Судя по всему, Екатерина Медичи действительно осерчала на Тофану. С тех пор как во второй раз за двенадцать дней яды последней не произвели должного эффекта, Великая Отравительница не получила от королевы-матери ни единой весточки.

И как бы внутренне это молчание ее ни тревожило – молчание королей, как правило, следует воспринимать как угрозу, Тофана, однако же, не делала ничего для исправления того, что госпожа Екатерина могла счесть ее ошибками.

С головой уйдя в свою любовь к Карло Базаччо, Великая Отравительница лишь о нем круглые сутки и думала. Что до этой любви, то, несмотря на благоприятные предзнаменования, с которых она начиналась, Тофана теперь пребывала в глубоком затруднении.

Как мы помним, в разговоре с мнимым неаполитанцем она обещала, что вскоре пригласит его в другое, не имеющее ничего общего с тем домом, где она проживала, жилище, поисками которого и озаботилась.

Но как найти себе дом в Париже, если ты там никого не знаешь и ни на кого не можешь положиться? Возможно, в этом ей мог бы помочь Тартаро, ее новый оруженосец, парень с виду смышленый, но его она не видела вот уже три дня. Что бы это означало? Что стало с этим юношей? Вероятно, он все еще разыскивал убийц Орио, но вот до них-то как раз Тофане в этот час не было никакого дела.

Утром 2 июля она встала с твердым намерением начать поиски особняка, который она могла бы использовать для своих любовных свиданий, когда вошел Тартаро.

Он выглядел взволнованным, смущенным, и даже строгое лицо хозяйки не рассеяло его беспокойства.

– Где вы были? – спросила она.

Он еще ниже опустил голову.

– Боже мой, госпожа графиня, – пробормотал он. – Я понимаю, что после всего того хорошего, что вы для меня сделали, вы вправе на меня гневаться за то, что я вроде как вас оставил, но, право же, это вовсе не моя вина…

– И все же, где вы были? Чем занимались целых три дня?

– Разыскивал господ Сент-Эгрева и Ла Коша.

– Ну и как, нашли?

Тартаро тяжело вздохнул.

– Увы, нет, госпожа графиня! Я обошел весь город; побывал и в Сите, и у Университета, но этих негодяев так нигде и не обнаружил. О, они, должно быть, уже покинули Париж либо еще сюда не приехали… Но я упрям, госпожа графиня; еще упрямее осла буду!.. Бррр!.. Ох, только они мне попадутся!.. В общем…

– В общем, все эти ваш походы оказались бесполезными, и вот вы здесь. Сегодня вечером или завтра вы вновь намереваетесь меня оставить?

– Нет-нет, госпожа графиня. Больше я вас никогда не покину, если таково будет ваше желание.

– В добрый час! Конечно, я вам очень признательна, мой друг, за то рвение, с которым вы разыскиваете убийц моего оруженосца…

– Еще бы! Вы же помните, госпожа графиня, что сами мне говорили, что когда я найду господ Ла Коша и Сент-Эгрева, вы…

– Да, я говорила, что собственноручно убью их, и от слов своих не отказываюсь. Но это может и подождать. Сейчас же, Тартаро, я хочу, чтобы вы оказали мне другую услугу.

– Все, что прикажете, госпожа графиня.

– Так мы условились, что вы больше никуда не исчезнете… без предупреждения?

– Даю слово, госпожа графиня.

– Тогда ступайте. Когда я закончу одеваться, то позову вас для дальнейших распоряжений.

– Хорошо, госпожа графиня.

На момент внезапного возвращения Тартаро Тофана еще только встала, вследствие чего не совсем еще успела привести себя в порядок.

На ней был оранжевый шелковый пеньюар, едва скрывавший формы, которым позавидовала бы и восемнадцатилетняя девушка. Ее восхитительные черные волосы в беспорядке спадали на полуприкрытые плечи. Небрежно сидя в кресле, она нет-нет да и демонстрировала слуге то обнаженную ножку, обутую в изящную, красного сафьяна, туфлю без задника, то пухленькую ручку. Тартаро был молод… и отнюдь не слеп. Вероятно, именно потому, что она заметила, сколь жадным взглядом смотрит на нее гасконец, Тофана и приказала ему удалиться. Приказала, впрочем, тоном самым спокойным и мягким, без малейшего раздражения.

Если то была простая проверка, результатом ее неаполитанка должна была остаться довольна. Простой солдат или знатный вельможа, но мужчина есть мужчина. Эмоции, выказанные Тартаро, доказали Великой Отравительнице, что она все еще была красива. Все еще желанна.

Гасконец, со своей стороны, выйдя в соседнюю комнату, сказал себе:

– Бррр!.. Да что ж это такое, господин Тартаро! Ну и распалились вы при виде прелестей госпожи Тофаны! Черт возьми, однако же она все еще весьма привлекательная дамочка! Даже жаль как-то, что такая злодейка!.. Но до чего ж порочна: специально показала мне все то, что показала, – чтобы еще больше привязать меня к себе! Бррр!.. Ну уж нет: меня на мякине не проведешь. Как-никак я здесь не для потех, да и принадлежу по-прежнему господину Филиппу де Гастину. Со славными господами Сент-Эгревом и Ла Кошем покончено, так что теперь, как я понимаю, речь идет о небольшой услуге для друга господина графа, маркиза Альбрицци, которая заключается в том, чтобы немного посмеяться над госпожой графиней Гвидичелли. Займемся же этим и перестанем излишне волноваться из-за того, что у нее более или менее светлая кожа и более или менее точеная фигура. Для вас, господин Тартаро, на всем белом свете должна существовать лишь одна красивая женщина – мадемуазель Луиза Брион. О, моя Луизон! Да, возможно, она и не так очаровательна, как госпожа Тофана, моя Луизон, зато какое доброе у нее сердце!.. И если вы, господин Тартаро, хотите заполучить это сердце, а вместе с ним и ее руку, то должны проявить всю свою находчивость, когда госпожа графиня объяснит вам, для чего вы ей понадобились.

Разумеется, Тартаро говорил все это себе мысленно – лишь в мелодрамах так бывает, что люди, оставшись наедине с самими собою, часами рассуждают во весь голос, словно специально для того, чтобы оказаться услышанными каким-нибудь болтуном.

Но тут зазвонил колокольчик – Тофана вызывала Тартаро, – и гасконец поспешил предстать перед своей госпожой.

Одеваться та еще не закончила, но с вопросами медлить не стала:

– Раз уж ты три дня бродил по Парижу, Тартаро, то, должно быть, неплохо его изучил?

«Ну и ну! – подумал гасконец. – Теперь мы уже на «ты»! Благодарю! Эта дамочка ни в чем себе не отказывает!»

Вслух же он сказал, поклонившись:

– О, госпожа графиня, я уж давно знаю Париж: жил здесь два года до того, как уехал в Грезиводан и поступил к барону де Ла Мюру, упокой Бог его душу!

– Отлично, – произнесла Тофана. – Тем легче тебе будет помочь мне в том, чего я желаю.

– И чего же госпожа графиня желает?

– А вот чего: тот господин, который так поразительно похож на зятя твоего бывшего хозяина, графа Филиппа де Гастина… Помнишь?.. Я еще просила тебя обратить на него внимание в прошлую пятницу, когда он заходил в лавку?

– Да-да… Шевалье Карло Базаччо.

– Кто тебе сказал его имя?

– Слуга господина Рене.

– Так вот. Шевалье Карло Базаччо, нанеся мне в тот день визит, сказал, что имеет сообщить мне нечто важное. По каким-то неизвестным причинам, он не желает видеться со мной здесь. Стало быть, мне нужно нанять, а если это будет необходимо, то и купить дом, пусть небольшой, но совершенно обставленный, со всеми удобствами, и главное – как можно подальше отсюда.

Тартаро несколько секунд потирал лоб, повторяя:

– Небольшой, но совершенно обставленный, со всеми удобствами… гм! гм!.. как можно подальше отсюда… гм! гм!..

И вдруг, всплеснув руками, воскликнул:

– О, какой же я глупец, госпожа графиня! Ведь я знаю похожий дом, а все никак не мог вспомнить!

– В самом деле?

– Да. Это дом господина барона д'Арше, бывшего виночерпия его величества короля Генриха II, и находится он на улице Святого Стефана Греческого, рядом с коллежем Монтегю. Я проходил там вчера.

– Но барон д'Арше?

– Оставил его два месяца назад, по причине смерти дочери. Он уехал в Анжу вместе с супругой.

– Тебе-то это откуда известно?

– Дело в том, что мажордом барона д'Арше, Тибо Лепик, женат на одной из моих кузин, Анжелике Тартаро. Их-то, Тибо и Анжелику, барон и баронесса, уезжая, и оставили следить за домом.

– И этот дом меблирован?

– О!.. И роскошно меблирован, в этом я вам ручаюсь, госпожа графиня. Барон д'Арше – человек богатый.

– И ты думаешь, что Тибо Лепик согласится…

– Вам его сдать?.. Да я в этом уверен! Барон и баронесса вернутся в Париж не раньше чем через год, так что Тибо будет только рад заработать несколько пистолей… Впрочем, если и не будет – не страшно. Он мне кое-чем обязан.

– Довольно. Спустись и скажи, чтобы подготовили паланкин.

– Хорошо. Поедем на улицу Святого Стефана Греческого, госпожа графиня?

– Разумеется! И сейчас же.

Через час Тофана, сопровождаемая Тартаро, уже стучала в дверь особняка барона д'Арше. То было во всех отношениях великолепное жилище. И за неделю поисков Тофана не нашла бы лучшего. Обставленное роскошно и в то же время со вкусом. Украшенное садом, полным редких кустарников и цветов. Стоящее – в полном уединении, что и требовалось – в тени стен коллежа Монтегю. Настоящее любовное гнездышко! И, как и предполагал Тартаро, хранители этого гнездышка, ни секунды не колеблясь, предоставили его в полное распоряжение госпожи графини Гвидичелли.

Прежде всего потому, что не могли отказать кузену… И потом, графиня Гвидичелли проявила себя такой щедрой! О, она даже не торговалась! С нее запросили пятьдесят золотых экю за два месяца аренды, и она тут же выложила сто – за четыре месяца.

Елена Тофана жаждала удовольствий. Она надеялась, что ее связь с прекрасным неаполитанцем продлится как минимум до осени.

Было два часа, когда, решив все дела с Тибо Лепиком и его женой, графиня Гвидичелли покинула этот дом, где ей так не терпелось принять Карло Базаччо.

Снабженный письмом в адрес последнего, Тартаро в это время был уже на полпути к особняку д'Аджасета. Письмо это содержало следующие строки:

«Шевалье!

Ваша старая подруга,

Вы говорили мне, что будете не против уделять мне время от времени несколько минут. Свободны ли вы сегодня вечером, в девять часов? Если да, то мой оруженосец сообщит вам, где я с нетерпением буду вас ждать.

графиня Гвидичелли».

В четыре часа Тартаро вернулся с таким ответом:

«Прелестная графиня!

Карло Базаччо».

Я к вашим услугам всегда и так часто, как вы сами того пожелаете, так что сегодня в девять я буду в том месте, которое указал мне ваш оруженосец.

Когда оруженосец удалился, Тофана дважды или трижды поднесла эту записку к губам и, бросив взгляд на стенные часы, вздохнула:

– В девять! Тогда как сейчас еще только четыре! Пять часов, пять долгих часов ожидания!

Нежная Тофана! Услышь кто, как она так воркует, мог ли бы он подумать, что эта женщина – как сама она хвалилась королеве-матери: «Убила – из мести либо по призванию – столько людей, что ими можно было бы населить целый город»?

С наступлением темноты, то есть примерно в половине девятого, Великая Отравительница была уже на месте свидания.

Ее распоряжения там были неукоснительно исполнены. Роскошный стол был накрыт в той из комнат второго этажа, что примыкала к спальне, где простыни на кровати были сплошь из черного атласа – в полном соответствии с той изысканной модой, которой старались придерживаться все уважающие себя куртизанки того времени.

В своем прошении о разводе с первой женой, Маргаритой Валуа, Генрих IV говорит о черных атласных простынях, на которых королева Марго принимала любовников. За столом должен был прислуживать Тартаро, карауливший у дверей дома, дабы проводить к графине шевалье Карло Базаччо.

Тофана тем временем решила прогуляться по саду. Он был прекрасен, повторимся, этот сад, засаженный редчайшими кустарниками и цветами, от которых исходили самые приятные ароматы. Тофана присела в беседке, покрытой ломоносами и жимолостью, и стала внимательно вслушиваться в малейший шум, который известил бы ей о приходе возлюбленного.

Вечер был тихий, теплый, лунный; соловей пел свои страстные песни, и Великая Отравительница живее прежнего предалась, под влиянием этих располагающих к неге обстоятельств, мечтам о предстоящем свидании с человеком, внушившим ей такую непобедимую страсть. С того места, где она сидела и которое выбрала нарочно, просматривалась вся аллея – метров в двести длиной, по которой должен был присоединиться к ней Карло Базаччо.

Внезапно Тофана встрепенулась: в конце аллеи, как ей показалось, выросла некая белая тень. Удивленная, она вскочила с места; фигура исчезла, но через несколько секунд появилась снова, шагов на пятьдесят ближе. Уж не почудилось ли ей? Как бы то ни было, Тофана смело двинулась вперед. Страха она не ведала, и не без причины: как мы уже знаем, она не верила ни в Бога, ни в дьявола.

Никогда еще ни одна из ее жертв не восставала из могилы, чтобы упрекнуть ее в своей смерти, стало быть, для нее, как сама она признавалась Екатерине Медичи, «небеса были пусты, ад же существовал лишь в воображении людей боязливых».

Призрак вновь исчез. Тофана протерла глаза. Должно быть, она стала жертвой какой-то фантасмагории, произведенной лунным светом, пробившимся сквозь ветви деревьев.

Но нет, нет! Белая фигура появилась в третий раз и уже всего в двадцати шагах от нее. На сей раз Великая Отравительница могла различать ее уже не в общих чертах, но во всех деталях. То была фигура мужчины, нижняя часть тела которого терялась в некой дымке, но вот лицо виделось явственно. И узнав это бледное, с угрожающими чертами лицо, Тофана испустила крик ужаса и зажмурилась: то было лицо ее первого любовника, рыбака Маттео Руццини.

– Что с вами, графиня? – произнес рядом с ней чей-то голос. – Я вас напугал?

Голос Карло Базаччо!

Она широко раскрыла глаза, не веря своим ушам. Да, перед ней стоял Карло Базаччо, а от призрака Маттео Руццини не осталось и следа.

«Я сошла с ума!» – подумала она.

– О, полноте! – возразила она дрожащим голосом, подавая ему руку. – Разве могли вы меня напугать?.. Но как вам удалось так подойти, что я вас не слышала?

– Я шел прямо по этой аллее, в конце которой видел вас.

– Гм! Странно!

– Но что в этом странного?

– О, ничего!.. Не находите ли вы, что сегодня очень свежо, шевалье?

– Что вы! Вечер такой же теплый, как в Неаполе!

– В Неаполе! – повторила Великая Отравительница, содрогнувшись. – В Неаполе!

– Решительно, – промолвил Карло Базаччо, чья рука, поддерживая рукой спутницы, ощутила эту дрожь, – с вами что-то не так, графиня!

– Нет-нет… вы ошибаетесь, мой друг… нет. Разве что… вы были правы… вечер действительно теплый, очень теплый!.. Вероятно, меня просто сморило в сон в этой беседке.

– И мое появление застало вас врасплох. Мне очень жаль…

– Жаль!.. Да вы никак шутите? Разве я вас не ждала, друг мой? Разве вы не видите, как я рада, очень рада вашему приходу? Но пойдемте, прошу вас, пойдемте. Под этими деревьями задохнуться можно!

Тофана вся дрожала, как в лихорадке, и быстро потащила за собой Филиппа. Дойдя до лужайки, что простиралась перед домом, она вздохнула свободнее, а когда вступила в зал, приготовленный для ужина, волнение ее совсем улеглось; она уверила себя, что стала жертвой некой галлюцинации.

Сорок свеч, расставленных по канделябрам, ярко освещали комнату.

– Ого! – весело воскликнул Филипп. – Да вы, похоже, немало поистратилась на мой прием!

– И вы сердитесь на меня за это? – спросила Тофана с улыбкой.

Они сели за стол. Тартаро, важный и серьезный, каким и подобает быть стольнику, прислуживающему знатной особе, начал подавать кушанья и наливать вино.

Сперва разговор касался незначительных тем: графиня расспрашивала шевалье Базаччо о его парижских удовольствиях, последнем придворном бале, его отношениях с придворными вельможами.

– Кстати, графиня, – спросил Филипп, – полагаю, вы навестили этого бедного графа Лоренцано?

Тофана слегка покраснела. Ей совестно было признаться, что в течение последних трех дней она не посвятила ни единой минуты человеку – тяжело больному, – которого называла другом.

– Нет, шевалье, – ответила она наконец, – я была крайне занята все это время и не могла. Но маркиз Альбрицци, конечно же, был у него?

– Разумеется. Не далее как вчера.

– И графу не легче?

– Ничуть! Вероятно, он уже не выкарабкается.

– Бедный граф!.. Тартаро!

– Госпожа графиня?

– Оставьте нас теперь. Если вы нам понадобитесь, я позвоню.

Тартаро почтительно поклонился и ушел, тщательно затворив за собой дверь гостиной. Тофана становилась все более и более оживленной. Сверкание свечей, пары испанских вин начисто изгнали из ее мыслей неприятное впечатление, произведенное странным инцидентом.

Она встала и, пересев на диван, одарила Филиппа задорной улыбкой.

– Не угодно ли вам будет сесть рядом со мной, шевалье? – предложила она.

– Как скажете, графиня!

– Граф Лоренцано обречен на смерть. Я чрезвычайно этим опечалена, но…

– Но мы одни… и… вы прекрасны!.. Вы правы!.. Оставим же Лоренцано умирать и будем жить сами… чтобы любить!

С этими словами Филипп обнял графиню за талию.

– Любить! – пробормотала она. – Но вы ведь не можете любить меня… О, я еще хорошо помню, как вы сказали, что ваше сердце больше не свободно! К тому же подумайте о той разнице в возрасте, что существует между нами. С моей стороны, было бы безумием надеяться на вашу любовь. Я буду вам другом, не более… Преданным другом, слышите, Карло?.. Оставьте же, оставьте!.. Оставь!.. О, отпусти меня, умоляю!.. Я так стара…

– Ты прелестна!

– Сколько вам лет? Двадцать четыре, максимум двадцать пять лет, тогда как мне уже сорок… И потом, даже если бы ты мог… увлечься мною… я ревнива… ужасно ревнива… Возможно, со мной ты бы был несчастен… Я бы извела тебя своими придирками.

– Мы можем попытаться…

– Попытаться!.. Какой ребенок!.. Нет! Нет!.. Довольно! Довольно!.. Твои поцелуи сведут меня с ума… А я поклялась быть благоразумной.

– Поклялись? И кому же?

– Карло!..

Он прижимал ее, опьяненную вином и желанием, к своей груди. Она делала вид, что сопротивляется, но в действительности хотела лишь одного – чтобы он продолжал целовать ее и дальше.

Филиппу все труднее было играть свою роль. Внезапно, без какой-либо видимой причины, свечи начали гаснуть, пока наконец комната не погрузилась в полутьму.

Даже пребывая в состоянии сладострастного исступления, Тофана не могла не заметить этого изменения.

– Что бы это значило? – спросила она, вцепившись в руку молодого человека.

– Что – это? – спросил он с изумительно разыгранным хладнокровием.

– Эти свечи…

– А что с ними?

– Разве вы не видите, что они почти погасли?

Филипп взглянул в сторону стола и самым естественным голосом промолвил:

– Да что это с вами? Они горят столь же ярко, как и прежде.

– Вы смеетесь надо мной? – воскликнула Тофана. – Неужели вы не замечаете никакой разницы в их свечении?

– Ни малейшей!

– Стало быть, я слепая?!

Филипп небрежно пожал плечами.

– Вы не слепы, дорогая графиня; просто ваши нервы расстроены. Бывают дни, когда все мы не можем совладать с нашими ощущениями.

– Как! Вы не желаете признать, что эта комната погрузилась едва ли не в кромешную тьму? Не желаете признать, что эти свечи вот-вот совершенно потухнут?

– Определенно не желаю, так как вижу, что они горят так же ярко, как и раньше!

Тофана вскочила и схватила один из канделябров, с виду – на две трети потухший. Свечение вновь стало ярким, ослепляющим.

Великая Отравительница застыла в оцепенении.

«Что за колдовство?» – подумала она.

И, словно в ответ на это мысленное восклицание, рассудок сказал ей: «Но ты ведь не веришь в колдовство, не веришь в оккультные науки! Почему же сейчас готова признать их силу?»

– Ах! – прошептала несчастная женщина, закрыв лицо ладонями в приступе глухой ярости. – Решительно, я схожу с ума!

К ней, с все той же улыбкой на губах, подошел Филипп. Единственное удивление, отражавшееся на его лице, казалось, было вызвано поведением спутницы.

– Ну как, – промолвил он нежным тоном, – вам уже лучше, дорогая графиня? Боже мой, как вы бледны! Хотите, я схожу за врачом?

Она вновь окинула его блуждающим взглядом.

Затем, огромным усилием воли переборов волнение, сказала:

– Нет, мой друг! Я в порядке. Не нужно врача. Вы были правы, мой друг: бывают дни, когда все мы не можем совладать с нашими ощущениями. Вероятно, именно это со мной сегодня и случилось. Но все прошло! Поверьте мне, дорогой Карло, мне стыдно за все те глупости, которые я делала и говорила пару минут назад! За ваше здоровье, мой прекрасный шевалье! За нашу долголетнюю дружбу!

– Нет, прелестная графиня, не за дружбу, а за любовь нашу.

– За нашу любовь… Вы все еще на этом настаиваете?

– Конечно! И всеми силами!

– Что ж, будь же по-вашему! Действительно, зачем я обманываю саму себя?.. Я люблю тебя, Карло!.. Люблю всей душой!.. И я буду твоя, только твоя… вопреки всем демонам преисподней! Выпьем же за нашу любовь, дорогой Карло! Ха-ха!.. Демоны!.. Пусть только попробуют мне помешать отпить глоток этого, столь же сладкого, как вкус твоих губ, вина!

Переходя от слов к делу, Тофана прижалась влажными губами к устам Филиппа.

– Побудь здесь, – произнесла она после этого продолжительного поцелуя. – Побудь здесь, мой Карло. Я тебя позову… Всего через минуту!

И она скрылась за дверью спальни. Той спальни, о которой мы говорили выше… С постелью, заправленной черными атласными простынями. Алебастровая лампа, работающая на благовонном масле, освещала этот уголок сладострастия.

Менее чем за минуту Тофана, задыхающаяся от эротического исступления, сбросила с себя одежды и опустилась на постель. Она быстро разделась и опустилась на роскошную постель. Затем она прокричала:

– Карло! Мой Карло! Можешь войти!

Но вошел не Карло. Под мрачный колокольный звон у подножия кровати возник тот самый призрак, которого она видела в саду, – призрак Маттео Руццини, неаполитанского рыбака, ее первой жертвы.

Следом, за его спиной, выросло другое привидение – Маттурино Польятти, отцеубийцы.

Тут же посреди комнаты возник третий призрак – Асканио Гаргальо, ее сообщника.

Наконец, у изголовья, появился призрак четвертый – Конрада де Верля, единственного (до Карло Базаччо), мужчины, которого она когда-либо любила.

То были лишь тени – безмолвные, неосязаемые. Дрожащей рукой Тофана, борясь против этих ненавистных ей видений, не побоялась схватить одну из них – вероятно, чтобы разорвать на части.

Рука ее схватила лишь пустоту.

– Обман! Все это обман! – завопила она с пеной у рта. – Гнусные привидения, вы сделаны рукой одного из моих врагов, а вовсе не дьявола! Я вас не боюсь!

Привидения исчезли, словно испугавшись этих проклятий…

Полуобнаженная, Тофана нетвердой походкой дошла до двери… Внезапно она отпрянула, издав душераздирающий вопль.

В воздухе, со свисающими, словно плети, руками и закрытыми глазами – в положении двух душ, улетающих на крыльях Смерти, – два новых привидения преградили ей путь. И на сей раз то были призраки… ее сыновей, Марио и Паоло!

В то же время замогильный голос, исходящий непонятно откуда, произнес такие слова:

– Этих ты тоже не боишься, Елена Тофана?

Это было уже слишком! Великая Отравительница без чувств упала на паркет.

Когда она очнулась, то обнаружила себя лежащей на кровати и прикрытой простынями. Рядом, сложив руки на груди, в строгого покроя костюме, стоял пожилой мужчина с длинной седой бородой. Этим мужчиной – в силу того помутнения, в котором находился ее рассудок, Тофана признала его не сразу – был тот человек, которого она видела несколькими днями ранее в обществе шевалье Базаччо… Тот самый, чей голос, привел ее в глубокое волнение, напомнив об ужасной встрече, состоявшейся у нее в ночь на 14 мая в лесу у Ла Мюра.

– Кто вы, сударь? Что вам от меня нужно? – спросила она, привстав на своем ложе.

– Я доктор Зигомала, госпожа графиня. Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо – мои хозяева. Именно шевалье Базаччо и прислал меня сюда, сказав, что вы нуждаетесь в моих услугах.

При первых же словах Зигомалы Тофана вздрогнула: к ней вернулась память.

Несколько секунд она молча разглядывала врача, пытаясь прочесть на его лице подтверждение своих подозрений. Но лицо Зигомалы оставалось бесстрастным; по нему можно было прочесть лишь то, что он хотел выдать сам.

– И долго вы здесь, сударь? – спросила она.

– Нет, сударыня, только что пришел.

– Который час?

– Половина первого ночи.

– Половина первого!.. Но во сколько же тогда шевалье Базаччо попросил вас явиться ко мне?

– Примерно в четверть двенадцатого, сударыня. Да, шевалье вернулся в особняк д'Аджасета в самом начале двенадцатого.

– Что ж, сударь, я крайне признательна шевалье Базаччо за такую заботу о моем здоровье. Со своей стороны, благодарю и вас также – за то, что пришли сюда по его приказу. Но я не больна и, стало быть, в ваших услугах не нуждаюсь. Неважное самочувствие, вечерняя жара были единственными причинами моего недомогания. Благодарю вас еще раз, сударь, и больше не задерживаю.

– Довольно, сударыня.

Зигомала встал, поклонился и вышел, не произнеся больше ни слова.

Тофана услышала, как, сопровождаемый Тартаро, он спустился по лестнице и удалился верхом под эскортом группы вооруженных людей… В те времена после полуночи передвигаться по парижским улицам в одиночестве было весьма неблагоразумно.

Продолжая прислушиваться к доносившимся снаружи звукам, Тофана поспешно оделась.

Проводив доктора, вернулся Тартаро.

Она позвонила в колокольчик.

Гасконец поспешил прибежать на ее зов и, казалось, удивился, увидев ее не в постели.

Более бледная, чем обычно, она смерила его с головы до ног грозным взглядом.

– Госпоже графине уже лучше? – спросил он. – Какое счастье! А то я так расстроился, когда сеньор Базаччо, совершенно сокрушенный, отправился за доктором…

– Довольно! – сухо прервала его Тофана.

И с мрачной улыбкой, глядя прямо в лицо оруженосцу, промолвила:

– Странный дом, мой друг, ты подобрал для моих любовных свиданий.

– Странный? – повторил он с удивлением. – Не понимаю, о чем вы, госпожа графиня!

– А, не понимаешь!.. Ты в этом уверен? Где сейчас сторожа этого дома?

– Там, где им и должно быть: в небольшом павильоне, на заднем дворе. Спят, вероятно, – ведь уже поздно. Неужто госпожа графиня осталась недовольна ужином, который приготовила моя кузина Анжелика, и хочет адресовать ей свои упреки по этому поводу?

– Бери свечу и веди меня к Тибо Лепику.

– Сию минуту, госпожа графиня.

– Но прежде заглянем в комнаты, что соседствуют с этой.

Следуя за Тартаро, несшим огонь, Тофана обошла все покои, тщательно обследуя каждый уголок, каждый шкаф.

Гасконец, выглядевший удивленным, но ничуть не обеспокоенным этим осмотром, сопровождал ее в полном молчании. Тофана нигде не обнаружила ничего такого, что могло бы подтвердить ту мысль, все более и более развивавшуюся в ней, что она стала жертвой некого хитрого вражеского замысла.

В павильоне, служившем им обиталищем, Тибо Лепик и его жена Анжелика – как и пророчествовал Тартаро – уже легли и безмятежно спали.

Великая Отравительница вернулась в гостиную, где ужинала с шевалье Базаччо. На столе все еще горели свечи. Она приподняла один из канделябров и тщательно, со всех сторон, его осмотрела: он ничем не отличался от обычных канделябров, как и вставленные в него свечи ничем не отличались от тех, коими было принято пользоваться в то время. Тофана с задумчивым видом опустилась на стул.

Неподвижно застыв в нескольких шагах от своей госпожи, Тартаро ждал ее дальнейших распоряжений.

Она вновь смерила его долгим, внимательным взглядом, а затем вдруг промолвила:

– Тысяча экю для тебя, если расскажешь мне все, что тебе известно.

– Все, что мне известно… касательно чего, госпожа графиня?

Она подошла к нему и заглянула ему прямо в глаза.

– Берегись! Берегись! – сказала она мрачно. – Если ты изменник, как я теперь предполагаю, то я это узнаю и накажу тебя самым страшным образом.

– Изменник! – повторил он спокойно. – Неужели, госпожа графиня, я похож на изменника? Вследствие чего вы сочли меня способными на измену? Будьте добры: объяснитесь!

Объясниться! Этого Тофана не могла. Разве можно объяснить то, чего сам не понимаешь! И потом, физиономия Тартаро была такой спокойной, такой естественно честной!

– Хорошо! Оставь меня, – произнесла Великая Отравительница. – Поспишь в кресле в соседней комнате, а с рассветом мы покинем этот дом.

Тартаро удалился. Она осталась одна. Перебирая в уме все, что случилось в этот странный вечер, Тофана прошептала:

– Или Бог действительно существует, и вскоре меня ждет ужасное искупление, или же есть только люди, которые меня ненавидят, и я все равно обречена. Обречена… как и мои дети! Ведь не просто же так мне показали, наравне с другими, призраков мертвых Марио и Паоло! Мерзавцы!.. Позволить себе угрожать мне самой страшной из угроз, и где – в моем же доме! Но кто эти люди? Почему они меня преследуют? И почему этот Карло Базаччо оказался замешанным в их кознях? Этот Карло Базаччо, которого я люблю?

С минуту она тщетно искала ответ на этот вопрос, а затем резко встала и, преисполненная гордой отваги, прошептала:

– Если на меня осерчал Господь, то пусть повторит свое предостережение – и я в него поверю! Пусть эти призраки и привидения появятся вновь – и я на коленях, уткнувшись лицом в землю, покаюсь перед ним за мои преступления! Если так будет нужно, я на коленях предам свою душу вечному наказанию ради спасения двух других, невинных душ! Я жду!

Тофана обвела комнату пылающим взглядом, но призраки так нигде и не появились. Она издала крик дикой ярости.

– Стало быть, это всего лишь люди, мне угрожают всего лишь люди! Так вот: ничего у них не выйдет, так как не далее чем через неделю – даю слово – я покину Париж вместе с сыновьями, даже если мне на руках придется вынести их из Лувра, вопреки королеве Екатерине, вопреки всем!

Не успела она произнести эту клятву, как в саду, прямо под ее окном, раздался взрыв смеха, жуткого и насмешливого.

Великая Отравительница бросилась к окну, выглянула наружу – никого.

И тем не менее эхо – словно для того, чтобы уверить ее в том, что она слышала – повторяло вновь и вновь этот зловещий хохот!

Этого несчастная женщина выдержать уже не смогла: ее высокомерная убежденность мгновенно сменилась глубочайшим унынием.

– Я обречена! – пробормотала она. – Они убьют моих детей!

И она навзрыд заплакала от отчаяния.

 

Глава II. Как Екатерина и Жанна де Бомон помолились одна о другой, и правильно сделали

«Желание девицы – всепоглощающее пламя, желание монашки сильней во сто крат», сказал один поэт… И этот поэт был прав. С тех пор, как она полюбила, с тех пор, как могла считать себя любимой, Екатерина де Бомон жила лишь своей любовью!

В этом отношении ей повезло, что рядом был человек, не дававший этому, пожиравшему ее пламени угаснуть: мадемуазель Женевьева д’Аджасет.

Каждый день, с утра до ночи, после посещения шевалье Карло Базаччо Монмартрского аббатства, Женевьева д'Аджасет напевала своей подруге, Екатерине де Бомон, на всевозможные лады:

– Как он красив, твой шевалье Базаччо! Какой благородный и гордый у него вид!

Эти две фразы она неизменно завешала такими словами, сопровождавшимися вздохом:

– Ах, ты такая счастливица!

Да, Екатерина определенно была счастливицей! Вот только после пятнадцати восхитительных дней, вопреки своему обещанию вскоре вернуться, Карло Базаччо в аббатстве больше не показывался. Лишь дважды он передавал прекрасной монашке крайне нежные записки. Но разве даже самая нежная записка стоит хотя бы минуты наедине с предметом обожания?

«Что он делает? Почему его больше не видно?» – спрашивала себя, Екатерина. Увы! Она даже не догадывалась, бедное дитя, что для нее даже лучше было бы остановиться на этих приятных поцелуях, коими они обменивались в саду монастыря и от воспоминания о которых она восхитительно вздрагивала по ночам на своем одиноком ложе.

Утром 4 июля Женевьева впорхнула к ней с самым веселым и таинственным видом.

– Тебе письмо! – сказала она.

Екатерина зарделась от удовольствия.

– От него? – осведомилась она.

– От кого же еще?

– Кто тебе его передал?

– Как обычно, пришел паж графа де Шатовилена и принес мне разных лакомств… Письмо было в этой коробке… Что предпочитаешь сначала: похрустеть конфетками или прочесть письмо?

– О, она еще спрашивает!

– Ха-ха! «Она еще спрашивает!» Вот как, милая невинность!.. Ну, а если я не отдам вам это письмо, что вы тогда скажете?

На глазах Екатерины выступили слезы.

– Скажу, что ты злюка, которая забавляется моим нетерпением!

– Ну, полно, полно! Я ведь шучу! Ступай и запри дверь, чтобы нам никто не помешал… Ну вот! Теперь сядем на кровать, а то твои стулья уж слишком жесткие!

Екатерина выхватила из ее рук письмо и сорвала конверт, но оказалась не в состоянии разобрать ни единой строки – так была взволнована. Наконец все же она прочла следующее:

«Дорогая Екатерина!

Вы, конечно, сердитесь на меня?.. Столько долгих дней прошло с тех пор, как я видел вас в последний раз! Но это не моя вина, поверьте; все эти дни я хлопотал об устранении препятствий к нашему союзу, и теперь мои труды увенчались успехом: я свободен, вполне свободен! Завтра вечером я буду у вас. Прошу вас: никому, кроме всецело преданной вам подруги, не говорите об этом свидании. Когда зазвонят к всенощной, приходите вместе с мадемуазель д’Аджасет в липовую аллею, где мы с вами прогуливались: там я на коленах буду умолять вас решить навсегда мою судьбу… и вашу. Я люблю вас, Екатерина! Никого, кроме вас, не люблю и не буду любить до конца моей жизни.

До завтра!

Карло».

Слезы, что стояли в глазах Екатерины, медленно потекли по ее бархатистым щекам.

– Как! Ты плачешь! – изумилась Женевьева.

– Да… от счастья!

Мадемуазель д’Аджасет взяла в обе руки прекрасную головку подруги и нежно поцеловала ее.

– Полно, мой ангел! Не плачь! Еще увидят, что ты проливала слезы, и тогда, пожалуй, предупредят твой побег…

– Мой побег! – произнесла Екатерина с неподдельным ужасом.

– Ну да… Ясно же, что шевалье будет упрашивать тебя бежать с ним…

– Я откажусь!.. Я откажусь, Женевьева! Бежать из этого святого дома! Нет! Нет!

Мадемуазель д’Аджасет пожала плечами, повторяя ироничным тоном:

– Этого святого дома!.. Впрочем, дело твое… У всякого свой вкус!.. Что до меня, то, должна признать, будь я любима таким приятным сеньором, как шевалье Базаччо… ах!.. я бы не раздумывала ни минуты, если бы он предложил мне последовать за ним… хоть на край света!

