I

Клотильда возвращается из художественного салона, куда она отвозила одно из последних живописных полотен своего мужа. Она в хорошем настроении, вспоминая восторженные отзывы владельца салона и штатного искусствоведа. Клотильду заверили, что, несмотря на немалую цену, картина у них долго не задержится. Современный абстракционизм пользуется большим спросом, особенно среди заезжих американцев.

Клотильда горда за мужа, и радостное настроение не портят нудный мелкий дождик и серый тусклый день. Бесцеремонные капли небесной влаги хаотично носятся, игнорируя зонты, шарфы и шляпы, и падают куда попало, на одежду и лицо, а то и за воротник на шею. Клотильда усмехнулась. «Почти как у Туссена, — подумала она, — ах, если бы я умела рисовать!» В который раз женщина сокрушалась, что не обладает тем же даром, что и ее муж. Уже за одно это его обожает, нет, она его боготворит… Конечно, она обрадует Туссена горячими отзывами о его работе, перескажет все добрые слова и пожелания, услышанные в салоне. Еще бы им не восхищаться! И хотя там выставляется не только Туссен Тостивен, но именно благодаря его картинам этот художественный салон процветает далеко за пределами Пасси в своем XVI-м арондисмане и известен почти по всему Paris intra-muros.

Клотильда подняла руку, чтобы поймать такси. Нет, она не прячется от дождя и не спешит домой, то есть, конечно, спешит по-своему, не торопясь.

— В департамент О-де-Сен, — сказала она водителю.

Автомобиль направился из Пасси к верховьям Сены. Свернул на Бульвар Периферик в западном направлении, затем повернул на развязке Ля Дефанс — Порт Майо. Проехал около трех километров, затем въехал на мост Понт де Нейи. В этом районе Сена раздваивается на два рукава и омывает остров Путо, что простирается под мостом узким и длинным хвостом, а массивной заросшей зеленой массой уходит дальше на юго-запад против течения Сены. Близко от него, на северо-восток, протянулся остров Гранд-Жат, широкий в центральной застроенной части и узкий с обоих краев. Таксист повернул на развязке Дефанс 1.

В самом центре этого самого большого в Европе делового квартала, среди небоскребов, в отеле у Клотильды встреча.

II

Туссен мешал краски и наносил то пятна, то штрихи в только ему понятном порядке и только ему понятном содержании. У этой картины название «Утреннее настроение». Последние годы ему необязательно часто выезжать из дома и совершать дальние поездки в поисках сюжетов и вдохновения. Иногда Клотильда по собственной инициативе вывозит его, как она говорит, «на природу», что означает за пределы Большого Парижа, и «в свет», тогда они колесят по улицам и площадям и по ближним оживленным пригородам в поисках вида, который «зацепит». Раньше Туссен очень любил писать на берегу моря или в провинциальных городках и деревушках, об этом напоминала ему Клотильда, а из его памяти это давно стерлось, и фотографии проданных картин не порождали ностальгию, не будили воспоминания, о которых любила говорить жена. Последние две поездки к морю и вовсе разочаровали Туссена, он не увидел чего-либо достойного, чтобы запечатлеть на полотне, и попросил Клотильду не тратить на это бессмысленное дело ни его, ни ее время. Действительно, ничего особенного не происходило ни на море, ни на берегу. Оба раза был штиль, и вода почти замерла, едва облизывая песок и камушки на пляже. Тусклое небо, затянутое облачной дымкой, сливалось на горизонте с морем почти такого же цвета. Куда ни посмотри, всюду голубоватая серость. Жена удивилась и хотела было поспорить; по ее мнению, берег и море, да и не только они, а все, что окружает, в любую погоду интересны, своеобразны, и каждый день их можно видеть по-разному. Но потом передумала настаивать, ведь Туссену лучше «видно», что и где писать, а она найдет чем себя занять.

Туссен ни в детстве, ни в юности не увлекался ни механизмами, ни машинами, поэтому, когда у них появилась возможность купить автомобиль, они с Клотильдой решили, что водить будет она. Вообще Туссен считал, что с женой ему очень повезло, она избавляла его от множества бытовых и хозяйственных проблем, никогда не высказывала связанных с этим укоров. Клотильда будто переросла из любимой жены в продолжение его самого, одновременно отстраненного и заботливо-услужливого контролера их общего бытия, что позволяло Туссену полностью погружаться в творческое созидание.

Туссена не особо волновало, а точнее, совсем не интересовало, как и на какие средства они живут, каким образом продаются картины, хотя Клотильда всегда подробно, ничего не утаивая, рассказывала мужу, какую картину кто купил и каков размер гонорара. Но в памяти Туссена подобная информация задерживалась на столько времени, сколько об этом говорила жена. Клотильда неустанно повторяла мужу, что он гениальный художник и она в него верила всегда, практически с первого дня знакомства. И это была правда. Конечно, Туссену приятно слышать мнение жены и отзывы коллег и критиков, но он помнил о них буквально несколько минут и вновь погружался в свой мир — мир цветовых пятен и световых бликов, мир странных форм и загадочных контуров и, конечно, мир запахов. Туссен даже написал несколько картин на эту тему, от «Запаха лета» до «Запаха жены». Последнюю купили за астрономическую цену, и одна эта картина обеспечила им безбедную жизнь в течение года, за который Туссен написал еще несколько «Запахов…», в том числе и «Запах жены на закате в августе». Судя по названию, содержание существенно отличалось от предыдущей картины со схожим названием. Это полотно Клотильда выставлять в салон не стала, она продавала далеко не все, ведь гонораров с лихвой хватало на жизнь, а транжирить деньги, с таким трудом заработанные мужем, считала себя не вправе, ведь он почти сутками писал и писал. Картины, которые ей приглянулись и с которыми жалко было расстаться, Клотильда оставляла дома и, когда они не стали помещаться на стенах, освободила кладовку, сделала из нее «запасник» и время от времени меняла «экспозицию», любуясь творениями Туссена Тостивена.

III

— Господин комиссар, он здесь!

Луи Вермандуа неохотно, но уверенно направился к скамье.

«Проклятье, — думал комиссар, — весь день шел дождь, разве останутся теперь отпечатки или какие-нибудь следы», — и, обойдя лужу на асфальтовой дорожке, ступил на мокрые палые листья. Между деревьями за полуобнаженными ветвями притаился фонарный столб, освещая желтоватым рассеянным светом еще влажную скамью и на ней труп, в сыроватом костюме из-под распахнутой ветровки. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что смертельный удар стал для этого бедняги неожиданным, — так считал комиссар.

— Проникающий удар острым, тонким и длинным предметом в область сердца, — сказал эксперт. — Смерть наступила часа два-три назад.

— Значит, в семь или восемь вечера.

— Примерно так, господин комиссар.

— Чем, заточкой? — подошел инспектор Франсуа-Пьер Фрежюс.

— Возможно, но пока не уверен.

Около часа назад в комиссариат позвонил неизвестный, представиться отказался; он сообщил, что в сквере, недалеко от входа в метро Ля Дефанс, его испугал мертвец, к которому он подсел на скамейку.

При трупе полицейские не нашли ни. денег, ни часов, ни мобильного телефона, только карточку. По ней определили, кто он и где живет. Осталось выяснить, кто и за что его убил.

IV

Наконец-то дождь закончился, и тучи разошлись, исчезли за горизонтом. После последних серых дней солнечный свет наполнил округу яркими красками. В голубизну врезаются высотки, в которых отражаются и небо, и другие дома, и пестрые деревья. Нижние этажи прикрывает разноцветная листва — зеленая с желтоватыми прядями или вкраплениями, зелено-буроватая, зелено-желтовато-розоватая. С утра было прохладно, но к полудню воздух прогрелся — для октября довольно тепло. Вокруг разносится терпкий запах палой листвы, пахнет осенью. Даже выхлопные газы множества автомобилей не в состоянии заглушить чарующий запах засыпающей природы.

Туссен любит такие дни, после дождя мир становится, ярче, сочнее и запахи более насыщенные. Иногда, в отсутствие жены, Туссен выходит и гуляет один. Клотильда против подобных одиночных вылазок мужа, потому что по рассеянности он уже дважды заблудился, благо тогда ушел недалеко и она сама нашла слоняющегося по переулкам Туссена, когда он с увлечением рассматривал квартал, будто не бывал здесь ни разу. Значит, подумала Клотильда, «увидел» знакомый квартал «по-новому».

Туссен нашел выход, чтобы не заблудиться и вернуться до возвращения жены, чтобы не волновать ее; он считал шаги и старался не сворачивать с прямой дороги. Счет не мешал художнику созерцать округу.

Когда жена пришла домой, Туссен наносил завершающие мазки. Клотильда провела сегодняшний день удачно и решила не возиться на кухне, а дать себе отдых от стряпни. По дороге заехала в ресторанчик, где можно сделать заказ с собой, купила несколько готовых блюд.

Клотильда вошла в мастерскую. Полумрак рассеивал свет от фонарей, что стояли на улице почти напротив двух больших окон. Клотильда включила свет. Возле мольберта, опершись на столик с множеством тюбиков с красками, дремал Туссен.

— О, мой милый гений, опять весь день работал.

Туссен вздрогнул от голоса и прикосновения.

— Ты сегодня, дорогая, вкусно пахнешь… А я, кажется, закончил картину, назвал «Прогулка перед закатом».

Любитель реалистической живописи не нашел бы никакого сходства между названием и содержанием картины. Клотильда же понимала, что в этих пятнах, геометрических фигурах и штрихах есть определенный порядок или система, и ей они нравились. Впрочем, Клотильде нравились все картины мужа, и она в очередной раз искренне воскликнула:

— Превосходно, Туссен! Какое замечательное сочетание цветов! И впрямь осенний предзакатной вечер… Какой удачный день!.. А на столе в столовой ужин из ресторана!

Клотильда взяла мужа под руку, и они направились ужинать.

* * *

Туссен не слышал, как заснула жена, он спешил воплотить новый замысел: натюрморт «Праздничный ужин для двоих».

V

— Да, Николь, — ответил комиссар Вермандуа на звонок жены, — ты ложись, не жди меня. Скорее всего, вернусь поздно.

— Людовик, Мишель обещала привести завтра Даниэля, но пока точно не знает во сколько, скорее всего утром.

— Вот здорово! Она внука оставит? Хотя бы на сутки? Похоже, завтра днем мне, вряд ли удастся вырваться.

— Не знаю, Людовик. Попрошу ее. Если хочешь, позвоню сейчас.

— Не надо, Николь, не тревожь, пусть отдыхает. Ты мне оставь чего-нибудь поесть.

— Конечно, Людовик, я как раз собираюсь приготовить что-нибудь к приезду дочери.

— Николь, дорогая, провозишься до полночи, а когда приедут Мишель и Даниэль, ты будешь без сил. Закажи в ресторане и ложись спать.

— Людовик, но это же дорого.

— Брось, иногда позволить себе можем.

— Хорошо, Людовик. Мишель любит окуня, запеченного в муке с мармеладом из лайма, вот и закажу, а для Даниэля какой-нибудь десерт на молочной основе. Сама запеку печень утки, она уже разморозилась. Так что не волнуйся, это недолго. На плите оставлю для тебя печень и на столе десерт — яблоко и грейпфрут.

— Договорились, дорогая, доброй ночи.

— Доброй ночи, дорогой, и найти тебе больше улик!

— Спасибо.

Инспектор Фрежюс держит билет на метро и внимательно рассматривает.

— Ну что там, Франсуа-Пьер?

— Куплен на станции Ля Муетт, господин комиссар, за 1,33 евро.

— Карне. Этот билет последний из десятки или нет? Если нет, то где остальные? У грабителя? — рассуждал Луи Вермандуа не столько с инспектором, сколько озвучивал мысли.

— Теперь мы знаем, что сюда пострадавший приехал из квартала Ля Муетт шестнадцатого округа.

— Если узнаем, зачем он приехал, возможно, это приблизит нас к тому, кто от него избавился, — предположил комиссар.

— Вот его карточка.

— Едем в комиссариат. — Луи Вермандуа и Франсуа-Пьер Фрежюс сели в «Citroen».

После того как по номеру пластиковой карточки через банк выяснили имя ее владельца и адрес, комиссар и инспектор поехали туда, откуда Жак Форси, так звали убитого, отправился в последнюю поездку по Парижу.

«Citroen» остановился у дома номер восемь в квартале Ля Муетт. Часть первого этажа этого шестиэтажного дома занимал мясной магазин. Здесь же, на втором этаже, жили его владельцы, супруги Форси. На продолжительный звонок в дверь в одном из окон второго этажа загорелся свет, его тонкая полоска едва виднелась между плотными ночными шторами. Минуты через две осветилось еще одно окно, через три от первого. И вскоре за дверью послышалось:

— И где ты шляешься?! Жди тут, волнуйся, а тебе все нипочем!

