I.

Четыре дня томительного сна,

четыре дня предчувствий беспокойных,

и, наконец, душа отрешена.

Вот развернул извивы звений стройных

торжественно-рыдающий хорал

взываний и молитв заупокойных.

Он близился, он грустно замирал,

и было мне, почившей так прекрасно,

следить, как в сердце пламень догорал,

и улыбаться странно-безучастно,

смотря, как к золотому гробу мать

и две сестры в слезах прильнули страстно.

Легла на сердце строгая печать,

им был восторг мои тайный непонятен,

не смела я их слезы понимать.

Вдруг тихий зов сквозь сон стал сердцу внятен,

и взор скорбящий в душу мне проник,

и вспыхнули огни кровавых пятен,

меня назвал Он трижды и поник,

а я, ответ замедлив свой, не знала,

то был ли голос Агнца, иль в тот миг

моя ж душа меня именовала;

но я была безгласна как дитя,

на милосердье Агнца уповала.

Он улыбнулся, содрогнулась я,—

а там, внизу, из брошенного тела,

скользнув по гробу, выползла змея,

клубясь, свивала звенья и свистела

и горстью мертвой пепла стала вдруг,

и вот я к Жениху простерла смело

огни моих крестообразных рук,

и дивные предстали мне виденья

среди моих неизреченных мук:

был искус первый — искус нисхожденья,

душа была низвергнута во Ад,

вокруг, стеня, толпились привиденья,

и в той стране, где нет пути назад,

черты родные всех, что сердцу святы,

я встретила и отвратила взгляд.

Была дыханьем огненным объята

я у разверстой пасти Сатаны,

заскрежетал он, словно мавр проклятый,

но вождь незримый с правой стороны

со мною шел, мне в сердце проливая

целительную влагу тишины.

За Женихом я шла, не уставая.

и невредима посреди огней

свершала путь, молясь и уповая,

сквозь все ряды мятущихся теней

по лестнице великой очищенья

и через седмь священных ступеней.

И каждый миг чрез новые мученья

меня влекла незримая рука,

изнемогая в муках восхожденья,

пережила я долгие века...

II.

Услышав зов, склонилась я к подножью,

дух ангельский и девственное тело

предав Кресту, объята сладкой дрожью,

и, плоть свергая, тихо отлетела.

(Последнее то было обрученье!)

Поникли руки, грудь похолодела,

и замерло предсмертное биение;

вот отступили дальше в полумрак

мерцанья, славословья, песнопенья;

как воск мощей, простерта в строгой раке,

беззвучно я запела «Agnus Dei!»,

и вот святые проступили знаки;

и миг последний был всего страшнее,

но тень крыла мне очи оградила,

я каждый миг свободней и смелее

по ступеням безмолвья восходила,

и близясь каждый миг к иным преградам,

при шаге каждом крепла в сердце сила.

Мой верный Страж ступал со мною рядом,

меня в пути высоком ободряя

то благостным, то непреклонным взглядом.

Вот заструились дуновенья Рая

неизреченны и невыразимы,

и луч не дрогнул, сердце мне пронзая.

А там, внизу, как стадо агнцев, дымы,

у наших ног теснясь благочестиво,

не двигались... Но мы неуловимы,

их ласке улыбнувшись торопливо,

влекомы восхождением упорным,

восстали там, где для души счастливой

последний путь отверст в окне узорном,

где искони в борении согласном —

два светоча на перепутьи горном —

луч белой Розы сочетался с красным...

Взглянула я, и вдруг померкли взоры,

и лик Вождя явился мне ужасным,

я вопросила с трепетом: «Который?»

Смешалось все, и сердце ослабело,

и замолчали ангельские хоры.

Я взоры вниз потупила несмело,

в груди сомненье страшное проснулось:

«Чье мертвое внизу простерто тело?» —

и вдруг в смертельном ужасе очнулась.