– Последовать за ним!.. О чем ты только думаешь, Женевьева! Я ведь дала клятву…

– И что теперь?.. Другие не очень-то заботятся о клятвах!

– Но я – дочь дворянина!.. Что скажет мой отец, барон дез Адре, узнав о моем бесчестии?.. Что скажут мои братья, Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт? Что скажет моя сестра Жанна, фрейлина ее величества королевы Франции?

Мадемуазель д’Аджасет пренебрежительно махнула рукой.

– Пфф!.. Неужели ты думаешь, что они явятся сюда, чтобы утешить тебя, когда ты будешь страдать? Впрочем, повторюсь, дело твое!.. К тому, может, я и ошибаюсь, и шевалье Базаччо даже и не помышляет о том, чтобы похитить тебя… Мы это увидим завтра вечером, а до тех пор у тебя есть время подумать.

Две подружки были на этой стадии их разговора, когда в дверь кельи постучала сестра-привратница. Она пришла сообщить Екатерине, что в саду, в парлуаре, ее ждет сестра, мадемуазель Жанна де Бомон.

Визиты Жанны в аббатство случались крайне редко, поэтому весть о ее внезапном приходе привела Екатерину в замешательство. Женевьева тоже выглядела изумленной.

– Ну и ну! Мадемуазель Жанна де Бомон! Что ей может быть от тебя нужно?

– Как знать… Быть может, это Боженька прислал ее ко мне, чтобы удержать от безумного шага! – пробормотала Екатерина.

Женевьева покачала головой. Она была очень скептичной, эта Женевьева д’Аджасет, – для монашки!

– И ты, конечно, – сказала она, глядя подруге в глаза, – спросишь у сестры совета… относительно твоего скоро свидания с шевалье Карло Базаччо?

Екатерина потупила взор.

– Не вижу в этом надобности, – сказала она.

Женевьева улыбнулась.

– В добрый час! Ты права: ничего не говори Жанне, ни о чем с ней не разговаривай. Ведь шевалье просил тебя хранить тайну… Ступай же к сестре, только не сболтни лишнего… От этого зависит твое счастье!

Женевьева д’Аджасет ошибалась: на кону в данных обстоятельствах стояло не счастье, но несчастье Екатерины. И вместо того, как ей вероломно советовали, чтобы скрытничать со своей младшей сестрой, ей следовало бы шепнуть ей хотя бы слово – одно-единственное – касательно своего нынешнего положения, и тогда бы она спаслась! Спася при этом и Жанну!

Странная ситуация! Держась в этот час за руки, две сестры думали об одном и том же, и мысль эта исходила от одной и той же причины! Они думали о том, что в последний раз без угрызений совести наслаждаются нежностями этого сестринского объятия.

Продолжение нашего рассказа прояснит то, что может показаться неясным в предыдущем замечании. Возможно, проницательный читатель уже догадался о том, какими будут последующие события, однако же наш долг историка, заинтересованного в том, чтобы не лишать его удовольствия, не говорить ему сразу же, был ли он прав.

Екатерина и Жанна сидели рядышком на скамейке в обвитой зеленью беседке, служившей, как мы уже говорили, в Монмартрском аббатстве живописным летним парлуаром.

– Ты хотела что-то мне сообщать? – спросила Екатерина.

Жанна отрицательно покачала головой.

– Нет, просто давно тебя не видела… вот и зашла повидаться.

Старшая наклонилась к младшей и, поцеловав ее, промолвила:

– Спасибо.

Наступило молчание.

– Ты по-прежнему счастлива рядом с госпожой королевой?

– По-прежнему! – рассеянно ответила Жанна. – А тебе по-прежнему хорошо здесь, в аббатстве?

– По-прежнему! – отвечала Екатерина тем же тоном.

И, словно в противоречие одному и тому же ответу, произнесенному по очереди обеими сестрами, обе они одновременно вздохнули.

Взгляды их встретились – и обе инстинктивно поняли, пусть и не посмели об этом сказать, что обманывают одна другую.

– Пройдемся немного, – предложила Жанна, взяв сестру под руку.

– Пройдемся! – согласилась Екатерина.

Они медленно дошли до большого луга, весело освещаемого утренними солнечными лучами.

Душа открывается под голубым небом.

– Что ж, да, – вдруг промолвила Жанна, – да, я хочу кое-что тебе сообщить… Кое-что серьезное!

– А!.. И что же? Говори, я слушаю.

– О, я не могу входить в подробности… но… возможно…

– Возможно?..

– Что… через несколько дней… я покину Париж… а быть может, даже и Францию.

– И куда направишься?

– Еще не знаю.

– Как это – не знаешь?

– В общем, что бы ни случилось… что бы ты ни услышала, дорогая сестра, надеюсь, это не повлияет на твою… любовь ко мне… не так ли?

– Разумеется!.. Но объяснись же…

– Я ничего не могу объяснить… ничего, моя славная Екатерина!.. Ты, живущая под мирной сенью монастырской ограды, ужаснулась бы определенным признаниям…

– Ужаснулась? Так тебе угрожает опасность?

– Нет, нет!.. Опасность мне не грозит, потому что я сама, по доброй воле… Ох, Екатерина, Екатерина!.. Дай мне слово, что будешь усердно молиться обо мне перед Богом, начиная с этого самого дня!.. Обещай мне это, умоляю… И если ты меня больше не увидишь, если вдруг узнаешь, что я совершила… ошибку… обещай, что простишь меня!

Жанна горько заплакала, спрятав лицо на груди Екатерины.

– Ошибку! – повторила монашка, вне себя от волнения. – Но что за ошибку, Господи?

– Не спрашивай…

– Однако же…

– Повторяю: ты не сможешь понять причины моих слез… Или ты хочешь, чтобы я краснела пред тобой? Чтобы и ты сама покраснела, услышав мое признание?

– Покраснела! – у Екатерины случилось просветление. – Так ты любишь, Жанна! И готова ради любимого пренебречь своими придворными обязанностями?

– Ну да… я люблю… я любима… И сегодня вечером… я оставлю все ради того, кого люблю.

– Несчастная!

– О, замолчи!.. Если ты и вытащила из меня мой секрет, Екатерина, не злоупотребляй этим, чтобы попытаться вернуть меня на путь истинный… Я не могу больше бороться со своими чувствами… О, если б ты знала, сестра, как он прекрасен, – тот, кого я люблю!.. Лучше умереть, чем отказаться от его любви! Лучше быть с ним в аду, чем в раю – без него!

Екатерина вздрогнула, посмотрев на сестру, но испытала не испуг, не ужас, но невольное восхищение.

Разве не любила и она тоже, и разве не был ее любимый самым прекрасным из мужчин? Могла ли она проклинать чувства, которые испытывала сама?

Ее рука нашла руку Жанны и крепко пожала.

– Ступай, – сказала она, – ступай, я тебя прощаю. Прощаю, тем более что, быть может, сама нуждаюсь в твоем прощении.

– Что ты хочешь этим сказать? – изумилась Жанна.

Екатерина хотела ответить, и легко могло статься, что слово, готовое сорваться с ее уст, раскрыло бы все тайные замыслы Филиппа де Гастина, но в эту минуту в конце аллеи показалась мадемуазель Женевьева д’Аджасет.

– Прощай! – сказала Жанна.

– Прощай! – повторила Екатерина.

И, обнявшись в последний раз, они прошептали одна другой:

– Молись обо мне!

– О, Боже!.. – воскликнула Женевьева, изобразив сконфуженность. – Вы здесь разговаривали, а я, верно, помешала…

– Нет, нет! – живо возразила Жанна. – Мы уже закончили. Уже полдень, я должна идти – королева, видно, уже меня спохватилась.

Подруги проводили ее до ворот монастыря.

– Ну, так зачем приходила твоя сестра? – полюбопытствовала Женевьева, как только Жанна скрылась из виду.

– О, моя дорогая, она тоже любит!

– Да ну! И кого же?

– О, она не назвала мне его имя… Но, насколько я смогла понять, она готова пойти ради него на любые жертвы… Она собирается уехать… покинуть Париж… быть может, даже Францию… вместе с ним.

– Неужели?

Нужно здесь заметить, дабы не выставлять мадемуазель д’Аджасет одиозным персонажем, что она даже и не подозревала, что сестры влюблены в одного и того же мужчину. Довольно уже и того, что, по просьбе своего кузена, графа де Шатовилена, Женевьева намеренно сбивала подругу с пути истинного, даже не подозревая, что под цветами в той пропасти, к краю которой она подталкивала Екатерину, скрывается кровь! Кровь и бесчестье! Так что она была абсолютно искренна, когда радостно воскликнула:

– Стало быть, твоя сестра тоже влюблена? И готова на все ради своей любви? Что ж, дорогая малышка, вот ты и убедилась, что будешь сильно не права, если сама не пойдешь на те жертвы, которые может потребовать от тебя твоя собственная любовь!

Екатерина нашла это рассуждение весьма здравым. Дурной пример, как известно, заразителен!

Весь этот день и день следующий показались Екатерине бесконечно долгими, хотя она только тем и занималась, что читала и перечитывала записку Карло Базаччо, комментирую каждую строчку, каждую фразу. Особенно ее беспокоила концовка: «Я на коленах буду умолять вас решить навсегда мою судьбу… и вашу!

– О чем же все-таки он хочет меня попросить? – говорила она Женевьеве.

– Вот уж не знаю, – отвечала та. – Завтра будет видно.

И это завтра наконец настало; пробил условленный час. Деревенский колокол призвал к всенощной, и все сестры отправились молиться в часовню, в то время как Екатерина и Женевьева поспешили в назначенную для рокового свидания липовую аллею.

– Как попадет сюда шевалье? – недоумевала Екатерина. – Неужели он сможет пробраться в сад незамеченным?

– Моя дорогая, – отвечала на это замечание Женевьева, – тот, кто любит, способен на все что угодно.

Ей следовало бы добавить: «Когда располагает всеми необходимыми средствами».

А Филипп де Гастин, как мы знаем, таковыми располагал.

Сад Монмартрского аббатства был обнесен очень высокой стеной, но какой бы высокой она ни была, разве нельзя ее преодолеть при помощи лестницы?

Филиппа сопровождали двенадцать человек. Четверо несли паланкин. Шестеро, вооруженные до зубов, наблюдали за окрестностями. Еще двое перебрасывали и закрепляли лестницу – веревочную лестницу.

Когда Екатерина и Женевьева подошли к аллее, Филипп был уже там. Нетрудно представить себе эмоции Екатерины, воссоединившейся наконец, после двухнедельной разлуки, с предметом ее обожания!

О, она не скрывала своего счастья! А ведь есть кокетки, которые умеют сохранять самообладание в подобных обстоятельствах! Бедняжка кинулась в его объятия и жарким поцелуем доказала всю свою любовь.

Сердце Филиппа забилось сильнее; ему и хотелось бы остановить удар, который должен был поразить это нежное, деликатное создание, но его ждал Альбрицци. Все уже в этот вечер было приготовлено для полной и сокрушительной мести барону дез Адре.

Дез Адре, пока что потерявшему лишь своего бастарда и одного из слуг. Оставалось ранить барона прямо в сердце, поразив разом всех его законных детей, его настоящую кровь – его сыновей и дочерей!

Полноте! Разве дез Адре проявил жалость к добродетели Бланш де Ла Мюр? К молодости ее братьев? К слезам ее матери? К седым волосам ее отца?

Жребий был брошен! Слезы радости, которые проливала в этот момент Екатерина, через несколько часов должны были превратиться в слезы отчаяния?

– Дорогая Екатерина, – промолвил Филипп, – вы уже, конечно, догадались о том, чего я желаю от вашей любви?.. Завтра я вынужден буду покинуть Париж, дабы вернуться в Италию… Вы ведь уедете со мной, правда?.. Да, вы последуете за мной, иначе я умру прямо здесь, у ваших ног!..

Она колебалась. Ангел-хранитель продиктовал ей такой ответ:

– Но я ведь не принадлежу больше себе!.. Я принадлежу Богу!

Женевьева д’Аджасет, улыбнувшись, пожала плечами.

– У меня есть влиятельные друзья в Риме, – продолжал Филипп. – Они попросят святого отца снять с вас данный вами обет. Вы станете моей женой, Екатерина!

– Вашей… женой! – пролепетала монахиня.

– Ну да, его женой! – воскликнула Женевьева. – Не понимаю, о чем можно жалеть, когда выходишь замуж за богатого и красивого дворянина, которого обожаешь!

– Женевьева!..

– Конечно, ты его обожаешь!.. Ты же не станешь отрицать, что умерла бы с горя, если б шевалье Базаччо оставил тебя?

– Милая Екатерина!

Филипп тянул ее за собой, Женевьева – ее злой ангел – подталкивала.

Екатерина бросила последний взгляд на монастырь и, тяжело вздохнув, прошептала:

– Поедемте же! – шепнула она. – И да простит меня Бог!

Увы, Бог ее не простил!

Филипп и девушки быстро добрались до того места, где через стену была перекинута лестница.

– Прощай, Женевьева! – прошептала Екатерина.

– Прощай! – ответила мадемуазель д’Аджасет.

Подруги обнялись, и Филипп помог своей злополучной, доверчивой жертве перелезть через стену и подняться в дожидавшийся их паланкин, который тотчас же направился к Парижу через Монмартрские ворота.

– Куда мы едем? – спросила Екатерина.

– В надежное убежище, – ответил Филипп, – ничего не бойтесь.

– О, я вами я ничего не боюсь!

Он вздрогнул от этого ответа.

– Однако, – промолвил он после небольшой паузы, – мне придется на какое-то время вас оставить, Екатерина.

– О!..

– Но мы скоро увидимся, я вам обещаю… Скоро! До свидания!

Филипп пожал ее руку и легко выскочил из паланкина, который продолжил свой путь в направлении Университета, тогда как граф де Гастин, оседлав ожидавшую его у Монмартрских ворот лошадь, галопом помчался к особняку д’Аджасета.

В том тоне, которым Филипп сказал Екатерине: «До свидания!», было нечто печальное, инстинктивно задевшее девушку. Произнесенные подобным образом, эти два слова больше походили на угрозу, нежели на нежное обещание. И потом, почему он ее покинул? Куда ее везут?

«В надежное убежище», – сказал он ей. Но что это за убежище?

Екатерина выглянула из паланкина, но не увидела ничего, кроме тесных, темных улиц и серых домов; совсем не зная Парижа, она не могла ориентироваться, что, конечно, не могло ее не беспокоить…

Но вот наконец паланкин остановился на улице Святого Стефана Греческого, перед домом, якобы принадлежавшим барону д'Арше, бывшему виночерпию короля Генриха II, домом, в котором накануне состоялось свидание Тофаны с так называемым шевалье Карло Базаччо.

Пьетро, слуга маркиза Альбрицци, помог Екатерине выйти из паланкина, подав ей руку, и провел в вышеуказанный дом.

При виде ярко освещенной передней и убранной цветами лестницы, молодая монахиня немного успокоилась.

Пьетро довел ее до небольшого зала на втором этаже и почтительно поклонился.

– Мне приказано оставить вас здесь, мадемуазель, – сказал он, – и просить вас ждать приезда моего хозяина, сеньора Карло Базаччо.

На этом слуга удалился.

Екатерина начала медленно прохаживаться взад и вперед по залу, любуясь его роскошной обстановкой… В ту же секунду ей послышалось, будто в соседней комнате тоже кто-то ходит.

Она остановилась, прислушалась. Шум прекратился… Она возобновила свою прогулку… в соседней комнате тоже послышались шаги… Там кто-то был… Вероятно, особа, приставленная к ней… разумеется, женщина, потому что шаги были очень легкими.

Если это действительно женщина, то почему же не составит ей компанию? Екатерина уже начинала беспокоиться: время шло, а шевалье Базаччо все не являлся.

А шаги все звучали и звучали, будто отголосок ее собственных! Не в силах больше сдерживать любопытство, она кинулась к двери соседней комнаты и пробарабанила по ней пальцем.

– Кто там? – спросил голос, заставивший монахиню вздрогнуть.

Этот голос! О, она ошибается!

– Друг, – пробормотала она.

Дверь отворилась. И крик, крик бесконечного удивления ответил на крик бесконечного удивления, изданный Екатериной.

Напротив нее стояла ее сестра, Жанна де Бомон!

– Ты!..

– Ты!..

Они судорожно обхватили друг друга, дабы удостовериться, что они не стали жертвами иллюзии.

– Как ты сюда попала?

– А ты?

– Говори! Говори! Я тебя умоляю!.. Отвечай!.. Ты сказала, что любишь и любима… Как его зовут… того, кого ты любишь?

– Шевалье Карло Базаччо.

– Ах!..

При этом возгласе, вырвавшемся из груди старшей сестры, Жанна смертельно побледнела. Этот возглас открыл ей истину, тем не менее она все еще отказывалась во что-либо верить.

– Скажи же и ты имя того, кто увез тебя из монастыря!.. Ведь тебя увезли?.. Ты ведь поэтому вчера говорила, что нуждаешься в моем прощении?.. Назови его имя…

– Шевалье Карло Базаччо! – прошептала Екатерина.

– О, Боже!

Они снова кинулась друг другу в объятия. То, что должно было разъединить их, напротив, их соединило. Ведь они любили одного и того же! Один и тот же насмеялся над ними!..

Настала мучительная пауза, во время которой сестры плакали навзрыд…

– А ты не ошибаешься, Екатерина? – опомнилась наконец Жанна. – Наше предположение так ужасно, что сердце и разум невольно отказываются ему верить… Действительно ли шевалье Базаччо похитил тебя?.. Каков он собой?.. Сколько ему лет?.. Опиши мне его наружность в мельчайших подробностях.

Екатерина поспешила исполнить просьбу сестры: в ее сердце снова вспыхнул слабый луч надежды на то, что существуют два Карло Базаччо.

Но при первых же ее словах эта надежда улетучилась.

– Это он! Это он! – вздохнула Жанна и тут же вдруг перешла от горя к гневу.

– О! – промолвила она в ярости, грозя маленьким кулачком небу. – Подлец! Подлец!.. Но какую он может преследовать цель?.. Зачем мы лгали друг другу?.. Зачем нас обеих привезли в одно и то же место, где мы, конечно, должны были встретиться и объясниться?.. К чему все это?

– Увы! – простонала Екатерина. – Именно затем, вероятно, чтобы добиться того результата, которого он и достиг… Чтобы разорвать нам обеим душу!

– Но души обычно пытаются разорвать врагам, а мы ведь не причинили шевалье Базаччо ни малейшего зла…

– Если он ненавидит не лично нас, то, быть может, наших братьев, или даже отца! – догадалась Екатерина.

– Как бы то ни было, нам нужно отсюда бежать. Что ты на это скажешь?

– Да, да… Бежим!.. Бежим!

Сестры вскочили, чтобы исполнить свое намерение, но вот уже несколько минут – с тех самых пор, как они объединились – в обе комнаты, в которых они пребывали взаперти, поступал (уж и не знаем, через какие отверстия) резкий, но очень приятный аромат, этакая смесь мускуса и мирры, аромат, на который она сначала не обратили внимания…

Но едва они поднялись на ноги, как это вероломное испарение начало действовать, действовать внезапно и самым ужасным образом. Они зашатались, перед глазами все пошло кругом…

– Что это? – пробормотала Жанна, поднося руку к голове. – Я ничего не вижу… мне дурно…

– Я задыхаюсь!.. – пролепетала Екатерина.

Они тщетно попытались сделать несколько шагов; пол, казалось, уходил у них из-под ног.

– Боже! О Боже! – пробормотали они и, держась за руки, без чувств упали на паркет.

 

Глава III. Как шевалье Базаччо вновь стал для всех графом Филиппом де Гастином и о страшных последствиях этого поступка

В тот вечер в особняке д’Аджасета маркиз Луиджи Альбрицци и его друг шевалье Карло Базаччо давали прощальный ужин на сорок персон для ведущих сеньоров двора короля Карла IX.

Вынужденные, по их заверениям, вскоре вернуться в Италию, Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо пожелали в последний раз собрать под своей крышей, за дружеской трапезой, всех тех господ, которые столь любезно приняли их в Париже.

В восемь вечера в гостиных итальянцев уже собрался весь цвет французского дворянства. Они все там были: Таванны и Вильруа, Бираги и Гонди, Шиверни, Лианкуры… Были там и оба сына барона дез Адре: Рэймон де Бомон и его брат Людовик Ла Фретт.

Да и могло ли быть иначе? Могли ли эти сеньоры отказаться от любезного приглашения Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо?

Расставаясь надолго, если и не навсегда, меньшее, что они могли сделать, это обменяться дружескими рукопожатиями за распитием пары-тройки бутылок старого вина.

Лишь один дворянин отсутствовал на празднике – граф Рудольф де Солерн, главный оруженосец ее величества королевы Елизаветы. Он тоже был приглашен, но в середине дня внезапное недомогание вынудило его прислать маркизу Альбрицци свои извинения.

Так, по крайней мере, Альбрицци объяснил это отсутствие гостям. Правда же состояла в том, что вроде бы как рассчитывая увидеть Рудольфа де Солерна, как и всех прочих, на этом ужине, Альбрицци был совершенно уверен, что тот не придет, так как накануне, отведя главного оруженосца в сторонку, сказал ему:

– Завтра вечером, после даваемого мною ужина, произойдет нечто такое, что вам видеть не следует, мой друг. Это вас бы расстроило, так что не приходите.

– Довольно! – без лишних возражений ответил Рудольф де Солерн, уверенный, что из уст Луиджи Альбрицци может исходить – для него – только добрый совет.

Итак, в восемь часов, около сорока дворян ожидали, прогуливаясь группками по прилегающим к столовой гостиным, сигнала садиться за стол. Не хватало… лишь одного из амфитрионов, Карло Базаччо, и Луиджи Альбрицци выглядел даже более удивленным, нежели его гости, странной задержкой друга. Тот, говорил он, ушел по каким-то пустяковым делам вскоре после полудня, и давно должен был вернуться.

В половине девятого маркиз заявил, что не станет больше ждать, и пригласил всех к столу.

Некоторые предложили из вежливости подождать еще полчаса.

– Нет, нет, господа! Не справедливо, чтобы сорок желудков ждали одного. Садитесь, прошу вас! Шевалье нас нагонит.

Следуя приглашению любезного хозяина, несколько минут спустя все уже забыли об отсутствующем ради великолепно приготовленных, редких блюд, дорогих вин и веселой, пикантной беседы, завязавшейся после утоления первого голода.

Лишь один из гостей оставался в стороне от всеобщей горячности. Это был Людовик Ла Фретт.

С начала этой истории, где он столь мужественно дал отпор барону дез Адре, его отцу, желавшему вовлечь сына в постыдную экспедицию, у нас практически не было возможности поговорить о Людовике Ла Фретте… О чем мы сожалеем, так как это был во всех отношениях достойный молодой человек.

Но так часто бывает в рассказах, состоящих из множества событий. Зачастую приходится на какое-то время забывать о персонажах, которые вам симпатичны, дабы сопровождать тех, к которым вы и не можете испытывать иного чувства, кроме отвращения.

С тех пор как Людовик Ла Фретт оказался в Париже, в услужении (как и его брат) герцогу Алансонскому, его поступки и жесты можно, впрочем, резюмировать в нескольких словах: преследуемый глубокой печалью, лишь усугубленной резонансом от последнего и зловещего «подвига» сеньора дез Адре, Людовик Ла Фретт, несмотря на свою молодость и привлекательность (которые обещали ему все успехи при дворе, где единственными идолами являлись удовольствия и забавы), упорно сторонился любых развлечений.

Все те мгновения свободы, которая оставляла ему служба, он проводил, запираясь в своей комнате в особняке герцога Алансонского. Единственным за последние полтора месяца отступлением от этого правила стал его визит в Монмартрское аббатство, к сестре Екатерине. Изредка также ему нравилось ходить по утрам в Лувр – поболтать с другой сестрой, Жанной, в которой он тоже души не чаял.

Вот только в тот день, во время одного из таких разговоров Жанна показалась ему задумчивой. Он забросал ее вопросами относительно причины такой озабоченности; она отказалась ему отвечать… но при расставании в ее прекрасных глазах блеснули слезы.

Вот почему, независимо от его неприятия подобных пирушек – он и эту-то явился лишь по настоянию брата, Рэймона де Бомона, – вот почему Людовик Ла Фретт оставался в стороне от веселости прочих гостей господ Альбрицци и Базаччо.

Тщетно Бираг и Шиверни, между которыми он сидел, пытались его развлечь, тщетно даже сам Альбрицци адресовал ему по этому поводу любезные упреки, – к подаваемой еде он даже не притрагивался, разве что изредка смачивал свои рассеянные губы в бокале вина.

– Похоже, Ла Фретт, вы или влюблены, или больны, – заметил ему в какой-то момент Шиверни, – раз уж сидите с таким мрачным видом. Влюблены или больны!

– Да, я действительно болен, господин граф, – ответил молодой человек.

– Ба! И что же у вас болит?

Ла Фретт печально улыбнулся.

– У меня болит сердце.

– Ну, так и есть! – воскликнул Шиверни. – Вы влюблены! Лишь у того, кто любит, может болеть сердце!

«Знали бы вы, – подумал Ла Фретт, – что такое – иметь отца, имя которого никто не может произнести без содрогания!»

Тем временем пробило десять; подавали вторые блюда, когда звонкий голос Скарпаньино объявил:

– Шевалье Карло Базаччо!

Раздался крик изумления при виде вошедшего шевалье: до сих пор все знали его смуглым брюнетом, теперь же он предстал перед ними совершенным блондином.

Шевалье раскланялся со всем собранием и попросил извинить его за поздний приход, сказав, что его задержала неожиданная встреча.

– Мы извиняем вас, шевалье, – сказал за всех маршал де Таванн, – извиняем от души. – Для всех нас дела – на первом плане… Но не будете ли вы так любезны, чтобы объяснить нам произошедший в вас загадочный феномен. Вроде как это вы, если позволите, но в то же время – и не вы! В каком магическом источнике вы искупались, сеньор Марс, что превратились в златокудрого Феба?

Вопрос был задан шутливым тоном, Филипп постарался ответить таким же. Поклонившись с приветливым жестом, он промолвил:

– Эта загадка объясняется очень просто, господа: мне было необходимо скрывать свою личность… от некоторых персон. С этого вечера в этом больше нет нужды… так что я вновь становлюсь самим собою. О! и эта физическая метаморфоза – не единственная, которую я вам приготовил… Есть и другие… духовные, даже более любопытные. Но всему свое время, если позволите… Вот отужинаю, как вы…

С этими словами Филипп де Гастин занял свое место за столом. Он обещал вскоре удовлетворить всеобщее любопытство – чего еще можно было от него требовать? Каждый счел за честь стать его виночерпием.

Он тотчас же залпом выпил два бокала вина, предложив остальным последовать его примеру.

Сначала всеобщее внимание было устремлено только на шевалье, но, мало-помалу разгоряченные вином гости обратились к разговорам о картах, дуэлях, охоте, лошадях и женщинах, особенно женщинах.

Большинство из приглашенных были молоды, а молодежь начинает вспоминать женщин после первого же бокала.

– Какая жалость! – воскликнул маршал де Таванн. – Какая жалость, дорогой маркиз Альбрицци, дорогой шевалье Базаччо, что, дабы увенчать этот пир, вы не припасли для нас десятка два красавиц, которые усладили бы нас после ужина своими поцелуями!

– Да! – хором повторили Шиверни, Бираг и Лианкур. – Какая жалость!

Филипп улыбнулся.

– Десятка два красавиц, господа, это слишком много, – сказал он. – Но если бы вы не были столь требовательно, думаю, я и маркиз наши бы, чем удовлетворить по крайней мере двух из вас.

– Двух! – повторил Бираг, пожимая плечами. – Двух!.. От этого толку мало!.. Не смотреть же другим, как эти двое будут развлекаться!

– Остальные удовлетворятся тем, что присоединятся к своим любовницам!

– Фи! Любовницы! – сказал Вильруа. – Да чего мы в них не видели, в этих любовницах?

– А те две гурии, о которых вы упомянули, шевалье, они здесь? – спросил Таванн.

– Здесь.

– И кто же они?

– Да какая вам разница? Довольно того, что они будут к вашим услугам.

– Шевалье прав, – заметил Шиверни. – Если они красивы, какая разница, откуда они и кому принадлежат? Идем к ним! – добавил он, пошатываясь вставая из-за стола.

– Идем к ним! – подхватили с дюжину других дворян, все как один пьяные.

– Одну минутку, господа, одну минутку, прошу вас! – остановил их Филипп. – Умерьте ваше нетерпение!.. Мы – я и маркиз Альбрицци – не желали бы, чтобы эти женщины послужили для вас только яблоком раздора, а так неизбежно и будет, если не принять меры… Пусть судьба решит, кому из вас достанутся эти красавицы. Судьба слепа. Д'Аджасет, будьте так добры, напишите на отдельных клочках бумаги имена всех наших гостей. Эти бумажки должны быть свернуты трубочками и положены в вазу, откуда паж достанет имена тех двоих, кого поощрит Венера.

Это предложение было встречено громом аплодисментов и криков «браво».

Все господа нашли его оригинальным и в то же время восхитительным.

Все, за исключением Людовика Ла Фретта, который, подойдя к д'Аджасету, уже писавшему, как его и просил Филипп, имена, промолвил:

– Смею просить, господин граф, избавить меня от удовольствия соперничать с этими господами за право обладать одной из бывших любовниц господина шевалье Карла Базаччо.

Эти слова, произнесенные сухим тоном, возбудили негодование некоторых, но Филипп поспешил их успокоить:

– Оставьте, господа! Мы – сумасшедшие, а господин Ла Фретт – мудрец!.. Позволим же ему сохранить его мудрость и вернемся к нашему безумию, которое так нас развлекает! Каждый свободен выбирать то, что ему по душе! Д'Аджасет, вы слышали? Не вписывайте имя господина Людовика Ла Фретта среди имен соискателей расположения мадемуазелей Жанны и Екатерины.

– Жанны и Екатерины! – пробормотал Людовик, вздрогнув.

Рэймон де Бомон, хоть мозг его и был затуманен винными парами, разделил тягостное волнение Людовика, услышав эти имена…

– Жанны и Екатерины! – повторил он.

– Ну да, Жанны и Екатерины, – еще раз спокойно произнес Филипп. – Двух прекрасных девушек, смею вас заверить в этом, господа!

– Просто восхитительных! – подтвердил Луиджи Альбрицци.

И, улыбнувшись Рэймону де Бомону, он промолвил:

– Неужели вас так шокировали эти имена, мой дорогой друг? Или же, как и ваш брат, вы тоже намерены отказаться?

– Нет, нет! Я не отказываюсь! – воскликнул Рэймон, устыдившись внезапно мелькнувшей в его голове мысли.

– В добрый час! – воскликнул Таванн. – Если младший – мудрец, то старший столь же безумен, как и все мы!

Д'Аджасет окончил свою работу и подозвал пажа для выбора двух трубочек. Пока тот водил рукой внутри странной формы урны, Людовик внимательно наблюдал за Филиппом де Гастином и Луиджи Альбрицци. Ему показалось, что они обменялись недоброй улыбкой, и снова дрожь пробежала по всем его членам… Он не догадывался, не мог догадываться о том, что сейчас случится, но его уже терзало нехорошее предчувствие.

– Маршал де Таванн! Рэймон де Бомон! – провозгласил паж, развернув вынутые им трубочки.

Со всех сторон посыпались поздравления, но не обошлось и без восклицаний зависти.

– Ведите нас к ним! – кричали избранники судьбы.

– Мы сделаем лучше, господа, – сказал Филипп. – Мы приведем их к вам!

– Приведете к нам? – изумились Рэймон и Таванн.

– Разумеется. Или вы забыли, что я обещал не только уступить двум из вас мадемуазелей Жанну и Екатерину, но и позволить всему собранию полюбоваться их красотой?

– Так и есть! Так и есть! – вскричали гости. – Мы вправе получить хоть это утешительное лакомство… Давайте же взглянем на мадемуазелей Екатерину и Жанну!

– Извольте тогда присесть, господа, – промолвил Луиджи Альбрицци, жестом указывая присутствующим на два ряда стульев, расставленных слугами в глубине зала. – Если хотите, чтобы спектакль начался, соблаговолите вести себя как благопристойные зрители!

– Альбрицци прав! – сказал Бираг. – Присядем, господа, присядем…

– Не будем мешать мизансцене! – добавил Шиверни.

И каждый безумец, смеясь, нетвердой походкой направился к стулу. На правах победителей, Таванн и Рэймон де Бомон уселись в первом ряду.

Ла Фретт остался стоять. Инстинктивно он уже чувствовал, что присутствует при некой ужасной махинации, каком-то беспрецедентном событии. Кровь кипела в его венах, виски стучали, сердце билось так, что было тяжело дышать. Мизансцена – как говорил Шиверни, – мизансцена подготовленного спектакля и не смогла бы успокоить скрытые опасения более молодого и благородного из сыновей барона дез Адре.

Предоставив своих любовниц, как они называли Жанну и Екатерину, случайностям постыдной игры, шевалье Карло Базаччо намеревался предъявить их, как жалких рабов, алчному любопытству собравшихся!

Это было мерзко! Гнусно! Столь мерзко и гнусно, что Людовик Ла Фретт, хоть глаза его этого еще и не видели, отказывался верить своим ушам. Что такого сделали эти две несчастные женщины шевалье, если он готов подвергнуть их такому стыду? Какова цель этой отвратительной комедии?

Слуги уже убрали уставленный канделябрами праздничный стол, и теперь зал освещали лишь несколько торшеров, закрепленных на боковых стенах, тогда как одна из более широких стен, находившаяся напротив зрителей, была погружена во мрак.

Филипп де Гастин и Луиджи Альбрицци держались в той, свободной, части комнаты, что располагалась между дворянами и этой стеной.

Маркиз махнул рукой, и, по этому знаку перегородка, разделявшая зал надвое, исчезла: взорам нетерпеливых зрителей предстала роскошная кровать, под тщательно натянутыми бархатными занавесками, вышитыми золотом.

Филипп бросился к кровати, улыбаясь гостям:

– Они здесь – спят.

– Раздвиньте занавески! – закричали сеньоры. – Раздвиньте занавески!

– Одну минуту, господа, – промолвил Филипп. – В любом хорошем спектакле, как вы знаете, прежде чем начнется действие, имеется пролог. Пролог – это я, у которого есть для вас рассказ… Умерьте же ваше нетерпение, прошу вас! Если помните, я вам обещал, что этот вечер будет полон сюрпризов. И тот, который я предложу вам сейчас, весьма необычен, могу вас уверить.

В слегка легкомысленном тоне Филиппа проскальзывали мрачные нотки. Наиболее оглушенные действием вина ничего не ответили, тогда как менее пьяные ждали, когда оратор объяснится.

Тот продолжал:

– Я вам уже говорил, что был вынужден скрывать до этого дня свою личность… от некоторых персон, но это признание мало что вам сообщило, так как никто из вас раньше не знал меня лично, хотя, не сомневаюсь, господа, все вы слышали мое имя… Я не итальянец, и зовут меня не Карло Базаччо… Я француз, и мое имя граф Филипп де Гастин!

– Филипп де Гастин! – повторили несколько голосов, выражая глубочайшее удивление.

– Да, Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра!.. Филипп де Гастин, которого весь свет считал убитым, вместе с его тестем, тещей, женой, со всеми родственниками и друзьями, подло умерщвленными бароном дез Адре в ночь с 17 на 18 мая, но который, как вы видите, остался в живых, чтобы отомстить за себя, отомстить самым ужасным образом!.. Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт! Ваш отец вынудил мою жену, Бланш де Ла Мюра, заколоть себя кинжалом: она предпочла смерть позору. Ваш отец убил мою вторую мать, моего второго отца, моих братьев! Он предал жен моих друзей нечистым, гнусным ласкам своих солдат! Он ограбил и превратил в пепел дом моей жены!.. Господа де Бомон и Ла Фретт! В ожидании того, что я убью вашего отца, как уже умертвил его побочного сына, Сент-Эгрева, и его наперсника, Ла Коша, я теперь убью вас, убью на глазах ваших сестер, обесчещенных мною… Ваших сестер, мадемуазелей Жанны и Екатерины де Бомон.

С этими словами он резко отдернул занавески… Крик ярости и бешенства братьев покрыл восклицания исступленного восторга остальной компании: на кровати, обтянутой черным атласом, лежали нагие, абсолютно нагие, погруженные в летаргический сон, Екатерина и Жанна де Бомон.

Их самые сокровенные прелести – восхитительные прелести, достойные целомудренного обожания какого-либо возлюбленного, – были без малейшего покрова выставлены на сластолюбивое рассмотрение сорока распутников!