Отпертая дверь приоткрылась, сонная женщина с растрепанными волосами и в ночной рубашке грозно воскликнула:

— А вы кто такие?! И где Жак?!

* * *

Рыданиям и причитаниям, в которых сквозила жалость к себе, казалось, не будет конца. Мадам Барбара опознала в убитом своего мужа.

Не успели задать ей вопрос, что привело месье Форси в Ля Дефанс, как вскоре услышали:

— Зачем, зачем Жак ездил в Ля Дефанс? — повторяла жена покойного. — Понять не могу… Бедный мой Жак Мечтатель… Как же мне одной тянуть магазин?

«К сожалению, она не поможет прояснить…» — и тем не менее комиссар-все же спросил:

— Мадам Барбара, ваш муж часто ездил в пригороды или за пределы Большого Парижа?

— Бывало, — женщина утирала слезы, — один-два раза в неделю. Поездки были связаны с выбором мяса. С поставщиками в основном общался Жак, а я следила за порядком в магазине… Когда я могу забрать его?..

— Мы сообщим, — сказал инспектор, — возможно, вам придется ответить еще на некоторые вопросы.

— За что же его, господа? Жак и мухи не обидит…

— Выясняем, мадам Барбара, — сказал комиссар, — предварительная версия — ограбление.

— Да что же у него грабить? Приходите, посмотрите, как мы живем. Ничего особенного у нас нет, уж тем более не роскошествуем. Квартира вместе с магазином досталась Жаку от отца. Сами, видно, знаете, в округе много шикарных магазинов, да и в нашем квартале тоже немало, и нам конкурировать трудно… у Жака не было деловой хватки… Позвольте мне уйти, господа, я едва держусь на ногах.

— Конечно, мадам, — сказал комиссар.

* * *

— Франсуа-Пьер, который час?

— Четыре двадцать после полуночи, господин комиссар.

— В ближайшие часы мы ничего не выясним, надо поспать.

— И перекусить, — добавил инспектор.

— Пошли по домам. Встретимся в комиссариате в двенадцать.

VI

Туссен почти всю ночь писал, уснул под утро и встал, когда перевалило за полдень. Клотильда к этому времени, используя современных помощников — моющий пылесос и мультиварку, — закончила уборку, за исключением мастерской и спальни мужа, и приготовила обед. К сожалению, ее угнетало ощущение тоски, совершенно беспричинной, по ее мнению. Внезапно приступ тоски возник вчера вечером во время ужина и в последующем то усиливался, то угасал, в зависимости от того, поддавалась унынию Клотильда или пыталась подавить непонятное ощущение грусти, похожее на утрату чего-то или кого-то необходимого.

После обеда Клотильда предложила мужу съездить в Булонский лес, который соседствует с шестнадцатым округом сразу же за окружной дорогой. Булонский лес изначально состоял исключительно из берез, о чем говорит его название, но со временем ветром занесло семена и других пород деревьев. И все же до сих пор есть большие участки сплошь из березняка — светлого, пронизанного солнечными лучами, где невольно настроение улучшается, хочется жить и радоваться жизни.

Раньше они оба обожали гулять по многочисленным дорожкам и тропинкам, вдыхать лесной аромат, любоваться стройными красавицами-березками с раскидистыми ветвями. Но в последние годы Туссен все меньше видел в лесу красоту и гармонию, поэтому супруги вместе выезжали реже и реже. Исключения бывали в переходные периоды и, конечно, в период золотой осени, когда листва приобретает различные оттенки от желто-зеленого до багряно-бурого. Благо сейчас была такая пора, и Клотильда надеялась, что муж найдет на пленэре подходящий сюжет, а она, быть может, отвлечется. Обычно пребывание на природе ее успокаивало.

Они долго колесили. Клотильда терпеливо ждала, проезжая мимо живописных аллей, массивов, казавшихся непроходимой чащей издали и манящей рощей вблизи. Наконец Туссену приглянулся невысокий холм, пестрый от разноцветной листвы вперемежку с редкими ярко-зелеными лапами елей.

Пока Туссен писал, Клотильда прогуливалась неподалеку. Как и прежде, женщина с удовольствием наблюдала, как шмели, перелетая с одного увядшего растения на другое, засыхающее, ищут цветки; иногда им удается найти поздний. Попадаются растения, пригретые солнцем, они зацветают второй раз, и на такие цветки устремляются прозрачнокрылые насекомые разных размеров — от крупных шмелей до мелкой, едва заметной мошки. Неуемные муравьи спешат друг за другом, будто промедление или заминка могут стоить жизни всему муравейнику. Кто знает, возможно, так и есть, но нам этого не понять. Птицы тревожно перелетают, изредка вскрикивая и щебеча вдогонку, словно опасаются скорого прихода холодов.

Наблюдение за лесной живностью не принесло душе отраду, как бывало раньше. Напротив, все больше стало одолевать чувство одиночества. Тогда Клотильда захотела вернуться обратно в квартал, где прожила много лет, чтобы забыться, раствориться среди людской суеты. Клотильда надеялась, что поможет, и в то же время неосознанно сомневалась в этом.

Туссен увлеченно писал и не подозревал о душевном мытарстве жены. На полотне рождался шедевр абстрактного искусства «Запах Булонского леса в октябрьское предзакатье».

VII

Комиссар и инспектор снова приехали в мясной магазин Форси. Мадам Барбара с неохотой повесила табличку «Технический перерыв» и вышла из-за прилавка, где в изобилии были представлены свинина, говядина и баранина — от рулек до антрекотов.

— Месье комиссар, когда отдадут тело мужа?.. Как вы считаете, кремировать или нет? Я никак не решу. Мы с Жаком об этом никогда не говорили, кто же мог предположить…

— Тело, мадам Барбара, сможете скоро забрать, закончим лишь некоторые формальности. По поводу выбора вида захоронения — тут я вам не советчик… Мадам Барбара, кто еще проживает у вас в квартире?

— Каспар, сын, он сейчас на занятиях, учится в частном колледже. Муж настоял, хотя я считала, чтобы работать в нашем магазине, достаточно и школьного образования. У Жака было другое мнение, он всегда сожалел, что его родители не позаботились о выборе сыну профессии по душе и пресекли все его попытки поступить по-своему. Жак утверждал, что Каспару необходимо учиться, а потом, когда повзрослеет, пусть сам решает, заниматься магазином или каким-нибудь другим делом. А по мне, так это лишняя трата денег, мы же с Жаком обошлись без образования. Главное — есть свое дело, хоть магазин и невелик, — Барбара обвела рукой вокруг — просторную комнату и витрины. — Там, — указала она за приоткрытую дверь в стене, — два небольших холодильника. В одном висят и лежат туши, в другом — разделанное мясо и фарш, ждут своей очереди занять место на прилавках. Есть маленькая разделочная… Ой, теперь надо искать рубщика мяса… И комнатка, где мы ведем финансовые расчеты. Кухня. На втором этаже спальни, ванная комната, гостиная. В одной из комнат живет Митарра, помощница по хозяйству. Она у нас уже года полтора, не меньше.

— Она сейчас здесь?

— Да, возможно, на кухне.

— Франсуа-Пьер, сходи, поговори с ней. Вы позволите, мадам?

— Пусть идет, только какой толк?.. Не представляю, комиссар, как вы найдете убийцу?

Луи Вермандуа промолчал, он тоже пока этого не знал. Жак Форси мог оказаться случайной жертвой, допустим, наркомана, страдающего от ломки, которому необходима доза, добытая любыми средствами. Если произошло именно так, то убийцу найти будет нелегко; впрочем, другие версии тоже не обещают легких путей.

— Мадам Барбара, кто, по вашему мнению, недолюбливал месье Жака до такой степени, что мог убить?

— О нет, господин комиссар, я таких не знаю. Да и за что? Обычный, не скандальный. Если кто и ругался у нас в доме, так это я, но уверяю вас, что мужа не убивала. Признаюсь, любви не было, может, поэтому и ворчала. И тем не менее мне с мужем повезло, хотя всегда хочется большего, но ведь бывает хуже, и гораздо. А у нас в семье фактически главой была я, и меня это вполне устраивало.

— Месье Жак ездил к поставщикам на личном автомобиле?

— Очень редко. У нас «Renault Kangoo» для перевозки небольшого груза. Жак не любил водить, опасался, что задумается и пропустит знак или куда-нибудь врежется. Что поделать, мечтатель. За мясом ездила я одна или вместе, а Жак в основном предпочитал сидеть на пассажирском месте или ездить на общественном транспорте.

— Почему вас удивило присутствие мужа в Ля Дефансе?

— У нас нет там поставщиков! По крайней мере, мне они неизвестны.

— Бывало, что месье Жак находил новых поставщиков?

— Да, но очень редко.

— А не мог ли возникнуть конфликт или ссора с кем-нибудь из них?

— Из-за чего? Жак обычно уступал, за что, бывало, ругала. его я. Если же условия нас совсем переставали устраивать, то по истечении срока договора мы его не продлевали.

— Мадам Барбара, вы неоднократно назвали мужа мечтателем, что вы имели в виду?

— То, как назвала, то и имела в виду. Муж не обижался, хотя порой «Жак Мечтатель» бросала ему как ругательство. Жак любил что-либо рассматривать подолгу, говорить об этом, но делать что-либо у него не всегда хорошо получалось.

— Вы хотите сказать, что у вашего мужа была натура скорее созерцательная, чем деятельная…

— Вот именно!

— Да, для мясника это не очень-то практично и выгодно.

— И в этом вы правы, комиссар, и мне трудно было молчать и одобрять, думаю, понимаете.

— Мадам Барбара, какие взаимоотношения были между месье Жаком и сыном?

— О, муж обожал Каспара! Жак много читал, любил ходить в кино, театр и приучил сына. У них много было общих тем для бесед. Частенько они в комнате Каспара обсуждали новый фильм, или роман, или музыкальные группы. Я в их разговоры не вмешивалась. Заняты, мне не мешают, и я довольна… Самый тяжкий момент в моей жизни, когда говорила сыну, что отца убили. Даже хуже, чем получила это известие сама. Для Каспара это действительно трагедия… Я не смогу заменить ему отца… Хорошо, что мальчик уже большой, восемнадцать лет. Надеюсь, молодость свое возьмет и он отвлечется. Пока же ему очень плохо. Как узнал, пролежал, не выходя из своей комнаты несколько часов, отказываясь от еды, и смотрел на меня с укоризной, мол, как можно думать о чем-то кроме такой невосполнимой утраты. Еле уговорила пойти на занятия, и то лишь потому, что это одобрил бы отец.

— А какие взаимоотношения были у вашего мужа и служанки?

— Господин комиссар, мы не называем Митарру служанкой. Помощница по хозяйству. Да никаких взаимоотношений. По-моему, Жак вообще не особо замечал ее. Постоянно в своих мыслях. Если же она что-либо сделает, неизменно благодарил, я бы сказала, был отстраненно вежлив. Никогда не вмешивался, если я делала ей выговоры. Надо признать, что мне угодить нелегко, и бывает нередко, нет, не придираюсь, но нахожу погрешности в ее работе. Митарра молчалива, не спорит, не доказывает свою правоту, за что и терплю ее. Иногда кажется, что она назло не выполняет поручения, но после того, как отругаешь, — исправляет. Она вообще тихая и незаметная. У нее, видимо, способность быть незаметной. Бывает, она невдалеке или в той же комнате, а не замечаешь, будто и вовсе нет. Мне порой ее жалко.

* * *

— Франсуа-Пьер, что «помощница по хозяйству»? Разболтала чего-нибудь?

— Ничего подобного, господин комиссар.

— Как? Тебе не удалось ее разговорить?

— Увы. Не поддалась. Какая-то пришибленная, совершенно не современная. И откуда мадам Форси ее выудила?

— Об этом не спросил. Если что, наведаемся еще. Ну, как впечатление?

— Так, серая мышка и одета в цвета пожухлой листвы. Вроде бы не старая; похоже, даже моложе хозяйки, а вид увядший.

— Ох, ты эстет. Не могут же все быть хорошенькими. Женщины разные нужны. Это дело вкуса.

— Безусловно… А про хозяев ничего не рассказала. Твердила как попугай: «Господин Жак был добрый. Сожалею. Мадам Барбара строга, но справедлива. Каспар прилежный, слушает родителей…»

— Говоришь, твердила как попугай, выходит без эмоций?

— Какие там эмоции, похоже, она не знает, что, это такое, Глазки опустила — и в одной тональности: та-та-та, та-та-та на все вопросы.

— Странно… Почему она не хочет говорить правду? Выгораживает хозяев? Что-то скрывает?

— По-моему, ей до фонаря как сами хозяева, так и то, что с ними происходит.

— Возможно. Не исключаю, что нам придется сюда вернуться.

— Вроде бы обычная, нормальная семья.

— Да, согласен… Но кто-то же убил Жака Форси.

