, Боб. Да, кстати, если что — туалет рядом.

Я усмехаюсь ему, потом возвращаюсь в спальню и закрываю за собой дверь. Кладу билетик в пакетик для улик, а потом в портфель.

Вечер уже на исходе, да и я вымотался. Такое впечатление, что я близок к тепловому удару. Уходя, запираю дверь. Уличные фонари тускло освещают черную ночь. Воздух так и не остыл. Чувствую запах свежескошенной травы в легком ветерке. Доезжаю на машине Кэлхауна до города, беру билетик из аппарата на въезде на парковку. Заезжаю наверх, и чем выше я поднимаюсь, тем меньше становится машин, пока я не доезжаю до самого верха, где стоит лишь одна. Я не успеваю вовремя завернуть и в результате задеваю углом переднего бампера другую машину, оставляя длинную глубокую царапину и несколько маленьких вмятин. Замечаю, что шины на другой машине наполовину спущены от времени. Вылезаю. Запах из багажника брошенной машины практически неуловим.

Так как мне нечего больше делать, я направляюсь домой, и еще один длинный вечер подходит к концу.

Еще один этап позади.