– Какая низость! Какая гнусность! – вскричали гости, бросаясь к кровати.

Будем справедливы: супруг Бланш и сам не сдержал возгласа мучительного изумления, обнаружив этих двух девушек преданными всеобщему созерцанию. Идея этого унижения принадлежала не ему, а Луиджи Альбрицци. Между Филиппом и Луиджи существовала договоренность, что взором присутствующих на ужине сеньоров предстанут спящие Жанна и Екатерина де Бомон – всего лишь спящие, но никак не лишенные всей одежды.

Именно Луиджи, нарушив заранее согласованный план, тайно приказал двум женщинам, перевезшим девушек из дома на улице Святого Стефана Греческого в особняк д’Аджасета, привести последних в подобное состояние.

Будем, опять же, справедливы: в то время как Рэймон де Бомон – уже протрезвевший к этой минуте – и Людовик Ла Фретт – который и не был пьян – бросились задергивать занавески над картиной, от которой их лица залились румянцем, по рядам присутствующих, с любопытством взиравших на это завораживающее, но печальное зрелище, прокатился ропот облегчения.

Чувство жалости возобладало в них над ощущением похотливости. В душе оправдывая месть Филиппа де Гастина по отношению к дочерям и сыновьям барона дез Адре, все до единого сеньоры мысленно проклинали графа за то, что для осуществления этой мести он использовал средства, отвергаемые моралью и нравственностью.

Тем временем, укрыв сестер, Людовик Ла Фретт и Рэймон де Бомон бросились, со шпагами наперевес, на неподвижного Филиппа де Гастина и, вероятно, убили бы его в приступе ярости, если бы, по знаку маркиза Альбрицци, братьев не удержали вооруженные люди.

Они побагровели.

– Подлец отказывает нам в удовлетворении?

Эта апострофа, похоже, привела Филиппа де Гастина в чувство.

– Нет, господа! – ответил Филипп хладнокровно. – Я не откажусь убить вас – после того как уже унизил. Вы назвали меня подлецом? Как же тогда вы назовете вашего отца, который и принудил меня своими поступками к подобным жестокостям?.. Да и слишком ли я жесток?.. Тут только две обесчещенные женщины, тогда как в замке Ла Мюр, по милости вашего отца их было больше!.. Я намерен вас убить, как убил уже двух заместителей вашего мерзавца-отца, однако дам вам возможность защищаться… Вас только двое, но сколько благородных и отважных сеньоров оставил ваш отец там, под пеплом сгоревшего дотла замка Ла Мюр?.. Благородных и отважных сеньоров, которым он даже не дал возможности умереть как настоящим солдатам? Я обращаюсь если и не к вам, то ко всем присутствующим здесь господам: разве не справедлива моя месть, сколь бы ни была она ужасна?

Никто не посмел ответить: «Нет!» Но никто не нашел в себе силы и сказать: «Да!» Все довольствовались лишь легким наклоном головы.

– Что ж, будь по-вашему, господин граф де Гастин! – промолвил Людовик Ла Фретт. – Проклятые сыновья всеми презираемого отца, мы готовы отдать вам нашей кровью долг нашего отца… Но неужели вам мало нашей смерти? Зачем вам понадобилось нападать на наших невинных сестер?

– Моя жена тоже была невинна, но ваш отец отдал ее своим разбойникам… вследствие чего она и лишила себя жизни.

– Ну, так убивайте же меня скорее, сударь! Я не стану защищаться… Мне давно уже опостылела такая жизнь!

При этих словах Людовик Ла Фретт смело направился к Филиппу.

Рэймон де Бомон остановил его.

– Позвольте, Людовик, как старшему мне первому принадлежит право сразиться.

– Вы правы, брат! – согласился Ла Фретт, отступая.

– И, – продолжал Рэймон, – что бы там ни думал господин граф де Гастин, я намерен доказать ему, что одного из Бомонов убить не так просто, как оскорблять женщин…

На губах Филиппа заиграла меланхоличная улыбка.

– Увы, господа, – отвечал он, – я отнюдь не бахвалился, когда говорил, что убью вас. – Дело в том, что я уверен в этом. Дело в том, что я просто обязан вас убить, чтобы иметь потом возможность сказать вашему отцу: «У вас нет больше сыновей!»

На глазах толпы дворян, глазах, еще недавно блестевших от выпивки и веселья, а теперь серьезных, печальных, началась страшная битва, которой никто не осмелился помешать.

Рэймон нападал, Филипп лишь защищался со всем свойственным ему хладнокровием, однако уже через несколько минут, пораженный в самое сердце, старший сын барона дез Адре замертво упал на пол.

Ла Фретт опустился перед ним на колени, поцеловал в лоб, встал и промолвил:

– Моя очередь!

– Граф де Гастин! – не удержался маршал де Таванн. – Может, достаточно одной жертвы?

Филипп молчал, но Людовик Ла Фретт, обведя присутствующих высокомерных взглядом, ответил:

– Полноте! Кто здесь посмеет помешать мне умереть, когда я сам этого желаю?

И он ринулся на своего врага, но уже через минуту тоже упал замертво, заколотый в грудь. На сей раз среди собравшихся пронесся невольный ропот осуждения.

Филипп, бледный, но спокойный, повернулся к гостям:

– Господа, я отомстил за тех, кого любил, отомстил, потому что считал себя обязанным сделать это. Если кто-то из вас находит мою месть недостойной, пусть выскажет мне это откровенно – я за ответом не постою!

– А я, – промолвил Луиджи Альбрицци, становясь на сторону друга, – готов быть секундантом господина графа Филиппа де Гастина.

Глухой гул, вырвавшийся из десятков грудей, был ответом на эту провокацию. Несколько секунд казалось, что из самолюбия парочка-тройка гостей поднимут таким образом брошенную им перчатку.

Но господин де Таванн поднялся на ноги и, одним жестом успокоив зарождающееся возбуждение, сказал:

– Господа, как мы только что сами признали, право на стороне господина графа де Гастина. Его ударили – он ответил. Пусть мы и не согласны с тем, как был вынесен приговор, давайте будем все же уважать право!

С этими словами маршал поклонился маркизу Альбрицци и Филиппу де Гастину и направился к выходу; за ним, с хмурыми лицами, но со шляпой в руке, последовали остальные.

 

Глава IV. Как Тофана, очутившись на краю пропасти, вдруг вновь стала просто женщиной… то есть матерью

Мы оставили Тофану в небольшом доме на улице Святого Стефана Греческого – том самом доме, где в следующую ночь судьба сведет столь жестоко Жанну и Екатерину де Бомон, – мы оставили Тофану ужасно взволнованной происшествиями вечера, а больше всего – таинственным пророчеством о смерти ее детей…

Великая Отравительница погрузилась в грустные размышления. Ей тяжело было сознавать, что она окружена опаснейшими невидимыми врагами, которых она не в силах поразить именно потому, что их не знает.

Более часа Тофане, разбитой, обессиленной, не приходило в голову не одной ясной мысли. Она довольствовалась тем, что просто плакала, плакала, как простая мать, как простая женщина. Она! Она, которая так часто насмехалась над слезами женщин и матерей!

Тем временем ночь шла своим чередом. Пробило два часа. Ей казалось, что немного отдыха, если не сна, на кровати, ее успокоит. Но на кровати, в этом доме, она надеялась насладиться радостями любви, тогда как нашла лишь печаль и страх… Нет!

Она захотела уйти, уйти немедленно. Вернуться к себе. И она была права. Разве не признано, что дома, среди знакомых предметов, видишь и думаешь не так, как в постороннем месте?

Тартаро должен быть в соседней комнате. Тофана открыла дверь, что вела в нее. Ее оруженосец там действительно был. Сидя в кресле, он спал. Намереваясь его разбудить, она уже потянулась к его плечу, как вдруг остановилась.

Сложив руки на груди, удобно устроив голову на широкой спинке кресла, Тартаро имел физиономию столь безмятежную, столь радостную, что, против воли, Тофана растрогалась… Определенно, этот парень видел в данный момент сон, и сон приятный. Что же это был за сон? Люди иногда бывают болтливы, когда спят.

Задержав дыхание, чтобы не нарушить этот, возможно, разоблачающий, сон, Великая Отравительница замерла перед спящим. Он зашевелился, губы его продолжали улыбаться, шепча время от времени отдельные слова, фразы… без продолжения! Но разве нельзя, соединив их, понять смысл этих фраз?

«Луизон… Париж… Я вернусь… Наша свадьба… Мадемуазель Бланш… Господин Филипп… Все кончено».

Бланш! Филипп!

Глаза Тофаны заблестели, когда она услышала эти имена, сорвавшиеся с губ Тартаро. В то же время вызванная ими вспышка осветила и ее мозг. Она не догадывалась, еще не могла ни о чем догадаться, но уже подозревала.

«Есть какая-то тайна в поведении этого человека, – подумала она. – Тайна, которую я должна раскрыть, раскрыть этой же ночью!» Приняв это внезапное решение, Великая Отравительница отступила на несколько шагов, остановившись у самого порога.

Оттуда она прокричала:

– Тартаро!

Гасконец вздрогнул в своем кресле, открыл глаза, резко распрямился и, заметив хозяйку, пробормотал:

– Да, госпожа графиня?

– Мы уезжаем.

– А!.. Мы уезжаем! Хорошо! Но разве уж рассвело?

– Нет, еще только два часа. Но я подумала: хочу вернуться и уснуть в собственной постели. Вели подать мой паланкин.

– Хорошо, госпожа графиня. Только не боится ли госпожа графиня ехать вот так, посреди ночи. Быть может, будет не очень благоразумно…

– Я не спрашиваю твоих советов, – перебила его графиня. – Я приказываю тебе повиноваться.

– Очень хорошо! Простите, госпожа графиня…

В общем-то, ничего странного в том, что Тофана не очень уютно себя чувствовала в доме на улице Святого Стефана Греческого, не было, поэтому Тартаро повиновался, как ему и было сказано, не став больше ничего возражать. Носильщики паланкина – самого простого, арендованного – тоже спали, в одной из комнат первого этажа. Гасконец пошел их будить.

Через сорок пять минут Тофана была уже в своих покоях на улице Сент-Оноре, в доме флорентийца Рене… Где, по ее словам, ей не терпелось отправиться спать.

И, сильно устав за день – который действительно выдался крайне утомительным – и желая поскорее вернуться к прерванному сну, Тартаро, с разрешения хозяйки, отправился в свою спальню, где мигом разделся и улегся в постель, правда, не забыв тщательно запереть дверь на засов. То была осмотрительная, но бесполезная мера предосторожности, которую он принимал каждый вечер. Бесполезная в том, что занимаемая Тартаро комната, перешедшая к нему от Орио, имела тайный выход в коридор, о котором не было известно гасконцу… но про который знала Тофана! Так что через какое-то время, необходимое гасконцу для того, чтобы снискать себе милость Морфея, Тофана, облачившаяся в пеньюар темного цвета, с потайным фонарем в руке, незаметно прошмыгнула в комнату своего оруженосца. Тот уже спал как убитый. Мы можем даже добавить, что он немного храпел. Те, у кого чиста совесть, всегда отличаются крепким сном.

Во избежание помех ходу ее ночного визита Великая Отравительницы, склонившись над Тартаро, поднесла к его ноздрям флакон, наполненный… нет, не волнуйтесь!.. но некой эссенцией, обладающей снотворным свойством.

Вдохнув этот аромат, Тартаро погрузился в беспробудный сон, коему суждено было продлиться вдвое больше обычного.

Тофана же приступила к поискам. Прежде всего она, не стыдясь, один за другим, перерыла все карманы камзола гасконца. Кошелек… платок… нож… Ничего другого она в них не нашла, но на этом не остановилась. Она открыла ящик бюро, стоявшего рядом с кроватью. Заглянула в кофр, в котором Тартаро хранил кое-какие пожитки. Ничего! И здесь тоже.

Что-то, однако, подсказывало ей, что где-то в этой комнате находится нечто такое, что наведет ее на путь ценных разоблачений. Но где? Она продолжила изыскания. Ее легкая рука прошлась даже под подушкой. По-прежнему ничего!

Ах!.. Когда, раздраженная новым разочарованием, она заканчивала этот последний поиск, Тартаро, повернувшись на своем ложе, явил взору Великой Отравительницы некий предмет, закрепленный на его груди. Это оказалось что-то вроде наплечника, образованное из двух лоскутков драпа, сшитых вместе, в верхней его части имелось небольшое отверстие.

– Наконец-то! – прошептала Тофана.

Не снимая с груди Тартаро наплечника, она погрузила в него свои тонкие, изящные пальчики и вытащила письмо. Письмо, написанное совсем недавно, этим днем, вероятно, если судить по свежести букв такой надписи:

«Господину Жерому Бриону, в деревушку Ла Мюр, что рядом с Греноблем».

Кем был этот Жером Брион, и что писал ему солдат?

Запечатанное, письмо было уже готово к вручению какому-нибудь гонцу… Тофана решительно сломала печать – с определенными, однако, предосторожностями: как знать, что может случиться? Возможно, будет полезно, чтобы Тартаро не догадывался о том, что кому-то стала известна тайна его переписки.

В первом письме обнаружилось второе, незапечатанное, на адрес – прочтя его, Тофана вскрикнула от удивления – на адрес мадемуазель Бланш де Ла Мюр.

Бланш де Ла Мюр!.. Жены Филиппа де Гастина!.. Стало быть, она не умерла!

Тофана поспешила прочесть, что говорилось в письме.

А говорилось в нем следующее:

«Дорогая госпожа,

Ваш покорный и преданный слуга,

как вы мне и приказывали, пишу лишь эти слова: он думает о вас.

Тартаро».

Но вы не станете, надеюсь, на меня сердиться, если я скажу еще, что воспоминание о вас ни на минуту не покидает его сердце, доказательство чему вы вскоре получите.

– Что бы значило? – воскликнула Великая Отравительница, проглотив эти строки. – Бланш де Ла Мюр жива! Жива! Но тогда, получается, я не ошибалась! Карло Базаччо – это Филипп де Гастин! Филипп де Гастин, также, в свою очередь, избежавший смерти! Филипп де Гастин, явившийся в Париж… с какой целью? Хе!.. Чтобы отомстить! Чтобы отомстить, так или иначе, барону дез Адре! Но как он вырвался из когтей барона, как и его супруга, Бланш? И как так оказалось, что он дружен с шурином графа Лоренцано, маркизом Альбрицци? К чему этот псевдоним? К чему эта физическая метаморфоза?

Письмо Тартаро к Жерому Бриону частично прояснило Тофане эти смутные моменты. Более того, оно открыло Великой Отравительнице немало такого, чего она никак не ожидала.

Приводим это письмо:

«Милейший господин Жером Брион!

Тартаро».

Вследствие того, что с вами я могу говорить дольше, нежели с мадемуазель Бланш, с радостью сообщаю, что дела господина Филиппа идут как нельзя лучше, – он уже разобрался (не без моей помощи) с теми двумя мерзавцами, Ла Кошем и Сент-Эгревом, что были с бароном дез Адре при разграблении замка Ла Мюр. Они оба мертвы; расскажу вам позднее, как они сгинули… подробности повергнут вас в трепет; я сам дрожал, глядя на то, как они умирают. Но тем хуже для них, если они страдали; они получили то, чего заслуживали. В данный момент господин Филипп занимается устройством дуэли между двумя сыновьями барона, дуэли, на которой он убьет их обоих; все уже на мази. Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт – вышеуказанные дворяне, – даже не подозревают, что за блюдо их ждет за ужином, на который они приглашены этим вечером к господину Филиппу и его другу – маркизу Альбрицци.

Что до меня, то вы данную минуту я служу скорее именно маркизу, нежели моему хозяину. Но так приказал хозяин, и я повинуюсь. Я – оруженосец той, которую в Италии зовут Великой Отравительницей, законченной мерзавки, достойной подруги графа Лоренцано, которому она когда-то помогла отравить жену – сестру маркиза Альбрицци, – вследствие чего маркиз и поклялся заставить ее пролить столько слез, сколько есть капель крови в ее венах. Если Тофана – Великая Отравительница – знает свою гнусную профессию, то при маркизе Альбрицци находится один старый ученый, который еще лучше нее разбирается в искусстве отправлять людей ad patres. Лоренцано умрет ровно через месяц, минута в минуту, и ничто его уже не спасет. Только представьте себе его муки! Но он тоже получит лишь то, чего заслуживает, так что не стоит его жалеть.

Короче, судя по тому, что я слышал, все закончится где-то через недельку. И тогда – таково намерение господина Филиппа – мы вернемся в Ла Мюр, заскочив по пути, если получится, в замок Ла Фретт, – приятно ведь не только отомстить, но и сообщить об этом врагу.

Вот тогда-то господин Филипп и будет вознагражден за свои страдания, вновь обретя свою возлюбленную женушку, заключив ее в свои объятия. Какой момент! Как подумаю об этом – слезы на глаза накатываются. Знали бы вы, какого мне труда стоило не сказать уже раз двадцать господину Филиппу все, как есть: что мадемуазель Бланш так же жива, как он или я!

Впрочем, тем большей будет его радость, когда они свидятся! Мадемуазель Бланш прекрасно знала что делала.

В общем, все складывается как нельзя лучше. Закрываю письмо на этой доброй новости, но я не смог бы, однако, его закончить, не сказав тысячи и тысячи приятностей прежде всего вам, дорогой господин Жером, потом госпоже Женевьеве, вашей любезной супруге, потом моему другу малышу Альберу, потом мадемуазель Антуанетте, потом Жану Крепи, костоправу, и его старому другу папаше Фаго… которому все мы стольким обязаны.

Если я придержал воспоминание о мадемуазель Луизон напоследок… так сказать, на закуску… то лишь потому – вы слишком хитры, чтобы об этом не догадываться, господин Жером, – что у меня есть особые на то причины! Причины, которые она сама вам объяснит, если пожелает. Надеюсь, вы на меня не сердитесь, господин Жером, за то, что я люблю мадемуазель Луизон? За то, что желаю когда-нибудь стать ее мужем? Когда все устаканится, когда господин Филипп и мадемуазель Бланш скажут: “Тартаро, дружище, мы тобой довольны!”

Короче, для нее – на один нежнейший поцелуй в щечку больше, чем для ее матушки и сестры. До свидания и до скорого! Желаю вам не хворать.

Ваш друг, в ожидании – с вашего позволения – большего,

Тофана перечитала это последнее письмо еще раз, и второе его прочтение лишь добавило бледности к той, что появилась на ее лице после первого.

Листок выскользнул у нее из рук, подавленная, она упала на стул и глухим голосом пробормотала:

– Я была права: я пропала! Погибла!.. Маркизу Альбрицци все известно. Гм!.. Однако ловкую игру он сыграл с Лоренцано!.. Он приехал в Париж только за тем, чтобы покарать графа, убийцу его сестры. И он его убил, убил медленно, чтобы насладиться своей местью… О, я теперь все поняла!.. Это он и его слуги остановили меня вечером 17 мая, когда я выезжала из замка Ла Мюр. Это по его приказу мне угрожали позднее… Этот ученый, которого он возит с собой, этот доктор… это его голос и сейчас звучит в моих ушах вечным эхом похоронного звона! Да-да, это Луиджи Альбрицци спас Филиппа де Гастина от смерти, и в награду за этот благой поступок Филипп де Гастин объединился с Луиджи Альбрицци в деле кровавой мести. Они помогают друг другу претворять свои зловещие замыслы в жизнь. После Лоренцано они поразит меня – через моих сыновей, Марио и Паоло. Они прекрасно знают, что лишь через них могут заставить меня страдать… О, я не должна больше терять ни минуты. Мои дети! Мои дети!.. Екатерина должна возвратить мне моих сыновей, и я исчезну вместе с ними. Я должна увезти их, спрятать… пусть даже в недрах земли… Моя любовь к Филиппу?.. Ха-ха! Теперь мне до нее нет дела!.. Пусть мстит, как и сколько сможет, пусть возвращается к своей жене, к своей Бланш, – мне плевать!.. Своей Бланш!.. А ведь он даже и не подозревает, что она выжила!.. Но как она могла выжить?.. Э! Да какое мне дело до других?.. Мои дети, мои дети!.. Нужно спасать их… Утром пойду к королеве-матери, брошусь к ее ногам и расскажу ей все, все!.. Но она ведь сердится на меня: мои яды не произвели должного действия!.. Она отвергнет мою просьбу… быть может, даже не примет меня. А!.. Теперь я догадываюсь, почему действие моих ядов парализовано… Это все этот доктор, что находится в услужении у маркиза Альбрицци… Да, я стала бессильна!.. Но поверит ли мне Екатерина, если я расскажу ей все то, что узнала сегодня? Едва ли. К тому же если я открою ей все это, то еще более навлеку на себя гнев маркиза. Нужно бежать, бежать без всякого шума… вместе с моими детьми. Вот и все! Не нужно ни жалоб, ни угроз, всему свое время. Еще придет день, когда, обеспечив безопасность Марио и Паоло, я смогу взять реванш.

В этих последних словах выразился весь характер Тофаны: да, она признавалась, что побеждена, и не в силах в данный момент сражаться, склоняла голову. Но она не теряла надежды ее поднять. Тигрица, напуганная числом и рвением охотников, ищет логово, в котором можно было бы укрыться вместе с детенышами. Но когда охотники потеряют ее след, когда ее малыши будут в безопасности, тигрица украдкой покинет свое прибежище, и тогда горе тем ее врагам, что заставят ее дрожать за детей и ее саму!

Тофана сложила письма и, воспользовавшись исходившим от потайного фонаря жаром, ловко восстановила видимую целостность печати, после чего возвратила послания в закрепленный на груди Тартаро наплечник, в котором их и нашла.

Пока она занималась этим делом, спящий, видя, вероятно, приятный сон, пробормотал, улыбнувшись: «Луизон!»

Огонь ненависти полыхнул в глазах Великой Отравительницы.

– Счастье твое, – проговорила она тихо, – что мне нельзя сейчас наказать тебя, изменника, за твою ложь!.. О, ты, верно, сам и убил моего верного Орио, а я должна щадить тебя!.. Будь Орио со мной, я ускользнула бы из рук этого Альбрицци… да заберет его преисподняя! Орио нашел бы способ вытащить моих детей из Лувра, даже если бы для этого пришлось спалить покои самого короля!.. Впрочем, быть может, еще не все пропало…

На этом, со вздохом сожаления – сожаления о потерянном помощнике, о том, что она не может пока что позволить себе отомстить за Орио, – Тофана натянула одеяло на нос Тартаро, подобрала фонарь и вернулась в свою комнату. Занимался рассвет.

Рассвет, еще только рассвет!.. Было три часа; каким бы страстным ни было желание Тофаны поговорить с королевой-матерью, заявиться так рано в Лувр она не могла. Чем же пока заняться? Спать совершенно не хотелось… О, нет… А что, если…

В одну секунду она покрыла плечи длинной накидкой, а лицо маской, и отравилась к графу Лоренцано, дабы собственными глазами увидеть, во что этот слуга Альбрицци, этот ученый доктор, ее конкурент в искусстве убивать, превратил зятя маркиза.

От дома парфюмера Рене до улицы Святого Фомы было, как мы уже говорили, рукой подать, и потом, Тофана пребывала в одном их тех расположений духа, когда опасность тебя не пугает. О грабителях она не думала.

Она быстрым шагом покрыла это расстояние, пролетев по пустынным улицам, вдоль безмолвных домов, как женщина, спешащая неожиданно нагрянуть к возлюбленному. Как знать, быть может, Лоренцано – как бы он ни страдал – сможет дать ей хороший совет!

Ведь это он устроил Марио и Паоло при дворе – быть может, написанная им записка поможет встревоженной матери забрать их. Трепетной рукой Тофана постучалась в парадную дверь особняка Лоренцано. После продолжительного ожидания открыть слишком ранней посетительнице вышел полусонный и полуодетый слуга. Признав Тофану, он постарался не выказать своего недовольства: графиня Гвидичелли имела доступ в особняк с улицы Святого Фомы в любое время суток.

– Проводите меня к вашему господину, – приказала она.

– Извольте следовать за мной, госпожа графиня.

Она двинулась вслед за слугой.

– Как чувствует себя господин граф? – спросила она скорее для очистки совести – она и не сомневалась, что не очень хорошо.

– Увы, госпожа графиня, – отвечал слуга, – монсеньор сильно сдал. Мы надеялись, что иностранный доктор, которого рекомендовал господин маркиз Альбрицци, облегчит страдания господина графа, но не тут-то было! Со времени его посещения состояние господина графа лишь ухудшилось. Он совершенно разбит параличом! Не в состоянии теперь ни пошевельнуться, ни что-либо сказать, да и не видит почти ничего… Он хуже мертвеца… Простите, госпожа графиня, что вхожу в такие подробности…

– А шурин господина графа здесь бывает?

– Господин маркиз Альбрицци? О!.. Каждый день заходит… несмотря ни на что… Очень достойный сеньор, этот господин Альбрицци! Да и выглядит крайне опечаленным этим несчастьем!

Горькая улыбка мелькнула на губах Тофаны. «Вот как судят невежды!» – подумала она.

– Смею предупредить госпожу графиню, что от больного идет страшное зловоние, которое невозможно уничтожить никакими средствами. Из служащих осталось всего трое: один ливрейный лакей, конюх да я; остальные ушли из опасения заразиться… Если позволите высказать мое скромное мнение, госпожа графиня, вам бы лучше отказаться от столь неприятного зрелища, – добавил слуга, положив руку на ручку двери, ведущей в спальню Лоренцано.

Но, сделав властный жест, графиня строго промолвила:

– Открывайте, мой друг. А затем уходите. Объявлять меня господину графу не нужно.

Слуга не ответил. Он открыл дверь, которую поспешил закрыть сразу же после того, как Тофана вошла в комнату, и удалился.

Да, он был прав! Спальня была наполнена страшным запахом гниющего тела, и Тофана невольно отскочила назад, но затем подавила свое отвращение и направилась к постели, на которой лежал… живой труп. Глаза его были широко раскрыты, но ничто не указывало на то, что граф что-либо ими видит.

– Лоренцано, это я! – сказала Тофана. Она склонилась над ним. Но молчание и полнейшая неподвижность со стороны больного заставили ее снова заговорить:

– Вы меня не узнаете?

То же молчание.

– А! Маркиз Альбрицци ужасно отомстил вам, мой бедный Лоренцано!.. Наука, которая ему служит, сколь эффективна, столь же и изобретательна! Теперь, похоже, наступила моя очередь… и… моих детей… Так как им известно все, этим негодяям! Они знают, что Марио и Паоло – мои дети, и они погубят их за то, что я была… вашей сообщницей… О, будь проклят тот час, в который я решилась отпустить их в Париж!.. Ведь их убьют, слышите?.. Убьют, если я не успею их увезти… Именно поэтому я и пришла к вам… в надежде на то, что вы сможете… Но, нет! От вас ждать уже ничего не приходится, так что не будем об этом… Я оставляю вас в покое. Что бы ни случилось, однако – если это может облегчить вашу агонию, – знайте: позднее я переверну небо и землю, чтобы вернуть маркизу Альбрицци те страдания, которым он подверг вас! Прощайте!

Тофана повернулась к выходу – ей не хотелось разговаривать со статуей – и прошла несколько шагов, но затем снова остановилась.

– Мне кажется, – сказала она, – что, если вы уж не можете больше быть мне полезным, Лоренцано, то я еще могу оказать вам одну услугу. В той отчаянной ситуации, в которой вы находитесь, вы можете иметь теперь лишь одно желание: поскорее избавиться от этих ужасных мук… Или я не права?

Великая Отравительница вынула из кармана юбки небольшой хрустальный флакон и поднесла ко рту умирающего.

– Одна капля жидкости, содержащейся в этом флаконе, на ваших губах – и ваша жизнь закончится. Хотите?.. Я, право, больше ничем не могу выказать своего к вам участия. Хотите?

Повторяя этот вопрос, Тофана, пристально глядя в глаза графа, дабы прочесть в них ответ, откупорила пробку флакона.

И она получила ответ: на мгновение в неподвижном взгляде умирающего промелькнул невыразимый страх… непередаваемый ужас.

Тофана презрительно пожала плечами.

Живой труп боялся умереть. Он отталкивал смерть – свое единственное пристанище. Он умолял, чтобы ему позволили страдать и дальше.

– О, трус, трус! – воскликнула она. – Ты еще дорожишь этим телом, которое кусками падает с твоих костей! Этой грязной и зараженной кровью, которая уже не бежит в твоих ледяных артериях!.. Будь по-твоему! Страдай! Мучайся! Наслаждайся медленною смертью!.. Прощай!

И она быстро ушла.

 

Глава V. Где королева-мать принимает человеческий облик, а Тартаро беспокоится

В Лувре пробило восемь утра. Екатерина Медичи уж два часа как находилась в своем рабочем кабинете. (Как известно, королева-мать вставала рано.) К ней вошел Пациано, старый слуга-флорентиец, предварительно трижды особым образом постучав в потайную дверь.

– Что надо? – спросила она.

– Явилась графиня Гвидичелли.

Екатерина нахмурилась.

– Тофана! Чего она хочет?.. Я ведь ее не звала!

– Просит о милости увидеться с вами.

– Мне некогда принимать ее! Пусть уходит, да, пусть уходит! Ступай, скажи ей, Пациано.

Слуга был уже у двери, когда Екатерина остановила его словами:

– Я передумала. Пригласи графиню.

Тофана, нетерпеливо ожидавшая в соседней комнате, вошла в сопровождении Пациано. Королева-мать продолжала перебирать стопкой лежавшие на ее столе бумаги, написанные на самых разных языках – французском, итальянском, испанском, немецком, – и то ли специально, то ли действительно это занятие так ее увлекло, но, казалось, не замечала, что уже не одна.

Пациано удалился.

Тофана неподвижно, словно статуя, стояла на протяжении пяти минут позади королевы, ожидая, когда та изволит обернуться. Но так как гора не шла к ней, она сама решила пойти к горе. Она дважды кашлянула – впрочем, весьма сдержанно.

– А, – произнесла королева, отрываясь от бумаг, чтобы взглянуть на посетительницу, – точно. Вы здесь. Я и забыла. Что вас привело? И прежде всего – одно замечание, дорогая, которое, надеюсь, вы усвоите: я не люблю непрошеных посещений.

– Смею уверить ваше величество, что не дерзнула бы беспокоить вас без особенно важной причины, – смиренно промолвила Тофана.

– Особенно важной? И какой же?

Тофана упала на колени.

– Я пришла просить у вашего величества милости!

– Милости?.. Объяснитесь.

– Моим сыновьям, Марио и Паоло, угрожает опасность во Франции, в Париже… Я явилась просить ваше величество позволить мне увезти их обратно в Италию.

– А!.. Неужели? Вашим сыновьям угрожает опасность во Франции, в Париже?.. Вы меня удивляете! Какая же опасность может угрожать этим юным, невинным существам?

– Величайшая опасность, госпожа! Самая ужасная – смерть!

– Смерть! Полноте!.. Вам, должно быть, приснился дурной сон!.. Кто же осмелится причинить хоть малейший вред детям, находящимся под покровительством обеих королев, меня и госпожи Елизаветы Австрийской?

– Уверяю ваше величество, что у меня есть все основания ждать для них наихудшего… Как, впрочем, и для себя самой. Один мой могущественный враг поклялся меня уничтожить, и этот враг знает, что самый верный способ поразить меня – поразить сначала моих детей.

– Так этому врагу известно, что Марио и Паоло – ваши дети? Вы же говорили мне, что это тайна для всех.

– Для этого врага в моей жизни тайн не существует.

– И этого врага зовут?..

– Ваше величество его не знает, так что и имя его ничего вам не скажет.

Екатерина Медичи снова нахмурилась: скрытность Тофаны при таких обстоятельствах крайне ей не нравилась. Разве не странно, когда тот, кто просит у тебя милости, от тебя что-то скрывает?

– Как хотите! – ответила она. – Оставьте это имя при себе… Какое мне до него дело?

Скрывая, однако же, свою досаду, она промолвила после некоторого молчания тоном, напускная мягкость которого так контрастировала с выражением «маски аббатисы, высокомерной и закоснелой, бледной и однако же глубокой, скрытной и испытующей» (тут мы приводим ее портрет, набросанный Бальзаком):

– Очень сожалею, моя дорогая, но при всем моем желании быть вам полезной, ничем не могу помочь.

– Смею ли спросить у вашего величества почему? – произнесла Тофана дрогнувшим голосом.

– По двум причинам, – ответила Екатерина. – Первая, и главная, заключается в том, что я уступила – и вы это знаете – ваших сыновей моей невестке, молодой королеве. Теперь они – ее пажи. Не могу же я пойти к госпоже Елизавете и сказать ни с того ни с сего: «Верните-ка мне этих детишек обратно». Вторая же причина – это граф Лоренцано, который и представил Марио и Паоло двору. Даже при условии, что я соглашусь освободить их от службы – с одобрения молодой королевы, нужно еще, чтобы граф Лоренцано лично явился просить меня об этом.

– Граф Лоренцано умирает, – сказала Тофана, – и потому не сможет ходатайствовать перед вашим величеством.

– Если уж граф Лоренцано, их дядя – таковым, по крайней мере, его полагают, не может для них ничего сделать, то что же можете сделать вы, которая им даже неизвестна? Разве Марио и Паоло послушаются вас, когда вы позовете их за собой? А я разве имею право принудить их следовать за вами? Вашим сыновьям так хорошо при дворе, графиня, что они едва ли согласятся покинуть Лувр, особенно единственно из необходимости подчиниться незнакомке – а ведь вы для них незнакомка. Они действительно здесь счастливы, очень счастливы; все их любят, лелеют. Они такие очаровательные! Оставьте! Оставьте! Выкиньте из головы ваши мрачные мысли! Уверяю вас, вы тревожитесь совершенно понапрасну. Никто не тронет этих милых детей. Позвольте им наслаждаться счастьем, а мне – вернуться к работе, к важной работе, которая требует всего моего внимания. До свидания, графиня!

С этими словами Екатерина повернулась к столу. Тофана смотрела на нее диким, блуждающим взглядом.

Как растрогать эту бесчувственную, злопамятную душонку?

– Госпожа королева! – воскликнула она, снова опускаясь на колени.

Екатерина даже не пошевелилась.

– Ваше величество, – продолжала Великая Отравительница, – можете приказать взять меня под арест, но добровольно я не уйду отсюда, пока не получу от вас милостивого ответа.

Королева-мать пожала плечами и, не глядя на собеседницу, холодно промолвила:

– И чего вы добьетесь, если попадете в тюрьму? Разве опасность, угрожающая вашим детям, от этого уменьшится?

– Быть может, мои враги удовлетворятся моим крахом и прекратят вынашивать зловещие планы против двух невинных… О, как только я раньше об этом не подумала!.. Ваше величество, если вам не угодно возвратить мне моих детей, то обещайте, по крайней мере, в ближайшие три дня отослать их из Парижа к любому из преданных вам людей, какого сами выберите, но так, чтобы никто не мог догадаться об их новом местопребывании. Поклянитесь, что сделаете это, госпожа, и я сию же минуту умру у ваших ног!

Кресло Екатерины медленно повернулось на одной из своих задних ножек, являя ее лицом к Тофане.

– Умрете? – осведомилась она. – И как же? Какой смертью?

– Той, которая здесь, внутри! – ответила Тофана, показывая королеве тот самый флакон, который она демонстрировала графу Лоренцано, уверяя последнего, что одной капли содержащейся в пузырьке жидкости будет достаточно, чтобы прекратить его страдания.

Екатерина взяла флакон.

– О, так это, как я вижу, серьезно? Вы действительно боитесь за ваших детей, – сказала она смягчившимся голосом.

– Может ли ваше величество сомневаться, когда, чтобы спасти их, я готова пожертвовать собственной жизнью?

– Гм! Пожертвовать собственной жизнью!.. Ваши яды, которые вы так нахваливали, графиня, отнюдь не оправдали моего первоначального доверия. Те люди, против которых я их использовала, до сих пор еще мозолят мне глаза.

– Я знаю это, госпожа королева. Как знаю и то, что именно поэтому вы перестали благоволить ко мне. Но я не виновата. Свечи были изготовлены правильно.

– Тогда чем вы объясните…

– Тем, что мой враг силен, госпожа, и задался целью расстроить все мои недобрые планы.

– Неужели он может отвратить и то зло, которое совершается по моей воле? Полноте! Назовите мне его имя, если хотите, чтобы я вам поверила… Говорите же! Чего вы боитесь? Ведь мы одни. Ваша откровенность не может вам повредить, а мне окажет большую пользу… Ха! В Париже, в Лувре – так как он должен иметь доступ в Лувр – есть некто, соперничающий со мною. Его имя? Назовите мне его имя!