VIII

Туссен вернулся с пленэра в хорошем настроении — более того, в приподнятом и бодром. За двое суток он написал как минимум три удачные картины. Такое случалось далеко не всегда, поэтому весело напевал грустные песни Шарля Азнавура. Настроение Туссена, к сожалению, жене не передалось, хотя Клотильда всегда искренне разделяла печали и радости мужа. Конечно, она была довольна, когда у Туссена ладилось и он не хандрил и тем более находился в. творческом подъеме. Клотильда все никак не могла справиться с щемящей грустью, взявшейся неизвестно откуда. Она опасалась, что муж заметит, что на душе у нее паршиво, и примет на свой счет, а ведь это совсем не так. И Клотильда улыбалась Туссену, напевала вместе с ним и, как обычно, хвалила, вполне заслуженно, его талант, упорство и работоспособность.

На ужин разморозила фрикадельки из говядины, сделала омлет и подогрела куриный бульон. Фрикадельки подала мужу с соусом тартар из соленых огурцов, как он любит.

Довольный и сытый, Туссен обнял жену и, наклоняясь почти к уху, произнес с только ему присущей интонацией:

— Пойдем в твою спальню…

Раньше Клотильда лишь услышит этот тембр любимого голоса, и «крепость» сдавалась с удовольствием. Проходили годы, Туссен погрузился в творчество, может быть излишне, перешел с реалистического изображения на абстрактное, и так совпало, что реже звучал сладостный призыв-сирена. Реже супруги Тостивены просыпались вместе в общей постели, все чаще каждый в своей спальне. А сейчас Клотильде совсем не до того. Как же быть? Испортить мужу столь не частое замечательное настроение? Конечно же, нет! И Клотильда, сдерживая-вздох обреченного, улыбнулась, обняла мужа и направилась исполнять супружеский долг.

IX

Насмотревшись на мясное изобилие госпожи Форси, комиссар и инспектор изрядно проголодались. Они зашли в ближайшее кафе, но не только чтобы утолить голод, но и послушать местных завсегдатаев.

Луи Вермандуа не спеша доел луковый суп и приступил к котлете со сметанным соусом и брокколи. Франсуа-Пьер Фрежюс расправлялся с антрекотом, запеченным с ананасом и майонезом. Они ели и прислушивались к разговорам за соседними столиками. Реплики посетителей кафе лишь подтвердили то, что было известно — добряк, порядочный семьянин — о Жаке Форси. Сочувствовали вдове, сыну, негодовали на злодея, недоумевали, что тот лишил жизни милого и степенного соседа при том как в Париже полно негодяев, которых ждет не дождется гильотина.

Когда с обедом было покончено и выпит кофе с булочками, пришлось покинуть кафе.

— Куда мы, патрон, в комиссариат?

— На место преступления.

* * *

— Что мы ищем, господин комиссар?

— Убийцу, забыл?

— В траве?!

— Франсуа-Пьер, я начинаю опасаться за твои ответы квалификационной комиссии, а ведь осталось меньше месяца. Как бы из инспекторов не улететь в постовые.

— Господин комиссар, вместо того чтобы поддержать словом и делом как опытный коллега, вы насмехаетесь и пугаете.

— У нас ни одной зацепки, а ты считаешь, что мне весело! Ищи улики!

— Здесь все осмотрели в прошлый раз!

— Тогда было темно, а мы все сонные, могли что-нибудь упустить.

— Да тут, наверное, уже столько народу прошло…

— Погоди, это что?.. Клубок шерсти…

— Откуда он тут? Такой маленький, будто просто коричневый шарик…

— Шерсть в клубке сырая, но не мокрая. Значит, потерялся, когда дождь заканчивался, или после упал в мокрую траву. Потом шерсть подсохла. — Комиссар положил клубок в пакетик, что достал из бокового кармана, и опустил обратно.

Луи Вермандуа огляделся; впрочем, предместье это ему, хорошо известно. В пятидесяти метрах вход в. метро, по другую сторону громоздятся дома, между ними выглядывает отель.

— Франсуа-Пьер, придется порыскать вокруг, может, кто видел Жака Форси с кем-нибудь вместе. Я пойду в отель. Шансов мало, но может, повезет и он там останавливался.

— Вряд ли. Отсюда до его дома езды час с небольшим.

— И все же пойду. Не успокоюсь, пока не проверю. Встретимся в комиссариате. Найдешь что-то стоящее — звони.

* * *

Франсуа-Пьер пришел в комиссариат в то время, когда Луи Вермандуа вводил новые сведения в электронную базу уголовного дела об убийстве Жака Форси.

— А я оказался прав, мой юный коллега, — задорно сказал комиссар.

— Не такой уж я юный… О чем вы, патрон?

— Не скромничай… Жак Форси останавливался в отеле!

— Да ну!

— Именно! Он забронировал номер заранее на сутки. Приехал утром. Несколько раз выходил, но большую часть дня. провел в номере, а к вечеру его освободил.

— И что нам это дает?

— Пока не знаю. Надо подумать и искать. Что у тебя?

— Обрадовать нечем. От меня удача отвернулась. Не нашел никого, кто бы видел Жака Форси одного или с кем-либо.

— Жаль, но этого следовало ожидать, хотя не знаешь, где и когда повезет. Удача — дама чересчур капризная и переменчивая… Мне завтра с утра к дивизионному комиссару, а ты, как придешь, обзванивай гостиницы шестнадцатого округа за исключением квартала Ля Муетт, да еще в предместьях, хотя бы выборочно.

— И что спрашивать?

— Как — что? Был ли в числе посетителей, гостей, клиентов Жак Форси?!

* * *

Луи Вермандуа вошел в прихожую и тут же услышал: «Ура! Дедушка!» Это Даниэль бежал к нему из гостиной. Комиссар только успел снять и повесить плащ, как его ноги обхватил пятилетний внук. Дед поспешил поднять и поцеловать его и вместе с ним на руках отправиться к остальным домочадцам. Навстречу ему шла Мишель.

— Здравствуй, папа. Как дела?

— Нормально, дочка. По-прежнему ищем, кого-то находим, кто-то убегает, скрывается. Как ты? Как Ален?

— Хорошо, папа. Ален к субботе должен вернуться из Лиона, из командировки.

— Людовик, идем к столу! — крикнула жена из кухни. — Мы решили: ждем еще десять минут и начинаем ужинать. Так что ты вовремя.

— Старался, Николь, можно сказать, важное дело отложил.

— Ах, Людовик, что может быть важнее семьи?

Луи Вермандуа эту спорную тему развивать не стал, чтобы не портить вечер в кругу родных.

* * *

Инспектор Фрежюс не спешил возвращаться в свою холостяцкую квартиру и направился в кафе, что неподалеку от комиссариата, чтобы поужинать и отвлечься от этого нудного и бестолкового дела. Франсуа-Пьер недоумевал, почему комиссар не разрабатывает версию об ограблении, о которой говорит начальству и журналистам как об основной; правда, притом добавляет: «не исключены варианты сути происшествия». Попробуй тут разберись. По мнению инспектора, «основная» версия более очевидна и виновного найти было бы если не легче, то несколько проще. Сделали бы облаву в притонах наркоманов, наверняка сами же кого-нибудь сдали бы. «Но, как говаривает патрон, — в который раз напоминал себе Франсуа-Пьер, — то, что на первый взгляд очевидно, не всегда в последующем достоверно. Вот обзвоню завтра десяток отелей… нет, комиссар скажет — мало, — размышлял он, — хорошо — полтора-два десятка… и начну параллельное расследование по основной версии, о которой патрон только рассказывает, но никаких мер не предпринимает…» Тут мысль о работе прервалась. Около стойки бара стояли две молодые интересные женщины. Обе приглянулись, но какая больше, Франсуа-Пьер еще не определил и лихорадочно думал, с какой из них познакомиться: с блондинкой или брюнеткой?..

X

Клотильда спешила сделать домашние дела — приготовление завтрака и ежедневную утреннюю уборку квартиры, — чтобы пойти в мясной магазин.

Когда жена ушла, Туссен тоже стал одеваться. Он заметил, нет, скорее ощутил, что Клотильда не настроена на совместную прогулку или поездку, а обременена хозяйственными проблемами и соображениями, и не хотел мешать, поэтому пошел один. В совместных прогулках с женой Туссен был спокойнее, увереннее, ощущал себя будто защищенным — и… беспомощнее, попадая в большую зависимость От Клотильды, так как она легче и лучше ориентировалась в быстро меняющемся окружающем мире. Довольно часто это положение Туссена устраивало, но иногда начинало раздражать, и, чтобы не сорваться в бурный конфликт, чего, по убеждению художника, его жена совсем не заслуживала, он уходил из дома и шел куда глаза глядят, но не всегда пешком, чаще на такси. Туссен уезжал не в поисках сюжетов, а для своеобразного самоутверждения, ведь стало так сложно и малопонятно вокруг, и часто он не понимает, что за предметы и сооружения находятся рядом, и только запахи остались неизменными, они — своеобразный путеводитель в мире вещей, и еще, конечно, цвета.

Туссен постоянно удивлялся тому, какие странные теперь делают автомобили и строят здания, выводят новые породы собак и кошек, селекционируют растения! Как добиваются таких странных геометрических форм для живых существ, цветов и деревьев?! Какие гениальные люди! Вот кто достоин высочайшей похвалы и баснословных гонораров, а не он, который лишь срисовывает то, что видит, ведь ни одного сюжета не придумал, в его картинах нет ни особого-воображения, ни фантазии, а лишь попытка передать увиденный момент и собственные впечатления. Туссен этого не. скрывает и в ответ на восторженные возгласы жены и других отвечает: «Пишу, как вижу. Что вижу, то и пишу». На что Клотильда обычно мудро замечала: «Видишь так, дорогой — только ты. И в этом твоя особенность и, быть может, гениальность».

Удивление окружающими формами обычно продолжается недолго: после выхода из дома — привычного мира — на улицу в течение нескольких минут; затем Туссен пребывает в той реальности, которую видит сейчас, не помня о том, какой эта улица была вчера или неделю назад. Туссен живет настоящим в прямом смысле, забывая облик прошлых впечатлений.

Клотильду тяготила какая-то необъяснимая тревога. Она торопилась посетить мясной магазин, в который наведывалась много лет с тех пор, как поселилась с мужем в квартале Ля Муетт. Атмосфера этого магазинчика привычна и, возможно, рассеет ее удрученное настроение. Конечно, Клотильда надеялась не только на доброжелательную обстановку.

XI

Только Луи Вермандуа вошел в кабинет, ему позвонила жена. Франсуа-Пьер тактично вышел, заодно размять косточки и покурить. Около двух часов он был пригвожден, обзванивая гостиницы. На этот раз комиссар тоже оказался прав, и инспектор с нетерпением ожидал момента выложить информацию. Разгуливая, у входа в комиссариат и изо всех сил дымя, Франсуа-Пьер решил немного повременить, помучить патрона и тем самым удовлетворить свое давнее любопытство.

— Патрон, — спросил инспектор, когда вернулся, — можно задать вопрос, который не относится к делу Жака Форси?

— Давай, да только побыстрее.

— Извините, господин комиссар, если этот вопрос как-то вас заденет.

— Франсуа-Пьер, что-то ты чересчур любезен, к чему бы это, а?

— О, нет-нет, ничего плохого… Итак, вопрос: почему ваша жена называет вас Людовик?

— Потому что меня так зовут!

— Но, патрон?.. Луи, извините, для краткости?

— Именно! Всё?!

— Да… Людовик Вермандуа, почти как Людовик Валуа…

— Франсуа-Пьер, что происходит?

— Ничего, патрон. Просто взбрело в голову.

Да, было время, когда будущий комиссар ненавидел свое имя, которое дала ему мать, несмотря на протесты отца. Мать — единственная из родственников — ярая поклонница монархии и выбрала самое красивое имя, принадлежавшее многим королям Франции. Мальчик рос быстрее сверстников и выглядел высоким н худым, за что его дразнили Людовик Длинный и Людовик Тощий. Тогда мальчик по совету отца стал заниматься греблей и плаванием, а потом борьбой. Через несколько лет его уже называли Людовик Статный. И тем не менее подросток ненавидел и стыдился своего имени и мечтал его поменять. Но в старших классах изменил решение и назло всем, а точнее самому себе, передумал менять имя. Только когда поступил в полицию, стал называть себя для краткости Луи, и так все коллеги привыкли за долгие годы, что забыли и не обращали внимания, что в документах и в удостоверении его имя — Людовик.

— Звонил в отели?

— Господин комиссар, вы опять правы. Жак Форси останавливался в двенадцати отелях из двадцати трех, что я обзвонил, и еще в одном он забронировал номер на будущий четверг!

— Надо же! И где они?

— По всему Большому Парижу и в ближних городках, предместьях. Насколько я заметил, эти отели вблизи достопримечательностей или живописных мест.

— Может быть, он хотел отдохнуть от магазина, от жены?..

— И с другой женщиной, возможно…

— «Cherchez la femme…» Что же, не исключено.

XII

«Пежо» Клотильды остановился недалеко от мясного магазина.

«Странно, — подумала Клотильда, — но по-прежнему на душе скверно. Еще немного осталось, может, удастся повидаться…» И, сдерживая себя, чтобы не побежать, направилась ко входу.

Едва вошла, ощутила: что-то не так, как всегда… какая-то пустота… Нет, конечно, витрины заполнены, покупательница выходит с битком набитым пакетом. Почему же Клотильда чувствует вокруг себя пустоту?!

— Добрый день, мадам Барбара, — пересиливая себя, улыбнулась Клотильда. — Как дела?

— О, мадам Клотильда, откуда же дню быть добрым при нынешнем состоянии…

— А что, мало покупателей?

— Нет, напротив. Хотя не все заходят за мясом, а больше за новостями.

— Вот это да, не знала, что этот магазин стал средоточием новостей.

— Как же, мадам, ведь всем любопытно, кто убил.

— Убил? Новый фильм или сериал? А я уж несколько дней не включала телевизор.

— О, мадам Клотильда, неужели до вас не дошла весть?

— О чем, мадам Барбара?

— Что Жака убили.

— Жака? Какого Жака?

— Как же! Моего мужа, Жака Форси!

— Вашего мужа?! УБИЛИ?!

— О, что же вы так побледнели, мадам Клотильда?

— У меня из знакомых никогда еще никого не убивали… Может быть, это ошибка?

— Мадам, я тоже сначала не поверила, тогда меня отвезли… в морг на опознание.

— Когда это случилось?

— Позавчера вечером.

— Боже…

— А нашли Жака ночью. И где, как думаете? В Ля Дефанс. Чего его туда занесло?..

— Кто? — чуть заикаясь, спросила Клотильда. — Кто же его?..

— Мне тоже хотелось бы знать… Ищут… Как думаете, найдут?

— Если полиция не найдет, наймем частного детектива. Я помогу. Мадам Барбара, если что нужно для похорон или еще что-то, не стесняйтесь, обращайтесь, — Клотильда достала из сумочки визитку, — звоните в любое время суток.

— О, мадам Клотильда, благодарю. У меня был записан где-то ваш телефон, вы давненько продиктовали. — И взяла визитку, положила в карман.

— Мадам Барбара, за что же убили месье Жака? Что говорят полицейские?

— Утверждают, что ограбление. Подумать только, из-за нескольких евро, часов и мобильника человека убить!

— Похороны когда? — едва выговорила Клотильда.

— Не знаю, инспектор сказал, что сообщат, когда можно забрать Жака, — мадам Барбара промокнула краем фартука скатившуюся слезу.

— Как несправедливо…

— Ой, мадам Клотильда, разве справедливость в жизни есть?

— Мадам Барбара, извините, у меня голова кружится, я пойду.

— Как же вы поедете?

— Посижу в машине, если не пройдет — вызову такси.

— Что же вы хотели купить? Митарра вам вынесет.

— А… вот список, — Клотильда вынула из сумки листок бумаги.

— Не беспокойтесь, сейчас принесет.

Клотильда хотела лечь на заднее сиденье, накрыться пледом, будто скрыться от всех, но сказала себе «нельзя». Села, положила руки и голову на руль. «Нет, заподозрят», — мелькнула мысль. Откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.

Грохот из багажника испугал. Клотильда удивленно посмотрела, приоткрыв дверцу. «Что там?» Крышка багажника хлопнула.

— Митарра, это ты?

— Да!.. Ваш заказ, мадам! — бросила служанка, пронизав ненавидящим взглядом.

«Боже! Неужели она знает?..»

XIII

— Вы ничего не заметили в номере необычного? — спросил Луи Вермандуа у горничной отеля, где останавливался Жак Форси за несколько часов до своей смерти.

— Нет, месье. Мусора было мало. Белье постельное и полотенца на своих местах. Ничего не сломано. Телевизор, холодильник и кондиционер выключены.

— А постель, — вставил инспектор Фрежюс, — как думаете, мадам, в ней лежали?

— Да, месье, без сомнения. Хотя покрывало лежало более-менее аккуратно, но подушки, особенно простыня… будто лежали двое… Ну, вы меня понимаете, месье?

— Вы имеете в виду, что в постели, скорее всего, были двое — мужчина и женщина, — подытожил комиссар.

— Похоже на то, месье.

— Скажите, камеры на этом этаже установлены?

— Да. Если честно, коридор, где этот номер не просматривается, а вот холл и лестница хорошо.

Комиссар отправил инспектора распорядиться, чтобы сделали копию с записи видеокамеры и также распечатали список всех, кто остановился в отеле не только в этот день, но и на день раньше и день позже. И тем не менее Луи Вермандуа Дее еще не торопился покинуть номер, будто не только в вещах, но и в самих стенах надеялся получить подсказку или просто не хотел выходить отсюда неосознанно, вернее, не признаваясь себе, что дело может зависнуть. Комиссар все ходил туда-сюда, продолжал осматриваться вокруг.

— Мадам, постельное белье из этого номера где?

— Отправили в прачечную, месье.

Комиссар сокрушенно сел в кресло, и невольно его взгляд скользнул По стене, около которой стояла кровать.

— Что там?

— Где, месье?

— Наверху, над кроватью?

— Не знаю, какое-то пятно. Не заметила. Сейчас вытру.

— Нет, не трогайте.

Вернулся инспектор Фрежюс.

— Господин комиссар, копия записи готова, списки тоже.

— Хорошо. Мадам, покажите инспектору, где у вас стремянка. Франсуа-Пьер, возьми стремянку, посмотри, что там, — комиссар кивнул на верх стены над кроватью.

Инспектор ушел с горничной, вскоре принес стремянку.

— Ну?

— Губная помада, комиссар. Отпечаток губ, очерченный зеленым контуром в виде сердца. Сейчас сфотографирую.

— Возьми пробы.

— Конечно, — инспектор потер одной палочкой по контуру, другой — по губной помаде с отпечатка губ.

— Франсуа-Пьер, как думаешь, если на кровать поставить стул и встать, женщина дотянется?

— Момент, проверим. Мадам, проводим следственный эксперимент. — Инспектор убрал стремянку, пододвинул обратно кровать, переложил подушки, сдвинул простыню, поставил стул на кровать. — Мадам, прошу. Не беспокойтесь, я вас поддержу, а господин комиссар подстрахует с другой стороны. — И сам взобрался на кровать, затем помог горничной подняться, после чего поставил ее на стул, поддерживая за талию. — Достаете? Ваши губы на уровне отпечатка?

— Нет, месье, ниже.

— На сколько?

— Примерно на две фаланги пальца.

— Спасибо, мадам. Я вас держу, не бойтесь. Теперь, господин комиссар, мы знаем рост той, что была здесь.

— Если она имеет отношение к Жаку Форси.

— Вы считаете, что нет?

— Не знаю. Надо проверить в других отелях, есть ли подобные «печати» там.

— Вряд ли.

— И все же придется съездить и посмотреть.

XIV

Клотильда вернулась домой без сил, совершенно разбитая. Еще в машине по мобильнику заказала в ресторане обед и ужин на дом. Такси вызывать не стала, чтобы не провоцировать нежелательные толки в квартале.

Клотильда долго стояла под душем, меняя температуру, обливаясь то горячими, то холодными струями. Контрастный душ не принес душе облегчения.

В дверь позвонили. Это привезли заказ из ресторана. Пересиливая себя, Клотильда пошла в мастерскую за мужем.

— Над чем работаешь?

— О, дорогая, опять вкусно пахнешь… А, это эскиз «Мастерская художника».

— Идем обедать, Туссен, и не забывай об отдыхе.

— Ты что-то хочешь предложить?

— О, не сегодня, Туссен. После обеда иду в свою спальню. Голова болит. Нездоровится. Может, магнитные бури?

— A-а, мне тоже сегодня не очень.

— Ты много работаешь, так что неудивительно. Передохни, поваляйся на диванчике, послушай музыку, песни.

— Дорогая, ты же знаешь, лежать просто, а не спать, я не люблю, а вот насчет музыки — с удовольствием.

XV

Комиссар и инспектор посетили отели, где останавливался Жак Форси, из тех, что обзвонил Франсуа-Пьер. И во всех номерах они обнаружили на стенах над кроватью отпечатки губной помады в виде губ внутри сердца, контур которого почему-то был зеленый.

До полночи просматривали копии записей с видеокамер и сравнивали списки постояльцев. Из множества мелькающих лиц и снующих фигур все же удалось отличить женщину, которая появлялась на всех записях по нескольку раз. Четырежды камерам удалось зафиксировать, когда она входила, кстати без стука, и выходила из номера Жака Форси. Вот только лицо полностью разглядеть не удавалось. Постоянно что-то мешало: тень от полей шляпки или капюшон, накинутая косынка или шарфик, будто небрежно наброшенный на голову, их у нее, видимо, было множество различных расцветок. И все же узнать ее можно было, еще бы при столь внимательном осмотре. Она явно не хотела быть узнанной. Нигде — ни на лестнице, ни в холле, ни в коридоре — Жак Форси с ней не появлялся. А может быть, она замужем и опасается за свою репутацию? Или, напротив, эти меры предосторожности предпринял месье Форси, чтобы его не увидел кто-нибудь из знакомых и не сообщил жене?

Из нескольких сотен фамилий постояльцев, что были в списках, повторилась дважды только одна: Клотильда Тостивен. Что это — случайность?

— Тостивен, Тостивен, — повторял инспектор Фрежюс, — где-то я уже слышал, или видел, или встречал эту фамилию.

— Вспоминай, вспоминай, Франсуа-Пьер!

— Легко сказать!.. Вспомнил! Я и слышал, и видел! Это фамилия художника, абстракциониста! Видел его картины в художественном салоне. О нем там много говорили. Картины его ценятся высоко, мне не' по карману.

— Ну! Не предполагал, Франсуа-Пьер, что ты посещаешь художественные салоны не с целью поиска улик, а для приобретения художественных ценностей в личное пользование.

— Да, патрон! Бывает! Посещаю выставки и галереи, а не трачу свой скудный доход на скачки по вашему примеру!

— Не прибедняйся, не такой уж он и скудный.

— Но и не зашикуешь!

— Это верно… Ачто, тянет?.. Вернемся к Тостивену. Предположим, она его дочь.

— У Туссена Тостивена дети — это его картины!

— Тогда жена.

— Господин комиссар, что вы говорите?! Если эта женщина жена, то жена знаменитого художника! Что может быть общего у нее и продавца мяса?!

— Ну, не совсем продавца, а владельца магазина — это первое. Второе: она — женщина, он — мужчина. И уж кому объяснять, да только не тебе!

— Не верю! Чтобы жена Туссена Тостивена была любовницей мясника?! Нет, нет, нет!.. Постойте, сейчас найду в интернете ее фотографию, и вы убедитесь!

— Думаешь, там будет? Может, в нашей базе поискать?

— Наверняка журналисты сфоткали художника не только одного, но и вместе с женой.

— Это она? Похожа или не похбжа, никак не пойму, как считаешь Франсуа-Пьер?

— Издеваетесь, патрон?

— Так, инспектор Фрежюс, чтобы завтра, нет, уже сегодня, в десять тридцать, вот эта дама была у меня в кабинете… А теперь пора вздремнуть.

— Давно пора, — пролепетал вдогонку Франсуа-Пьер.

XVI

— Мы любили друг друга, — произнесла Клотильда Тостивен, едва сдерживая рыдания. Комиссар победоносно взглянул на инспектора Фрежюса, а тот ошарашено таращился на посетительницу. — А что за знак мы оставляли? Так это вначале была моя шутка… Понимаете, наш первый день близости вернул мне ощущение счастья, которое я давно уже не испытывала. Снова почувствовала себя женщиной, желанной, любимой. В порыве восторга захотелось всех расцеловать, даже стены, которые нас приняли! И все же, осторожности ради, чтобы Жаку не прислали штраф за мою шалость, постаралась сделать малозаметной. Вы ведь наверняка заметили не сразу, правда? Вот я с помощью Жака взобралась на стул, поставленный на кровать, и оставила свою печать. Жак тоже захотел поучаствовать и обвел отпечаток моих губ фломастером, с собой у него был только зеленый, он им помечал что-то в своих расходных книгах. Потом мы решили, это будет наш знак в память о совместном счастье, потому что мы не предполагали, что нам удастся продержаться почти шесть лет. И наше отношение к друг другу оставалось таким же, как вначале, нет, пожалуй, мы стали еще роднее и еще ближе… Когда я узнала от мадам Барбары… чуть сама не умерла… какая теперь мне жизнь без Жака, но надо жить, чтобы продолжать заботиться о Туссене.