– Маркиз Луиджи Альбрицци, – пробормотала Тофана.

– Маркиз Луиджи Альбрицци! – повторила Екатерина. – Этот итальянец, который привез в Европу все золото Америки. За что же он вас ненавидит?

– Я отравила его сестру, жену графа Лоренцано.

– Вот как!.. И, чтобы отомстить, он, в свою очередь…

– Отравил графа.

– А после графа хочет наказать еще и вас?.. Понимаю… А кто этот шевалье Карло Базаччо?

– Шевалье Карло Базаччо на самом деле зовут Филипп де Гастин. Это зять барона де Ла Мюра, которого пару месяцев тому назад умертвил, со всем его семейством и друзьями, барон дез Адре. Между тем как маркиз Альбрицци преследует своей местью Лоренцано и меня, Филипп де Гастин ведет свою против сыновей барона дез Адре… и дочерей… Ведь у барона дез Адре есть в Париже две дочери, не так ли?

– Да, да. Одна из них находится при молодой королеве в качестве фрейлины, другая же – в Монмартрском аббатстве… Ха-ха! Стало быть, итальянец и француз объединились ради выполнения схожих задач. Кстати, имеют на это полное право! Только одно для меня остается загадкой: с какой целью они вмешиваются в мои-то дела? Я-то что имею общего с предметами их ненависти?

– Вы покровительствовали мне, госпожа, этого достаточно для того, чтобы маркиз Альбрицци и граф де Гастин записали вас в свои враги.

– Да, понимаю! А они дерзки, эти господа Альбрицци и де Гастин! Значит, вы полагаете, ваши яды не подействовали потому…

– Что господа Альбрицци и де Гастин, зная намерения вашего величества относительно некоторых персон, сделали все, чтобы эти намерения сорвать.

– Стало быть, у них есть шпионы в Лувре, которые сообщают им все мои планы?

Тофана легонько кивнула.

– У них есть золото, госпожа – вы сами сказали, – много золота. А за золото люди продаются с потрохами.

Королева-мать встала, нахмурив брови.

– Меня предают, – пробормотала она, меряя широкими шагами комнату, – меня предают!.. Ах, если бы я только знала изменников!.. О, я их узнаю, обязательно узнаю!.. Приму к сведению ваше сообщение, графиня, и впредь буду осторожнее: теперь в курсе своих дел буду только я сама. В настоящее время для меня безразлично, что некоторым персонам удалось избегнуть моей мести. Я больше не питаю к ним ненависти… Екатерина Медичи, старая Екатерина Медичи была безумна, но рассудок к ней вернулся. Политический интерес отныне преобладает над всеми прочими мелочными интересами. Но постойте, постойте…

Королева-мать подошла к Великой Отравительнице.

– Вы хотите своих сыновей, – сказала она, – вы их получите.

Тофана просияла от радости.

– Но немного позже, – продолжала Екатерина.

На лице Тофаны снова отразилось беспокойство.

– Почему не сейчас же, ваше величество?

– Как я уже говорила, сегодня я слишком занята, чтобы… Ладно уж: откровенность за откровенность. Видите эти бумаги? Из них я узнала, что настало время действовать решительно. Что один враг, весьма опасный враг, должен умереть. Почему бы мне и не назвать вам его имя? Этот враг – адмирал де Колиньи. Адмирал де Колиньи в Париже, при дворе. Завтра он обедает за королевским столом. Дайте мне возможность завтра же освободиться от него – и обещаю вам, послезавтра я верну вам ваших детей. Слышите? Послезавтра!

Тофана вздохнула.

– Послезавтра! – прошептала она.

– Э! – воскликнула Екатерина. – Ну что значат несколько часов ожидания?.. Я же ведь жду!.. К тому же надо вам приготовиться к отъезду.

– Вы правы, – промолвила Тофана.

– Так займитесь же этим, – продолжала королева. – Как будете готовы, пришлете мне записку, которую передадите через Пациано, – уж в нем-то я уверена. Куда мне отослать затем Марио и Паоло?

– Под надежным эскортом, так ведь, госпожа?

– Не волнуйтесь! Под эскортом моих гвардейцев. Но до тех пор – ни единого слова, ни единого жеста, который мог бы сказать маркизу Альбрицци…

– О, я запрусь в своей комнате и буду сидеть там тихо, как мышка… Рене найдет для меня повозку.

– Хорошо. Я прикажу солдатам сопроводить вас так далеко, как вам будет угодно.

– Вы так добры, госпожа!

– Так-то уже лучше… Прощайте, вряд ли мы когда-либо свидимся. Но знайте: после адмирала де Колиньи я разберусь с маркизом Альбрицци. Ступайте!

Тофана почтительно поцеловала руку королевы.

– Да, и этот яд… – промолвила последняя, переводя взгляд на стоявший на столе флакон. – Вы уверены, что…

– Если влить десять капель этой жидкости в графин воды или бутылку вина, то тот, кто их выпьет…

– Хорошо!.. Жаль, однако, что здесь нет никого… как у Рене… над кем можно было бы…

– Поэкспериментировать?

– Да. Дело вовсе не в том, что я в вас сомневаюсь, графиня, – просто из любопытства.

Екатерина позвонила. Появился Пациано.

– Миро с тобой?

– Да, госпожа.

– Впусти ее сюда.

Миро – то была борзая, принадлежавшая Екатерине. Чудесная собака! Она вбежала, изъявляя свою радость при виде королевы прыжками и громким лаем.

– Будет-будет! – промолвила Екатерина. – Успокойся!.. Ваш яд подействует на это животное? – спросила она, поворачиваясь к Тофане.

– Разумеется! – отвечала Тофана. – Доказано, что кровь собаки и кровь человека весьма схожи.

– Вот как! Но каким образом дать ему попробовать? Капнуть на кусочек сахара?

– Или на пирожное.

– Есть у нас здесь где-нибудь пирожные, Пациано?

– Да, госпожа, в буфете, там, где хранится испанское вино.

– Принеси-ка скорее.

Миро внимательно следила за всеми жестами слуги; тот вынул из буфета небольшую коробочку с сухими пирожными в форме колец.

Миро была гурманом; она обожала лакомства. И эти пирожные ей были прекрасно известны – их приносили в кабинет королевы специально для нее, когда она вела себя хорошо.

Екатерина взяла одно пирожное из рук Пациано. Тофана откупорила флакон и пролила две или три капли его содержимого на «кольцо».

– У этого яда есть запах? – спросила королева.

– Нет, госпожа, – ответила Тофана.

Миро встала на задние лапы.

– Бедняжка! – тяжело вздохнула Екатерина.

К собакам она всегда испытывала куда большую жалость, чем к людям. Жалость, впрочем, умеренную. О чем свидетельствовало то, что, произнеся это слово сожаления, она бросила «бедняжке» пирожное.

Миро поймала «кольцо» на лету, с жадностью проглотила и… растянулась на ковре.

– Прекрасно! – холодно произнесла Екатерина. – Прощайте, графиня!.. Пациано, проводи графиню, а потом вернись и убери это.

«Этим» был труп несчастного существа, принявшего смерть от рук собственной хозяйки.

Пациано во время опыта даже бровью не повел, но, когда старый слуга-флорентиец вернулся, проводив Великую Отравительницу до лестницы, по щеке его стекала слеза. Королева уже вернулась к работе.

Пациано какое-то время молча смотрел на уже окоченевший труп, затем опечаленным голосом произнес:

– Так ли уж нужно было убивать эту скотинку?

– Тебе так жаль этой собаки, Пациано? – спросила королева, не оборачиваясь. – Утешься! Я попрошу у сына другую, еще более красивую.

Пациано пожал плечами.

– Собаки – не люди, их не заменишь, – сказал он.

Екатерина коротко хохотнула.

– Оставь уже свои рассуждения, – сказала она, – и убери это, да поскорее.

Пациано повиновался; он с трогательной деликатностью поднял тело Миро на руки и, поцеловав в мордочку, как не поступал никогда и ни с кем, унес прочь. Могло показаться, что прижав голову собаки к своим устам, он что-то шепчет ей на ушко.

Когда Тофана вернулась домой, Тартаро все еще дрых в своей комнате. Его приговорили к двенадцати часам вынужденного сна, и погрузившись в этот сон в три утра, он должен был из него выйти лишь в три часа пополудни. Что и случилось.

В три часа он проснулся – с головой немного тяжелой, но уже не больной, – вскочил с кровати и оделся, даже не подозревая (часов в его комнате не было), что проспал так долго.

Заслышав шум его шагов, находившаяся в своей комнате – и этого пробуждения дожидавшаяся – Тофана позвонила в колокольчик.

«Ну и дела! – подумал гасконец. – Должно быть, уже поздно, раз она встала». Он поспешил закончить свой туалет и откликнуться на призыв хозяйки. Та, с книгой в руках, сидела у окна. Наградив оруженосца вопрошающим взглядом – хотя в вопросе этом и не было гнева, – она промолвила:

– Вам, верно, ночью нездоровилось, мой друг?

– Нездоровилось? – повторил Тартаро, пораженный таким вопросом. – Вовсе нет! Что заставляет госпожу графиню полагать, что мне нездоровилось?

– Ваш долгий сон.

– Мой долгий сон?

– Разумеется. Взгляните на часы. Часто ли вы встаете в такое время?

Тартаро сделал то, что ему было приказано, и издал вопль удивления.

– Три часа! – пробормотал он. – Возможно ли это?

– Столь возможно, что я уже начинала терять терпение.

– Госпожа графиня слишком добра!.. Три часа! – повторил гасконец, все так же растерянно глядя на часы.

– Ну, невелика беда! – промолвила Тофана благодушным тоном. – Вы ведь и легли сегодня поздно. Я и сама только что встала… Оставим это и займемся более важными делами. Прежде всего вы отправитесь на улицу Святого Стефана Греческого и скажете вашему кузену Тибо Лепику, что с этого самого момента он может снова располагать домом, который сторожит.

– А! Так госпожа графиня не собирается…

– Туда возвращаться? Да, не собираюсь. Потом… я вот о чем подумала, Тартаро. Я вам приказала прекратить поиски этих двух мерзавцев, которые убили моего оруженосца Орио. Так вот: я передумала. В первых ваших демаршах вы не преуспели; возможно, в новых вам повезет больше… Предоставляю вам полную свободу действий. В следующие три или четыре дня вы мне не понадобитесь; так что используйте это время для определения местонахождения господ Сент-Эгрева и Ла Коша. Если по истечении этого срока вы скажете мне, где они находятся, то получите от меня сто золотых экю. Вы поняли?

Что Тартаро понял очень хорошо – а это было несложно – так это то, что Тофана желает от него избавиться… в будущем. Точно так, как уже избавлялась от него в прошлом, возможно, даже в эти долгие часы, которые он проспал. Проспал отнюдь не естественным сном, в этом гасконец не сомневался. Обычно больше шести часов он не дрых. Так что, пораскинув, в свою очередь, мозгами и отнесясь к словам хозяйки с глубочайшим вниманием, он сказал себе:

– Во всем этом есть какой-то подвох. Но какой? Сам я не столь догадлив, чтобы разгадать его, но господин Филипп, который гораздо умнее меня, его, несомненно, разгадает. В любом случае, раз уж Тофане я больше не нужен, какой мне смысл с ней оставаться? Она меня отсылает – что ж, я уйду, да еще порадуюсь, быть может, тому, что так дешево отделался. Все же восхитительным образом устроен человеческий мозг, раз уж он способен так развить собственную мысль, принимая при этом отражение мысли чужой!

Резюмируя вышесказанное, если Тофане не терпелось спровадить Тартаро, сам Тартаро только того и хотел, что покинуть Тофану. Вследствие такой схожести мнений Тартаро поклонился и с непринужденным видом сказал:

– Я повинуюсь госпоже графине и должен признать, как мне ни жаль с ней расставаться, повинуюсь с радостью! Постараюсь, как она и сказала, все же преуспеть в моих новых демаршах. И заработать сто золотых экю, которые она изволит мне обещать.

– Ступайте же! – сказала Тофана. – И удачи!

Еще раз поклонившись, Тартаро поднялся в свою комнату – за шлемом и шпагой. Однако же, надевая первый и вешая на пояс вторую, гасконец вновь предался размышлениям. Зачем Великой Отравительнице понадобилось избавляться от него в прошлом? Иными словами, почему он проспал целых двенадцать часов, на шесть больше обычного? Какой интерес она преследовала, ссылая его на столь долгое время в страну кротов?

Ах!.. Тартаро вздрогнул: его осенило! Тофана ему не доверяла – и у нее имелись на то причины, этого он отрицать не мог; – раз уж она отправила его в столь долгую спячку, то, очевидно, с дурным намерением. Но привело ли это дурное намерение к какому-то результату? Вот это он сейчас и узнает.

Расстегнув камзол, он порылся там, где спрятал свою корреспонденцию. Письмо по-прежнему находилось в наплечнике и печать была цела. Тартаро вздохнул с облегчением. И ему было от чего волноваться! Если бы Тофана прочла то, что он писал в этом письме, или, скорее, в двух письмах – к мадемуазель Бланш и Жерому Бриону…

– Уф! – произнес он, поспешно застегивая камзол. – Пронесло! Если бы эта мерзавка узнала, что господин Филипп… и мадемуазель Бланш… все еще живы, одному Богу, известно, что бы она сделала! Но она ничего не знает! И никогда не узнает!.. Тогда как я теперь могу присоединиться к господину Филиппу!.. Скорей же, в дорогу!.. Покидая этот дом без сожалений!

Тартаро быстрым шагом направился по аллее к улице. Уже удалившись от дома парфюмера, он бросил на окно Тофаны радостный, но в то же время немного обеспокоенный взгляд. Да, обеспокоенный, так как если он и уверился в неприкосновенности своей ценной тайны, то кое-какую проблему решить так и не смог.

– Но зачем все же ей понадобилось усыплять меня на двенадцать часов? – повторял он на ходу. Вскоре ему предстояло это узнать.

 

Глава VI. Как и почему королева-мать вдруг покинула королевскую охоту

Драма, о которой мы рассказали чуть выше, и которая закончилась публичным бесчестием двух дочерей барона дез Адре и смертью двух его сыновей, разыгралась в особняке д'Аджасета, в присутствии четырех десятков вельмож – элиты двора, – вечером того самого дня, когда Тофана явилась к королеве-матери с настоятельной просьбой вернуть ей Марио и Паоло.

Случайные свидетели мести графа де Гастина, маршал де Таванн, господа де Вильруа, де Бираг, де Гонди, де Шиверни и тридцать других, если внутренне и отнеслись к этому несколько жестокому мщению с пониманием, то вслух сочли необходимым высказать свое им возмущение.

«На все есть закон, господа, с которым можно не быть согласным, но который нужно уважать!» – сказал от имени всех маршал де Таванн, уходя. Ничего другого от них в тот момент и не требовалось. В будущем – да, от них могли потребовать большего.

Когда все дворяне, все еще находившиеся под впечатлением разыгравшейся у них на глазах трагедии, выходили из покоев дома во двор, где их ожидали кого экипаж, кого паланкин, граф д'Аджасет выбежал на улицу и окликнул их серьезным голосом:

– Позвольте еще на пару слов, господа!

– В чем дело? – спросил маршал де Таванн.

– У меня будет к вам одна небольшая личная просьба, – продолжал д'Аджасет.

– Говорите! – ответили несколько голосов.

– На правах друга господ Альбрицци и де Гастина прошу вас, их гостей, дать мне слово, что нигде не станете – по крайней мере, в течение ближайших двадцати четырех часов – упоминать о событиях этой ночи. Вы ведь можете подождать сутки, в знак признательности за ту несравненную любезность, которую оказывали вам – надеюсь, не вы станете этого отрицать, господа – все это время господа Альбрицци и де Гастин?

Маршал де Таванн обвел взглядом окружавших его вельмож; все, судя по выражениям их физиономий, склонялись к принятию этого предложения.

Карл IX не любил дуэли, поэтому дружеская забота д’Аджасета выглядела вполне оправданной: речь шла о том, чтобы дать Филиппу де Гастину, вышедшему победителем из поединка с Рэймоном де Бомоном и Людовиком Ла Фреттом, время где-нибудь укрыться от гнева его величества…

И люди, которые раз двадцать пожимали Филиппу де Гастину руку и которые, в большинстве своем, к тому же не единожды обращались к его толстому кошельку, как, впрочем, и к кошельку его друга маркиза Альбрицци, не могли не оказать ему ответную любезность…

– Хорошо! – ответил маршал де Таванн с молчаливого согласия товарищей. – Ровно сутки, начиная с этой минуты, мы будем обо всем молчать, д'Аджасет, даем вам слово. У господ де Гастина и Альбрицци будет достаточно времени, чтобы унести из Парижа ноги.

– Благодарю вас, господа! – сказал д'Аджасет.

Дело в том, что на следующий день после этих событий – то есть после визита Тофаны к Екатерине Медичи и дуэли Филиппа де Гастина с Рэймоном де Бомоном и Людовиком Ла Фреттом – его величество король Карл IX, который, как мы уже говорили, обожал охоту, намеревался выехать со всем двором в Медонский лес.

Впрочем, на охоту отправился не весь двор: немного приболевшая королева Елизавета на сей раз осталась в Лувре.

Взамен король взял с собой, помимо своих дорогих братьев – герцогов Анжуйского, Алансонского и короля Генриха Наваррского, своего доброго кузена де Гиза, прелестных сестер Маргариты и Клод, почтенной матушки Екатерины Медичи, того, кого он в последнее время называл ни больше ни меньше как отцом, своим возлюбленным отцом – господина адмирала де Колиньи.

С тех пор как в августе 1570 года был подписан мирный договор – третий за последние пять лет; на сей раз довольно удачный – между католиками и гугенотами, на крайне выгодных для последних условиях, Карл IX воспылал к Гаспару Колиньи, одному из вождей гугенотов, особой любовью.

Он желал, чтобы тот находился рядом с ним беспрестанно, с утра до вечера; не делал ничего без его одобрения. Вот и эта охота, решение о которой было принято еще неделю назад, едва не была отменена в самый ее канун только потому, что господину адмиралу не очень хотелось на нее ехать.

– Если вы, отец, не поедете в Медон, – воскликнул Карл IX, – то и я туда не поеду! Там, где вас нет, мне никогда не бывает весело!

Как не уступить столь любезной просьбе!..

И адмирал де Колиньи, не питавший особого вкуса к охоте, отправился с королем в Медон охотиться на лисицу… А по возвращении, в Лувре, ему предстояло обедать за королевским столом.

Выехав из Парижа на рассвете, двор был в Медонском лесу уже в пять утра… В десять, поприсутствовав при убийстве пяти или шести лисиц, его величество уже отдыхал в замке, прекрасном замке, построенном при Генрихе II по плану Филибера Делорма и принадлежавшем кардиналу Лотарингскому, который, ввиду столь знаменательного визита, приказал накрыть пышный стол.

В полдень двор все еще трапезничал и, казалось, трапеза эта затянется надолго. Король пребывал в прекрасном расположении духа; он выпивал с Колиньи и Генрихом Наваррским и прочитал им свои последние стихи:

– Браво, сир, браво! – вскричали Колиньи и король Наваррский, слушавшие Карла IX с восхищением и вниманием.

– Не правда ли, они прекрасны, стихи короля? – воскликнула Маргарита и, покинув свое место, подошла к креслу брата и встала за его спиной.

– Что ж, если они тебе нравятся, Марго, можешь меня поцеловать! – сказал Карл.

– Охотно, сир!

И Маргарита приложила свои розовые уста к желтоватому и гладкому, как слоновая кость, лбу короля.

Генрих Наваррский вздохнул.

– Почему ты вздыхаешь, Генрих? – спросил Карл, улыбнувшись. – Или этот поцелуй возбуждает в тебе ревность?

– Вовсе нет, сир, – ответил Беарнец. – Разве можно ревновать сестру к брату? Я вздыхаю потому…

– Потому?..

– Потому что, услышав, как вы декламируете столь прекрасные стихи вашего же сочинения, я, к моему великому разочарованию, вынужден признать, что даже за неделю глубокой мыслительной деятельности не смог бы вытянуть из моей головы и единой рифмы.

Король весело погрозил Генриху пальцем.

– Ты так говоришь, братец, но, полагаю, ты просто хвастаешься!

– Как, сир, хвастаюсь тем… что я глуп?

– О, ты далеко не глуп, братец, далеко не глуп! – пробормотал Карл, чокаясь с королем Наваррским, который принял этот слащавый комплимент с присущей ему невозмутимостью.

Несмотря на то, что Екатерина Медичи сидела на противоположном конце стола, напротив Карла IX, и казалась совершенно погруженной в беседу с окружавшими ее дамами и господами, от внимания ее, как обычно, не ускользало ничто из того, что происходило на другой стороне.

Она так же в тот день была более улыбчивой, более любезной, чем обычно. Во время охоты она несколько раз перебрасывалась парой-тройкой приветливых, но ничего не значащих фраз с адмиралом Колиньи, и вот теперь, повторимся, чутко прислушивалась к тому, что говорится в кругу короля, не забывая, однако же, участвовать в разговорах, что велись на ее половине стола… Прислушивалась столь чутко, что когда Карл IX произнес вполголоса эти три слова, выражающие его мнение относительно ума Генриха Наваррского, она повторила насмешливо:

– Да уж, далеко, далеко не глуп!

Карл IX слегка приподнял бровь при столь неожиданном эхо.

– Однако у нашей матушки завидный слух! – шепнул он Маргарите.

– Ваше величество только сегодня это заметили? – ответила тем же тоном будущая супруга Генриха Наваррского. – Там, где она, никогда не следует говорить того, о чем можно потом пожалеть.

Король едва заметно кивнул в знак согласия и, видимо, желая переменить тему разговора, промолвил, осмотревшись кругом:

– Вот так штука! У нас недостает двух охотников! Мы призывали маркиза Альбрицци и его друга, шевалье Базаччо, сопровождать нас в Медон, и мы их не видим! Или они больны? В таком случае, полагаю, им следовало бы извиниться, разве нет?

Карл IX адресовал этот вопрос маршалу де Рецу, который был ответственен за организацию охоты.

– Я удивлен отсутствием господ Альбрицци и Базаччо не меньше вашего величества, – ответил герцог де Рец. – Тем более удивлен, что, вопреки приличиям, эти господа даже не прислали мне никакого извиняющего их письма…

– Хорошенько поискав, мы, возможно, нашли бы здесь несколько персон, которые могли бы просветить нас о причине этого необычного отсутствия… Как и относительно отсутствия двух дворян из моей свиты: господ Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта.

Эти слова произнес кисло-сладким тоном уже герцог Алансонский, посмотрев поочередно на маршала де Таванна, господ де Бирага, де Шиверни, де Вильруа и нескольких других, которые были свидетелями смертельного сражения Филиппа де Гастина с сыновьями барона дез Адре.

Таванн, Бираг, Шиверни и прочие из числа тех, кому был адресован этот безмолвный вопрос, сохраняли невозмутимость.

Никто из них и не догадывался, что, вопреки принесенной клятве, один из гостей, присутствовавших накануне на званом ужине в особняке д'Аджасета, уже, прежде условленного времени, рассказал обо всем герцогу Алансонскому.

– В любом случае, – продолжал король с улыбкой, – если причина отсутствия господ Альбрицци и Базаччо не является тайной для большинства из здесь собравшихся, пусть те, кому она известна, хранят ее в секрете и дальше. Мы не станем упрекать их в скрытности, которую, вероятно, сочли для себя необходимой. Пойдемте, господа, еще не поздно: надеюсь, перед возвращением в Париж мы еще успеем убить парочку-другую лисиц. Господин кардинал, примите наши поздравления: завтрак был восхитителен. Отец, Генрих, вы идете?

Карл IX встал из-за стола. Он выходил, опираясь на руку адмирала де Колиньи с одной стороны и плечо короля Наваррского с другой; впереди, гордый похвалой, полученной за блестящее гостеприимство, семенил кардинал Лотарингский; позади шли прочие придворные господа и дамы.

Екатерина Медичи покинуть зал не спешила, как и герцог Алансонский, которого она придержала и подозвала к себе взглядом.

Они остались одни.

– Так что же, сын мой, – спросила она, – случилось с господами Альбрицци и Базаччо, а также с вашими оруженосцами, господами де Бомоном и Ла Фреттом?

– А то, матушка, – ответил герцог, – что вчера вечером господа Альбрицци и Базаччо убили господ де Бомона и Ла Фретта в доме графа д'Аджасета на дуэли. Убили после того, как доказали им – самым низким образом, – в присутствии человек сорока гостей, что обесчестили их сестер, мадемуазелей Жанну и Екатерину де Бомон.

– Да что вы плетете, сын мой!

– Истинную правду, матушка.

– И от кого вы об этом узнали?

– От одного из свидетелей этой самой дуэли… и бесчестия, барона д'Альво.

– Но как так случилось, что один лишь барон д'Альво…

– О ней рассказал? Дело в том, что с других маркиз Альбрицци взял слово, что они будут весь день молчать об этом прискорбном случае. Но прежде, сударыня, вы должны знать, что так называемый неаполитанский шевалье Базаччо есть не кто иной, как граф Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра, убитого, со всей его семьей, пару месяцев назад бароном дез Адре.

– О! Так это во имя мести…

– Филипп де Гастин пролил до последней капли кровь Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, после того как обольстил мадемуазелей Жанну и Екатерину де Бомон? Да. Филипп де Гастин сам объявил перед всеми, что эти два месяца он жил ради одной лишь мести.

– А какова роль во всем этом маркиза Альбрицци?

– Он помогал графу воплотить в жизнь его жестокие планы.

– Но где и как маркиз и граф познакомились? С какой стати они объединились, дабы обрушиться на детей барона дез Адре?

– Чего не знаю, того не знаю. Я могу вам сказать лишь то, что сам услышал от д'Альво.

– Справедливо. Что ж, расскажите мне во всех подробностях то, что вам поведал д'Альво, сын мой, расскажите… Похоже, это очень занимательная история, очень! Охота никуда от нас не денется; присоединимся к ней позже. Я вас слушаю.

Королева-мать говорила так, неспешно спускаясь, под руку со своим третьим сыном, по главной лестнице Медонского замка. Последние несколько ступеней – и она оказалась в вестибюле, по правую сторону, по выходе из которого лежал главный двор, по левую – парк замка. В ту же секунду некий человек, весь в поту и в запылившихся одеждах, возник, в сопровождении слуги, в дверях вестибюля.

Этим человеком был виконт Маларет, лейтенант гвардейцев Екатерины Медичи.

– В чем дело, Маларет? Зачем вы здесь?

Виконт поклонился, вытащил из кармана небольшую записку и протянул королеве-матери. Эта записка содержала такие слова, написанные по-итальянски:

«Ужасный несчастный случай, госпожа: вследствие некоторых обстоятельств, которые было бы слишком долго объяснять в этом письме, сыновья Тофаны выпили яд, который вам принесла их мать. Они мертвы. Тофана обезумела; она ворвалась в ваши покои, примешивая ваше имя к своим проклятиям…

Не знаю, что делать. Приезжайте как можно скорее.

Пациано».

Несмотря на все свое самообладание – а, как мы знаем, хладнокровие изменяло ей крайне редко, – Екатерина Медичи сильно побледнела, читая эту записку.

Заметив эту бледность, герцог Алансонский – скорее из любопытства, нежели из сочувствия – тотчас же бросился к матери, но та, остановив жестом любые расспросы, промолвила:

– Пустяки, ничего страшного. Просто я нужна в Лувре… и я туда возвращаюсь. Вы ведь передадите королю, что я была вынуждена покинуть охоту, чтобы вернуться в Париж?

Герцог поклонился.

– Я передам ему это, госпожа, – сказал он.

– И еще одно, сын мой: маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо – или Филипп де Гастин, какая разница! – как вы мне сказали, предательски убили двух ваших дворян и обесчестили их сестер. Вы не считаете, что, прежде чем король, ваш брат, узнает об этих преступлениях и прикажет наказать этих господ самым строгим образом, было бы неплохо вам самому принять меры для того, чтобы они никуда не скрылись?

Герцог Алансонский вновь поклонился.

– Мне и самому это уже приходило в голову, госпожа, – сказал он.

– Тогда по возвращении в Париж действуйте, не теряя ни минуты.

– Так я и намереваюсь поступить, сударыня.

– Хорошо. До свидания.

И, сопровождаемая Маларетом, королева-мать спустилась во двор, где ее ждал паланкин, носимый четырьмя выносливыми мулами.

 

Глава VII. Как было доказано, что крайне эффективный, по словам Тофаны, яд, таковым и является

Как мы уже говорили, королева Елизавета отказалась принять участие в охоте под предлогом нездоровья. Она действительно страдала, но то были страдания души, а не тела. Королева обожала своего супруга, а ее супруг с каждым днем все чаще и чаще ее покидал ради недостойной любовницы.

С каждым днем страдания молодой и очаровательной принцессы становились все более и более невыносимыми, с каждым днем она плакала все больше и больше. Она действительно была очаровательна, к тому же мила и добра. Мы уже упоминали ранее, что она была практически святой, и это, судя по всему, истинная правда, потому что даже Брант – историк дебошей и скандалов – признавал добродетели Елизаветы Австрийской.

Итак, в тот день госпожа Елизавета, сославшись на болезнь, осталась в своих покоях, тогда как его величество король Карл IX, со всем двором, пажами и слугами, отправился в Медонский лес охотиться на лисиц.

Из всего своего обычного общества молодая королева пожелала сохранить рядом с собой одну лишь мадемуазель Шарлотту де Солерн.

Даже Рудольфу, главному оруженосцу, не было в тот день дозволено засвидетельствовать ей свое почтение. Потому-то грустил и он, Рудольф де Солерн! Грустил по своей собственной грусти, грустил по той, кого в душе считал любимой женщиной.

Впрочем, и Шарлотту в последние дни все чаще посещали мрачные мысли, к которым примешивалась – крайне редко! как лучик солнца, пробившийся на минутку сквозь тучи – одна милая ее сердцу…

Хотя, следуя рекомендациям Луиджи Альбрицци, ее брат и не открыл ей причину странных мер предосторожности, которые он наказал ей неукоснительно соблюдать, Шарлотта и сама понимала, что эта причина исходит от ее ужасного врага – Екатерины Медичи.

Понимала она и то, что на кону стоят ее и Рудольфа жизни, и мысль об этом, как несложно догадаться, отнюдь не делала молодую девушку счастливой.

Кто знает, возможно, чисто инстинктивно, догадывалась Шарлотта и о том, что за то, что она и Рудольф все еще живы, они должны благодарить Луиджи Альбрицци, того самого Луиджи Альбрицци, к которому ее непреодолимо тянуло, пусть тот до сих пор ни разу и не признался ей в своей любви?

Пробило десять. Свободные в то утро от службы, Марио и Паоло прогуливались по саду, пребывая в пресквернейшем расположении духа. Весь день накануне они жили предвкушением того, как будут сопровождать молодую королеву на охоту, и вот вечером узнали о том, что им придется остаться в Париже.

Теперь же, небрежным шагом прохаживаясь по аллеям дворцового сада, братья изливали друг на друга общие досаду и сетования.

– Вот уж действительно, – сказал Марио, – нужно же госпоже Елизавете было так расхвораться, чтобы вынудить нас остаться здесь, когда весь двор отправился развлекаться.

– Подумаешь! Расхвораться! – возразил Паоло с насмешливой улыбкой. – Возможно, не так уж она и больна, как прикидывается. И уж кому, как не красавцу графу де Солерну, это знать! Спорим, что сейчас он находится при ней?

Марио отрицательно покачал головой.

– Нет, – произнес он. – Он приходил к ней утром, но сестра ему сказала, от имени госпожи Елизаветы, что распоряжения для него будут лишь после королевской охоты.

– Как бы то ни было, – продолжал Паоло, – пока пажи короля, королевы-матери и их высочеств Анжуйского и Алансонского носятся верхом по лесу, мы вынуждены томиться в Лувре. Чем займемся, чтобы совсем не умереть со скуки?

– Действительно, чем бы заняться?.. Ну-ка, ну-ка! Ты, слышал, Паоло, шум позади нас?

– Где именно?

– А вон там, в кустах. Бьюсь об заклад, там есть гнездо.

– Думаешь?.. Действительно! Теперь и я слышу какое-то чириканье. Если там гнездо, нужно его забрать. Ощиплем птенчиков живьем и посмотрим, как их мать будет мучиться.

– Да, это развлечет нас. Пойдем!

Эти двое негодных мальчишек не ошибались: в нескольких шагах от того места, где они остановились, действительно имелось гнездо, укрытое в кустах бенгальской розы, прямо посреди грядки.

То было гнездо савок или завирушек; единственного вида птиц, который остается на наших полях зимой, несколько оживляя это время года своим щебетанием. Они чувствовали себя здесь в такой безопасности, эти птички, они и их выводок – четыре птенчика, едва покрывшихся пушком, предвестником перьев! Садовники их не трогали, как сильный не трогает слабого!

Марио и Паоло размеренными шагами подошли к гнезду, изрядно напугав главу семейства, который улетел при их приближении. Более храбрая, самка дождалась, пока руки пажей потянутся к гнезду, и лишь тогда оставила своих малюток, издав громкое чириканье, в котором гнева было гораздо больше, чем страха.

«В чем дело? Почему кто-то позволяет себе беспокоить ее во время исполнения материнских обязательств?» – так, по-видимому, следовало понимать ее щебетанье.

Увы! Она еще не знала, какую боль ей придется испытать чуть позже!

Марио извлек гнездо из его укрытия.

– Ого! – воскликнул он. – До чего ж страшненькие! Наверное, и пары дней не прошло, как вылупились.

– А вот и мать летит! – перебил его Паоло. – Смотри, как беспокоится.

– Вроде как на нас ругается! Ну же, попробуй, красавица, забери у нас своих деток, попробуй!

С этими словами Марио вытянул гнездо на руках в направлении славки, которая описывала вокруг него беспорядочные круги, чирикая уже скорее жалобным, нежели разгневанным, тоном.

– Не хочешь – как хочешь! – иронично продолжал паж. – Тем хуже для тебя! Тогда я их забираю. Пойдем, Паоло. Отнесем их дворцовым кошкам.

– Нет-нет, подожди! – возразил Паоло. – У меня есть идея получше. О, вот уж позабавимся!

– И что за идея?

– Увидишь!

Да, вероятно, в жилах Марио и Паоло с детства текла порочная кровь. Рожденные чудовищем, они и инстинкты унаследовали чудовищные. И то были всего лишь дети! Что с ними стало бы, когда бы они выросли?

Знаете ли вы, какая забавная мысль пришла в голову Паоло? Даже не гадайте – все равно не угадаете! В гнезде было четверо птенцов; Паоло здесь же, на грядке, выкопал для них четыре ямочки, поместил туда малюток, а затем вновь засыпал землей, таким образом, чтобы на виду оставались лишь их головки.

Юный негодник, сам о том не догадываясь, в точности повторил пытку, которую применяли когда-то варвары в отношении христиан. Марио смеялся, прыгал и хлопал в ладоши, глядя на то, как брат приводит свою забавную мысль в исполнение.

Следующим делом Паоло поставил гнездо между четырьмя головками агонизирующих птенчиков и, обращаясь к савке, которая продолжала летать кругом, воскликнул с торжествующим видом:

– Вот! А теперь, красавица, попробуй их достать! Сумеешь – мы тебе мешать не будем!

– Нет, не будем, – повторил Марио. – Переложи своих детишек в гнездо, красавица… если сможешь.

Глядя на то, как савка, как обезумевшая, с криками отчаяния, скачет с кустика на гнездо и с гнезда за каждым из своих вот-вот готовых умереть детенышей, близнецы хохотали до упаду.

Внезапно, прервав свой приступ веселья, Марио обернулся. По аллее, где они с братом предавались вышеуказанному развлечению, кто-то шел.

Марио различил знакомую фигуру; фигуру того – мы об этом помним, да и близнецы не забыли, – кто не далее как неделю назад не позволил им довести до конца игру с сынишкой садовницы, Денизы Понтуа.

К ним приближался Пациано, доверенный слуга госпожи Екатерины.

На сей раз случай был не столь серьезный, к тому же – опять же, если вспомнить, – Марио и Паоло было глубоко начхать на выговоры Пациано, тем не менее первый из братьев решил не давать старому слуге лишний повод поймать их на лжи, которая могла бы запятнать их безупречную репутацию.

– Прикрой это, Паоло! – произнес он вполголоса. – Прикрой это!