Комиссар и инспектор переглянулись, и Франсуа-Пьер не выдержал:

— Насколько мне известно, месье Тостивен не инвалид.

— Да-да, вы правы, господин инспектор, муж не жалуется на здоровье, но совершенно беспомощный в быту. Без меня ему практически невозможно будет заниматься творчеством, он даже может заблудиться в нашем квартале, что уже происходило.

— Поэтому вы не ушли от мужа к месье Форси? — спросил комиссар.

— Конечно, но не только. Жак сильно любил своего сына и боялся травмировать психику мальчика, опасался, что мадам Барбара свою обиду станет вымещать на сыне, ведь у нее сложный характер. Каспар так похож на отца и внешне, и по характеру.

— Парень практически взрослый, — вставил Франсуа-Пьер.

— Да, дети вырастают, но для родителей они остаются по-прежнему детьми. К тому же это сейчас взрослый, а тогда Каспар только вступал в трудный переходный возраст.

— И как часто вы встречались? — спросил комиссар.

— Часто видеться мы не могли, у каждого свои обязанности и свой долг, но мы старались, чтобы наши встречи были не реже одного раза в неделю…

— И каждый раз месье Жак останавливался в другом отеле, — не то спросил, не то дополнил Франсуа-Пьер.

— Да-да, вы весьма прозорливы, — живо подтвердила Клотильда, а инспектор от этого комплимента растерялся и пристыжено умолк, будто его уличили в присвоении чего-то незаслуженного.

— Мадам Клотильда, — сказал комиссар, — почему вы или месье Форси не выбрали какой-нибудь один отель, а метались по всему Большому Парижу и пригородам? Ведь так было бы проще? — А про себя подумал: «Для нас это уж точно».

— Возможно, месье, но не интересно, к тому же каждую неделю в течение почти шести лет встречаться на одном месте и быть неузнанным невозможно. Мы уже давно попали бы на страницы газет, да и не толькр мы, но и наши близкие.

— Да, вы правы, мадам.

— Но это не единственная причина, господин комиссар. Мы с Жаком очень любили старину, природу, разного рода достопримечательности, но далеко и надолго уехать не могли, как вы понимаете: я из-за мужа, а Жак из-за жены и сына. Мы даже подготавливались к следующей встрече, читали о том месте, где намеревались побывать, и при встрече рассказывали друг другу, что успели узнать. Вы не представляете, как с Жаком было интересно! Всегда удивлялась, как в семейной суете и управлении магазином он успевал проработать массу разнообразной информации, порой противоречивой, и частенько еще выдвигал собственные версии. Я искренне восхищалась им, но порой мне было его очень и очень жаль. Жак не реализовал свой потенциал, а ведь мог стать ученым или… ему приходилось делиться своими познаниями только со мной и еще с сыном. Это большое’счастье для Жака, что с Каспаром у них было взаимопонимание.

— Еще вопрос, в некотором роде деликатный, — сказал Луи Вермандуа. — Если бы вы могли уйти от мужа или были не замужем, тогда вы настаивали бы, чтобы и Жак оставил семью?

— О, месье мне такой вариант в голову не приходил, я принимала все как есть и в первую очередь, честно признаюсь, думала о Туссене. Ну как его оставишь? Совсем как дитя стал в смысле бытовой зависимости, я даже отказалась иметь ребенка. Вначале мы оба хотели детей, хотя бы одного, но потом Туссен погрузился в живопись и, благо, его картины стали покупать. Кто бы и что бы ни говорил, но когда художник получает гонорары, то это его стимулирует. Конечно, идеи могут продолжать рождаться, когда произведения не раскупаются, но тогда чаще настигает депрессия, сами понимаете, что упадническое настроение не способствует ни вдохновению, ни работоспособности. А я старалась создать для Туссена условия для творчества, хотя муж никогда никаких жертв от меня не требовал. И в том, что он стал тем, кем теперь является, есть и моя заслуга. Потом поняла, что детей я уже не потяну, даже одного, ведь у меня уже был большой «ребенок». Конечно, можно было бы нанять няню, потом гувернантку, но… я растворяюсь в тех, кого опекаю, передоверить любимое существо кому-то другому я не в состоянии… А Жак… не в обиду вам, господа, будет сказано, но о таком муже, мужчине, любовнике, друге, как Жак, можно только мечтать, и мне несказанно повезло, что мы встретились и сблизились. По поводу вашего вопроса, господин комиссар, попытаюсь представить… Знаете, скорее всего, я бы не настаивала, чтобы он бросил семью, хотя наверняка жаждала бы быть с ним всегда и везде, но пришлось бы терпеть. Ведь если бы в том случае мне удалось настоять и Жак ушел бы из семьи, тогда он тоже не был бы моим полностью, потому что часть его души рвалась бы обратно к тем, о ком он заботился раньше и беспокоился бы теперь. Не каждый мужчина может отринуть то, что когда-то было пережито.

— Мадам Клотильда, в следующий четверг вы должны были встретиться с месье Форси в отеле Исси-Ле-Мулино?

— Да, господин комиссар, вы даже более прозорливы, чем месье инспектор! — Клотильда вздохнула, ей опять трудно говорить, подступают слезы. — Извините, не могу сдержать… Дома плакать нельзя, на улице тоже, а тут разоткровенничалась, к тому же вы все про нас с Жаком знаете, при вас можно. — Промакивая мокрые дорожки на щеках батистовым носовым платком, продолжила: — Мы хотели прогуляться по предместью. Этот городок около Парижа, а мы там еще ни разу не были. Жак должен был приехать пригородным поездом и выйти на станции Issy-Val de Seine, а я — ждать его около моста Исси, потом он бы пересел в мою машину, и мы вначале проехались бы по набережной, затем осмотрели и прогулялись бы по острову Сен-Жермен, затем в отель, как вы знаете, он в центре города, после хотели посетить Музей игральных карт, любопытно там побывать, не правда ли, да и покататься по улицам городка. А возвращаться, как обычно, каждый своим путем, — Клотильда опять вздохнула и промокнула слезу платочком, который не выпускала из рук.

— Мадам Клотильда, кто, по вашему мнению, мог убить месье Форси?

— О, комиссар… — Клотильда подняла в удивлении плечи и умоляюще посмотрела, потом, будто что-то вспомнила, спросила: — А чем, господа?.. Ну, какое оружие? Вернее, каким?

— Пока не установлено, ищем. Чем-то тонким, длинным и острым, — сказал комиссар, а Клотильда удивленно воззрилась на него, потом на инспектора и снова на комиссара..

— Спицей, что ли? Какой ужас! Бедный Жак!

Комиссар и инспектор переглянулись.

— Какой спицей? — встрепенулся инспектор, теперь настала очередь мужчин смотреть удивленно на Клотильду.

— Вязальной, других не знаю… ан нет, есть еще в колесах велосипеда…

— А вы, мадам, вяжете? — насторожился комиссар.

— К сожалению, нет, как говорит Митарра, у меня руки не туда заструганы.

— Глупая ваша Митарра, у вас очень красивые руки.

— Благодарю, вас, месье Фрежюс, вы очень любезны, но о Митарре зря отозвались так незаслуженно, она мастерица вязать и спицами, и крючком… Не знаю, к сожалению, или к счастью, но я и не могу предположить, кто Жака… может быть, это все-таки трагическая случайность? Какому-то негодяю срочно понадобились деньги?.. — Клотильда вздохнула. — Ах, если бы вы знали, каким замечательным Жак был… — Клотильда будто поперхнулась. — А может быть, то была женщина? Завистливая и злобная оттого, что Жак ей не достался?! Не обращайте внимания, господа, это всего лишь фантазия пораженной горем женщины. — И Клотильда вздохнула, уж в который раз.

XVII

Комиссар и инспектор получили ответы на одни вопросы, но возникли другие. Нельзя сказать, что они не доверяли Клотильде, совсем наоборот, даже сочувствовали, но снимать полностью подозрения не имели права. Кто ее знает, изображает искренность или на самом деле откровенна. Конечно, очень не хотелось, чтобы Клотильда оказалась коварной настолько, что сама была той завистливой и злой женщиной, которой надоело делить его с женой. Приблизились ли они к убийце? Пока совершенно не ясно. Месье Фрежюс обескуражен тем, как он ошибся с Жаком Форси, ну кто мог подумать, что продавец мяса отобьет жену у знаменитого художника и их станет связывать не только постель, но и интеллектуальные интересы!

То, что Клотильда назвала предполагаемое орудие убийства, вначале их поразило, но, с другой стороны, именно женщинам спицы более знакомы и быстрее приходят на ум ассоциации с ними. Но Клотильда не вяжет, и это тоже настораживает, хотя есть много женщин, которые в руки ни спицы, ни крючка не брали, но знают, как они выглядят и для чего предназначены. Экспертиза показала, что на нитках клубка, который нашел комиссар в парке возле скамейки, где сидел погибший, обнаружены следы металла, а точнее, особого вида стал и…

У комиссара настроение скверное. Попробуй найди убийцу — мужчину или женщину, — когда у потерпевшего нет явных недругов и все отзываются о нем положительно и сожалеют о преждевременной кончине. А может, убийца случайно воспользовался первым, что подвернулось под руку? Ну, хорошо, клубок мог закатиться под скамейку, но чтобы вместе со спицами? Одну, допустим, схватил и ею ударил, а где вторая? Да и первая тоже? Выбросил? Куда? В нескольких десятках метрах от скамейки осмотрено все, чуть ли не каждая веточка и листочек. Случайный убийца не будет заботиться о сокрытии орудия убийства, он схватит то, что ему надо, и все. А может, этой спицей продолжают вязать?..

* * *

Луи Вермандуа отправил Фрежюса к соседям Форси, а сам направился к Барбаре, чтобы поговорить еще с ее сыном и служанкой.

— Не называйте меня Каспар, зовите Клод, я скоро поменяю имя.

— Почему? — удивился комиссар.

— Отец хотел меня назвать в честь Клода Моне, но мать настояла.

— Ты ненавидишь свое имя?

— Нет, привык к нему. Смену имени мать переживет, поворчит, конечно, и довольно долго, может быть, будет всю мою жизнь попрекать, но я решил. В память об отце. Что-то наподобие памятника ему, если возможно подобное сравнение.

— Хорошо, Клод, что ты думаешь об убийстве отца? Кто на это мог пойти?

— Я видел в морге лицо отца, и у меня сложилось впечатление, что он знал того, кто это сделал, и совершенно не ожидал такого именно от него или от нее.

— Предполагаешь, что могла быть женщина? Тогда она должна быть не слабой, удар нанесен стремительно.

— Не знаю. На кого-нибудь конкретного сказать трудно, что, мол, вот этот ненавидит отца до такой степени, что готов избавиться в любую подходящую минуту.

— Может быть, кто-нибудь из поставщиков или покупателей?

— Я не много бываю в магазине, помогаю в свободное от учебы время, но хочется еще и с друзьями и знакомыми куда-нибудь сходить. А покупатели и поставщики у нас нормальные, кто-то более деловой, очень занят и всегда спешит, кому-то нравится поболтать, пошутить, обменяться новостями, кто-то любезен, кто-то сдержан. В общем, обычные люди.

— А как соседи? Приходилось отцу ссориться с кем-нибудь из них?

— Нет, такого не помню, вот мать, бывает, к кому-нибудь придерется, потом дуется, обижается, не разговаривает, молча в магазине отпускает.

— А были ли у отца приятели?

— Да, конечно, но он мало проводил времени с ними — в основном, с нами или по делам магазина.

— Ну, а как служанка, то бишь помощница по хозяйству, как она относилась к твоему отцу?

— На первый взгляд, исполнительна. Да отец мало что ей поручал — в основном, ею командует мать. Хм-м. Митарра для меня — человек-загадка.

— Вот как? Почему?

— Аргументированно объяснить вряд ли смогу, больше основываюсь на ощущениях, а это не те факты, которые вам нужны.

— Да, Клод, ощущения к делу, как говорится, не пришьешь. И все же?

— Митарра напоминает мне ящик с двойным дном, от которого потерян ключ. Всегда рядом с ней мне дискомфортно. Такое ощущение, что она делает совсем не то, что хотела бы.

— Ну, парень, мы все делаем не то, что хотим, если не всегда, то очень часто. Я сейчас с удовольствием бы поиграл с внуком, а приходится искать убийцу.

— Вот видите, вы меня не поняли, трудно объяснить свои ощущения.

— Что вызывает тот дискомфорт, анализировал?

— Пытался. Это такие еле уловимые мелочи, которые составляют атмосферу, что ли, которая угнетающе действует на меня, Когда Митарра поблизости.

— Что, ничего конкретного сказать не можешь?

— Ну, это бывает жест, мимика, выражение взгляда, тон или мелодика голоса…

— Короче говоря, ты ее недолюбливаешь.

— Само собой, и мечтаю, чтобы она отсюда убралась, и неоднократно говорил матери, чтобы она ее уволила. Мать же находит причины, чтобы оправдать ее, а меня выставить почти идиотом.

— Клод, может быть, странное, на твой взгляд, поведение Митарры вызвано тем, что она к тебе неравнодушна?

— Она же старая!

— Ей немного за тридцать.

— По мне, ей больше шестидесяти! Нет, не может быть! Ой, мне она еще противней стала.

— Ну, или неравнодушна к отцу?

— Вот с этой стороны не думал.

— Тогда ты подумай, а я поговорю с Митаррой.

— Она еще не вернулась, мать послала с поручением в соседний квартал.

— Тогда пока побеседую с мадам Барбарой.

* * *

— Ой, господин комиссар, не обращайте внимания на слова Каспара, — воскликнула Барбара. — До Митарры у нас служила Жанетта. Довольно уже пожилая, ей было за шестьдесят, когда она ушла. Конечно, Каспар к ней привык, да и мы с Жаком тоже, но ей стало тяжело исполнять обязанности. Надо не только помогать с уборкой и стряпней, но и в отсутствие Жака вместе со мной мясо переносить в холодильник, когда привозят, Потом в магазин, часто снова в холодильник. Жанетта нашла место полегче, консьержкой. Иногда приходит в гости к нам, да и я изредка наведываюсь к ней. Каспар, можно сказать, вырос на ее глазах, около девяти лет проработала с нами. Потом я взяла Митарру. Кстати, до прихода на работу к нам Митарра уже стала нашей постоянной покупательницей. Служила Митарра тогда в другой семье, и даже не в нашем квартале, а мясо покупала у нас. Говорила, что только в нашем магазине мясо сочное и нежное.

— Мадам Барбара, почему вы взяли вместо Жанетты именно Митарру, а не кого-нибудь другого в помощники?

— Так вышло, месье. Митарра хоть и молчалива, но все-таки высказывает время от времени свое мнение, сочувствие. Вот и тогда она выказывала участие, заметила, что Жанетте уже не по силам делать свою работу. Потом, да и сама Жанетта посоветовала мне взять на ее место Митарру.

— Почему?!

— Сдружились они, приятельницами стали, прониклись друг к другу.

— Выходит, мадам Барбара, что к моменту устройства в магазин вы уже хорошо знали Митарру?

— Ну-у, хорошо — возможно, сказать так вряд ли верно, но представление, и довольно положительное, о ней у меня сложилось, к тому же Митарра принесла рекомендации от двух прежних работодателей, в которых подтвердилось, что она дисциплинированна, усердна, исполнительна и честна, что, согласитесь, очень важно, когда впускаешь в семью чужого человека.

— Эти рекомендации сохранились?

— Подлинники у Митарры, а у меня были копии. Если хотите, схожу посмотрю.

— Да, пожалуйста. Главное, мне нужны фамилии и имена тех людей, у которых служила Митарра, хорошо бы еще заодно и адреса, но если нет, ничего, я найду. И еще, если не затруднит, мадам Барбара, как мне найти Жанетту?

* * *

— Месье комиссар, отведайте чая с жасмином и печенье, которое я сама испекла. Или вы предпочитаете кофе?

— Не беспокойтесь, мадам Жанетта, впрочем, с удовольствием попробую печенье с чаем.

— Вот и хорошо, присаживайтесь. Странно, что вас заинтересовала Митарра, женщина малозаметная.

— Мы проверяем тех, кто причастен так или иначе к семье Форси.

— Так это из-за Жака? Бедный, бедный месье Форси! Такой был человек! Добрый, отзывчивый, бывало, пошутит, всех рассмешит. Бедная мадам Барбара, как она теперь управится с магазином? Она в последнее время стала чаще болеть.

— Да, а я и не заметил. Что с ней?

— Непонятно, и доктора с диагнозом затрудняются. Ей то нормально, то слабеет, за прилавком стоять не может. Тогда ее Жак подменял или Каспар, когда не на занятиях.

— Недомогания давно начались?

— Уж е год точно, а может, и больше того. Мадам Барбара даже как-то сказала, мол, ты ушла от нас, так я и захворала. И не раз повторяла, возвращайся, будешь со своей приятельницей хозяйничать, авось я выздоровею. В общем, иногда шутим на эту тему.

— Печенье ваше, мадам Жанетта, превосходно!

— Правда? Спасибо! Ешьте, не стесняйтесь.

— Если позволите, мадам, вернемся к Митарре. Спасибо. — Комиссар взял наполненную чашку, положил сахар, а хозяйка налила в свою чашку и села напротив гостя. — Почему вы посоветовали мадам Барбаре именно Митарру, вы же ее мало знали?

— Да, верно, месье, но мне стало тяжеловато с утра до вечера мыть, готовить, что-либо переносить с места на место, и мне приходила мысль, что надо увольняться. Но с другой стороны, что дома делать? Смотреть телевизор? Другую работу найти в моем возрасте — дело очень непростое. А к Форси я привыкла, да и они ко мне, мы были почти как родственники. Вот я и тянула. С Митаррой случайно познакомились возле магазина Форси. Кажется, она что-то спросила, я ответила, потом разговорились. Еще несколько раз случайно сталкивались, она приветствовала, интересовалась здоровьем. Ну, как-то в разговоре я поделилась, что возраст напирает, а куда денешься в мои годы? Митарра неожиданно для меня проявила участие. Оказалось, что искала среди объявлений такое, которое бы могло мне подойти. И даже вместе со мной ездила узнавать, возьмут ли меня консьержкой. Представляете, какая добрая девочка! Ну и, само собой, я посоветовала мадам Барбаре взять Митарру вместо меня. Конечно, в магазине нужна помощница — такая, как она, сильная и выносливая, а не старая, болезненная и слабая, как я.

— А Митарра сильная? Она же не спортсменка. — Комиссар положил печенье в рот.

— Насколько мне известно, родилась и выросла она в деревне. Это мы, городские, хилые да слабые в большинстве, а уроженцы деревень здоровые и сильные. К тому же у нее крепкие руки и ноги, и не поздоровится тому, кого она ударит, но это вряд ли, Митарра бесстрастна и незлобива.

— Вы навещаете друг друга? — спросил комиссар, выпил свой чай и налил еще.

— Да, но раньше виделись чаще, в последнее время она заходит редко. Да и какой интерес ей со старухой.

— Мадам Жанетта, не знаете, есть ли у Митарры Мужчина — сердечный друг или сексуальный партнер? — Комиссар потянулся к тарелочке с печеньем.

— Точно не знаю. Сколько раз спрашивала, но она всякий раз уходила от прямого ответа или отмалчивалась, будто не слышит. И все же я думаю, что ей кто-то нравится, хотя она почему-то тщательно скрывает.

— Печенье великолепно, мадам Жанетта, от него трудно оторваться; благодарю, разумеется, и за чудесный чай.

— Спасибо, месье, рада, что вам понравилось. Возьмите, пожалуйста, с собой хоть немного печенья.

— О нет, мадам, спасибо, в мои годы лишние калории только вредят.

— Ой, месье комиссар, годы! Вы преувеличиваете!

* * *

Чтобы встретиться с бывшими работодателями Митарры, пришлось отправиться в Вожирар, один из самых густонаселенных округов на левом берегу Сены. Луи Вермандуа не любитель многолюдной суеты, толп на тротуарах и нескончаемого потока машин на дорогах, но что поделать, приходилось самому разрабатывать собственную версию, а если инспектор не разделяет ее, то пусть хотя бы не мешает. Он уже звонил, соседи никакой зацепки не дали, о Жаке Форси отзываются хорошо и недоумевают, кому и зачем понадобилось убивать его. О жене и сыне тоже никто ничего плохого не сказал. Насчет служанки тоже, можно сказать, ничего нового, кто-то к ней равнодушен и мало замечает, а некоторые ее недолюбливают, но рассказать почему— затрудняются, что, по словам Фрежюса, странно, и это могло бы послужить причиной для расследования или изучения, если бы был смысл, которого он не усматривает.

С улицы Вожирар, да и не только оттуда, виден почти монолитный столб из стекла и бетона, небоскреб в пятьдесят семь этажей, — Башня Монпарнас, которую терпеть не может Луи Вермандуа, как и Большую прямоугольную арку в своем районе Ля Дефанс и другие подобные строения, по которым глаз скользит, практически ни за что не цепляясь, и на которые совсем не интересно подолгу смотреть и тем более вспоминать их. Башня подавляла постройки в историческом Париже, от ее махины эти прекрасные здания, по мнению комиссара, рядом с ней казались мелкими и жалкими. В старых домах жильцы довольны пестрые, от зажиточных до далеких от престижа и достатка. Последние особенно сконцентрированы в комнатах мансардных этажей.

Чета Адель и Жюль Пьеж занимают почти половину последнего, четвертого этажа, к ним и направился Луи Вермандуа.

Дверь открыла Адель Пьеж, пожилая худощавая дама в каком-то странном комбинезоне. Луи Вермандуа представился и назвал цель своего визита.

— Проходите, господин комиссар, не хотите ли несколько глотков «Бордо»? Я непременно выпью. — Адель взяла с комода бутылку, из стеклянной витрины два бокала, налила вина, один бокал подала комиссару, тот кивнул, благодаря. — Жюль на крыше с пчелами, он скоро подойдет. Уже около года, как Жюль занялся пчеловодством, но я их до сих пор боюсь. Мне необходимо глотнуть вина. Ой, их там так много в каждом улье! Как Жюль не боится?! За ними интересно наблюдать, но недолго. Немного Жюлю помогу — и наутек. Смешно, правда? Как вы думаете, привыкну к ним?

Комиссар пожал плечами, неопределенно скривил губы.

— В зависимости от того, как себя настроить, берите пример с мужа.

— Пытаюсь, но пока получается плохо.

— Мадам Адель, извините, но мне надо узнать, что вы и месье Жюль думаете о Митарре?

— Ну, что думать? Вы видели, наверное, ее? Скрытная, в меру старательная-, не болтлива, я, знаете ли, не люблю, когда женщины постоянно о чем-то говорят, потому что многое из сказанного совершенно несущественно и неинтересно. Обидчивая, но не ранимая. Самолюбива. — Адель сделала очередной глоток и вздохнула с облегчением. — Еще, пожалуй, собственница и целеустремленная, если можно так выразиться, хотя не совсем уверена в точности того, что хочу сказать. Вот, например, понравится ей что-нибудь — и будет канючить, пока не выпросит. И что самое противное — таким монотонным голосом, будто на одной волне или в одной тональности с небольшими перерывами в несколько суток, но в течение дня по нескольку раз. «…Вы же спрашивали, что тебе подарить на день святого Сильвестра. Подарите мне брошь, у вас много…» Отвечаешь ей, что она мне тоже нравится; тебе подарю что-нибудь другое, если хочешь, куплю брошь, будет у тебя новая». Она опять свое: «Нет, хочу эту, мадам, пожалуйста». Так выводила, бывало, чуть ли не до нервного срыва, хотелось ее поколотить. В конце концов отдашь что просит, только бы отстала. В общем, ее жаль, сирота она. Мы с Жюлем рано остались без родителей, и детей нам Бог не дал, вот мы и жалели сиротку.

Комиссар маленькими глотками смаковал вино.

— А спицы или вязальный крючок Митарра у вас просила?

— Нет, господин комиссар, у меня их нет, я не умею вязать, в отличие от Митарры.

— Ой, мадам Адель, я совсем забыл, мне надо позвонить, а вы отведите меня потом к своим ульям, еще не приходилось видеть на крыше. По телевизору и на фотографиях, конечно, видел, а вот так, воочию, на парижских крышах, — нет.

— Пойдемте, только к ульям сегодня еще раз приближаться не хочу.

Комиссар позвонил Фрежюсу, который поехал к семье, где Митарра служила до того, как перешла к Пьежам, и попросил обязательно задать хозяевам новый вопрос.

Плоская крыша перегорожена в нескольких местах. В одной части, равной по площади квартире четы Пьеж, стоят пять ульев, но места хватит еще на десяток, а то и больше. Подальше от ульев размещаются ящики с поникшими, но еще цветущими георгинами, гладиолусами и бархотками, можно сказать, на последнем издыхании, потому что уже довольно прохладно, особенно по ночам. Вдоль ограждения по краям крыши, в кадках, какой-то кустарник, уже почти без листьев.

— Жюль, у нас гость — комиссар Луи Вермандуа. Спрашивает о Митарре и хочет посмотреть наши ульи. Покажи, а я пойду обратно.

Жюль Пьеж закрыл улей крышкой, снял защитную сетку с головы и лица, поздоровался.

— Что это Митаррой полиция заинтересовалась? Вроде бы не та птица и не тот зверь, чтобы выслеживать.

— Обычная процедура, собираем информацию по делу Форси.

— А что за дело такое, связанное с семьей Форси, если, конечно, не секрет?