Паоло, в свою очередь, тоже обернулся, заметил Пациано и, ничего не ответив, тотчас же исполнил наказ брата, засыпав головы птенцов землей, тогда как Марио замаскировал место преступления парой-тройкой наспех сорванных цветков.

Тем временем Пациано приближался. Видел ли он, чем занимались пажи? Если и да, то не подал виду.

– Я искал вас, мои юные господа, – сказал он вежливым тоном, не забыв отвесить близнецам глубокий поклон.

– Да? Но зачем? – спросил Марио. – Что вам от нас нужно?

– О, здесь я вам этого сказать не могу. Я прогуляюсь до конца аллеи, а затем вернусь в личные покои госпожи Екатерины…

– Ладно, – сказал Паоло. – Через четверть часа мы постучимся в потайную дверцу кабинета ее величества.

– Хорошо!

Пациано снова поклонился и продолжил свой путь.

Через четверть часа, как и было условлено, близнецы, вернувшись во дворец – практически пустынный в этот день, вследствие отсутствия короля, принцев, королевы-матери и их свиты, – предстали перед указанной дверью, которая тотчас же перед ними отворилась.

Пациано провел их в рабочий кабинет и жестом предложил присесть.

– Дело вот в чем, мои юные хозяева, – сказал он. – Госпожа Екатерина, как вам известно, на охоте в Медоне, с королем и всем двором…

– За исключением молодой королевы, – перебил его Паоло, – и что до нас с братом, то мы расстроены тем, что недомогание госпожи Елизаветы вынудило нас остаться с ней в Лувре!

– Нет худа без добра, – продолжал Пациано, – и если сегодня, господа, вы лишились удовольствия, то, вероятно, сможете снискать себе лишнее уважение… преподнеся госпоже Екатерине очередное доказательство вашей преданности.

– А! – воскликнул Марио. – И каким же это образом? Что мы должны сделать? Объяснитесь, Пациано.

– Госпожа Екатерина поручила вам передать нам какое-то важное сообщение? – спросил Паоло.

Старый слуга улыбнулся, что с ним случалось нечасто.

– Ну-ну! – произнес он. – Проявите же хоть чуточку терпения, мои юные господа, прошу вас! Не нужно лишних слов – они мне не по вкусу. То, что мне поручено вам передать, я сейчас же вам передам. Вы нужны госпоже Екатерине. Зачем? Это мне не известно. Знаю лишь то, что она вернется в Лувр гораздо раньше короля и принцев. Сейчас половина одиннадцатого; вы увидите ее самое позднее в полдень. Теперь же, когда вы обо всем проинформированы, я, с вашего позволения, вернусь к своим занятиям. Если желаете убить время в ожидании ее величества, вот карты. Если испытываете жажду, вот, на подносе, испанское вино и бокалы. Имею честь откланяться.

С этими словами Пациано развернулся и быстро удалился.

Переглянувшись, близнецы рассмеялись.

– Да уж! – сказал Марио. – Не зря его все зовут Нелюдимом.

– Ага, – подтвердил Паоло. – Таких неотесанных чурбанов еще поискать надо. Но, какой бы он ни был, он служит госпоже Екатерине верно и преданно, а это главное. Плохо лишь то, что нам придется сидеть здесь еще полтора часа. Не мог позволить нам еще полчасика побыть в саду, скотина! Забавно было бы сейчас взглянуть на этих заживо погребенных птенчиков.

– Это уж точно!

– Но мы ведь можем возобновить эту игру завтра с другими птицами, не так ли?

– Конечно. А может, уже и сегодня: не продержит же королева нас весь день в своем кабинете!

– Но раз мы уж здесь одни, можем по крайней мере как следует его осмотреть.

– О, здесь нет ничего интересного. Книги… и опять книги… Да и меблированы покои молодой королевы куда как роскошнее!

– Это уж точно! Как-то здесь мрачно!

– Мрачно и холодно, в полном соответствии с лицом той персоны, которая здесь обитает.

– Тише! А ну как нас кто-нибудь услышит!

– Полно тебе! Мы же здесь совсем одни.

Близнецы рука об руку прохаживались по комнате, с умеренным любопытством изучая каждую попадавшуюся им под руку вещицу, книгу, предмет гарнитура. Перспектива провести в этом помещении полтора часа их явно угнетала.

– Пить хочешь? – спросил Паоло, останавливаясь перед подносом, на котором стоял графин с вином.

– Нет.

– И я не хочу. Что это за вино такое? Пациано сказал: испанское. На цвет весьма приятное.

Паоло откупорил графин.

– И на запах тоже, – добавил он. – Может, попробуем, чтобы развлечься?

– Попозже. А пока давай, может, в пикет сразимся?

– Давай!

Марио и Паоло сели за стол, друг напротив друга. Марио растасовал карты, лишь недавно – в том, что касается фигур – измененные в соответствии с поэтическим желанием его величества короля Франции.

В правление Карла IX четыре валета изображались в виде слуг: для охоты, дворянского сословия, придворного и ливрейного; короли и дамы носили имена великих исторических персон древности: Августа, Константина, Соломона и Хлодвига; Клотильды, Елизаветы, Пентесилеи и Дидоны. Правление Людовика IX, который навязал картам такой девиз: «Люблю любовь и двор! Да здравствует королева! Да здравствует король!», эти королевские иллюстрации не устроили, вследствие чего для обозначения королей и дам были выбраны имена Цезаря, Нина, Александра и Кира; Помпеи, Семирамиды, Роксаны и Елены, тогда как валетов изображали четыре храбрых рыцаря – Роже, Рено, Роланд и Ла Гир… В годы первой французской республики на смену дамам пришли четыре республиканские добродетели – благоразумие, правосудие, воздержание и мужество; валетов изображали четыре различных типа республиканцев, королям же были присвоены имена четырех величайших французских философов того времени: Вольтера, Руссо, Лафонтена и Мольера. «Можно было бы написать целую книгу по революции карт», – говорит библиофил Жакоб, у которого мы позаимствовали эти детали, и остроумно добавляет: «Уж не прописаны ли наши революции в наших играх?»

– На что играем? – спросил Паоло.

– Уж и не знаю… – ответил Марио. – А, придумал: давай разыграем право исполнить самую трудную роль в поручении, которое нам даст госпожа Екатерина.

– Идет!

Завязалась игра. Партию выиграл Марио. Паоло с досадой швырнул карты на пол.

– Просто повезло! – воскликнул он.

– Сердишься? – спросил Марио.

Паоло улыбнулся.

– Да разве я могу за что-то на тебя сердиться?

И, наклонившись к брату, он дважды поцеловал его со всей нежностью. О, какими бы они ни были, эти близнецы, но любили они друг друга всем сердцем!

– Еще партеечку? – спросил Марио. – Реванш?

– Нет. Карты – это глупо.

– Так давай выпьем! Что-то в горле пересохло.

– И у меня.

Марио подошел к подносу, стоявшему на серванте, плеснул в бокалы вина и вернулся к столу.

В эту секунду на каком-то расстоянии от близнецов, за дверью, через которую удалился Пациано, послышался сухой треск. Шум этот походил на тот, какой производит вдруг покачнувшийся и прислонившийся к стене человек.

– Что это? – спросил Паоло.

– Какая-нибудь собачка госпожи Екатерины скребется, – ответил Марио. – Ах, какой приятный аромат у этого вина, ты не находишь, брат?

– Да, очень приятный. Выпьем же!

– Выпьем. За твое здоровье, Паоло!

– За твое здоровье, Марио!

Они осушили бокалы. Осушили одновременно и одновременно же поставили их на стол.

– Прелесть что за вино! – сказал Марио, проведя языком по нёбу.

– Да, просто восхитительное! – отозвался Марио. – Еще по бокальчику?

– Охотно!.. Ах!..

Марио произнес это «ах!», когда встал, чтобы подойти к подносу за графином. И, издав это восклицание, внезапно ужасно побледнел и дрожащей рукой потянулся к груди, в которой вдруг ужасным пламенем вспыхнула боль.

– Я… я горю! – прохрипел он.

– Я… умираю! – пролепетал Паоло, тоже вдруг побледневший и схватившийся за грудь. – Брат… милый брат!

– Мой брат!

Больше они ничего не сказали. Яд оказался таким эффективным, что никакое вмешательство не смогло бы лишить его убийственных качеств. Взор их затуманился; однако же разум какое-то время был еще жив, – мысль о любви, братской симпатии (единственном великодушном чувстве, какое когда-либо испытывали) пробежала в их мозгу.

Они протянули друг к другу руки, чтобы соединиться в предсмертном объятии. Тщетное усилие! В этой последней радости им было отказано.

Один рухнул на пол, как подбитый. Другой навзничь опрокинулся в кресло, в котором и сидел, судорожно вцепившись пальцами в подлокотники.

Они были мертвы.

И тогда дверь, за которой пару минут назад раздался шум, привлекший внимание близнецов, отворилась и в комнату вошел слуга королевы-матери. Старый флорентиец подошел к трупам, поочередно, кончиками пальцем, коснулся сердца каждого – сердца, которое уже не билось, – и процедил сквозь зубы:

– Как Миро!.. Ха-ха! Я так и знал, что это гадкое зерно не взрастет и будет скошено в траву! Что ж, пора заработать мои три тысячи экю. Тофана, должно быть, уже получила мою записку, приготовимся же к встрече с нею!

 

Глава VIII. Где Луиджи Альбрицци занимается теми, кого любит

Не имея возможности видеть свою дорогую госпожу – и это притом, что он знал, что королева Елизавета неважно себя чувствует, – Рудольф де Солерн, крайне печальный, скорее даже смертельно встревоженный, пребывал в одиночестве в своих покоях в Лувре, когда вдруг портьера комнаты, где главный оруженосец, вытянувшись на шезлонге, предавался невеселым мыслям, приподнялась, и слуга объявил о приходе маркиза Альбрицци.

Маркиз Альбрицци! Услышав это имя, Рудольф вскрикнул от радости – ведь так приятно, когда на душе печаль, увидеть того, кого любишь!

– Проси его, проси! – воскликнул он.

Появился Луиджи. Не успел он перешагнуть порог, как Рудольф уже оказался рядом, дабы пожать ему руку.

Слуга удалился. Главный оруженосец жестом указал маркизу на одно из кресел.

Было начало одиннадцатого утра; тот самый час, как мы помним, когда Марио и Паоло рыскали по кустам шиповника в поисках гнезда завирушек, которое собирались разорить со свойственной им жестокостью.

– Чему обязан честью и радостью вашего визита, господин маркиз? – промолвил Рудольф. – И, прежде всего – уж простите мне эту бестактность, – почему вы не на охоте, вы и шевалье Базаччо, фавориты короля?

Губы Луиджи Альбрицци растянулись в горькой улыбке, когда тот ответил:

– Не такая уж это и слава, господин де Солерн, – быть фаворитами короля Франции, по крайней мере, я и шевалье Базаччо к ней никогда не стремились. Более того, уже сегодня, еще до возвращения его величества короля Карла IX с охоты, я и шевалье намереваемся покинуть двор и Париж, покинуть навсегда.

Рудольф де Солерн сделал движение, в котором печали было не меньше, чем удивления.

– Что я слышу?! – воскликнул он. – Как! Вы уезжаете, маркиз!.. Вы…

Он запнулся.

– Оставляете меня! Заканчивайте вашу мысль, граф, заканчивайте без колебаний, – промолвил Луиджи. – Именно для того, чтобы переговорить с вами на эту тему, я сюда и явился. Нет, мой друг… – Вы ведь позволите мне называть вас так? По крайней мере, я надеюсь, что всегда был достойным вашей дружбы. – Нет, мой друг, я покидаю Париж, но не вас: душа моя остается неразрывно связанной с душой вашей. И вы сию же минуту в том удостоверитесь через объяснения, которые я вам дам; через признание, которое я вам сделаю; через просьбу, с которой я к вам обращусь… Просьбу, от исполнения которой зависит счастье всей мой жизни, дорогой граф!

– Можете тогда быть уверены в своем счастье, дорогой маркиз, – живо ответил граф, так как, что бы вы у меня ни попросили – будь это даже моя кровь, – я заранее обязываюсь не отвечать вам отказом.

– Даже, – проговорил Луиджи Альбрицци, взвешивая каждое слово, – если вы услышите, как вокруг вас проклинают мое имя как имя человека, который помог совершить преступное деяние? Даже если против меня восстанет все общественное мнение? Даже если вы узнаете, что оставил двор… Париж… Францию… лишь для того, чтобы избежать справедливого наказания за то, что назовут моим преступлением?

Рудольф выпрямился и тихим, что вполне гармонировало с безмятежностью его лица, голосом промолвил:

– Маркиз Альбрицци, что я ответил вам пару недель назад, когда вы великодушно соизволили спасти меня и мою сестру от угрожавших нам опасностей, после чего посоветовали мне никогда ни в чем в вас не винить, что бы я о вас ни услышал?.. Я сказал, что вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится; что, после того, что вы сделали для меня и моей сестры, даже если вы ударите меня в лицо, я откажусь верить в то, что вы желали тем самым оскорбить меня. Так вот, господин маркиз: все, что я говорил тогда, я готов повторить и сейчас. Даже если весь мир обвинит вас в каком-либо дурном поступке, я буду полагать, что весь мир ошибается! Даже если я собственными глазами увижу неоспоримое доказательство этого дурного поступка, я откажусь в него верить!

Луиджи горячо пожал Рудольфу руку.

– В добрый час, граф! – воскликнул он. – Другого ответа я от вас и не ожидал! С вашего позволения, я буду с вами столь же откровенен. Слушайте же, слушайте внимательно, прошу вас, так как на счету каждая минута; в любой момент может так статься, что я буду вынужден с вами проститься. Опасность, которой вы и мадемуазель де Солерн подвергались, миновала. Королеве-матери несколько поднадоели эти тщетные попытки покушения на ваши жизни, тем более что та безумная любовь, которой она к вам, дорогой Рудольф, пылала, угасла. Могу дословно воспроизвести слова, в которых она выразилась вчера об этом в разговоре с той персоной, что поставляла ей яды, действия которых мне удалось нейтрализовать: «Старушка Екатерина Медичи была на грани помешательства; но, к счастью, рассудок вернулся к ней, и теперь политические интересы стоят для нее выше жалких страстишек».

– Она так сказала?!.. Но вам-то откуда об этом известно? – воскликнул Рудольф де Солерн.

Столь неподдельное изумление главного оруженосца вызвало у Луиджи Альбрицци улыбку.

– Нет ничего удивительного в том, что вы не понимаете, как я могу быть в курсе самых потайных чувств королевы-матери, того, что она открывает лишь своим сообщникам. Однако же это факт: мне известны все ее помыслы. С момента моего появления в Париже королева-мать не сделала и не сказала ничего такого, о чем бы я тотчас же не узнал. А иначе как бы я смог противостоять ей? О, мне известно даже то, что во время этой самой встречи с… некой женщиной, изготовительницей ядов, Екатерине Медичи удалось вырвать из уст последней имя того смельчака, который встал между ней и предметами ее ненависти!

Рудольф вздрогнул.

– Как! – воскликнул он. – Так королева-мать знает, что это вы спасли меня и мою сестру от верной смерти? Но тогда…

– Мне не остается ничего другого, как исчезнуть, верно? – закончил маркиз. – Да, Рудольф: если в тени я еще могу как-то бороться с госпожой Екатериной, то на ярком солнце у меня нет против нее никаких шансов. Но не волнуйтесь: по моим расчетам, у меня есть еще в запасе несколько часов, и как только я закончу начатое – а каждая минута приближает меня к этой цели, – я покину Париж. Но прежде чем я уеду, мой друг, я хочу потребовать от вас – как вы мне то, если помните, обещали – ответной услуги взамен той, которую я был счастлив оказать вам и мадемуазель вашей сестре.

– Я ничего не забыл, Луиджи. Чего вы от меня ждете?

– А вот чего: если я не ошибаюсь, дорогой Рудольф, то вскоре при этом дворе произойдут ужасные события. Король Карл – всего лишь орудие в руках своей честолюбивой и деспотичной матери; король Карл предпринимает слабые попытки сбросить с себя это тяготящее его ярмо. Помяните мое слово: не пройдет и трех лет, как король Карл заплатит преждевременным схождением в могилу за свою ошибку, которая заключается в том, что он не желает признать тот факт, что пока Екатерина Медичи жива, при французском дворе существует лишь одна власть – ее, королевы-матери. Как вы помните, Франциск II умер от некой странной болезни только потому, что слишком прислушивался к советам своей супруги, Марии Стюарт, – врага госпожи Екатерины. Такая же судьба вполне может в скором времени постигнуть и его брата, Карла IX.

Рудольф де Солерн испуганно взмахнул руками.

– Да, – продолжал Луиджи Альбрицци, – это ужасно! Но что поделаешь? Защищают, мой дорогой Рудольф, того, кого любят. Могут ли быть защитники у короля Карла, который никоим образом не заслуживает того, что быть любимым? Когда же взамен умершего короля на трон взойдет герцог Анжуйский или Алансонский, госпожа Елизавета поспешит оставить французский двор, дабы вернуться в Вену, а вслед за королевой, вместе с вашей дорогой сестрой, последуете и вы. Так вот, друг мой, обещайте мне лишь одно: что вы передадите мадемуазель де Солерн тогда, но ни секундой ранее, следующие слова: «Есть кое-где один человек, который любит тебя любовью, столь же страстной, сколь и преданной. И этот человек, он ведь не ошибся, когда однажды подумал, что ты прочла в его глазах это чувство? Ведь не ошибся? Так вот, Шарлотта, сестра моя, этот человек мне тоже очень нравится. Хочешь, чтобы он стал мне братом? Хочешь, чтобы он стал мужем тебе? Одно лишь твое слово – и, где бы он ни был, он по первому моему зову окажется у твоих ног».

Теперь уже настал черед Рудольфа де Солерна пожать руку Луиджи Альбрицци.

– Предчувствие меня не обмануло, маркиз: вы любите Шарлотту, друг мой!

– Надеюсь, вы ничего не имеете против? – воскликнул Луиджи.

– Конечно нет. Если, как вы верно, полагаю, догадались, это ваше чувство никак не ранило сестру, почему оно должно ранить брата? Считайте, маркиз, что мы договорились. В тот самый день, когда моя сестра сможет без сожалений покинуть свою королеву, чтобы выйти за вас замуж, Шарлотта де Солерн станет вашей. Я же, со своей стороны, буду горд и рад погасить тот долг признательности, который имею по отношению к вам.

– Спасибо, тысячу раз спасибо, мой брат.

Луиджи обнял Рудольфа.

В эту секунду слуга, который провел маркиза к главному оруженосцу, приподнял портьеру комнаты.

– Что такое? – спросил Рудольф.

– Один из пажей желает видеть господина маркиза.

– А! – произнес Альбрицци, и лицо его, еще секунду назад светившееся радостью, стало вдруг холодным и решительным. – Я знаю, в чем дело… Извините, Рудольф, я оставлю вас на минуту.

Маркиз вышел в переднюю, где его дожидался паж госпожи Екатерины – юный Урбан д'Аджасет.

– Ну что? – обратился он к нему.

– Все готово, – ответил Урбан.

Проблеск удовлетворения, но удовлетворения жестокого мелькнул во взгляде маркиза.

– И Пациано отослал записку на улицу Сент-Оноре? Он сам тебе сказал об этом?

– Да, господин.

– Этого достаточно, – продолжал Луиджи Альбрицци, словно разговаривая с самим собой. – Через несколько минут она будет здесь. Я еще успею попрощаться с Рудольфом. Ступай, мой друг. И спасибо! – Эти последние слова были адресованы пажу, но тот, поклонившись, направился к двери столь медленной походкой, что маркиз поспешил прихватить его за руку.

– Но что это с тобой, дитя мое? Тебя шатает из стороны в сторону… И потом, ты такой бледный! Неужто то недомогание, на которое ты сослался, дабы не сопровождать утром свою госпожу в Медон, стало реальностью? Уж не заболел ли ты? Говори же, говори!

Паж старался не поднимать глаза, словно чувствовал, что его ответ вызовет лишь порицание.

– Простите меня, господин маркиз, – прошептал он наконец, – но вы правы: я действительно не очень хорошо сейчас себя чувствую, потому что…

– Потому что?..

– Хорошо, я скажу. Я видел их… обоих… только что, в кабинете госпожи королевы-матери, с дозволения Пациано… И хотя я знаю, что они были плохими – и один, и другой, – очень плохими, это оказалось выше моих сил… О, господин маркиз! Разве я виноват в том, что готов расплакаться при одной лишь мысли о том, что завтра их предадут земле? Ведь они были так молоды и красивы!

Произнеся эти слова, Урбан д'Аджасет уже готов был упасть на колени, но маркиз остановил его, поцеловал в лоб и произнес взволнованно:

– Нет-нет, мой друг, ты ни в чем не виноват… Если кто и виноват, то это я, я, который принудил тебя послужить мне, погрузить твой детский взор во мрачные и ужасные тайны.

– О, господин маркиз, я ни о чем не жалею! Это был мой долг, ведь так приказал мне мой дядя, который и сам на все пойдет ради вас…

– И ты выполнил свой долг, Урбан, и теперь мой долг – вознаградить тебя по заслугам, если ты, конечно, примешь такую награду.

– О, господин маркиз! Смею ли я, ваш скромный слуга…

– Всего один вопрос: ты счастлив на службе госпоже Екатерине?

Паж отрицательно покачал головой.

– Нет, – вздохнул он. – Теперь, когда я знаю о ней… все то, что я знаю.

– Стало быть, ты покинешь ее без сожаления?

– Без малейшего!

– Особенно, если твой дядя, которого ты любишь всем сердцем, возьмет тебя с собой постранствовать по миру?

Урбан д'Аджасет резко выпрямился; глаза его сияли – то был ответ.

– Что ж, – продолжал маркиз, – можешь считать, что с этого момента ты не принадлежишь более госпоже Екатерине… Таково мое желание, так что полагай это делом решенным. Ступай же обними мать, а затем беги в дом д'Аджасета и скажи дядюшке, что ты уезжаешь с нами и уже нас не покинешь. Ну как, доволен?

Паж целовал руки Луиджи Альбрицци со всеми признаками признательности.

– Ступай же, ступай! – повторил маркиз, мягко подтолкнув юношу к выходу.

И, возвращаясь в комнату, где он оставил Рудольфа де Солерна, Луиджи Альбрицци пробормотал сквозь зубы:

– Бедный мальчик! Теперь, когда он так много знает, я просто обязан позаботиться о том, чтобы он обо всем забыл.

 

Глава IX. Где Великая Отравительница плачет, а королева бледнеет

После встречи в Лувре с королевой-матерью Тофана вернулась в дом Рене-флорентийца в прекрасном расположении духа: госпожа Екатерина не только торжественно поклялась вернуть ей послезавтра утром сыновей, но и пообещала выделить многочисленный эскорт, который сопроводил бы графиню Гвидичелли и двух пажей так далеко, как бы та пожелала.

Через сорок восемь часов – даже раньше, так как Тофана рассчитывала отправиться в путь на рассвете – она сможет воссоединиться с детьми! Воссоединиться навсегда! О, она никогда больше с ними не расстанется – ни на день, ни час, ни на минуту! Вот только как объяснить им столь поспешный отъезд из Парижа, из Лувра, в обществе женщины, которую они совсем не знают? Ну… сначала придется сказать им, что она – подруга графа Лоренцано, вынужденного по той или иной причине оставить столицу, графа, к которому она их и везет.

Потом… потом, по прошествии нескольких дней, когда они начнут к ней привыкать, когда полюбят ее – а она будет так добра, так ласкова с ними, что они быстро ее полюбят! – что ж, вот тогда-то она им и скажет: «Я ваша мать».

Как долго она была лишена этой невыразимой радости! Но теперь, раз уж, несмотря на все приятые ею меры предосторожности, враги узнали секрет уз, связывающих ее с Марио и Паоло, есть ли смысл скрывать эту тайну от ее сыновей?

«Они узнают все, – думала Тофана, – все, что должны знать! В их возрасте мало беспокоишься о прошлом перед лицом благоприятного настоящего и будущего! Они, конечно, спросят, где их отец, и я отвечу, что их отец умер… недавно, в другой стране, куда я за ним последовала. Придумаю какую-нибудь душещипательную историю по этому поводу, и они мне поверят. Потом я сообщу им, что они богаты, что они богаче, чем сыновья короля! И в этом я им не солгу. Эскорт сопроводит нас до Голландии – в Италию возвращаться как-то не хочется, там слишком опасно. К тому же три четверти моего состояния хранятся на депозите у одного из амстердамских банкиров… Несколько месяцев мы проведем в Амстердаме, затем, когда Марио и Паоло надоест эта страна, мы ее покинем; уедем, куда они пожелают – в Германию, в Англию, в Испанию… Точно: в Испанию! Говорят, небо Испании столь же прекрасно, как и небо Италии; моим сыновьям будет там хорошо!..»

«Моим сыновьям!» Елена Тофана аж просияла, мысленно произнеся эти два слова. При мысли о том, что вскоре она сможет громко, без стеснения, ничего не боясь, говорить это вслух, сердце ее забилось от живой и восхитительной радости. Она уже забыла обо всем, что не имело отношения к ее сыновьям и радостям будущей жизни среди них. Ее любовь к Карло Базаччо, или скорее Филиппу де Гастину, уже угасла, совершенно угасла в ее душе. Она уже не была любовницей – она стала матерью. Любовница, отравительница, преступница – все это стерлось перед матерью.

Но Луиджи Альбрицци, который всегда и везде знает все, что имеет к ней хоть малейшее отношение, Луиджи Альбрицци, объявивший ей непримиримую войну, оставит ли он ее в покое? Не проведал ли он уже о ее планах бежать вместе с сыновьями? Болезненное содрогание пробежало по членам Тофаны, когда она задала себе этот вопрос.

Но, как говорят, и мы это повторяем: человек легко готов поверить в то, на что надеется.

– Нет, – отвечала себе Великая Отравительница, – нет, Луиджи Альбрицци никак не мог прознать про мой последний разговор с госпожой Екатериной. Этот разговор прошел без свидетелей, без единого свидетеля. Даже если у маркиза есть в Лувре шпионы, на сей раз им нечего будет ему доложить, так что и воспрепятствовать Альбрицци мне ни в чем не сможет.

Наполненный для Тофаны надеждами и радостными проектами, день, что последовал за визитом в Лувр, прошел очень быстро. Вечером она задумалась о приготовлениях к отъезду.

Ах! В этот момент она горько пожалела о том, что рядом с ней нет ее дорогого Орио, верного и находчивого оруженосца! Будь Орио жив, с ним во главе обещанного королевой-матерью эскорта Тофане и вовсе нечего было бы опасаться в предстоящей поездке! На следующий день ей предстояло сообщить Екатерине, в записке, переданной через Пациано, место, в котором она намеревалась воссоединиться с Марио и Паоло.

Проснулась Тофана уже довольно-таки поздно, часов в десять. Погода стояла чудесная; солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекла окна ее спальни, играли на ее кровати. Она встала, чему-то загадочно улыбаясь, неспешно оделась, вызвала Жакоба, доверенного слугу Рене, и приказала ему попросить хозяина подняться к ней.

Не намереваясь вводить Рене в курс своих планов, она, однако же, желала с ним посоветоваться. Рене не заставил себя долго ждать. Когда он вошел, колокол монастыря Сент-Оноре пробил одиннадцать.

Великая Отравительница сидела, делая вид, что внимательно разглядывает золотой перстень, украшенный чудесным восточным аметистом, – камнем, встречавшимся в то время в Европе достаточно редко и потому пользовавшимся спросом.

– А, вот и вы, мэтр Рене, – сказала она. – Я хотела кое о чем у вас спросить. Но прежде – каково ваше мнение относительно этого перстня? Он весьма красив, вы не находите?

Рене зажал украшение, которое ему протянула Тофана, между указательным и большим пальцами, несколько секунд с видом знатока его рассматривал, а затем изрек:

– Он восхитителен!

– Прекрасно! Однако же, сколь восхитительным бы ни был этот перстень, мне он не нравится, так как напоминает об одном досадном эпизоде моей жизни… Вы меня очень обяжете, если примете его от меня в дар. Возможно, через пару дней мне придется уехать из Парижа, так что мне будет приятно, покидая вас, оставить его вам в знак моей благодарности за ваше гостеприимство.

Рене поклонился и без дальнейших церемоний сунул перстень в карман, сказав:

– Предложенное мною вам гостеприимство, дорогая госпожа, мне было авансом и крайне щедро проплачено королевой-матерью; сейчас вы – не менее великодушно – соизволили заплатить за него еще раз. Что ж: я принимаю ваш подарок! Каких именно сведений вы от меня ждете? Чего-нибудь, как-то связанного с вашим отъездом, полагаю?

– Да. Я не знаю Париж, так что не могли бы подсказать мне какое-нибудь уединенное место, где я могла бы, не привлекая к себе лишнего внимания, встретиться… с кое-какими персонами, которые будут сопровождать меня в моем путешествии?

– Гм… То есть что это будет за место, не так уж и важно, главное, чтобы там было немноголюдно, я верно вас понял?

– Абсолютно верно!

– Что ж, неподалеку от Университета есть такие Сен-Жерменские ворота; мне кажется, это место вполне вам подойдет. Предместье Сен-Жермен, пусть там и началась уже перестройка, все еще полно заброшенных хибар и лачуг, стоящих по соседству с полями, – три четверти дня там совершенно пустынно.

– Замечательно! А далеко отсюда до Сен-Жерменских ворот?

– С час пешком; с полчаса – верхом.

– Я бы не хотела ехать туда верхом.

– Я достану вам паланкин. Когда вы намереваетесь уехать?

– Может быть, завтра. Повторю: может быть – я еще не определилась. Как только решу, скажу вам.

– Хорошо.

– А пока я была бы вам очень признательна, мэтр, если бы позволили Жакобу отнести в Лувр написанную мною записку.

– Жакоб всегда к вашим услугам, госпожа. Он вам нужен уже сейчас?

– Нет, минут через пять, я ее еще не написала.

– Хорошо… Да, и маленькое замечание, если позволите. Если ваша записка предназначена госпоже Екатерине, то должен вас предупредить, что госпожа Екатерина сейчас на охоте, в Медонском лесу, куда она отправилась с его величеством королем.

Тофана едва заметно нахмурилась. Сколь бы невинным оно ни было, замечание Рене ей не понравилось, – она сочла его непрямой попыткой флорентийца влезть в то, что его не касалось.

– Мне известно, что госпожа Екатерина – на охоте в Медоне, – ответила она сухо, – но это не воспрещает мне писать в Лувр. Пришлите Жакоба, если не трудно.

– Сию же минуту.

Парфюмер после смиренного поклона – поклона человека, который просит извинить его за нетактичность, направился к двери.

Его пальцы уже легли на дверную ручку, когда дверь вдруг резко распахнулась снаружи, и в комнату ворвался тот самый слуга, которого просила Тофана.

– В чем дело? – в один голос вопросили Рене и Тофана, изумленные этим внезапным появлением.

– Записка от синьора Пациано к госпоже графине Гвидичелли, – ответил Жакоб, протягивая Великой Отравительнице запечатанный конверт.

Та побледнела. По лицу ее пробежало предчувствие чего-то дурного.

– Что бы это значило? – пробормотала она.

Разломив печать, она прочла:

«Госпожа графиня, по получении этого послания поспешите не медля ни минуты в Лувр.

Пациано.

– Что бы это значило? – повторила Тофана, проходясь вокруг себя отсутствующим взглядом.

Мэтр Рене, а вместе с ним – и Жакоб, уже, из приличия, удалились.

– Что бы это значило? – машинально, в третий раз, пробормотала Великая Отравительница. – Что может иметь ко мне такого срочного Пациано в отсутствие его хозяйки? О, что бы то ни было…

Произнеся эти слова, Тофана накинула на плечи плащ с капюшоном, скрыла лицо под маской и стремительно сбежала по лестнице, что оканчивалась у аллеи, ведущей к улице. Паланкин ждал у ворот. Она забралась внутрь, и носильщики тронулись в путь.

Пусть и крайне обеспокоенная, Тофана даже не подозревала, сколь ужасное потрясение ждет ее в Лувре. Она предвидела печаль, но не несчастье. Возможно, госпожа Екатерина передумала и уже не намерена возвращать ей сыновей. И потому, дабы избежать упреков, приказала своему доверенному слуге сообщить об этом Тофане в ее, королевы, отсутствие. Но нет! Это невозможно! Госпожа Екатерина поклялась, а когда королевы дают слово, они его держат. О! Особенно такая королева, как Екатерина Медичи!

– Если она, эта женщина, пожелает оставить Марио и Паоло при себе, – бурчала Тофана, – я ее убью, какой бы могущественной она ни была! Убью, как собаку! – И несчастная продолжала, вытирая сбегавшую по щеке слезу: – Хотя что мне даст ее убийство? Разве я верну себе детей?.. Напротив! Я буду вынуждена прятаться, бежать… без них! И больше никогда, никогда не смогу к ним приблизиться!.. О, этот Лоренцано, столь глупо подставившийся под удар Луиджи Альбрицци! С ним, через него, я бы добилась от королевы… Полно, полно, я безумна, архибезумна, чтобы так волноваться! Вероятно, речь идет о каком-то сообщении… важном, но не касающемся Марио и Паоло. Возможно, госпожа Екатерина действительно передумала, но лишь относительно того, каким именно способом избавиться от адмирала де Колиньи. Ей просто нужен другой яд взамен того, что я ей дала, вот и все!

Пока Тофана предавалась таким размышлениям и комментариям, паланкин быстро перемещался по городу.

Быстро!.. Но не так, как бы ей этого хотелось! Если б могла, она бы, не раздумывая ни секунды, превратила носилки в тучку, гонимую ветром, чтобы та понесла ее еще быстрее.

Наконец, будучи занесенными в Лувр через одно из ворот, выходящих на набережную, носилки остановились в темном коридоре, хорошо Тофане знакомом. В глубине коридора находилась тайная лестница, ведущая в личные покои королевы-матери. Тот самый слуга, что доставил на улицу Сент-Оноре записку Пациано и уже успел вернуться во дворец, помог Тофане выбраться из паланкина.

И, вопреки собственной воле, едва ступив на мощенный плитами пол, Тофана громко вскрикнула, заметив стоявшего на нижних ступенях лестницы Пациано. Лицо пожилого флорентийца, как и всегда, представляло собой холодную и невозмутимую маску, однако же в шаблонной бесстрастности этой маски Тофана заметила – или ей это только почудилось? – некоторое изменение. Пациано выглядел если и не более бледным, то более желтым, чем обычно.

Что вы хотите! Каким бы черствым ни обладает человек сердцем, не может же он совсем не испытывать угрызений совести после того, как помог отправиться на тот свет двум юным красавцам?

– Что случилось? Что вы имеете мне сказать, Пациано? – воскликнула Тофана, бросаясь к нему.

Но, приложив палец к губам, он прошептал:

– Тссс! Извольте проследовать за мной, госпожа графиня.

Тофана задрожала. Держась за перила, чтобы не упасть, двинулась за стариком, который ввел ее в свою комнату и предложил кресло. Она отрицательно покачала головой.

– Говорите скорее, зачем позвали меня?

Пациано молчал.

– Да говорите же! – повторила она, судорожно сжимая его руку. – Королева, вероятно, поручила вам… сообщить мне о… каком-нибудь несчастии… случившемся с… пажами… Марио и Паоло… племянниками графа Лоренцано… к которым я проявляю определенный интерес…

– Потому что они – ваши сыновья, – прервал ее Пациано.

Тофана вздрогнула.

– А!.. Так вам известно…

– Мне известно все, что известно королеве, – подытожил старик. – Вот уже двадцать лет, как у нее нет от меня никаких секретов.

– Ну, хорошо… Да, это правда: Марио и Паоло – мои сыновья… Но что все-таки случилось? Вчера королева мне обещала…

– Вернуть их вам завтра, потому что, по вашим словам, им грозила опасность.

– Именно! И теперь, сегодня, она отказывает мне в том. Что обещала вчера?..

Пациано покачал головой из стороны в сторону.

– Нет, – сказал он, – госпожа Екатерина не имеет к произошедшему несчастью ни малейшего отношения.

– Несчастью!.. – сдавленным голосом повторила Тофана. – Какому… несчастью?