— Нет, не секрет. А вам знакомы Форси?

— Конечно, до выхода на пенсию, около года назад, я возил в их магазин мясо от фермера из Гаскони.

— Вы были посредником?

— Скорее, водителем и экспедитором. Так что случилось у этих Форси?

— Мы расследуем убийство Жака Форси.

— Убийство? Жака убили?! Вот кто не заслуживал преждевременной смерти, так это Жак! Господин комиссар, найдите убийцу, я вас очень прошу! Надо же, Жак убит, кто бы мог подумать! За что? Когда? Где? Ну где справедливость?.. Может, и там, — Жюль кивнул в сторону неба, — нужны добропорядочные души? — Жюль подошел к скамье, присел, за ним комиссар.

— А как бы вы отнеслись, если бы узнали, что у месье Форси была любовница?

— У кого? У Жака? Вы не шутите? Ну кто бы мог подумать?.. Но, видно, на то были причины. Насколько мне известно, ни жену, ни сына Жак не обижал — напротив, всегда о них заботился.

— Да, это верно.

— Они к нам приходили на вечеринки, Жак и Барбара.

— Вот как? А Митарра тогда работала еще у вас?

— Да, конечно, я Жака знаю давно. А Митарра, как обычно, помогала Адели, приносила из кухни блюда на стол в гостиную.

— Значит, Митарра могла видеть супругов Форси?

— Безусловно, и много раз. Мы с Жаком приятели… были. До моего выхода на пенсию виделись часто, и не только когда я доставлял им туши свиней и овец. Иногда ездили на рыбалку, несколько раз бывали с ним у пчеловодов с многолетним опытом. Я давно хотел заняться разведением пчел, а Жаку было интересно наблюдать, но не самому с ними возиться. А меня очень увлекает. С ними тут я по нескольку часов, даже Адель стала обижаться, говорит: на пенсии, а все равно что на работе, днями пропадаешь на крыше. А как же иначе, надо вникать в дело. Я учился на двухдневных курсах, получил азы и представление, теперь хочу разобраться до тонкостей, тут тоже нюансов предостаточно, как, впрочем, и в любом деле. Да еще сезон на сезон не приходится, многое зависит от погоды.

— Верно, месье Жюль, я слышал, что с пчелами только на первый взгляд кажется просто, а станешь заниматься, тут и пошли проблемы.

— Вот именно, мне хочется стать в пчеловодстве мастером, чтобы мои пчелки вкусный мед давали, а ко мне когда-нибудь за советом и опытом приезжали.

— А мед уже удалось собрать?

— Да, его уже разобрали наши знакомые и соседи, и еще заказали. Мед, скажу вам, отличный, вкуснотища. Ну можно ли подумать, что такой мед возможно собрать в мегаполисе?

— Что вы, месье Жюль, я теперь тоже покупаю парижский, когда попадается.

— Ну можно ли было подумать, господин комиссар, что мед, собранный в Париже, экологически чище, чем где-то в сельской местности?! А все из-за этих удобрений, чего только на поля, сады и огороды не сыплют и чем их только не поливают! А в Париже полно клумб, и все без удобрений!

— Да и у вас тут возле ульев собственные клумбы.

— О, это Адель старается. У нас с ранней весны до поздней осе. ни, как видите, цветы не переводятся. Красота, и пчелкам есть чем поживиться. Придем с Аделью сюда, вокруг нас разноцветье, пчелы суетятся с цветка на цветок. Красота. Мы еще хотим будущей весной деревья фруктовые карликовые в кадках поставить; может быть, маленький огородик в ящиках разведем. Красота! И ездить за город не надо на природу, разве что в соседний Булонский лес для разнообразия. Река тоже недалеко, через два квартала.

— Месье Жюль, у вас так здорово, что и уходить не хочется. Вам надо брать плату за релакс.

— Скажете тоже, господин комиссар.

— Месье Жюль, а Митарра все это великолепие видела?

— Когда она от нас ушла, ульев еще мы не купили, цветы тут давно, но были другие сорта. Мы с Аделью удивлялись почему Митарра ушла к Форси, ведь у нас ей было легче… там еще и магазин, надо и, витрины мыть каждый день, и холодильник в чистоте держать, а это две довольно просторны комнаты. Да и в магазине пол, соответственно, грязнее, чем в квартире.

— Вы у нее спрашивали?

— Конечно, более того, разубеждали, пытались доказать что она уходит на более тяжелую работу. Митарра отвечал какую-то ерунду: на крышу боится выходить, да ее никто и не заставлял; боится высоты, в чем я сомневаюсь, говорила, что там второй и первый этажи, к земле ближе, а у нас четвертый что для нее, мол, большая разница.

— Ну почему вы сомневаетесь, месье Жюль, возможно она действительно боится высоты.

— Хорошо, господин комиссар, тогда объясните вот что: в первый год службы у нас, а проработала Митарра около четырех лет, мы взяли ее с собой в отпуск в Альпы. Она ездила на фуникулере и из кабинки свешивалась, разглядывая ущелья и то, что делается внизу, настолько, что мы с Аделью были ни живы ни мертвы, вдруг девочка выпадет, и боялись сказать ей, чтобы не напугать. Неоднократно стояла на краю скал, обрывов, выступов — и хоть бы что. А на четвертом году жизни в нашей квартире стала бояться высоты. Логики я не нахожу.

— Да, месье, странно.

— Но я на Жака, что переманил Митарру, зла не держал. Подумаешь, ушла, дышать стало свободней. От ее угрюмости как-то не по себе. А когда на пенсию вышел, сам помогаю жене, так вдвоем и справляемся.

— А как Жак Форси Митарру переманил?

— Это я так, в переносном смысле сказал. Митарра несколько раз спрашивала, кто такой, где живет, кем работает.

— А о мадам Барбаре тоже спрашивала?

— Нет, только о Жаке: Сначала я не обратил внимания, Митарра о многих наших гостях расспрашивала. Но потом мне показалось, что слишком уж подробных хочет ответов, и даже подумал, не приглянулся ли ей Жак, ведь он нравился женщинам — галантный, предупредительный, начитанный. Когда Митарра ушла к ним работать и никаких симпатий не выказывала, решил, что тогда интересовалась, чтобы сменить место… Что-то зябко стало, пойдемте, господин комиссар, чаю с медком выпьем.

— С удовольствием, месье Жюль.

XVIII

Клотильда ощущала пустоту, которая возникла после смерти Жака. Все вокруг у нее вызывали недоумение, разве можно жить как прежде после того, как Жака не стало?! Разве можно беззаботно смеяться, да и вообще до смеха ли, когда Жака нет?! Все вокруг будто делают вид, что ничего не произошло. Счастливые люди! Они счастливы в неведении, а вот Клотильде известно, что Жака в этом мире нет. Как страшно и пусто после этих слов. Как страшно и пусто продолжать жить в одиночестве. Да, именно так, потому что все люди, что движутся по всей земле, — это лишь фон, безучастный к ее горю. Оказывается, что пережить любимого — это тяжелейшее испытание. Как его вынести? Где собрать силы? Когда никто и ничто больше не нужны? Даже чувство ответственности и заботы к Туссену померкли и стали казаться малозначительными по сравнению с потерей Жака. Больше никогда они не встретятся! Не обнимут друг друга! Клотильде больше не видеть сияющих или грустных глаз Жака! Все! Больше никогда… если только там, на том свете… И Клотильда просила Жака, чтобы он приснился ей, хотя бы во сне увидеться. И Жак стал сниться, изредка и обычно в толпе, будто не замечает Клотильду, потом взглянет, улыбнется. Она обрадуется, пытается пробиться к нему… Где же Жак? Клотильда не находит. Просыпается с двояким чувством, довольная, что увидела Жака, обменялись взглядами, и грустная, что опять потеряла. Вздыхает, понимая, что ей туда, к нему, еще рано.

* * *

Внезапные, как показалось Клотильде, проблемы со здоровьем Туссена заставили ее мобилизовать терпение, стойкость и самообладание, а также вынырнуть из колодца, наполненного горечью утраты, и вернуться к прежним обязанностям заботливой и предупредительной жены. Туссен стал плохо видеть и, соответственно, ориентироваться в пространстве, даже в своей мастерской. Клотильда отвезла Туссена к офтальмологу. Осмотр ситуацию не прояснил. Никаких повреждений обнаружено не было, и, по мнению доктора, с такими глазами пациент должен видеть совершенно нормально, а не то, что тот описывает. Посоветовал лечь в клинику на обследование.

* * *

«Что за уродливый узкий шкаф принесли? — думал Тостивен, обратив взор к входной двери свой палаты. — О, он на колесиках, так плавно передвигают его, а кто — и не видать. Наверное, к окну поставят, за моей кроватью?.. — Художник почувствовал, что чья-то рука гладит его по голове. — Пахнет Клотильдой».

— Дорогая, я и не заметил, как ты вошла. — Тостивену надоело лежать, он приподнялся, сел и оперся спиной о подушку, которую поспешно приподняла жена к спинке кровати, чтобы ему было удобнее.

— Как ты, милый?

— Если честно, то не очень. Голова кружится, и все вокруг как-то зыбко, предметы меняют форму, как и когда им вздумается. Да и вообще как-то нехорошо, но объяснить затрудняюсь.

Клотильда задумалась и машинально гладила его волосы, поредевшие за последние годы.

— Не мешает?

— Нет-нет, дорогая, напротив, приятно, продолжай, пожалуйста. Что за погода, расскажи, я что-то не разберу.

— Шел дождь, но сейчас уже закончился. Ветер с Атлантики сменился на северный, явно холодает, надеюсь, до морозов еще далеко. Листьев осталось на деревьях совсем мало, все на земле и тротуарах, от длительного дождя потемнели и побурели. Пахнет поздней осенью. Скоро зима, совсем скоро. В Нормандии, говорят, уже шел мокрый снег, но быстро растаял. Возможно, через день-другой и к нам дойдет северный циклон со снегом. И тоже скоро растает…

Клотильда прислушалась, Тостивен заснул, но, судя по дыханию, сон странный. Клотильда разыскала лечащего врача, попросила сходить в палату к мужу.

— Он не спит, — сказал врач, — ваш муж, мадам, без сознания…

XIX

Двое в комнате без окон, но с зеркалом, через которое из соседнего помещения наблюдает инспектор Фрежюс, готовый прийти на помощь патрону, потому что от задержанной можно ожидать всякого, то есть ничего хорошего. За столом, друг напротив друга, Луи Вермандуа и мадам Версаль, которая впилась в комиссара таким ненавидящим взглядом, будто задалась целью пронзить насмерть или испепелить.

— Как вы смели меня арестовать? — женщина процедила сквозь зубы.

— У меня работа такая. К тому же не арестовали, а задержали. Может, уже скажете, почему вы убили Жака Форси?

— Я не обязана отвечать на этот бред.

— Даже так… Тогда объясните, почему на одном из ваших вязальных крючков обнаружены следы крови?

— Очень просто, на кухне порезала палец, поэтому, возможно, и запачкала крючок кровью.

— Кровь пытались смыть, но все же экспертам удалось выделить ДНК. Вывод однозначный: на крючке кровь Жака Форси. Как она попала на крючок, который находился в вашей сумке?

— Понятия не имею.

— Вместе с крючком в сумке лежал клубок коричневой пряжи. Идентичная пряжа найдена около скамьи, где сидел месье Жак, и на ней выделен химический состав металла, именно из него сделан тот самый крючок. Кстати, крючок, изъятый из вашей сумки, довольно длинный, с другого края заострен и может быть использован как спица. Именно с этой заостренной стороны крючка больше следов крови Жака Форси.

— Наверное, кто-то выкрал мой крючок, потом снова подложил, чтобы очернить меня.

— Допустим. Кто, мадам, по вашему мнению, коварный убийца?

— Ну, уж и коварный, хотя в уме ему не откажешь, верно, комиссар?

— Несомненно, но почему ему, это может быть и она, как вы думаете?

— Разве я в состоянии думать о таких сложных делах?

— Ну, мадам, не скромничайте, тем более с такой фамилией, а, мадам Версаль. Кстати, зачем вы поменяли свою фамилию на столь помпезный псевдоним?

— Это моя фамилия.

— Ну, что вы. Ваша фамилия, которая досталась от родителей, была Дюфюр. Ваше настоящее имя — Бернадет Дюфюр. На мой взгляд, Митарра Версаль — имя и фамилия не сочетаются. Хотя, судя по тому, что нам стало известно, прозвище Митарра, которое дали вам соседи, отвечало нраву девочки, которую они знали.

— Ну и что? Имя менять законом не запрещено!

— О да, конечно, а вот воровать и тем более убивать…

— Что воровать?

— Сущая безделица, мадам Митарра, крючок вязальный, тот самый.

— Это мой!

— Утверждаете убедительно. А не припомните, как он к вам попал, ведь таких теперь не продают. Крючок сделан из старого и прочного металла. Как и когда, не знаете?