И так как – хотя он и подготовился к этой сцене – Пациано упорно продолжал хранить молчание, Великая Отравительница продолжала, пытаясь загнать в глубь души то неистовое нетерпение, которое бурдило там, словно лава:

– Вот видите, видите, Пациано, ты видишь, я спокойна… насколько это возможно… Но не нужно злоупотреблять моим мужеством… видишь же, как я страдаю… Вот, я присела и готова выслушать тебя спокойно, не перебивая… И заранее, в качестве благодарности за то, что ты послал за мной, зная, что мои сыновья во мне нуждаются… вот, возьми это… и вот это… и это…

Тофана срывала, один за другим, со своих пальцев перстни, перстни столь же ценные, как и тот, который она подарила Рене, и бросала их на стол перед Пациано…

– Ну, теперь, надеюсь, у тебя нет уже больше причин молчать? Ты мне все расскажешь? Все! Один из моих сыновей болен? Опасно болен?

Тот же негативный жест со стороны старого слуги.

– Они оба… быть может, поранились, играя… забавляясь? – вопросила Тофана.

Пациано собирался вновь повторить этот жест, но черты Великой Отравительницы приняли столь грозное и хищное выражение, что старик понял: затягивать с ответом больше не следует.

– Вот что случилось, – начал он наконец. – Ваши сыновья играли в саду и, между прочим, забавлялись разорением птичьих гнезд. Это заметил граф де Солерн и сделал им выговор. Они горько заплакали и пришли сюда, чтобы дождаться королевы-матери, желая пожаловаться ей на главного оруженосца молодой королевы. Я всегда чувствовал особое участие к этим милым детям и старался выказать им его, чем мог… Мне пришло в голову впустить их в кабинет королевы-матери и дать карты, чтобы занять их…

Пациано остановился. Он не привык произносить столь длинные речи.

– Дальше… дальше, Пациано!

– Дальше?.. Гм!.. Впрочем, я напрасно держу вас в неведении, так как… быть может, только вы и в состоянии… спасти их…

– Спасти их! – повторила Великая Отравительница глухим голосом. – Стало быть, им действительно угрожает опасность. Но какая опасность?

– Да… несчастные дети, обычно державшие себя так скромно… на этот раз вздумали… посмотреть, что находится в буфете королевы… а там находилась бутылка вина… приготовленная для… для…

Взрычав, Тофана вскочила и схватила Пациано за горло.

– Заканчивай же… негодяй!.. Ты отравил… моих детей? – выкрикнула она.

– Да нет же… нет же… Вы ошибаетесь, – бормотал старик. – Я ни в чем не виноват… уверяю вас… они сами…

– Где они?.. Где?

– Я же говорю: в кабинете королевы-матери…

– Марио!.. Паоло!.. Дети мои!..

Тофана почти обезумела. Инстинктивно она чувствовала, что именно Пациано погубил ее детей, и жаждала отомстить ему тут же, но вместе с тем ей хотелось скорее удостовериться собственными глазами в их смерти; она боролась между этими двумя желаниями. Наконец материнское чувство взяло верх; оставив старика, она кинулась в кабинет.

Какое ужасное зрелище предстало ее взору!.. На полу лежали трупы ее детей! Она не хотела верить, что все было кончено… Она кидалась то к одному, то к другому, прислушивалась, не бьются ли все еще их сердца… Все было тщетно.

– Они мертвы! Мертвы! – жалобно повторяла Тофана.

Она уже была не в силах плакать; но зато стонала так, как редко может стонать человек. Вдруг она дико расхохоталась.

– А еще говорят, что есть Бог!.. Но разве Он мог бы допустить подобное злодеяние?.. О, горе тем, которые лишили меня моих детей!.. Бога нет!.. Нет никакого небесного правосудия!.. Пациано!.. Презренный Пациано!.. Ты был орудием чудовищ, которые убили моего сына… ты должен умереть… потом я отомщу другим… я вырву твое сердце…

С этими словами она ринулась к двери, но хитрец Пациано запер ее, как только избавился от Тофаны.

Графиня начала барабанить по двери кулаками и звать Пациано. Вид ее был ужасен: в эту минуту она напоминала запертую в клетке львицу. Но вскоре лицо ее приняло самое мягкое, нежное выражение, и она снова опустилась на колена возле тел своих сыновей, целуя и прижимая их к себе.

– О! о! о! – застонала она опять. – У меня нет больше детей… О! о! о!.. Да, черный всадник не напрасно сказал мне: «мы даже можем назвать тебе имена двух персон, которым твое искусство будет стоить жизни»… Вот эти персоны… мои собственные сыновья!.. Разве они не умерли от яда, составленного мною?.. Верх моего искусства, aqua tofana, свел их в могилу!.. Но это слишком жестокое наказание за то зло, которое я делала другим!.. Марио, Паоло, откройте же глаза!.. Не может быть такого, чтобы вы умерли!.. О, неужели вы умерли, так и не сказав мне ни единого ласкового слова?.. Не назвав меня матерью?.. Нет, нет! Я не могу допустить такой мысли!.. Я уверена: сейчас свершится чудо… и вы ответите мне… Но если нет Бога, то не может быть и чудес!.. О, Пациано! Напрасно ты надеешься избежать моей мести!.. Я убью тебя!..

Неистовство ее внезапно было прервано легким шумом; оглянувшись, она увидела перед собой маркиза Луиджи Альбрицци, вошедшего через потайную дверь, не знакомую Тофане.

Лицо его выражало полнейшее спокойствие, спокойствие человека, совесть которого абсолютно чиста. В руках он держал небольшую курильницу, из которой поднимался белесоватый, густой пар, производивший ошеломляющее действие на вдыхавших его, но не лишавший между тем сознания. На груди маркиза висел маленький флакон с каким-то спиртом, предохранявшим его от влияния пара.

Альбрицци медленно приблизился к Великой Отравительнице. Та хотела было броситься на него, но не смогла найти в себе сил даже для того, чтобы подняться.

– Да, это я! – произнес он насмешливо, отвечая на ее преисполненный ненависти взгляд.

Она пыталась заговорить, но и этого оказалась не в состоянии сделать.

– Да, это я, Елена Тофана! – продолжал он. – Ты за горсть золота умертвила мою дорогую сестру, которую я любил больше всего на свете. Дабы отомстить за ее смерть, я убил графа Лоренцано, заставив его мучиться целый месяц… Я же убил и этих детей, в которых заключалось все твое счастье… убил с твоей же помощью… Ха-ха-ха! Екатерина Медичи так доверяла своему Пациано, а он-то и изменял ей на каждом шагу… Именно он заманил сюда твоих детей… именно он дал им отравленного твоим ядом вина… Разумеется, все это он сделал по моей инициативе… Да, Великая Отравительница, каждому воздастся по заслугам его!.. Согласись: ты недостойна вкушать радостей матери!.. Я мог бы убить и тебя, но не хочу: мертвые не страдают; а я желаю, чтобы ты страдала столь же ужасно, сколь ужасно, по твоей милости, страдал я!.. Моя задача окончена; чрез час меня уже не будет в Париже; со мной, разумеется, уедет и граф Филипп де Гастин… Не старайся проследить наш путь: твои усилия будут напрасны… Предупреждаю: если тебе удастся найти нас, ты горько раскаешься в этом… Итак, прощай, Елена Тофана, прощай навсегда!.. И напоследок хочу дать тебе один хороший совет: когда похоронишь своих детей, отправляйся в монастырь и проведи там остаток жизни в посте, молитве и чистосердечном раскаянии. Быть может, Бог простит тебе то, чего не могут простить люди. Если же ты продолжишь свою адскую миссию, то тебе будет худо, Елена Тофана!.. Ты воображаешь, что сегодня испила горькую чашу до дна, но, вероятно, сильно ошибаешься!.. Возможно, Провидение поразит тебя еще сильнее, чем сегодня!.. Что ж, я сказал все, что хотел. Прощай!

Луиджи Альбрицци исчез.

И – последний и странный эффект дурманящего средства – в тот самый момент, как Тофана неимоверным усилием воли повернула голову к уходящему врагу, оба ее виска пронзила боль столь острая, что она уже не смогла ей противостоять: тело ее обмякло, глаза закрылись, и, потеряв сознание, она повалилась на пол, рядом с трупами сыновей.

Тем временем, сразу же по получении записки Пациано, то есть примерно в полпервого дня, Екатерина Медичи покинула Медон ради возвращения в Париж.

Несшие ее носилки мулы были выносливыми; королева приказала мчать во весь опор. В два часа она была уже в Лувре. Ничто не доказывало, чтобы кто-либо знал о том обстоятельстве, вследствие которого она вынуждена была оставить охоту. Слуги и солдаты держались столь же бесстрастно, как и прежде. Пажи преспокойно играли в своем зале.

– Это хорошо, – подумала Екатерина. – Если Тофана серьезно тронулась умом, то Пациано сумел это скрыть.

Она направилась в свой рабочий кабинет.

– Подождите здесь, – сказала она сопровождавшему ее Маларету.

Войдя в комнату, королева-мать невольно вздрогнула, увидев лежащими на полу не только сыновей Тофаны, но и саму графиню.

– Вероятно, она отравилась, чтобы хоть в могиле быть вместе со своими детьми, – заключила она.

Но, приглядевшись к Великой Отравительнице внимательнее, она убедилась, что ошибается.

– Она только в обмороке, – пробормотала Екатерина. – Несколько капель укрепляющего лекарства приведут ее в чувство… Но где же Пациано?.. Что же он не помог ей?.. Должно быть, испугался и убежал в соседнюю комнату… Пациано! Пациано!

Она достала из кармана пузырек с укрепляющим лекарством, разжала Тофане рот и влила несколько капель, и тут ее взгляд упал на стоявшую на столе бутылку испанского вина, приготовленную для адмирала де Колиньи.

«Как могло пажам прийти в голову пить вино… да еще в моем кабинете!.. Кто мог подать им эту мысль?» – недоумевала она.

– Пациано! Пациано! – снова позвала она раздраженным, нетерпеливым тоном.

Но Пациано все не являлся. Тем временем Тофана начала приходить в себя. Екатерина подложила ей под голову бархатную подушку и позвала виконта де Маларета.

Тот прибежал на ее зов.

– Посмотрите, пожалуйста, где мой первый камердинер Пациано.

Лейтенант гвардейцев подошел к той двери, в которую недавно так тщетно стучалась Тофана. Теперь она была уже не заперта, и виконт смог свободно пройти в комнату Пациано. Но не сделал он и трех шагов, как громко вскрикнул.

– Что там? – вопросила Екатерина.

– Извольте сами взглянуть, ваше величество, прошу вас, – ответил лейтенант.

– Но что с вами? Почему вы так побледнели?.. А!..

Взгляд ее упал на труп Пациано; очевидно, тот был убит ударом кинжала в грудь.

– О! И его не пощадили! – воскликнула Екатерина после небольшой паузы, во время которой с ужасом и сожалением смотрела на убитого. – Но кто же убил его? За что?

– Госпожа… – промолвил виконт де Маларет, указывая на листок бумаги, прибитый стилетом к спинке кресла.

– Что это? – воскликнула королева-мать. – Дайте сюда, виконт!

Маларет снял листок и протянул хозяйке, которая прочла следующее:

«Госпожа королева,

Ваш покорный слуга,

Пациано предавал вас. Воспользовавшись его изменой, я предположил, что окажу вам немалую услугу, избавив вас от него, перед моим отъездом из Парижа.

маркиз Луиджи Альбрицци.

Тонкие и бледные губы старой королевы еще больше бледнели и истончались по мере того, как она, не произнося ни слова, проговаривала про себя каждое слово, каждую фразу этого дерзкого письма.

Пациано был предателем!.. Предателем, продавшимся маркизу Альбрицци!.. Нужно наказать этого наглеца, так насмехавшегося над ней!

– Маларет, – промолвила она прерывистым голосом, – возьмите двадцать человек солдат… слышите: двадцать… а то и всех сорок, и отправляйтесь с ними немедленно в особняк д’Аджасета, где вы схватите, живыми или мертвыми, двух проживающих там господ: маркиза Альбрицци и шевалье Карло Базаччо. Ступайте, нельзя терять ни минуты!

Виконт де Маларет торопливо удалился, между тем как королева принялась снова перечитывать записку маркиза.

– Неужели, ваше величество, вы думаете, – раздался вдруг голос Тофаны, неслышно приблизившейся к Екатерине, – что господин Маларет застанет маркиза Альбрицци и графа де Гастина на месте?.. Или, по-вашему, они так глупы, что так и сидят в особняке д’Аджасета, ожидая, пока за ними придут?.. Поверьте, госпожа: их уж и след простыл! Вам их не достать.

Екатерина мрачно сдвинула брови; вопреки своей воле, она вынуждена была признать, что Тофана права.

– Но неужели вы не желаете отомстить Альбрицци? – спросила она. – Или забыли уже, что именно он умертвил ваших сыновей, Марио и Паоло! Неужели мы так все и оставим?

Тофана бросила мрачный взгляд на заколотого кинжалом слугу.

– Если бы маркиз Альбрицци не убил его, то это сделала бы я! – проговорила она глухо.

– Но убийство ваших детей… пусть его совершил и Пациано… но ведь действовал-то он, конечно же, по приказу Луиджи Альбрицци… Неужели вы простите маркизу убийство ваших детей?

Глаза Тофаны блеснули странным огнем.

– Я никогда не прощаю… но я могу забыть… я хочу забыть все!

На лице королевы отразилось глубочайшее изумление.

– Вы хотите… вы можете забыть? Вы! – воскликнула она.

– Да. Я побеждена и должна покориться. Не угодно ли будет госпоже королеве приказать, чтобы тела моих сыновей отвезли туда, где я могла бы вдоволь над ними поплакать.

– А когда наплачетесь, что будете делать тогда?

– Выплакав все мои слезы и похоронив их, я, с разрешения вашего величества, уеду из Франции…

– И куда же вы отправитесь?

– В какой-нибудь итальянский монастырь. В Рим… Милан… Неаполь… Туда, где меня примут.

– Гм! Вы говорите искренне, графиня? Вы совершенно отказываетесь от мести?

– Да, госпожа, отказываюсь. С этого дня я всецело посвящу себя молитве.

С этими словами Тофана, пройдя в кабинет, опустилась на колени перед трупами близнецов, на лбу каждого из которых она запечатлела медленный прощальный поцелуй.

Королева-мать, не отводившая от нее взора, пожала плечами, словно говоря: «Да она сошла с ума!.. Уже разучилась ненавидеть!.. Совершенно обезумела!.. Ее детей убили, а она не желает мстить!..»

Тофана между тем, склонившись над Марио и Паоло, или скорее тем, что некогда было Марио и Паоло, нежно шептала близнецам, словно те были живыми:

– Нет-нет!.. Не верьте этому, дети мои!.. Не верьте!.. Я солгала… Я не забыла, не забуду до тех пор, пока в моих жилах течет хоть капля крови!.. Я отомщу, жестоко отомщу. Но пусть никто не знает этого… ведь мне могут помешать!..

 

Глава X. Как в 1571 году в Ла Мюре появилась фея, которую все звали Барышней, и об обете, который дала одна женщина, чтобы отправиться в Рим

Говорят, злых людей в мире больше, чем добрых. Мы, в свою очередь, не такие пессимисты: мы, напротив, полагаем, что нехорошие люди – в меньшинстве на этой земле. Найти подтверждение нашим словам совсем не сложно. Вот наш рецепт богачам: рассыпайте, сейте вокруг себя золото, и даже если ваши благие деяния породят нескольких неблагодарных, вскоре вам придется собирать огромный урожай признательности и любви. Вечных любви и признательности. Память о хорошем не стирается – как и воспоминание о плохом, увы! Но согласитесь: оставить после себе первое гораздо приятнее, нежели второе!

Возьмем, к примеру, путешественника, коему доведется пересечь сегодня этот милый промышленный городок Ла Мюр, расположенный в восьми льё от Гренобля, который был всего лишь деревушкой в то время, когда происходит наша история, в 1571 году, то есть ровно триста лет тому назад…

Так вот: пусть этот путешественник расспросит по этому поводу, не буржуа, буржуа не знают легенд, их интересуют лишь их экю, простого крестьянина, особенно крестьянку (обычно именно женщины, от матерей к дочерям, передают восхитительные и трогательные истории)…

И мы можем поспорить: вышеуказанная крестьянка тотчас же, от начала и до конца, расскажет ему легенду о доброй фее, так называемой Барышне… Барышне, которая триста лет назад на протяжении ровно двух месяцев каждую ночь простирала свою опекунскую длань над деревушкой Ла Мюр, где Господь дозволил ей провести эти шестьдесят дней, прежде чем призвать к себе.

Каждую ночь на протяжении этих двух месяцев сия Барышня (так ее прозвали из-за того, что она везде появлялась, покрытая белой вуалью, словно дева) совершала какой-нибудь щедрый поступок: то пастух, потерявший барана, получал от нее двух; то пахарь, лишившийся всего урожая вследствие бури, покупал себе на золото, оставленное ею в уголке его риги, столько зерна, что еще год ни в чем не нуждался; то несчастная девушка, никогда не бывавшая замужем из-за отсутствия у нее приданого, вдруг приобретала оное; то больной старик выздоравливал благодаря оплаченным Барышней хлопотам и лекарствам местного костоправа.

Короче говоря, Барышня ничего не жалела для счастья и радости обитателей Ла Мюра – ни заботы, ни подарков, ни учтивости. Досадно, что она занималась ими всего два месяца, так как задержись она в Ла Мюре еще месяца на два, им бы и желать уж было нечего.

Если читатель соизволит обратиться к главе XIII первой части нашей книги, он получит простейшее объяснение как всех этих благодеяний, так и присутствия в конце весны и начале лета 1571 года в деревушке Ла Мюр Барышни.

Барышней была Бланш де Ла Мюр, жена графа Филиппа де Гастина. Бланш де Ла Мюр, которая, как мы помним, сказала Альберу Бриону и Тартаро, готовым выбросить в реку обнаруженное ими в тайнике проклятое золото, золото предательства, золото, выданное бароном дез Адре Клоду Тиру, мажордому, в обмен на продажу его хозяев и благодетелей:

– Нет, не выбрасывайте это золото. Мы пустим его на благие цели; я сама этим займусь. Пока мой достопочтенный супруг будет мстить за пролитую кровь, я – пусть это страшное преступление и лишило меня всего, что я имела – хочу, чтобы каждый мой шаг оставил на этой земле след, который принес бы радость простым людям.

И если когда-то прекрасная душа благородно посвящала себя достойному предприятию, то это, несомненно, была душа Бланш де Ла Мюр!

Впрочем, задачу ей облегчало то, что у нее хватало помощников. Прежде всего, у нее был Жан Крепи, костоправ. Потом – все семейство Брионов. Даже старый папаша Фаго хвастался, что иногда оказывал содействие, в этом отношении, Барышне. «Творя добро, – говорил этот славный человек, – я даже помолодел немного».

Бланш указывали домишко, куда пришла беда, где пролились слезы, и она тотчас же решала так или иначе помочь, утешить.

Жан Крепи, Жером Брион либо Альбер были смышлеными и усердн ми исполнителями ее благодеяний.

Так, довольно-таки быстро, и протекало время для жены графа Филиппа. Вот еще один способ убить время, который мы бы советовали тем, кто, имея полные сундуки золота, тоскуют, не находя себе занятия, с утра до ночи. Давайте, давайте, давайте – и выслушивая бесконечно благодарности и благословения, вы не будете скучать ни минуты!

Из писем Тартаро Бланш знала, что Филипп успешно продолжает в Париже свою миссию мести и наказания. И уже одно это, вероятно, было для нее огромной радостью. Но не менее приятно, возможно, было ей думать и о том, что в то время как, словно ангел возмездия, ее муж творит безжалостный и ужасный суд, она, в свою очередь, будто ангел милосердия, дарит радость и усладу сердцам печальным и несчастным.

В этом была некая компенсация: в Париже Филипп вызывал ужас и хулу, в Ла Мюре Бланш порождала улыбки и слова благодарности.

Так или иначе, прошла почти неделя с того дня, когда, склонившись над телами своих умерших детей, своих убитых Луиджи Альбрицци сыновей, Тофана прошептала в последнем поцелуе:

– Я за вас отомщу!

Близился к концу день 12 июля, уже начало смеркаться – шел, должно быть, уже девятый час.

Матиас Бержо, виноградарь, сидел с женой на крыльце своего дома, на окраине деревушки Ла Мюр. Оба весело болтали о разных разностях, как порядочные люди, которые под вечер не знают других забот, как отдохнуть, вдыхая свежий воздух и ведя неспешные разговоры, как вдруг в уже начавшем сгущаться мраке им показалось, что что-то тащится по дороге в их направлении.

Что-то необычное, так как Красавчик – именно такую кличку виноградарь дал своему псу – принялся сердито рычать.

– Будет, будет, Красавчик, успокойся, – сказал Матиас Бержо. – Да что с тобой такое, дружок?

– Вот видишь! – промолвила Пьеретта, жена виноградаря. – Даже собака всполошилась, как ты и я, из-за того, что там копошится.

– Да-да… Похоже, это монах в накинутом на голову капюшоне.

Матиас Бержо вознамерился встать, но Пьеретта схватила его за рукав.

– Не ходи туда, голубчик! – прошептала она. – Монах… на дороге… да еще в такой час… Не нравится мне это. Куда ему идти? Разве тут есть поблизости монастырь?

– Приближается!

– Да, приближается, но поверь мне, Матиас: нам лучше не ждать, пока он подойдет. Вернемся-ка лучше в дом.

– Однако же… Довольно, Красавчик, довольно!.. Ко мне!.. Да замолчи ты, Красавчик, несносный!..

Менее испуганный или более любопытный, чем его хозяйка, пес, вместо того чтобы вернуться, с лаем понесся навстречу подозрительному предмету.

Этим предметом оказался не монах, как решил виноградарь: то была женщина. Но, по правде сказать, предположение Матиаса Бержо, пусть и ошибочное, имело свое оправдание, так как вышеупомянутая женщина была в коричневом платье и накидке того же цвета, очень похожих по форме на монашеское одеяние.

Передвигалась она с трудом, опираясь на посох. Оказавшись уже в нескольких шагах от крестьян, она вдруг остановилась и голосом, скорее раздраженным, нежели жалобным, спросила:

– Вот, значит, как привечают несчастных в этой деревне? Спуская на них собак?

– Красавчик!.. – рявкнул Матиас Бержо. – Если я сейчас подойду, разбойник, уж ты у меня схлопочешь!

И, уже обращаясь к своей половине, он прошептал:

– Это женщина…

– Слышала, не глухая, – проворчала Пьеретта. – Должно быть, нищенка.

Красавчик наконец изволил, хотя и с очевидным неудовольствием, пропустить нищенку.

– Наша собака не привыкла видеть в столь поздний час возле нашего дома незнакомцев, потому так и беснуется, – сказал виноградарь. – Но не всё, что шумит, кусает! Присаживайтесь, вот мой стул. Не желаете ли покушать или выпить чего? Мы рады поделиться тем, что имеем.

Нищенка села, скорее даже упала, на предложенный стул, а затем промолвила:

– Я не голодна, но стакан воды выпью с удовольствием.

– Воды пополам с вином, – сказала Пьеретта. – Утомленному человеку полезно выпить немного вина.

– И было бы странно, – добавил Матиас, – если бы в доме виноградаря пили одну воду!

Пьеретта принесла на тарелочке наполненный до краев кубок; нищенка выпила его одним залпом.

– Гораздо лучше одной воды, правда? – заметил Бержо.

– Я ведь сейчас в Ла Мюре, так ведь? – спросила нищенка, не обращая внимания на добродушное замечание виноградаря.

– Да, – ответила Пьеретта. – Вы, быть может, идете к кому-то из деревни?

– Я иду – или, скорее, шла, так как уж и не знаю, хватит ли мне сил дойти – в Лесной домик. Вы такой знаете?

– Черт возьми! Знаем ли мы Лесной домик!.. Жилище Жерома Бриона!.. Разумеется!

– Это далеко отсюда?

– Вовсе нет! Слева, вон там, прямо напротив нашей двери, если бы было светло, вы бы увидели тропинку, что бежит через поле. Так вот: она ведет прямо к Лесному домику… Вы, должно быть, где-то слышали, что там можно остановиться на ночлег?

Нищенка утвердительно кивнула.

– Да, – сказала она. – В Монтеньяре меня заверили, что Жером Брион – добрый человек, который не откажет мне в охапке соломы в уголке гумна, на которой смогут передохнуть мои разбитые, наболевшие члены…

– О, да! – сказал Матиас Бержо. – Жером Брион действительно добрейшей души человек… но мне кажется, что и кроме него есть еще добрые люди в Ла Мюре… Если вы очень устали, то вместо того, чтоб идти в Лесной домик, могли бы…

– Что? Что? Что она могла бы? – оборвала мужа Пьеретта, ударив кулаком по спине. – Что она могла бы? Ты никак сошел с ума? Разве у нас постоялый двор, чтобы принимать всех? Женщине указали Лесной домик – так пусть туда и идет. Разве что, чтобы не заблудилась, ты проводишь ее.

– А! Да-да, конечно… я с удовольствием провожу вас, голубушка, – сказал Бержо, поспешив обуздать, при посредстве жены, свой порыв великодушия и сострадания. – Пьеретта права: вам здесь было бы неудобно, между тем как в Лесном домике…

– Что ж, пойдемте, – молвила нищенка, вставая. – И спасибо за информацию и стакан вина, мадам.

– Не за что! – отвечала Пьеретта. – Всякий делает, что в его силах… мы люди бедные и не можем следовать позывам нашего сердца… Доброго вечера!

– Не желаете ли опереться на мою руку? – предложил Матиас Бержо, когда они чуть отошли от дома.

– Нет, – ответила нищенка. – Вам было бы не так-то просто подладиться под мою походку.

– Вот как! Но почему же?

– Потому что она у меня не такая, как у всех.

– А!

Виноградарь не понимал; лишь через несколько минут ходу рядом с нищенкой он увидел, хотя и не смог себе этого объяснить, что та имела в виду, говоря, что ее походка не такая, как у всех. И в этом она сказала истинную правду, так как ее метод передвижения был крайне необычным: на его пять шагов в заданном направлении она делала четыре вперед и два назад, продвигаясь вперед очень медленно, продвигаясь и в то же время отступая назад.

– Ого! – изумился Матиас Бержо после третьего или четвертого замеченного им повторения такого хода своей спутницы. – Долго ж нам так придется идти! С чего это вам взбрело в голову продвигаться вперед и тут же отступать назад?

– Это результат одного обета, – отвечала незнакомка серьезным голосом. – Только не смейтесь, мой друг: любой искренне исполняемый обет заслуживает уважения. Я поклялась дойти так от Парижа до Рима.

– Правда? И когда вы вышли из Парижа?

– Три месяца тому назад.

– Гм… Не много же времени – с вашей-то манерой – у вас ушло на то, чтобы преодолеть сто сорок льё! Однако вы правы: раз уж эта манера – результат данного вами обета, мне не стоит над нею смеяться. Разве что ног ваших жалко.

– У нашего Господа Иисуса Христоса они были в еще более жалком состоянии, когда его распяли.

– Да-да, конечно… Честное слово: я вами восхищаюсь! Это так прекрасно – страдать ради Господа! Да и этот поход в Рим вы, вероятно, предприняли для того, чтобы просить о чем-то святого отца?

– Да. Я совершила дурной поступок и теперь хочу попросить за него прощения перед папой.

– Ого!.. Я сильно удивлюсь, если папа вам его не дарует, так как, на мой взгляд, вы его заслужили… Но потерпите немного: еще шагов двести-триста – и мы будем у Лесного домика. Триста шагов для меня… так как вам их придется сделать как минимум на треть больше… Но что с вами? Вам нездоровится?.. Сможете идти?

Нищенка остановилась и, пошатываясь, согнулась вдвое.

– Да, нездоровится, – пробормотала она. – Знали бы вы, как я страдаю!

– Ночь хорошего отдыха пойдет вам на пользу.

– Вы уверены, что Жером Брион не откажет мне в гостеприимстве?

– Абсолютно уверен!.. Хоть он теперь и самый богатый человек в Ла Мюре, сердце у него по-прежнему золотое. Барышня для него ни на что не поскупилась, хотя и других, в общем-то, не обидела.

– Барышня? Что еще за Барышня?

– Действительно, какой же я глупец! Ведь вы не можете ее знать… Видите ли: Барышня – наша добрая фея, которая покровительствует Ла Мюру в целом и Жерому Бриону в частности. С тех пор как она тут поселилась, Жерому Бриону, не на что больше жаловаться: раньше у него было две коровы в стойле, а теперь – четыре. Его жена Женевьева и дочери Луизон и Антуанетта обзавелись красивыми праздничными платьями. А совсем недавно он еще и виноградник купил. Конечно, никто у нас не завидует счастью Жерома, так как, повторюсь, он – прекрасный человек, однако ж вот бы мной так заинтересовалась фея!.. Я тут намедни просил у нее пять экю, которых мне не хватало для покупки осла, так на отказ нарвался, хотя, казалось бы…

– Мы еще не пришли?

– Куда?

– К Лесному домику.

– Ах, да… я и забыл уж, за разговорами… Пришли: вот он, прямо перед вами!

– Постучите же скорее, прошу вас… так как… я не могу… Мне кажется… настал мой… последний час… Господи, сжалься надо мной!..

С этими словами нищенка вдруг упала наземь. Матиас Бержо несколько секунд смотрел на нее, не зная что делать, но затем решительно направился к обиталищу Жерома Бриона – уединенному домику, спрятавшемуся среди деревьев.

Хотя было еще не слишком поздно, двери и ставни этого жилища были закрыты, герметично закрыты: ни единого луча света не проникало в него снаружи, изнутри не доносилось ни единого звука!

«Неужели они все уже легли?» – подумал виноградарь. Он громко постучал в дверь. Никакого ответа не последовало. Матиас Бержо постучал снова.

Наконец, через несколько секунд, послышался голос Жерома Бриона:

– Кто там?

– Друг, Матиас Бержо, открывайте… открывайте скорее! Я привел к вам бедную больную женщину!

Дверь отворилась, и на пороге показались Жером Брион и его сын Альбер.

– Где эта бедная женщина?

– Вот тут, на земле… она, кажется, умирает.

– Но кто она такая?

– Да я и сам знаю не больше вашего! Хотя нет: я знаю – с ее собственных слов, – что она идет в Рим… делая четыре шага вперед и два назад… чтобы увидеть папу… дала зарок… Вышла из Парижа три месяца тому назад… В Монтеньяре, вроде бы ей сказали, что Лесной домик – этакий дом милосердия… Такие вот дела.

Объяснения Матиаса Бержо были не очень понятными, но их тем не менее хватило для того, чтобы Жером Брион и его сын поняли, какая возможность совершить добрый поступок им представилась.

– Зови мать и сестер, малыш, – сказал Жером Альберу и, повернувшись к виноградарю, добавил: – А ты помоги мне.

Двое крестьян направились к телу нищенки, которое осторожно затем подняли и перенесли в дом, в маленький зал, освещенный лампой, где уложили на диван.

Женевьева Брион и Луизон и Антуанетта, две ее дочери, столпились вокруг незнакомки, стараясь привести ее в чувство, – кто смачивал ей виски холодной водой, кто расстегивал одежду, дабы облегчить дыхание.

То была женщина лет пятидесяти с лишним, с седыми, абсолютно седыми волосами и глубокими морщинами по всему лицу. Должно быть, когда-то в молодости она была очень красива; ее рука, маленькая и худая, все еще сохраняла изысканность формы.

– Боже мой, матушка, вы только взгляните! – воскликнула вдруг Луизон. – Бедняжка! Да у нее все ноги в крови! О, какой ужас… Можно подумать, по терновнику ходила.

Действительно, на ногах незнакомки – после того как с них сняли тяжелые башмаки – со всех сторон обнаружились глубокие раны.

Женевьева и Антуанетта, и даже Жером Брион с Альбером, на крик ужаса, изданный Луизон при виде этих ран, ответили аналогичным возгласом.

– Это следствие зарока, данного этой несчастной! – пояснил Матиас Бержо. – И все равно, так страдать в искупление грехов – это уж слишком!.. Вот ведь какая совестливая!

Если бы кто приподнял веки путницы – с виду потерявшей сознание – в тот момент, когда виноградарь высказывал свое мнение, скорее рассудительное, нежели милосердное, относительно ее совестливости, он бы, несомненно, содрогнулся, увидев, какой огонь пылает в ее глазах. Огонь гнева и ярости, вызванный рассуждениями какого-то деревенщины. Стало быть, путница отнюдь не потеряла сознание: она слышала, что говорилось в комнате, и безмолвно злилась.

К тому же читателя, который – мы в этом даже не сомневаемся – уже догадался, какая личность скрывается под жалкими одеждами набожной странницы, направлявшейся через Ла Мюр к итальянской границе, отнюдь не удивила бы эта раздражительность, во всех отношениях соответствовавшая характеру Тофаны.

Так почему бы нам сразу не назвать по имени эту женщину, за счет хитрости попавшую в дом Жерома Бриона?

Дом, в котором проживала Бланш де Ла Мюр, жена графа Филиппа де Гастина.

Да, этой женщиной была Тофана.

 

Глава XI. Где Тофана пьет молоко и испытывает живейшее удовольствие

Этой женщиной была Тофана, которая, дабы сделаться неузнаваемой, без раздумий пожертвовала остатками – все еще прелестными – молодости и красоты. Тофана, которая за несколько часов при помощи едких и обесцвечивающих веществ превратилась в безобразную старуху.

Старой ее делали седые волосы; безобразной – многочисленные морщины. Наконец, дабы всецело войти в роль, которую она намеревалась играть, Тофана не остановилась даже перед нанесением себе физических увечий, потому что раны на ее ногах были делом ее же рук.

Сама о том не догадываясь, Луизон была права, когда воскликнула: «Такое впечатление, что она шла по колючкам!». Тофана действительно умышленно и добровольно босой прошла через колючие кустарники и каменистые горные тропы Монтеньяра – разве не нуждалась она в том, чтобы над ней сжалились?

Поэтому замечание Матиаса Бержо, пусть и казавшееся весьма здравым, на семейство Брионов не произвело ровным счетом никакого впечатления.

– Кто бы ни была эта женщина, чем бы она себя ни попрекала, – ответил Жером, – она несчастна, больна, поэтому наш, честных христиан, долг – облегчить ее страдания как телесные, так и душевные. Спасибо тебе, Матиас, за то, что привел ее к нам.

– Да ладно, чего уж там! Если кого и благодарить, то жителей Монтеньяра, которые и подсказали мне, что эта женщина сможет обрести приют в вашем доме.

– Мы и их поблагодарим, не волнуйся. Спокойной ночи, Матиас!

«Ба! – думал виноградарь, удаляясь. – Похоже, благодаря этой Барышне, у Брионов теперь денег – куры не клюют. Радуются тому, что других бы повергло в тоску! На их месте, наверное, и я бы не отказался позаботиться об этой старухе».

Тот еще был завистник, этот господин Матиас Бержо! Теперь понятно, почему Барышня отказала ему в пяти экю на покупку осла.

Едва виноградарь ушел, Тофана тяжело вздохнула и открыла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Женевьева, склонившись над ней.

Тофана сделала вид, что постепенно приходит в себя и, придав голосу растроганные интонации, ответила:

– Лучше, гораздо лучше! Но я вас обеспокоила, отяготила… простите меня!

Она попыталась приподняться.

– Мне хватит и небольшого уголка на вашем гумне, пучка соломы, – продолжала она.

– Ну-ну, не беспокойтесь, – произнес Жером. – Вас разместят там, где нужно. Жаль только – мы как раз с сыном об этом говорили, что сейчас в деревне нет одного нашего старого друга, который немного сведущ в медицине, а то бы он быстро вылечил ваши ноги.

– Да, – подтвердила Антуанетта, – жаль, что Жан Крепи уехал.

– Что ж, постараемся обойтись без него, – продолжал Жером. – Прежде всего вас нужно уложить в удобную постель. Моя жена и дочери отведут вас… отнесут, если вам трудно идти.

– О, я дойду и сама. Но прежде… Не должны ли вы ли узнать, кого приютили у себя. Я жена одного парижского торговца. Меня зовут Тереза Перье. Я…

– Можете досказать остальное позднее, если вам будет угодно, – прервал ее Жером Брион. – Сейчас же, повторюсь, вам необходимы отдых и покой. Идите, идите, госпожа Тереза. Поговорим завтра. Спокойной ночи.

Поддерживаемая матерью и дочерьми, Тофана поднялась по лестнице на второй этаж, где находились спальни, – Альбер уступил богомолке свою. Это ему предстояло провести ночь на гумне, пока к ночи следующей ему подобрали бы лучшее ложе.

В тот момент, когда четыре женщины исчезли в одной стороне, со стороны другой открылась дверь и вошла Бланш. Альбер подбежал к своей дорогой госпоже.

– Мадемуазель, привели бедную женщину, которая…

– Я все слышала, – жестом остановила его излияния Бланш и, улыбнувшись, добавила: – Ведь в качестве доброй феи я обязана все слышать и видеть, не так ли?

– Вне всякого сомнения, – произнес Жером Брион. – Но вследствие этого вам пришлось ужинать одной, мадемуазель, а это не очень вежливо…

– Ради доброго дела ни с кем не следует церемониться, мой милый Жером. К тому же что нам мешает сесть за стол теперь? О, я еще не ужинала – вас ждала.

– Да, – сказал Альбер, – пора ужинать. Не знаю, повинны ли в том добрые дела, но я страшно проголодался.

С первого же дня пребывания мадемуазель Бланш в их доме Брионы единодушно решили, что они продолжат относиться к новоиспеченной графине де Гастин со всеми подобающими ей почестями.

С этой целью они вели себя скорее как слуги, нежели как хозяева. Но по просьбе молодой девушки, а так как просьбы оказалось недостаточно, то и по ее приказу, вскоре эти славные люди отбросили всяческие по отношению к ней церемонии. Короче, по истечении какого-то времени – и то скрепя сердце – они согласились трапезничать с Бланш за одним столом, впрочем, внимательно следя за тем, чтобы она ни в чем не знала нужды.

Опасаясь нежелательных визитов, да и просто в качестве меры предосторожности, Брионы всегда тщательно закрывали и двери, и окна.

Этим и объясняется тот факт, что Матиас Бержо, постучавшись в калитку их дома, едва не счел, что его обитатели спят.

Фея же на свои ночные прогулки всегда выходила через заднюю дверь, ту, что вела в сад.

Итак, Бланш, Альбер и Жером Брионы уселись за стол; за едой они разговаривали о путешественнице. Через пару минут к ним присоединились Антуанетта и Луизон. Женевьева – госпожа Брион – подошла чуть позже; уложив Терезу Перье, она направилась на кухню, дабы вскипятить для больной молока с медом.

– Сходи попроси мать предупредить меня, когда молоко закипит, – сказала Бланш Луизон, – я сама отнесу его этой несчастной женщине.

Жером нахмурился.

– Почему бы и нет? – весело спросила молодая графиня. – Двух ваших дочерей, мой друг, она уже видела, – само время показаться и третьей.

– Конечно, – ответил крестьянин, – это было бы большой честью для меня – дать кому бы то ни было понять, что я являюсь вашим отцом, госпожа. Но не благоразумнее ли было бы…

– О! – прервал его Альбер. – Это ведь женщина, пожилая женщина! Мадемуазель нечего опасаться.

Луизон и Антуанетта согласились с братом; не возражала против того, чтобы Барышня поднялась к богомолке, и Женевьева. Инстинктивному недоверию Жерома оставалось лишь умолкнуть! Бланш – в сопровождении Луизон – понесла больной чашку молока.

Тофана, как можно догадаться, еще не спала. При шуме осторожно приоткрывшейся справа от ее кровати двери она повернула голову к двум на цыпочках вошедшим в комнату девушкам, и вздрогнула, узнав, при свете стоявшей рядом с ней, на столе, лампы, в одной из этих девушек Бланш де Ла Мюр.

Она задрожала от радости. Голубка сама летела к сове; ягненочек сам шел к волчице. На такое она даже и не рассчитывала!

Бланш, с чашкой в руке, подошла к кровати.

– Выпейте это, сударыня, – сказала она звонким голосом. – А потом постарайтесь уснуть, чтобы забыть вашу усталость и страдания.

Тофана улыбнулась.

– Как не забыть мне усталость и страдания, когда сам ангел меня к тому призывает! – промолвила она. – Смею спросить: вы тоже дочь господина Жерома Бриона, мадемуазель?

Бланш утвердительно кивнула головой.

– Это моя сестра Бланш, – сказала Луиза.

– Бланш! – повторила Тофана. – Красивое имя! Такое же красивое, как и вы сами, дитя мое!

Молодая графиня поднесла чашку к губам Великой Отравительницы, и та принялась пить, пить медленно, словно смакую каждый глоток этого горячего и живительного напитка. В действительности же ей в этот миг просто хотелось вдоволь насмотреться на ту, которой предстояло стать ее жертвой!

Тем временем чашка опустела.

– Ну вот, – проговорила Бланш, – теперь спите, а завтра, как проснетесь, мы перевяжем ваши раны.

– О, вы слишком добры ко мне, несчастному существу! Если б вы знали, какая я великая грешница, то, вероятно, отвернулись бы от меня с ужасом…

– Одному лишь Богу решать, совершали ли вы ошибки, – заметила Бланш. – Что до нас, то пока вы находитесь под нашим кровом, наш единственный долг – любить вас и всячески вам помогать. Спите же, спите покойно! Поговорим завтра, и, возможно, в обмен на ваши признания мы сможем посоветовать вам нечто такое, что даст вам лишнюю надежду на отпущение грехов. До завтра!

Бланш и Луизон удалились.

– Бог! Бог! – пробормотала Великая Отравительница, и в ее обращенном на дверь, за которой скрылись девушки, взгляде зажегся привычный свирепый огонь. – Еще посмотрим, спасет ли ее этот Бог, о котором она без конца говорит!.. Ха-ха-ха! Существуй он в действительности, этот ее Бог, разве позволил бы он мне выяснить, что она все еще жива… чтобы убить ее. Нет! Нет! Бога не существует! Будь иначе, разве допустил бы он смерть моих детей? Моего Марио! Моего Паоло!

Из груди Тофаны вырвался такой тяжелый вздох, словно вместе с ним ушла частичка ее сердца.

– О, как я за них отомщу! – проговорила спустя несколько секунд эта мерзавка, улыбаясь, улыбаясь какой-то своей зловещей мысли…

Часы на церкви деревушки Ла Мюр пробили десять. Когда Барышня решала остаться дома и не выходить на ночную прогулку, для всех обитателей Лесного домика наступали часы покоя и безмятежности; в противном случае никто из Брионов не ложился до ее возвращения.

На этот вечер никаких планов фея не строила, поэтому, пожелав ей доброй ночи, отец, мать, дочери и сын отправились спать.

Что до сына, то мы знаем, что вследствие того, что он уступил свою спальню больной, его ложе в эту ночь состояло из пучка соломы на гумне, но никто на это не сетовал, да и он сам не жаловался.

Прежде чем вернуться к себе, Бланш, опять же, на пару с Луизон, своей любимицей, решила еще раз взглянуть на бедную женщину, – удостовериться, что та уснула.

«Бедная женщина» спала, и спала крепко, – или по крайней мере, так можно было решить, так как глаза ее были закрыты, и когда девушки приподняли занавес над ее постелью, она даже не пошевелилась.

– Забери лампу, Луизон, – попросила Бланш.

Луизон повиновалась.

– И, – продолжала Барышня, выходя из спальни больной, – оставь дверь комнаты приоткрытой на тот случай, если этой бедной женщине что-то понадобится ночью и она нас позовет, мы могли ее услышать.

Луизон выполнила и это поручение.

Однако едва посетительницы вышли, «бедная женщина», которая спала столь крепко, привстала на своем ложе и вся обратилась в слух.

Где находилась спальня мадемуазель де Ла Мюр – вот что она хотела узнать. И то, что она хотела узнать, Тофана вскоре узнала.

Спальня мадемуазель де Ла Мюр, самая уютная в доме, находилась в том же коридоре, что и спальни хозяев Лесного домика – отца, матери и детей. И по направлению шагов Тофана решила, что это должна быть первая комната слева после подъема по лестнице.

Луизон, с лампой в руке, переступила ее порог первой; Бланш вошла следом. На правах фаворитки, Луизон иногда позволяла себе небольшую непринужденную беседу со своей молодой госпожой. Так было и этим вечером.

– Мне помочь вам раздеться, мадемуазель? – спросила она.

Бланш улыбнулась.

– Спасибо, Луизон. Ты же знаешь, что с тех пор как я здесь, я обхожусь без камеристки. Но, если хочешь, можешь посидеть здесь, пока я буду заниматься вечерним туалетом. Ты мне не мешаешь.

Поспешив воспользоваться разрешением, Луизон присела на стул.

– Как думаете, мадемуазель, кем может быть эта старуха? – поинтересовалась она, когда Бланш начала распускать волосы.

– Право же, даже и представить себе не могу. Все, что меня волнует сейчас, – это чтобы она покинула этот дом менее печальной и страдающей, чем была по приезде сюда.

Луизон посмотрела на Бланш с восхищением.

– О, как вы добры, мадемуазель! – воскликнула она. – Так же добры, как и красивы… и это еще слабо сказано!

– А ты разве злая, Луизон? – вопросила Бланш, удивленная той пылкостью, с которой был сделан этот комплимент.

– Конечно, незлая. Разве можно быть злой, находясь возле вас? Но все равно мне до вас далеко… О, вы такая…

Бланш вновь улыбнулась.

– Ты себя недооцениваешь, Луизон! Ты прекрасная девушка, которая станет прекрасной женой… И, если верить тому, что мне рассказал твой отец, то есть кое-где… кое-кто, полностью в этом со мной согласный.

– Кое-где… кое-кто? – повторила Луизон, став красной как рак. – И кто же это? Где?

– Ну, ты даешь! Ты его прекрасно знаешь, – промолвила молодая графиня, проведя кончиками изящных пальцев по зардевшейся щеке юной крестьянки. – Не может быть, мадемуазель, чтобы вы ни о чем не догадывались! Ну да ладно, я вам подскажу: догадайтесь, кто написал эту записку, которую этим утром доставили мне сюда вместе с письмом для вашего отца?

Бланш протянула Луизон последнюю записку, которую прислал ей Тартаро – ту самую, как мы помним, которую Тофана прочла, как и письмо, к коему она прилагалась, во время вынужденного сна ее случайного оруженосца…

И из которой она почерпнула откровение – весьма неожиданное для нее, крайне пагубное для счастья Филиппа и Бланш, которое должно было помочь ей отомстить своим смертельным врагам.

Переданные гасконцем курьеру через несколько минут после его расставания с Великой Отравительницей, письмо и записка прибыли в Ла Мюр всего на двенадцать часов раньше «бедной богомолки».

Упреки Барышни, пусть и высказанные самым дружеским тоном, привели Луизон в еще большее замешательство. Казалось – честное слово! – еще чуть-чуть, и она расплачется – так велико было ее смущение! Но эта девушка не умела долго печалиться: уже в следующую секунду на смену тучкам в ее глазах пришло солнышко. При этом вопросе: «Догадайтесь, кто написал эту записку?» Луизон, забыв про слезы, воскликнула, рассмеявшись:

– Господин Тартаро!

– Господин Тартаро! – повторила Бланш, весело сымитировав интонацию голоса младшей дочери Жерома Бриона. – Так вот, мадемуазель… вы ведь не знали… ваш отец не сказал вам, как мне… что господин Тартаро упоминает об одной девушке и просит – от его, будущего мужа, имени – крепко поцеловать ее… еще более крепко, чем Антуанетту и госпожу Женевьеву?

– А вот и нет, а вот и нет, мадемуазель! – воскликнула Луизон. – Батюшка все мне рассказал, и должна вам признаться, этот поцелуй господина Тартаро мне очень приятен!

– А, ты признаешься! Вы только посмотрите на нее!.. Так почему же тогда…

– Я делала вид, что не помню? Простите, мадемуазель, была не права, что верно, то верно. Но это ведь не преступление, правда же, – любить того, кто любит тебя?

– Конечно же нет.

– О, господин Тартаро писал также батюшке, что вскоре он приедет в Ла Мюр вместе с господином Филиппом! Как вы, должно быть, рады, мадемуазель! Скоро вы вновь увидите господина Филиппа!

– Да, – сказала Бланш. – Тартаро и мне пишет об этом в записке. Филипп постоянно обо мне вспоминает, и вскоре я сама смогу в этом убедиться. Ах, как же мне не терпится воссоединиться с моим дорогим Филиппом, как же не терпится предстать перед ним и сказать: «Ты выполнил свой долг и всецело заслужил мою любовь и мою признательность, о, мой дорогой муж! Господь сохранил меня для тебя! Я безумно тебя люблю и уважаю!»

В порыве этих приятных эмоций Бланш непроизвольно перевела взгляд на окно, вытянула вперед руки, и на секунду ей показалось, что она увидела того дорогого ее сердцу человека, которому были адресованы эти слова.

В это же время – каждый выражает любовь как может! – Луизон, пусть и не умея читать, пожирала глазами записку, написанную Тартаро, листок бумаги, которого касалась рука Тартаро.

Мы полагаем, хотя и не возьмемся того утверждать, что, воспользовавшись тем, что Бланш на нее не смотрит, молодая крестьянка даже осмелилась поднести эту записку к губам.

Легкий шорох, донесшийся из коридора, немедленно вернул девушек с небес на землю.

– Что это? – спросила Бланш. – Ты слышала, Луизон?

– Да, мадемуазель, очень отчетливо.

– Может, больной стало хуже? Сходи посмотри.

Луиза взяла лампу и торопливо вышла.

Через несколько секунд она вернулась и сказала:

– Нет, она спит. Спит так крепко, как только можно. Наверное, это ветер в деревьях гуляет.

– Что ж, – весело заметила молодая графиня, – пора и нам баиньки. Поболтали – и хватит. Спокойной ночи, Луизон.

– Спокойной ночи, мадемуазель.

Крестьянка направилась к двери.

– И знаешь что, дорогая, – добавила Бланш тем же задорным тоном, – это ведь совсем не грех – думать о муже. Я вот, например, о моем думаю каждую ночь!

– Может, и не грех, – простодушно заметила Луизон, – вот только мой муж мне еще и не муж вовсе, а только возлюбленный…

– Да, это верно. Но, так как не пройдет и месяца, как он станет тебе мужем…

– То и мне можно о нем думать, да, мадемуазель?

– Полагаю, что можно – чуть-чуть.

– О, тогда этой ночью я верну ему тот поцелуй в щечку, который он прислал мне через батюшку!

Действительно ли то был порыв ветра, что прервал невинные любовные девичьи излияния? Нет. То был стон человеческий. Раздираемая любопытством – любопытством злобным, – Тофана покинула свое ложе. Проплыв, словно призрак, по коридору, она припала ухом к двери спальни Бланш и прослушала почти весь разговор молодой графини с крестьянкой. В тот самый момент, когда первая выражала свои нежные чувства к дорогому супругу, глухой гнев Великой Отравительницы вырвался наружу в виде протяжного стона.

Ей удалось вернуться в постель достаточно быстро для того, чтобы не оказаться захваченной врасплох у двери. Но если Бланш и Луизон, каждая в своей комнате, засыпали с самыми приятными воспоминаниями и надеждами, Тофана, которой вспоминалось лишь плохое, которой думалось лишь о плохом, долго не могла уснуть. Веки ее сомкнулись лишь на рассвете. И, когда она уже проваливалась в сон, последним бормотанием, сорвавшимся с ее губ наряду с именами сыновей, Марио и Паоло, было такое:

– О, как же я им отомщу!

 

Глава XII. Чем занимался, дабы развлечься, барон дез Адре в замке Ла Фретт

Замок сеньора де Бомона, барона дез Адре, Тигра Грезиводана, как его называли, представлял собой любопытное жилище.

Во II главе этой истории мы в общих чертах описали, согласно Леону Гозлану, спальню барона дез Адре в замке Ла Фретт. Так как развязка рассказа возвращает нас в этот замок, позволим себе позаимствовать у знаменитого автора «Замков Франции» еще кое-какие детали.

«Как и замок коннетабля Ледигьера, – говорит Гозлан, – замок Ла Фретт заключал в своих обширных стенах, несколько раз замыкавшихся в себе самих, парк, сады, источники и все то, что в шестнадцатом веке могло скрасить суровую и монотонную жизнь феодальных сеньоров.

Что до интерьера, то это была вереница длинных комнат, высоких и холодных, соединявшихся одна с другой через небольшие двери, которые было легко пробить, дабы каждая часть замка имела, при необходимости, свое место защиты. Башни легко могли превращаться в неприступный бастион; все там было построено с целью обороны и отступления. Лестницы были крутые, узкие, извилистые и темные.

Часовня замка Ла Фретт находилась в нижней части сооружения, так что свет в нее поступал лишь через канавы. К ней вела винтовая лестница, у подножия которой открывалась дубового дерева кафедра. В оправах, также изготовленных из дуба и сработанных в духе того времени, хранились реликвии, привезенные из Крестовых походов теми из сеньоров де Бомон, которым доводилось бывать на Святой земле. В каждом уголке стен часовни было закреплено вышитое женщинами знамя с семейным гербом, – эти стяги покидали свое место лишь по особо торжественным случаям. Яркие витражи, доставляемые, как правило, из Швейцарии, придавали более веселый вид этим предметам строго и простого культа. Шпага хозяина замка, когда он не был на войне, лежала у самого алтаря, способствуя эффективности молитв, произносимых каждый день в этом святом месте, и приобретая через этот благословенный контакт несокрушимую силу. Поднявшись по этой лестнице, выдолбленной прямо в фундаменте замка, вы оказывались на первом этаже, в оружейной комнате, где хранилась мрачная коллекция всех шлемов, кирас и палиц, когда-либо принадлежавших сеньорам де Бомонам. Доспехи следовали одни за другими в хронологическом порядке; то была история времени, полагаемая нетленной под этой ее формой. Донжон, или главная башня замка дез Адре, имел пять этажей, на которые можно было попасть еще и по внешним винтовым лестницам, защищенным небольшими башенками.

На втором этаже донжона находились комнаты прислуги, арсенал и помещения охраны, и так как было крайне важно, на случай осады, обезопасить его от попадания снарядов, окна наличествовали там в крайне небольшом количестве, причем столь узкие, что свет через них едва пробивался. В силу необходимости этот второй этаж донжона всегда пребывал в затемненном состоянии. Гораздо более проветренные, гораздо более светлые, третий и четвертый этажи предлагали комнаты, чуть менее неудобные. Зал, где собиралась семья – если таковая у сеньора имелась, – являлся самым большим (после оружейной комнаты) во всем замке. Это был так называемый хозяйственный зал. Единственным украшением в нем служил камин, занимавший всю заднюю часть комнаты, за исключением того уголка, где вырисовывалась небольшая дверца, скрытая толстой зеленой или фиолетовой саржевой гардиной, на которой был изображен некий мифологический сюжет, нарисованный лучшими художниками той эпохи.

Пол в этом зале, как и во всех прочих помещениях, был покрыт утрамбованным и сплюснутым известняком. Комнаты располагались строго над служебными помещениями замка, притом что чердачные помещения всегда пустовали. За исключением донжона, другие башни обычно были заполнены обитателями лишь до трети их высоты. Архив хартий располагался в одной башне, сокровищница – в другой, а когда в замке было четыре башни, в оставшихся двух размещались часовня и зал отправления правосудия. Хозяйственному залу предшествовала еще одна комната, гораздо менее личная и еще более строгая, чем те, что использовались для приемов и аудиенций. В задней ее части стоял грубо сделанный помост: там сеньор выслушивал жалобы, разрешал споры и принимал присягу на верность.

Пол в этой комнате, как и в хозяйственном зале, зимой покрывали свежей соломой, листьями тростника, папоротника или морскими водорослями, как в Бретани. Там же лежали ковры с изображениями Баярда, Жана Безземельного и Глиссона – других барон дез Адре не топтал. Летом солому заменяла зелень: пол щедро усыпали сеном, мхом или листьями каштанов.

Спальня, так как обычно в замке была только одна таковая, не блистала изысканной обстановкой: в ней наличествовала лишь кровать от двенадцати до четырнадцати футов в ширину, на которой спали семья сеньора – опять же, если семья у него имелась и сам сеньор. Вдоль стены этой комнаты стояли сундуки, в которые складывали одежду и то немногое белье, коим в ту пору располагали (к использованию шкафов пришли гораздо позже). В зале предков висели портреты главных представителей семейства барона дез Адре, над дверью можно было заметь герб дома: красный щит с серебристым поясом посредине, украшенном тремя выстроившимися в ряд голубыми лилиями.

На портретах были представлены: Амблар де Бомон, хранитель печати графства Дофине при дофине Юмбере II; еще один Амблар де Бомон, ставший в 1428 году представителем Дофине в Монфоре (под портретом стояла надпись: Nobles et potens vir. – Муж благородный и могущественный); Эмар де Бомон; Жак де Бомон, формально ставший владельцем Башни дез Адре; наконец, Жорж де Бомон, отец знаменитейшего Франсуа, барона дез Адре».

После отбытия сына Людовика, и особенно после того, как капитан Ла Кош, его друг и наперсник, уехал в Париж (вместе с шевалье Сент-Эгревом) проматывать те многочисленные золотые монеты, которые он подобрал после разграбления замка Ла Мюр, после того, наконец, как он остался один, совершенно один в своем замке, барон дез Адре буквально умирал от скуки…

А в те дни, когда ему становилось тоскливо, барон дез Адре – весьма странная, следует заметить, мания для такого человека, как он! – обращался к Богу. По меньшей мере дважды в день, долгими часами, он практиковал самые различные религиозные обряды.

Вот только было кое-что, смущавшее его в отправлении этих обрядов. Принадлежа сначала к протестантской религии, потом вернувшись в лоно Церкви, чтобы стать гугенотом, а затем снова сделавшись католиком, этот достопочтенный барон иногда испытывал затруднения с тем, в какой именно манере ему следует молиться.

Без помощи капеллана – брата Гиацинта – он бы с этой проблемой, вероятно, и не справился.

– Говорите Богу то, что придет монсеньору на ум, – настовлял в такие минуты брат Гиацинт, – и если пришедшее вам на ум будет праведным, Бог вас выслушает. Бога интересует не форма, а содержание!

И когда мы называем странной манией с годами выработавшуюся у барона привычку делаться в такие дни скуки набожным, мы немного грешим против истины. Правда заключается в том, что этот человек, за свою жизнь совершивший немало поступков, достойных бандита, действительно верил – когда ему этого хотелось – в добродетель.

Дело в том, что в юности, когда ему не было еще и пятнадцати лет, барон дез Адре являл собой пример умеренности и целомудрия, свидетельством чего может служить такой анекдот, рассказанный Леоном Гозланом:

Было это в эпоху итальянских войн, великих баталий между Франциском I и Карлом V, этими вечными соперниками, способными как на блестящие военные подвиги, так и на гнусные предательства. Генуя была взята Лотреком, главнокомандующим французской армии. Французы триумфально вошли в город… и вот уже полгода предавались развлечениям всех видов: любви, пьянкам, танцам и играм.

Ну и вот, в один из вечеров этого веселого пребывания французов в Генуе, капитан Шарль Аллеман – капитан полка, сформированного в Дофине из местных дворян, в числе которых был и добровольцем поступивший на военную службу (хотя ему не исполнилось в ту пору еще и пятнадцати) барон дез Адре, – капитан Шарль Аллеман, также не отказывавший себе в небольших радостях победы, прогуливался по набережной Аква-Верде, дыша – после несколько затянувшегося, бурного ужина – свежим морским воздухом и пытаясь вернуть ногам гибкость и прямизну, утраченные вследствие бесконтрольного потребления местного спиртного…

Когда вдруг лучик лунного света, упавший на стальной клинок, навел его на мысль о присутствии в этом одиноком месте, на этом променаде, отделенном от любого публичного бала, кабаре и прочих развлекательных заведений одного из его солдат.

Капитан подходит ближе и узнает в этом солдате молодого барона дез Адре, – тот сидел в задумчивости у воды с видом столь рассеянным, что даже не заметил, как он подошел.

– Это вы, де Бомон?

– Кто здесь? – всполошился юноша.

– Ваш капитан. Но вы-то здесь что делаете? Удите без удочки?

– Да, капитан, пытаюсь кое-что выудить.

– И что же?

– Мысли.

– Гм! Странно, мой юный барон. О чем еще в ваши-то годы можно думать, если не об удовольствиях? Почему вы не с вашими товарищами из Дофине, которые вот уже с полгода развлекаются здесь, в Генуе, так, что превратили этот город в самую веселую, на моей памяти, преисподнюю. Или вам местное вино не по душе?

– Я не пью вина, капитан.

– Не пьете вина?.. Вы, похоже, забыли, с кем говорите, раз изволите смеяться надо мной!

– Я пью одну лишь воду, если позволите.

– Воду! Так вы сюда пришли на свое водохранилище?.. Воду! Ха, воду! – бормотал капитан, смеясь, хохоча, потирая руки. – Ну, хорошо, вы пьете лишь воду, но ведь в Генуе кроме вина есть и другие удовольствия, которыми сейчас наслаждаются ваши товарищи. Танцы, к примеру.

– Я не танцую, капитан.

– Гм!.. Так играйте в карты.

– Я не играю.

– Ну, так еще остается любовь… Черт возьми, если вы хотите быть солдатом, должны же у вас быть хоть какие-то достоинства, присущие солдату… Даже Баярд, мой славный предок, наш соотечественник… царствие ему небесное…

– Баярд не пил, капитан.

– Я этого и не говорю, но Баярд хотя бы…

– И не танцевал.

– Не танцевал, но…

– И не играл, капитан.

– Чёрт возьми! – воскликнул капитан. – Если Баярд, мой предок, не пил, не танцевал и не играл, то любил, по крайней мере… Если хотите, могу женить вас на его побочной дочери, которую зовут Жанной.

– Я как раз о нем и думал, когда вы подошли, капитан.

– Раз уж вы думали об этом рыцаре без страха и упрека…

– Без страха – да… – порывисто возразил дез Адре.

– И без упрека, разумеется!

– Нет, отнюдь не без упрека.

– И что же вы можете поставить ему в упрек, мой юный барон?

– То, что он любил.

– Я отошлю вас к родителям! – рассердился капитан, услышав такой ответ, и пошел прочь от своего протеже, поведение которого – это в шестнадцатом-то веке – вызывало у него полнейшее неприятие.

Капитан Шарль Аллеман, однако же, не исполнил своей угрозы, предпочтя вместо этого отвезти дез Адре в Неаполь, в генеральный штаб французской армии, куда во главе одиннадцатитысячной армии направлялся, дабы атаковать Лотрека, принц Оранский.

То были одиннадцать тысяч мародеров – немцы, испанцы, итальянцы, – то храбрые до неистовства, то трусливые до безумия, но всегда убийцы и воры. Лотрек и Аллеман погибли в этой кампании, и дез Адре попал в полк Гийо де Можирона.

По возвращении домой барон дез Адре если уже и не воздерживался от вина – слишком большое лишение! – то, по крайней мере, воздерживался, особенно после отъезда Ла Коша, от всех прочих запрещенных законом радостей.

Он больше не играл – так как обычно играл с Ла Кошем. Он больше не любил – так как обычно именно Ла Кошу он поручал, когда у него возникало желание поразвлечься определенным образом, съездить куда-нибудь и привезти ему, по взаимному соглашению или же силой, какую-нибудь более или менее привлекательную женщину, а то и девушку.

Теперь, в отсутствие Ла Коша – Ла Коша, который за всю свою жизнь не произнес ни единой oremus [39]Молитва (лат.).
,  – дез Адре регулярно молился, утром и вечером, набожно стоя на коленях в часовенке своего имения.

А днем – также, дабы развлечься – мы сейчас расскажем, какому занятию барон предавался. Занятию из самых невинных, почти столь же достойному похвалы, как и молитва.

Как-то раз, прогуливаясь в парке, сеньор де Бомон заметил одного из своих солдат, некого Малекота, который ловил рыбу в небольшой речушке – притоке Изера, – что проходила по парку.

Барон подошел ближе…

Испугавшись, что ужасный хозяин станет его ругать, служивый, завидев барона, поспешил бросить удочку на песок… но скука, вероятно, порождает снисхождение.

– Похоже, это весьма интересно – рыбачить, – промолвил барон добродушным тоном.

– О, да, монсеньор, еще как интересно! – воскликнул Малекот, тотчас же успокоившись. – Стоит только раз попробовать – и уже не оторвешься!

– Неужели? И часто ты удишь здесь рыбу?

– Как только бываю свободен от службы, сразу же бегу сюда, монсеньор.

– И много попадается рыбы?

– Как придется: бывает – клюет, бывает – не клюет.

– А сегодня – клюет?

– Не знаю еще, только что пришел.

– Что ж… Давай поднимай удочку и начинай удить, а я на тебя посмотрю.

– Это большая честь для меня, и могу поспорить, что для того, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, какой-нибудь толстый усач не замедлит на глазах у монсеньора попасться мне на крючок.

Этот комплимент солдата вызвал у дез Адре улыбку: мысль о столь угодливой рыбине действительно ее стоила. Впрочем, Малекот оказался совершенно прав относительно почтения, которое испытывали обитатели реки к своему благородному хозяину – уже через пару минут один из них заглотил крючок. То была довольно-таки увесистая рыбина, тянувшая на добрый фунт, – трепыхавшуюся, Малекот вытащил ее из воды умелой подсечкой.

Дез Адре пожелал подержать ее в руках – чтобы лучше рассмотреть.

– Это усач? – вопросил он.

– Нет, монсеньор, – окунь.

– Ага, окунь, значит!

– Но сейчас, если монсеньор позволит, мы попытаемся поймать усача.

– Да-да, попытайся поймать усача!

Спустя пять минут усач был пойман: прекрасный усач, которого барон собственноручно снял с крючка, спеша сравнить по весу с окунем.

Он с заметным удовольствием наблюдал за всеми фазами рыболовных подвигов солдата.

– Ты прав, мой друг, – заметил барон, пока Малекот насаживал на крючок новую наживку, – это действительно очень интересно – рыбачить. Ты должен меня научить. Это сложно?

– Нет, монсеньор. Единственная сложность – правильно подсечь.

– А что такое «подсечь»?

– Слегка повести запястьем, когда чувствуешь, что рыба клюнула, – чтобы она не успела сойти с крючка.

– Хорошо, хорошо! А как понять, что у тебя клюет?

– Как поплавок уйдет под воду, значит – клюет.

– Понятно.

– Кроме того, если монсеньор возьмет удочку… я ему укажу… в какой момент нужно…

– Верно, давай-ка мне удочку. Гм!.. Даже любопытно, смогу ли я выудить хоть одну рыбину…

– Почему нет? Такой могущественный сеньор, как господин барон, уж точно половчее простого солдата будет.

Будучи опытным рыбаком, Малекот не верил ни в одно свое слово; он отлично знал, что лишь практика, врожденная смекалка, особая тактичность обеспечивают талант и успех в искусстве рыбной ловли.

Но не только в наши дни любой льстец живет за счет того, кто его слушает [40]Лафонтен «Ворон и лисица».
.

И желая если и не жить, то хотя бы продолжать рыбачить за счет барона, солдат не мог ему не польстить.

Да и случай, благосклонный не только к великим мира сего, но иногда и к самым скромным его представителям, помог солдату. Для первого урока барону не на что было жаловаться: одного за другим, он выудил двух окуней и пескаря.

Барон был в восторге! Мы не шутим. Этот человек, перед котором дрожало все в радиусе двадцати льё, который с пятнадцати лет не имел других развлечений, кроме как убить и ограбить как можно большее количество себе подобных, сеньор де Бомон, господин дез Адре, тигр Грезиводана, наконец-то был счастлив, как может быть счастлив простой солдат, жалкий крестьянин, небольшой буржуа, выловив на первой же своей рыбалке пескаря и двух окуней!

После такого, и у самых великих случаются моменты слабости, не правда ли?

С этого раза не проходило ни одного дня, чтобы барон не удил рыбу вместе с Малекотом, официально назначенным ответственным за удочки и наживку.

Можете себе представить, как горд был солдат Малекот! Монсеньор соизволил в нем нуждаться! Не считая того, что, будучи занятым часть дня для удовольствия монсеньора, Малекот на все это время, разумеется, освобождался от несения военной службы.

Много чести и никакой усталости! Для солдата то была одна польза.

Но даже самым хитрым иногда не удается избежать глупостей. Совершил таковую и Малекот.

Да, он научил сеньора рыбачить, стал его поставщиком удочек и наживки, но он не смог передать ему все премудрости рыбной ловли, которые, как мы уже говорили, приобретаются лишь со склонностью и опытом. Склонность барон дез Адре имел, но вот опыта ему недоставало. Как следствие во время одного из сеансов из шести клюнувших рыб он упустил пять.

Да и те, которых ему удавалось выудить, были в большинстве своем самыми заурядными.

В то время как Малекот, благодаря своим специальным навыкам, помноженным на многие месяцы тренировок, всякий раз вытаскивал из воды какую-нибудь восхитительную рыбину, барон, стоя рядом с ним, довольствовался лишь всякой мелюзгой!

Опьяненный своими триумфами, солдат не замечал того эффекта, который они производили на монсеньора, – видел бы он, как менялся в лице дез Адре, выуживавший лишь уклеек да гольянов, когда Малекот вытаскивал линей да усачей!

Не должно солдату быть столь ловким или удачливым, когда его господин таковым не является. То была ошибка Малекота, величайшая ошибка, за которую он должен был понести наказание.

11 июля – в канун того дня, когда паломница Тофана явилась просить гостеприимства в Лесной домик, – 11 июля, в три часа пополудни, барон дез Адре рыбачил в своем парке в компании учителя Малекота.

За двадцать минут учитель выудил уже двух окуней. Ученику пока что похвастать было нечем.

Склонившись над землей, он как раз высвобождал удочку от намотавшихся на нее камышей, когда над ухом у него вдруг прогремел такой призыв:

– Посмотрите, монсеньор! Вы только посмотрите!

Барон распрямился, посмотрел.

На сей раз Малекот вытащил настоящего монстра! Карпа фунта в четыре или пять весом!

Обезумев от радости, солдат, покачивая своей чудесной добычей на конце доблестной удочки, уже подходил к дез Адре, повторяя:

– Вы только посмотрите, монсеньор! Надо же… какая удача! А? Что вы на это скажете?

Огонь ревности и гнева полыхнул во взгляде дез Адре.

– А то я скажу, скотина, что ты меня уже достал своим ревом! Где это видано, чтобы так орали из-за какой-то жалкой рыбешки!

– Но монсеньор…

– А! Ты еще смеешь возражать мне, мерзавец? Это уж слишком!.. Вот тебе, получай! Только этого ты и заслуживаешь!

Тем, чего заслуживал Малекот – с точки зрения барона, – был удар кулаком. А так как, что есть общепризнанный факт, удар дез Адре стоил как минимум шести ударов шести обычных людей, несчастный солдат, не успев даже вскрикнуть, завертелся вокруг собственной оси и кубарем полетел вниз…

…чтобы исчезнуть – такова была скорость его полета! – под водой где-то на середине реки.

 

Глава XIII. Как барону дез Адре представилась возможность вспомнить о ночах 17 мая и 17 июня 1571 года. – Волшебная цепь

Если Малекот и не закричал (и не без причины), получив столь мощный удар от своего хозяина и господина, то в тот самый момент, когда этот удар сбил с ног незадачливого солдата, другой зычный голос восхищенно воскликнул в нескольких метрах от места, где все это происходило:

– Отличный удар! Черт возьми, просто превосходный!

Барон живо обернулся.

Восклицание это издал его оруженосец. Новый оруженосец – Лапаллю, занявший должность несчастного Грендоржа, упавшего, как читатель, конечно же, помнит, вечером 17 мая с платформы донжона замка Ла Мюр вместе с графом Филиппом де Гастином.

– Ты-то чего вмешиваешься не в свое дело? – нахмурился дез Адре.

Оруженосец поклонился.

– Простите, монсеньор, но… это было выше моих сил. Увидев, как вы столь прекрасным образом поправили этого придурка Малекота, который, судя по всему, вас чем-то задел, я не смог удержаться от того, чтобы…

– Довольно! Зачем явился?

– Чтобы доложить о визите, монсеньор.

– Визите?

– Да, монсеньор. Визите посланника ее величества королевы-матери: маркиза Луиджи Альбрицци.

– Посланник королевы-матери! – повторил барон, раздираемый радостью и удивлением. – И где же он, этот посланник?

– Маркиз Альбрицци дожидается вашего разрешения на въезд в замок, монсеньор. Он прислал оруженосца…

– Ладно-ладно, я приму этого оруженосца… Пойдем, Лапаллю!

Барон откинул удочку и, вслед за уже устремившимся вперед слугой, быстро зашагал в направлении замка. Пройдя шагов двадцать, он вдруг остановился. А как же его учитель рыбной ловли? Барон обернулся.

Учитель умел плавать – к счастью для него. Он уже выбрался из воды, все еще находясь под впечатлением холодной ванны, последовавшей за неприятнейшим физическим потрясением, сидя на берегу, вид несчастный парень имел не самый веселый.

Дез Адре стало его жаль.

– Малекот, – крикнул он, смеясь, – прости, что бросил тебя в воду!