— Этот крючок мне подарил отец много лет назад. Где он взял его, не знаю.

— Наверное, так же, как не знаете, где ваш отец. Я сказал, что фамилия вам досталась от родителей, я оговорился — вернее, от родительницы. Отца у вас не было, как и потом у ваших младших братика и сестренки.

— Это ничего не значит. Отец нашел меня незадолго перед моим отъездом в Париж.

— Допустим. Почти перед отъездом сгорел дом, где вы жили. Среди пепелища найдены трупы вашей матери, сестры и брата. По утверждению местной жандармерии, мадам Синдриллон Дюфюр, то есть ваша мать, сильно пила и почти не работала. Вам, тогда подростку, приходилось искать хотя бы временный заработок, чтобы выжить самой и прокормить семью, что, мягко говоря, не приводило вас в восторг. До сих пор бывшие соседи помнят, как вы ругались с матерью, перепадало и малолетним братишке и сестренке, забота о которых свалилась на вас. По версии жандармерии, хотя и не вполне доказанной, был поджог, и даже предполагали, кто поджигатель. Но версия настолько чудовищная, что сами жандармы боялись в нее поверить, а для подтверждения улик оказалось… впрочем, вам известно все лучше, чем мне.

— Что мне известно? Я сама едва уцелела…

— Жители деревни приютили вас.

— Приютили! Каждый отфутболивал меня на второй же день, приходилось кочевать из дома в дом.

— Да, мне известно. И тем не менее, ваши земляки предоставили вам и кров и стол. На совете деревни они договорились, что каждая семья предоставит в ваше распоряжение удобный ночлег и еду на сутки, на следующий день вы должны были переходить к другой семье. Они опасались, что их жилища тоже сгорят… И вы перебрались в Париж. Несколько лет трудились на разных работах, в основном тяжелых, куда парижан не заманишь, лишь эмигранты соглашаются, из-за безвыходного положения, и выходцы из провинции, у кого нет поддержки родственников или знакомых или отсутствует профессия, на которую в мегаполисе есть спрос. И вот наконец вам повезло. Вы устроились в семью Лефебвр…

— По-вашему, быть служанкой — это везение?!

— Для кого-то, мадам, бывает именно так, тем более если в такую семью как… А вы похитили у мадам Шанталь Лефебвр крючок. Она его опознала.

— Везение! Около четырех лет я горбатилась на эту семейку! Народу прорва! Дети подростки, дети женатые, внуки! За всеми убери, принеси, помой, постирай, погладь! И в конце концов мадам Шанталь пожаловалась, что я взяла у нее вязальный крючок! А доказать, что именно я взяла, она может? Она где-то потеряла, а я виновата!

— Мадам Митарра, крючок, который якобы подарил вам отец, из металла, выплавленного далеко от Франции и нашего времени… Сталь, из которой он выточен, выплавлена в России, тогда Советском Союзе, в тридцати или сорока километрах от Москвы еще до Второй мировой войны. Дедушка мадам Шанталь воевал на советско-германском фронте в 1943–1945 годах в истребительном авиационном полку «Нормандия — Неман». Воевали они вместе с русскими. На память о том времени взял с собой осколок русской авиабомбы из сталистого чугуна. Потом Лорентин Фурньер, так звали дедушку мадам Шанталь, решил дать осколку бомбы мирную жизнь, по его просьбе выточили два крючка-спицы, которые он подарил жене. Один крючок за столько лет затерялся, а второй мадам Шанталь хранила как семейную реликвию, ведь именно так она объясняла свой отказ продать его вам. Крючок, что находился в вашей сумке, и есть тот, памятный — химический анализ подтвердил. Этот крючок, как я уже говорил, в ваших руках стал снова орудием убийства. Повторяю прежний вопрос: за что вы убили Жака Форси?

— Вы опять бредите, комиссар!

— К вашему сожалению, нет. Именно вы убили, и даже могу рассказать почему.

В дверь соседнего с допросной помещения постучали, затем заглянул дежурный.

— Инспектор Фрежюс, пришла мадам Лефебвр, просит разрешить ей поговорить с комиссаром или с вами.

— Комиссар сейчас занят, ведет допрос подозреваемой. Ладно, зови сюда.

Франсуа-Пьер отключил звук из допросной, когда вошла посетительница.

— Извините, инспектор, что отвлекаю. Если позволите, хотелось бы узнать, когда смогу забрать свой вязальный крючок-спицу, хоть вязать им уже не смогу.

— К сожалению, пока, мадам Лефебвр, выдать нельзя. Это орудие убийства, так что до суда крючок будет находиться среди улик.

— Понятно. Мы на семейном совете решили похоронить этот злосчастный крючок-спицу.

— То есть?

— Закопаем около могилы дедушки. Мы не сможем хранить дома реликвию, которой лишили жизни человека.

— Мудрое решение. Мадам, не волнуйтесь, когда можно будет возвратить крючок, мы вам сообщим. Скажите, почему в рекомендации Митарре вы указали в числе ее как работника достоинств и честность, хотя подозревали ее в краже крючка-спицы?

— Ах, инспектор, в том и дело, что подозревала, доказательств у меня не было. Ведь не исключено, что я могла ошибаться, исчезновение крючка совпало с уходом от нас Митарры, но гарантии не бьшо, что это не окажется действительно всего лишь совпадением. Да если бы и были доказательства, то в полицию с ними не пойдешь.

— Почему, мадам?

— Крючок-спица имел ценность только для меня и нашей семьи, а фактически его стоимость такова, что никто не стал бы его ни искать, ни возвращать.

— Да, верно. Теперь же вам придется набраться терпения — реликвия к вам вернется.

— Спасибо, господин инспектор, мы подождем.

Женщина вышла из комнаты, а Фрежюс включил звук из допросной.

— …И фамилию вы взяли новую не просто так, — говорил Луи Вермандуа Митарре, — это своего рода претензия жизни людям, которые вас окружают, потому что уверены, что достойны лучшей доли, чем та, что вам выпала. Но вместо того чтобы выбрать профессию, учиться и направить свою энергию на достижение профессиональных вершин в каком-нибудь деле и тем самым вырваться в те социальные слои, что, по вашему мнению, заслуживаете своим умом, настойчивостью и целеустремленностью, вы направили эти и другие способности и достоинства на путь, возможно, и легкий, и быстродейственный, хотя и относительно, чем вышеназванный, но ныне не современный и не всегда эффективный и даже скорее паразитический, то есть на мужчину, чтобы благодаря ему изменить ваше материальное положение и социальный статус. Вы стали присматриваться к тем, кто приходит в дом, где вы служили. У Лефебвров подходящий не попался. А вот среди гостей четы Пьеж вы увидели… уж не знаю, по каким параметрам вы отбирали, но, судя по всему, претендент оказался достоин вашего выбора, но — женатый, хотя данную досадную помеху вы намеревались со временем устранить и в течение нескольких месяцев, а возможно, и со дня поступления на работу к Форси, вы осуществляли свой план. Поразительно, с каким терпением и упорством вы шли к своей цели. Все должно было быть естественно. У мадам Барбары уже давно, по крайней мере не меньше года, возникли проблемы со здоровьем. Доктора затрудняются с постановкой точного диагноза, поэтому если бы впоследствии, в ближайший год, она умерла, то это никого бы не удивило. Чтобы мнимая болезнь протекала более естественно, вы, Митарра, делали перерывы, когда не добавляли своей хозяйке яд.

— Опять совсем неубедительно бредите.

— Допустим. Но наши эксперты не бредят, и есть заключение о наличии определенного химического вещества в крови мадам Барбары. Называть яд не буду, вы и так прекрасно знаете, как и знаете, какую дозу дать человеку, чтобы он не умер, а чувствовал разной степени недомогания.

— И откуда же у меня обширные познания?! Я едва читаю. И совсем ни в чем не смыслю кроме уборки и стирки!

— Ну, Митарра, не стоит скромничать, тем более это не в вашем характере. Вы регулярно хаживали в книжные магазины, библиотеки, где спрашивали книги о ядах и лекарствах, а также другие книги, но уже на тему как понравиться, соблазнить и удержать мужчину. Также вы использовали ресурсы интернета на те же темы.

— Чушь! Я не умею пользоваться компьютером, у меня его нет.

— Зато есть у Каспара и его родителей и в семье Лефебвр. И везде ваши отпечатки.

— Еще бы, конечно, я их протирала!

— Общеизвестно, что когда что-то протирают, вытирают, то отпечатки стираются, а не появляются. Или у вас противоположное мнение?

— Ну и что, вытирала, потом брала, передвигала, сдвигала, чтобы убраться вокруг.

— Допустим. Эксперты же утверждают, что следы отпечатков таковы, что за компьютером работали или вели поиск в интернете, к тому же на жестком диске сохранились адреса сайтов, которыми никто из двух семей, у которых вы служили, не интересовались.

— Мало ли что они наговорят, а вы им и поверили!

— Нет, все просчитано, сверено и учтено. Есть заключение экспертов. Так вот, если бы мадам Барбара умерла, вы, как преданная помощница хозяйке и семье, стали бы поддержкой, по вашему мнению, для вдовца. Глядишь, дошло бы до утешения телом, после чего вы фактическая хозяйка, а может быть, дело пошло бы дальше и ваша мечта осуществилась — вы владелица магазина. Не исключено, что расширили бы дело… — Луи Вермандуа говорил медленно, наблюдая за Митаррой, а та еле сдерживала себя. Страсти бушевали. Ей было жалко себя, что все так глупо провалилось; негодовала на себя, что не сдержалась там, на скамейке, в Ля Дефанс, когда Жак с недоумением отверг ее притязания и предпочел другую, даже готов был ради нее развестись с женой; сожалела, что не расправилась с Клотильдой раньше, вот из-за кого она лишилась всего…

XX

— Доктор, ради Пресвятой Богоматери, скажите, от чего умер мой муж?! — Клотильда не могла сдержать слезы жалости к бедному Туссену.

Патологоанатом произнес фразу, почти сплошь состоящую из медицинских терминов..

— Доктор, что?! Что же это означает?!

Месье Эймерай, похоже, хотел подробно разъяснить, но потом передумал и коротко сказал:

— У месье Тостивена практически разрушено правое полушарие мозга, особенно пострадал зрительный центр…

— Как это может быть, доктор? Туссен никогда не говорил, что у него болит голова! Да и вообще не жаловался на здоровье! Я-то уж все про него знаю! Ой, это, верно, оттого, что муж много работал?

— Мадам Клотильда, для меня непостижимо, как с такими разрушениями в мозгу человек мог рисовать?!

— Писать, доктор! Писать картины! И притом такие, которыми восхищаются и художники, и искусствоведы!

— Мадам Клотильда, не сочтите за бестактность. Я слышал, что в нашем округе живет, можно сказать, всемирно известный художник, но вот картин его не видел. Можно что-нибудь посмотреть?

— Конечно, приходите, месье. Картины есть и в мастерской, и на стенах, и в запаснике — небольшой кладовой. Только приходите немного спустя…

— Да, конечно, мадам, вам теперь не до гостей, я приду, с вашего позволения, через неделю.

— Договорились. Приходите, я гостям всегда рада.

Клотильда не успела оправиться от тяжкой утраты, от потери Жака, — вдруг заболел Туссен. Болезнь развилась стремительно, и вскорости он ушел из этой жизни. Но оказалось, что болезнь была коварной и длительной, и почти бессимптомной. Симптомы были, но только никто не понял, что они есть, потому что Туссен и тем более Клотильда не посчитали, что изменение видения предметов и всего, что его окружает, и есть симптом. Туссен и не мог этого понять, потому что болезнь влияла и на память. Туссен не помнил, как было до того, как он стал видеть именно так. Туссен считал: то, что он видит, и есть реальный мир — и переносил на полотно, но другие видели в его картинах абстракцию. Все это Клотильде объяснил Эймерай, патологоанатом, который вскрывал тело Туссена. На примере имеющихся в квартире картин он доходчиво и достоверно показал развитие болезни ее мужа. Клотильда была ошеломлена. Потом стала винить себя, что просмотрела, не заметила, ведь может быть, удалось бы спасти, обратись они раньше. Тут месье Эймерай не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, на все воля Божья, да и, скорее всего, сам Тостивен не поверил бы, что болен. А если бы поверил, что стал бы тогда художник писать?

* * *

Клотильда оставила несколько картин с реалистическими сюжетами, а всю абстрактную живопись мужа продала. Она не могла больше смотреть на ту правду, которая ей открылась, на материальное проявление болезни мужа. Клотильда уверена, что если бы не эта абстрактная реальность на полотнах, порожденная болезнью Туссена, не произошли бы сближение и любовь между ею и Жаком. И месье Форси был бы сейчас жив, продолжал бы встречаться с поставщиками и торговать в магазине, а в свободное время изучать достопримечательности Парижа и его окрестностей.