– О, монсеньор, – пробормотал солдат, тотчас же пробуждаясь к жизни, – вы слишком добры!

– Можешь еще порыбачить! Можешь рыбачить, когда и сколько тебе заблагорассудится!

– Покорнейше благодарю, монсеньор!

– И чтобы подсушить тебе желудок, после того как высушишь одежду, скажешь от моего имени Левейе, моему мажордому, чтобы выдал тебе шесть бутылок лучшего вина.

– Да здравствует монсеньор! Да здравствует мон… Ах, монсеньор, вы знаете: я его не упустил, моего карпа, когда свалился в воду! Он по-прежнему у меня на крючке; вот он!.. Вы его и съедите, монсеньор!

– Хорошо, хорошо! Постарайся выловить еще одного такого; думаю, за столом у меня будут гости.

Да, 11 июля в замок Ла Фретт, к сеньору де Бомону, барону дез Адре, в качестве посланника ее величества королевы-матери пожаловал не кто иной, как маркиз Луиджи Альбрицци.

Скарпаньино, оруженосец маркиза, ожидавший барона в оружейной комнате, подтвердил последнему эту новость… Которую барон выслушал с учтивостью.

Чего бы ни хотела от него госпожа Екатерина Медичи, ему, столько времени проведшему в одиночестве, пришлось по душе, что некое неожиданное событие разорвало монотонность этого уединения.

– Ступайте и передайте вашему хозяину, что я готов его принять, друг мой, – скомандовал он Скарпаньино. – Да, и скажите ему, что каким бы по природе своей ни было его послание – добрым или же дурным, – я надеюсь, что он доставит мне удовольствие оставаться моим гостем как можно дольше.

Скарпаньино удалился, и спустя четверть часа – меньше на то, чтобы преодолеть укрепления и подняться по лестницам замка и не уходило – в зал предков, где, дабы оказать гостю честь, пожелал принять его сеньор де Бомон, будучи объявленным Скарпаньино, вошел маркиз Альбрицци в сопровождении пажа, юного Урбана д’Аджасета и своего врача Зигомалы.

Дез Адре сидел на помосте, слева и справа от которого держались десять солдат, бывших при малом параде, то есть не имевших иного оружия, кроме обнаженной шпаги на плече.

Когда иностранный дворянин появился, барон встал, протянул ему руку и помог подняться на помост, где усадил на большой деревянный стул, украшенный восхитительной резьбой:

– Добро пожаловать в обиталище старого воина, господин маркиз, – сказал он, – что бы вы там ни привезли со стороны нашей великой королевы – слова добрых воспоминаний или же незаслуженных упреков.

– О, – улыбнулся Альбрицци, – госпожа Екатерина Медичи, в наших с ней разговорах по вашему поводу, господин барон, должно быть, была абсолютно уверена в моем глубочайшем к вам уважении, так как не поручила мне передать вам ничего другого, кроме добрых воспоминаний!

Барон поклонился и торопливо сломал печать с гербом королевы, которой был скреплен врученный ему маркизом конверт. И вот что он прочел:

«Господин барон,

Екатерина.

Маркиз Луиджи Альбрицци, один из наших возлюбленных соотечественников, вынужденный покинуть двор Франции, куда мы призвали его на нашу службу, предложил по дороге в Италию, при проезде через Грезиводан, передать вам наши приветствия и мы с радостью приняли его предложение. Мы и его величество король, наш сын, знаем, хотя вы и не соизволили сообщить нам об этом лично, что два месяца тому назад вы сровняли с землей гнездо злейших врагов истинной религии, называвшееся замком Ла Мюр. Волков, волчиц и волчат – вы всех их истребили, как и друзей волков, волчиц и волчат… это был мудрый и отважный поступок, впрочем, ваша усердие не стало для нас откровением… Поэтому, хотя его величество король, наш сын, и мы сами и сожалеем о том, что узнали о сим доблестном деянии не от вас самого, но из другого источника, мы приносим вами самые искренние наши поздравления и обещаем вам наше всецелое одобрение и даже похвалу, если вы и дальше продолжите следовать по однажды избранному вами пути.

Р.S. Рады случаю уверить вас, что наш сын, герцог Алансонский, чрезвычайно доволен службой в его доме господ Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, ваших сыновей».

На сим, господин барон, мы молим Бога, чтобы он хранил вас свято и надлежащим образом.

Не знай Луиджи Альбрицци от первой и до последней строки содержимого письма, написанного Екатериной Медичи барону дез Адре, он бы, вероятно, не сумел остаться совершенно бесстрастным при виде того изумления, что отразилось на лице сеньора де Бомона по прочтении этого послания.

И барону было от чего удивляться: королева-мать и король хвалили его за разграбление Ла Мюра, поздравляли его с тем, что он сровнял с землей это гнездо злейших врагов истинной религии!

Уж не сон ли ему снился? Уж не помутился ли он рассудком от долгого уединения?

Но господин де Ла Мюр и все его друзья были католиками, следовательно, разграбляя, истребляя, сжигая их, дабы отомстить за нанесенное ему оскорбление, должен был навлечь на себя как минимум внушение со стороны его католического величества короля Карла IX и августейшей и не менее католической матери короля, госпожи Екатерины Медичи!

Однако же, вместо того чтобы журить его, они его хвалят!

Дез Адре перечитал письмо; он не верил своим глазам. При втором чтении он понял – так ему, показалось, по крайней мере – всю иронию королевской похвалы.

Они делали вид, что ласкают его, тогда как на самом деле царапали!

В любом случае послание оказалось не таким уж для него и болезненным. Он даже не рассчитывал, что сможет отделаться так дешево!

Он сунул письмо под камзол и, широко улыбнувшись Луиджи Альбрицци, воскликнул:

– Лучше и не придумаешь! Госпожа Екатерина осыпает меня комплиментами!

– Вы довольны, господин барон? – осведомился Луиджи.

– Просто счастлив, господин маркиз! Королева-мать, как от своего имени, так и от имени своего сына, изволит адресовать мне… похвалу… по случаю одного небольшого похода, который я весьма удачно провел пару месяцев тому назад.

– И эта похвала пришлась вам по душе?

– Еще бы!

– Я, в свою очередь, господин барон, тоже рад тому, что письмо госпожи Екатерины доставило вам удовольствие и что наша великая королева согласилась передать вам эти добрые вести через мое посредство.

– Да-да… И поэтому я надеюсь отплатить вам за мою радость удовольствиями, господин маркиз. Почему бы вам не остаться здесь на месяц?

– Месяц – это уж слишком, господин барон!

– Полноте! Ну что такое месяц? Тридцать дней. А что такое тридцать дней, когда людям весело? А нам будет очень весело, господин маркиз, это я вам обещаю. Поохотимся, порыбачим, закатим пирушку… Мой мажордом знает толк в превосходной пище, вот увидите! Может, он слегка и подворовывает, негодник, с расходов на стол, но, за исключением этого, мэтр Левейе – человек смышленый и преданный. Так вы едете от французского двора, маркиз?

– Да, барон.

– От французского двора, где, несомненно, встречали моих сыновей? Они оба находятся в услужении герцогу Алансонскому.

– Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт. О, барон, я не просто встречался с этими господами, но и весьма с ними дружен.

– Вот как!

– Очаровательные молодые сеньоры! Такие любезные! Не далее как на прошлой неделе, я имел честь принимать их у себя за обедом.

– Да ну? Мои сыновья обедали у вас, маркиз?

– О, уже несколько раз, барон… Я богат, – это было сказано без малейшего хвастовства, – и мне приятно угощать друзей…

– Разумеется! Когда ты богат… Но смею спросить, маркиз, если вы обладаете несметным состоянием… и Екатерина Медичи, самая могущественная из августейших особ французского двора, проявляет к вам интерес…

– Почему я тогда покинул этот двор? Мой бог!.. Дело в том, что кое-какие дела в Италии требуют моего там присутствия, и потом, я, с несчастью, немного злопамятен… Если меня задели… оскорбили… я этого уже не забуду.

– Понимаю! В Париже вы дрались на дуэлях?

– Это были не совсем дуэли, но…

– Но вы отделались, так или иначе, хе-хе… от тех людей, с которыми у вас вышла размолвка?

– Да, так или иначе, как вы говорите, барон, но отделался.

– И во избежание разборок с родственниками этих людей решили какое-то время подышать родным воздухом?

– Именно!

– Что ж, вы мне нравитесь, маркиз, буду честен: то немногое, что я знаю о вашем характере, вызывает у меня симпатию. Так мы договорились: вы останетесь на месяц?

– Поговорим об этом через две недели, барон.

– Прекрасный ответ! Но ваша свита уже вся в замке?

– Вся, барон. О, она отнюдь не многочисленна. Я не люблю таскать за собой кучу народу, когда путешествую. Со мной мой первый оруженосец, Скарпаньино, и врач, Зигомала.

– Ого! Зигомала! Это еще что за имя?

– Арабское, барон. Я привез его из Индии.

– А, так вы были в Индии? Надеюсь, по вечерам, за ужином, вы будете рассказывать мне какой-нибудь эпизод этого путешествия, маркиз. Обожаю рассказы о путешествиях. А этот доктор Зигомала, он хоть знает свое дело?

– Не хуже мэтра Амбруаза Паре! Кроме того, он превосходно разбирается в химии и физике.

– Прекрасно! Он будет обедать вместе с нами и за десертом представит нам образец своей науки.

– Доктор Зигомала всегда будет к вашим услугам, барон.

– Значит, этот маленький паж, что остался внизу, оруженосец и доктор – это и есть вся ваша свита? Действительно, не самая многочисленная.

– Простите, барон, чуть не забыл… Со мной в качестве берейтора находится еще один парень… поступивший ко мне на службу в Париже. Когда я ему объявил, что мы, вероятно, проведем какое-то время в замке благородного сеньора дез Адре, он тотчас же воскликнул в порыве несказанной радости: «Какое счастье! Стало быть, у меня будет возможность снова засвидетельствовать благородному сеньору дез Адре мою вечную признательность!»

– Гм!..

Барон явно пребывал в замешательстве.

– Ваш берейтор желает засвидетельствовать мне вечную признательность? Но как его зовут?

– Тартаро.

– Тартаро!.. Тартаро!.. – Дез Адре почесал затылок. – Странно, но это имя не вызывает у меня никаких воспоминаний. И чем же я заслужил признательность этого Тартаро?

Луиджи Альбрицци медленно покачал головой.

– Похоже, барон, вы легко забываете то добро, которое делаете, – сказал он.

Дез Адре мог бы ответить: «Я делал его так мало, что не удивительно, что ничего об этом не помню!»

– Впрочем, – продолжал маркиз, – если позволите, я могу представить вам этого парня.

– И он мне скажет, когда и чем именно я его так обязал, что он желает помнить об этом вечно! Что ж, давайте: самому любопытно его увидеть и выслушать.

Луиджи Альбрицци подал знак Скарпаньино, и тот направился за Тартаро, почтительно остававшимся на улице.

Давно подготовленный к этой встрече, гасконец напустил на лицо подобающее обстоятельствам выражение. Войдя, он начал с того, что посмотрел на барона так, как смотрят на какого-нибудь святого из рая. Затем, со слезами на глазах, упал на колени и, протянув руки к этому «святому», растроганным голосом произнес:

– Благодетель мой, неужто вы меня не узнаете?

«Благодетель» вновь почесал затылок. Вид Тартаро никак не помог его памяти.

– Нет, совсем не узнаю, мой друг!

– А, ну да! – продолжал Тартаро. – Было ведь темно, и если я смотрел во все глаза… сквозь этот мрак… вам, от которого зависела моя судьба, не было никакого дела до того, что говорит мой взгляд…

– Было темно… Когда именно? Объяснись!

– 17 мая сего года, монсеньор.

– 17 …

– Мая, в замке Ла Мюр, на платформе донжона. Другие прыгали… О, волей-неволей, но прыгали… Я же не прыгнул, не смог прыгнуть. Черт возьми, было так высоко!.. Два раза пытался, а оба раза мне не хватало мужества.

«В чем дело, скотина! Ты уж дважды никак решиться не можешь?» – сказали вы мне.

«Дважды!.. – ответил я. – Черт возьми, монсеньор, если вы такой смелый, могу дать вам хоть четыре попытки!»

Вы расхохотались, а смеющемуся человеку уже не до убийства.

«Твое имя?» – сказали вы.

«Тартаро, монсеньор».

«Хорошо, Тартаро, во имя твоего остроумия дарую тебе жизнь. Можешь идти. Ты свободен».

«Спасибо, монсеньор».

И я побежал. Все бегал и бегал, и вот я здесь… Теперь, монсеньор, вы вспомнили? Теперь вы понимаете, почему я буду признателен вам до конца жизни?

– Да-да, довольно… Я вспомнил… Поднимись!.. Довольно!..

Барон дез Адре, еще пару минут назад улыбавшийся, во время рассказа гасконца сделался бледным и мрачным. Почему? Неужели его так расстроило воспоминание о единственном, быть может, добром поступке, который он сделал за всю свою жизнь?

Нет. Слушая Тартаро, сеньор де Бомон вдруг ощутил некое смутное беспокойство… Тартаро, единственного, кто выжил при разграблении и уничтожении замка Ла Мюр, и кто сегодня появился в замке Ла Фретт, сопровождая человека, которому королева-мать поручила передать ему, барону дез Адре, письмо с поздравлениями по случаю гнуснейшего из преступлений!

Это письмо, с одной стороны, этот призрак человека, которого он считал погибшим, со стороны другой, – все это, повторимся, сильно обеспокоило барона. Беспокоило настолько, что на мгновение барону даже захотелось выставить за дверь этого, столь благосклонно принятого сначала гостя, предложить ему немедленно отправиться в дорогу. Но пока он обдумывал эту мысль, мэтр Левейе, мажордом, появившись на пороге зала предков, звонким голосом объявил:

– Обед монсеньора подан!

К черту подозрения! Да и чего бояться? Или маркиз Альбрицци, с его оруженосцем, берейтором, доктором и пажом, возьмут Ла Фретт штурмом?

– К столу, маркиз! – промолвил барон, беря Альбрицци под руку.

И двое мужчин, двое врагов, один – по факту, второй – в силу инстинкта, прошли в хозяйственный зал, где был накрыт стол.

Чудесный стол! Мэтр Левейе превзошел самого себя. Хрусталь, серебро – он вытащил из сундуков барона все самое лучшее, чтобы устроить посланнику госпожи Екатерины Медичи воистину королевский прием.

А какие восхитительные блюда! Какие изысканные вина!

– Даже погреба его величества короля Франции не сравнятся с вашими, барон! – сказал Альбрицци, с удовольствием потягивая бургундское вино, каждая капля которого была на вес золота.

– Это потому, что его величество король Франции не ухаживает за своими погребами так, как я ухаживаю за моими! – отвечал дез Адре. – Но в провинции, знаете ли, только так можно убить время. И потом, я старею, а вино, как говорят, – это молоко стариков.

– И вы свое превращаете в сливки. Ловко, весьма ловко!

– Нравится, да? Хе-хе!.. – издав это восклицание, барон тяжело вздохнул. – Жаль только, маркиз, что одного доблестного человека, капитана моей стражи – и моего друга, – нет сегодня в Ла Фретте… Он еще лучше меня знает все уголки моих погребов… Для вас бы он откопал самые лучшие их жемчужины!

– Черт возьми, барон, я вполне доволен и тем, что предлагаете мне вы, – ничего другого мне и не нужно.

– Пфф! Согласись, Левейе, что ты не так хорошо знаешь запасы моих погребов, как вышеуказанная персона!

Мажордом – щуплый старичок – покачал головой.

– Не стану отрицать, монсеньор, что капитан вашей стражи спускается в погреба куда чаще, чем я.

– Но вышеуказанная персона, надеюсь, ведь скоро вернется? – промолвил Альбрицци.

– Гм… Капитан в Париже, с одним молодым человеком… к которому я проявляю определенный интерес. Они отправились в столицу поразвлечься и, к сожаления, маловероятно, что так быстро ее оставят. Но, маркиз, быть может, вы слышали о моих парнях там, в Париже? Не из того они теста замешаны, чтобы сидеть сиднем в четырех стенах.

– Как зовут этих господ, барон?

– Капитан Ла Кош и шевалье Сент-Эгрев.

Луиджи радостно хлопнул в ладони.

– Неужели! – воскликнул он. – Да я прекрасно знаком с этими господами!

– Полноте! Они что, обедали у вас, как мои сыновья?

– Нет, они у меня не обедали… это уж точно… но освежиться у меня им доводилось.

– Ха-ха! Решительно, маркиз, вы, верно, потчевали всю мою семью!

– Всю вашу семью?

– Я хотел сказать: мою семью и моих друзей. И, раз уж вы были столь любезны по отношению к близким мне людям, мое гостеприимство будет не менее щедрым! Пейте же! Левейе, еще бургундского; нашему гостю оно пришлось по душе!

– Вот, монсеньор.

За стол сели в шесть, в десять все еще казалось, что они не провели за ним и пяти минут, так они продолжали «подтирать тарелки и сушить бутыли», как сказал бы Рабле. Тем не менее после того, как был подан десерт, оруженосцы, пажи и мажордом удалились, чтобы также, в свою очередь, чем-нибудь перекусить. Но, прежде чем уйти, мэтр Левейе удостоверился, что столе еще остается достаточно бутылок, чтобы спрыснуть фрукты, конфитюры и пирожные.

Дез Адре остался наедине со своими гостями Луиджи Альбрицци и Зигомалой в этом просторном, хозяйственном, как его называли, зале, посреди которого яркой звездой, затерявшейся на небосводе, блистал стол.

– А что это наш арабский доктор молчит? – промолвил трезвый, как стеклышко (дез Адре никогда не пьянел), но малость повеселевший амфитрион. – Или он немой? Это могло бы стать проблемой для врача…

Действительно, Зигомала за все четыре часа если и открывал рот, то лишь для того, чтобы поесть или выпить.

– В обществе столь знаменитого сеньора, как господин барон дез Адре, – резко возразил последний, – не должен ли скромный доктор слушать и молчать?

– Полноте, полноте, мой дорогой Зигомала, – весело продолжал барон, – ваш господин и друг нахваливал вас как ученого, очень ученого человека… так что нам было бы приятно, крайне приятно… увидеть, так сказать, образчик ваших талантов…

– Как врача? Неужели господин барон болен?

– К черту! Врача!.. Да я с рождения ничем не более и не собираюсь!.. Нет, уж лучше как физика… Говорят, все арабы немного колдуны…

– И господин барон желает лицезреть какое-нибудь колдовское действо? А господину барону не кажется, что это запрещено Церковью?

– Пфф! Оставим Церковь в покое минут на пятнадцать – почему бы нам не развлечься? Ну же, доктор Зигомала, прошу вас! Маркиз, помогите мне уговорить доктора продемонстрировать нам образец его науки.

– По правде сказать, монсеньор, – промолвил доктор, – вы застали меня немного врасплох. Любой опыт требует определенных приготовлений… Ну да ладно, раз уж вы настаиваете, постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– В добрый час!

– Видите эту цепь, монсеньор?

Произнеся эти слова, Зигомала снял с шеи цепь, сплетенную из золотых нитей, столь тонких, столь разреженных, что хотя цепь и состояла из огромного множества этих нитей, она была гибкой и легкой и, с виду, не толще мизинца ребенка.

Доктор положил эту цепь на скатерть перед бароном.

 

Глава XIV. Волшебная цепь (продолжение). – «Как поживаете, господин барон?». – После обеда – зрелище

Барон с любопытством смотрел на цепь, но однако же к ней не прикасался, словно подчиняясь некому скрытому недоверию.

– Ну, вижу, – сказал барон. – И что? Что в ней такого особенного?

– А то, что если связать ей ваши руки, то вы никак от нее не освободитесь, несмотря на всю вашу силу, хотя, как видите, цепь весьма тонкая. Держу пари на этот алмаз – который я получил в подарок от паши Эрзерума за то, что излечил от желтой лихорадки одну из его любимых жен, – держу пари на этот алмаз, если вам угодно, что у вас это не выйдет.

Дез Адре пожал плечами.

– Шутить изволите, доктор?

– Да он вовсе не шутит, барон, – вмешался Луиджи Альбрицци. – Я и сам пытался, и честно готов признать, что был побежден. Я, конечно, не обладаю вашей мощью, но все-таки тоже весьма силен…

– Пфф! Силен! – усмехнулся дез Адре, проходясь взглядом по выпуклым, толстым, словно веревки, синим, как сталь, мышцам своего гостя. – Скажете тоже! Да и четверых таких, как вы, голыми руками удавил бы, дорогой маркиз!

– Я в этом даже не сомневаюсь, дорогой барон! – отвечал Луиджи Альбрицци. – Потому и хочу увидеть, сможет ли цепь Зигомалы сковать вас столь же крепко, что и меня!

Барон колебался: в самоуверенности доктора было что-то пугающее, не предвещавшее ему добра; но желание завладеть прекрасным бриллиантом, да надежда на собственную силу заставили его рискнуть.

– Хорошо, доктор, – ответил он наконец. – Пари так пари: один из моих лучших скакунов, по вашему собственному выбору, против этого перстня. Согласны?

Зигомала поклонился.

– Согласен, монсеньор!

– А теперь… – произнес дез Адре.

– Теперь я, – продолжал Зигомала, – с вашего позволения, свяжу вам руки этой цепочкой.

– Давайте, давайте! Связывайте, только покрепче!

– О, достаточно будет простого узла… но завязанного по моему собственному методу.

– Ха-ха! Уж не владеете ли вы, случаем, секретом того гордиева узла, который царю Александру пришлось разрубать мечом?

– Именно его, барон, я и вяжу… Испытывайте же вашу силу! Разорвете цепочку, и бриллиант – ваш по праву!

Дез Адре улыбнулся и сделал первое усилие… но вскрикнул от изумления и боли: цепочка врезалась ему в плоть. Он еще раз напряг свои мускулы… еще и еще… Улыбка сошла с его лица, сменившись выражением ужаса: цепочка впивалась в плоть все глубже и глубже – из-под нее уж брызнула кровь.

– Гм!.. Гм!.. – пробормотал он. – Действительно какая-то заколдованная цепочка.

– Вам ведь угодно было видеть опыт?.. – начал доктор.

– Монсеньор ведь хотел увидеть образчик моего искусства! – смиренным тоном произнес Зигомала.

Барон снова попытался разорвать цепь, но тщетно…

– К чёрту ее, эту цепочку! – воскликнул он. – Должна быть, она была изготовлена в самой преисподней!

– Ха-ха! – засмеялся маркиз. – Вполне возможно… Ведь Зигомала всюду имеет доступ.

Барон сделал еще одно, почти сверхъестественное усилие, но добился лишь того, что кровь полилась ручьем.

– Думаю, хватит! – произнес он, бледнея. – Избавьте меня от этого, господин доктор, и благодарите Бога, что находитесь у меня в качестве гостя!.. Иначе я сжег бы вас… как опасного колдуна…

– Вы же сами уверяли, что разорвете цепь… Попытайтесь еще раз: быть может, в конечном счете вам все же удастся достичь желаемого результата.

Из бледного дез Адре сделался синеватым. Все еще сдерживаясь, он попросил маркиза:

– Господин Альбрицци, извольте приказать вашему доктору освободить меня от этих проклятых уз!.. Не люблю, когда надо мной насмехаются, пусть даже и под предлогом науки!

– О, да вы напрасно сердитесь, господин барон! – ответил маркиз сардоническим тоном. – Ведь вам только стоит посильнее рвануть – и эта тонюсенькая цепочка распадется… Попытайтесь-ка еще раз… Если вас это не развлекает, то я, напротив, нахожу данный опыт весьма занятным…

– Смерть и фурия!.. Занятно ему, видите ли?.. Кровь и огонь!.. Ко мне, Лапаллю! Ко мне, моя стража!.. Сейчас мы посмотрим, господа, долго ли вы еще будете насмехаться над бароном дез Адре… Лапаллю, ко мне, Лапаллю!

На лестнице послышались шаги: дверь отворилась, и в столовую вошел Скарпаньино, а за ним человек двадцать солдат, совершенно незнакомых барону.

Он вскрикнул, поняв, что его предали. Но ради кого? Э, да к чему теперь рассуждать об этом! Нужно спасаться, бежать… но куда и как?.. Ах, да, вот же потайная дверь!.. Если удастся подобраться к ней, то он спасен!..

Барон стал медленно отступать к двери, но в это мгновение она открылась и в зал, с факелами в руках, вошли с десяток солдат во главе с Тартаро. В следующее мгновение паж Урбан д’Аджасет, придерживавший занавеску, звонким голосом объявил:

– Граф Филипп де Гастин!

Граф Филипп де Гастин!.. Граф Филипп де Гастин, упавший – он же видел это собственными глазами! – с верхней платформы донжона замка Ла Мюр!

Полноте!.. Это, видно, очередное колдовство проклятого арабского медика, сковавшего его двумя тончайшими золотыми нитями! Этот человек, приближавшийся с высоко поднятой головой к нему, дез Адре, этот человек, пусть он и имел черты Филиппа де Гастина, никак не мог быть Филиппом де Гастином!

Это был его призрак!

Но призрак заговорил, и сеньор де Бомон вздрогнул, услышав знакомый голос.

– Добрый вечер, – говорил фантом, – добрый вечер, господин барон дез Адре. Как ваше самочувствие после ночи 17 мая? Как поживаете, после того как убили всех моих родных и близких?

Дез Адре пошатнулся…

– Тартаро, – продолжал Филипп, – придвинь господину барону кресло, не то он, того и гляди, упадет.

Барон распрямился.

– Дез Адре падают лишь мертвыми! – воскликнул он. – Убейте меня!

Филипп покачал головой.

– Нет, – промолвил он, – мы не станем вас убивать, и тем не менее вскоре вы увидите, что уже не можете держаться на ногах!

– Это возможно!.. Если вы переломаете мне ноги – после того, как связали руки.

– Ноги мы вам ломать тоже не будем – мы разобьем вам сердце! Садитесь, барон; вам понадобятся все ваши силы, уж вы мне поверьте. Садитесь!.. А пока мы пребываем в ожидании одного любопытного зрелища, которое я для вас приготовил, быть может, поговорим немного, а? Уверяю вас: мое рассказ вас сильно заинтересует.

Глухой рык вырвался из груди дез Адре; но Филипп уже сел рядом с Луиджи Альбрицци и Зигомалой…

Сам же он, оставаясь на ногах, походил на обвиняемого, стоящего перед судьями!.. Дез Адре опустился в кресло, придвинутое Тартаро.

Солдаты выстроились в две шеренги, слева и справа. Те из них, что были с факелами, держались у камина.

Скарпаньино и Тартаро остались стоять за спинами своих хозяев, паж – у окна.

– Признайте, барон, – проговорил Филипп спокойным и холодным голосом, – признайте: там в Ла Мюре, в ту ночь 17 мая, когда, перед тем как кинуться в пропасть, я сказал вам, что мы еще увидимся, вы были уверены, что я пошутил. Помните, каким хохотом вы встретили мои слова?.. Я и сейчас его слышу! Действительно, это было очень комично: жертва, говорящая своему убийце «до свидания!»… Вы бы сочли меня безумцем, не будь вам меня жаль – относительно, конечно. Так вот: я не был безумцем, барон, и напрасно вы смеялись; я был вдохновлен, вдохновлен верой и надеждой. Прежде чем последовать в смерти за моими родными и друзьями, я помолился Богу. Я попросил Его оставить меня в этом мире, чтобы еще здесь наказать подлецов и негодяев. И Господь, услышав меня, внял моей просьбе, внял настолько, что, благодаря ему, в эту ночь вы в моей власти, как тогда, в Ла Мюре, был в вашей власти я! Ну, что вы на это скажете, барон? Разве это не чудо?

Дез Адре не ответил, но, но сам того не желая, обратил взгляд на главную дверь зала, словно надеясь увидеть, как в нее входят солдаты.

– Чего вы ищете? – промолвил Филипп, разгадав мысль этого взгляда. – Вашего оруженосца и стражу? Вскоре мы вам покажем, что с ними сделали; но вы должны знать, что даже будь они сейчас рядом с вами, они бы все равно вам ничем не помогли…

– Вы что, перерезали их всех? – пробормотал барон.

– Нет. Мы не опустимся до того, чтобы мочить наши руки в крови простого народа… Они наказаны, и наказаны так, что больше не смогут совершать преступления по вашему приказу. Этого достаточно. Что до вашего мажордома, Левейе, которого мы подкупили, как пару месяцев тому назад вы сами подкупили Клода Тиру – помните? Мажордома графа де Ла Мюра, – то если поймаете его когда-нибудь, можете сами наказать за предательство.

Если поймаете его когда-нибудь… Стало быть, положение дез Адре было не столь безнадежным, как ему казалось; ведь если настоящее ему не принадлежало, зачем тогда ему говорили о том, что он может сделать в будущем?

Барон распрямился в своем кресле.

– Ну, и чего вы от меня хотите, граф де Гастин? Вы живы – это уже хорошо! Вы взяли реванш за Ла Мюр, застав меня врасплох в Ла Фретте; все честно! Я вас связал… вы сковали меня цепью. Я вынудил ваших солдат плясать… уж и не знаю, что вы там сделали с моими, но думаю, явно не осыпали розами. Что дальше? Если вы не намерены меня убивать, какую участь вы мне уготовили? Говорите же!

– Как же вам не терпится перейти к страданиям, барон! – промолвил Филипп.

– А, так вы уготовили мне пытку, – проворчал барон, неверно истолковав слово «страдания». – Что ж, я готов! Впрочем, вы уже позаботились о том, чтобы я не мог сопротивляться. И правильно сделали!

– Вы не ошиблись, барон: я действительно уготовил вам пытку. Но пытку моральную. Физически вы никак не пострадаете даже в том случае, если сами этого захотите.

Дез Адре горько улыбнулся, указав на свои окровавленные руки.

– Я не хотел оказаться связанным, и тем не менее меня довольно-таки жестоко связали. Но, впрочем, какая разница!.. К моральной пытке я готов в той же мере, что и к пытке физической. Могу поспорить, вы не вырвете из меня ни единого стона!

– Вы действительно полагаете себя столь мужественным? – теперь уже настал черед Филиппа горько улыбнуться. – Что ж, посмотрим. Я начинаю: барон дез Адре, вы убили моего отца, моих братьев и друзей в Ла Мюре… Кровь за кровь, око за око, барон: в Париже я убил вашего друга, капитана Ла Коша, и трех ваших сыновей – так как у вас их было трое… – Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта и шевалье Сент-Эгрева…

Дез Адре вскочил на ноги.

– Вы убили Ла Коша? – вопросил он сдавленным голосом.

– Да!

– И трех моих сыновей?

– Да!

– Рэймона де Бомона?

– Да!

– Людовика Ла Фретта?

– Да! Шевалье Сент-Эгрева?

– Да.

Наступило молчание. На барона было больно смотреть – столько злобы и боли было в его чертах.

Злобы и боли демона под пятой архангела.

– Ха! Убили? И как же, осмелюсь спросить?

– Господ Ла Коша и Сент-Эгрева – наполовину железом, наполовину огнем. По правде сказать, эти мерзавцы заслуживали большей агонии. Железо их поразило под видом шпаги этого смельчака, оруженосца моего друга маркиза Альбрицци… – Филипп жестом указал дез Адре на Скарпаньино. – Что касается огня, то его изобретение принадлежит доктору Зигомале. Я хотел сжечь тех, которые сожгли Ла Мюр… Доктор придумал для них нечто вроде вулкана, который поглотил их, смертельно раненных.

Дез Адре слушал Филиппа с открытым ртом и блуждающим взглядом.

– А Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта? – пробормотал он.

– Они были людьми благородными – я и убил их, как убивают благородных людей; в честном бою. В присутствии сорока свидетелей.

– Но они приняли смерть отважно, не так ли?

– Очень отважно, этого отрицать не могу.

– Прекрасно! Честь Бомонов спасена! Пусть я лишился сыновей, но имя мое осталось незапятнанным!.. Это хорошо!

Мы даже не знаем, как именно определить то выражение, с коим дез Адре, отец, которому только что сообщили, что его сыновья погибли, произнес эти последние два слова: «Это хорошо!»…

Это была гордость, но гордость, доведенная до такой степени, что она стала почти героизмом. Отчаяние дез Адре было таково, что он готов был разразиться оскорблениями и проклятиями… Бесполезными проклятиями, излишними оскорблениями, над которыми его победитель только бы посмеялся. Поэтому, задушив готовый вырваться наружу гнев в зародыше, дез Адре сумел – по крайней мере внешне – остаться спокойным.

Его рассчитывали сломить, но выдержка ему не изменила. Он был горд собой, и эта гордость вызывающе светилась на его лице.

Филипп посмотрел на него с невольным восхищением… Люди великодушные всегда готовы признать достоинства своих врагов, даже самых ненавистных.

Однако не для того, чтобы восхищаться тигром, Филипп явился в его логово, но затем, что его сразить. На какое-то мгновение, пораженный поведением дез Адре, граф де Гастин забыл о своей роли палача…

Но он быстро пришел в себя.

– Поздравляю вас, барон: вижу, к смерти сыновей вы отнеслись довольно-таки философски… Немногие отцы способны на такое. К несчастью – для вас, – я сказал вам еще не все. Придется мне все же закончить.

– Но что еще вы можете мне сказать? – пренебрежительно бросил дез Адре.

– Прежде всего, вы поспешили обрадоваться тому, что смерть господ Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта никак не запятнала ваше имя… На нем все же есть пятно, барон. Кое-кто подбросил грязи на ваш гербовый щит. И этот кое-кто – я!

– Ха! И что же это за пятно? Как вы подбросили эту грязь?

– В двух словах, в двух именах: Жанна и Екатерина. Так ведь зовут ваших дочерей? Одна из них – фрейлина госпожи Елизаветы, королевы Франции; другая – монахиня Монмартрского аббатства.

Дез Адре вздрогнул. Он уже почувствовал, куда дует ветер.

– Действительно, Жанна и Екатерина де Бомон – именно те, кем вы их и назвали. И что же?

– Что?.. Неужели сами не понимаете?.. Да нет, по глазам вижу: вы все уже поняли!.. Кровь за кровь! Око за око! Честь за честь! 17 мая мы убили не только моих отца и братьев, но и мою мать… И прежде чем перерезать им горло, ваши солдаты – ваши бандиты! – замарали своими грязными ласками благородных женщин, невинных девушек, виновных разве что в том, что они были подругами баронессы де ла Мюр… А Бланш, моя Бланш, с которой я только что обручился перед Богом, избежала самого ужасного из оскорблений, лишь заколов себя кинжалом. Так вот, барон, все очень просто: то, что ваши солдаты – ваши бандиты! – и ваш третий сын, шевалье Сент-Эгрев, не чтили в Ла Мюре: целомудрие, нравственную чистоту девушек… то и я не чтил в Париже, осуществляя свое возмездие! Мадемуазели Жанна и Екатерина де Бомон, фрейлина королевы и монахиня, были моими любовницами! Сразу обе! И дабы все во Франции об этом узнали, дабы их – и ваш! – позор был полным, после ужина, перед самыми влиятельными придворными – господами де Вильруа, де Таванном, де Гонди, де Лианкуром и тремя десятками других, которые присутствовали при моем сражении с вашими сыновьями, – я обесчестил ваших дочерей, позволив вышеназванным господам насладиться их ласками и поцелуями, так как сам уже к тому моменту ими пресытился! Ха-ха!

– И вы действительно это сделали, граф де Гастин?

– Да, я сделал это.

– Мерзавец!..

Проревев это слово, дез Адре вне себя от ярости бросился на Филиппа…

Представьте себе быка, несущегося на пастуха. А именно на манер быка барон и хотел поразить своего врага: головой!

Но все необходимые меры предосторожности были приняты заранее! Как только барон сорвался с места, двое огромного роста вооруженных людей, следивших за его движениями, тотчас же встали между ними и той группой, в которую входили граф Филипп де Гастин, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала…

Послышался глухой стук, затем – звук упавшего на пол тела: голова барона встретилась с железной стеной, от которой и отскочила, а точнее – с кирасой одного из солдат.

 

Глава XV. После обеда – зрелище (продолжение). – Убийца! – Тартаро говорит

Когда спустя несколько минут барон дез Адре, стараниями Зигомалы, наконец пришел в себя, то увидел своего врага и судью, графа Филиппа де Гастина, сидящим напротив него с таким спокойным видом, будто ничего и не произошло.

Дез Адре невольно застонал.

– Ха! – безжалостно усмехнулся Филипп. – А вы ведь, сеньор де Бомон, утверждали, что мне не удастся вырвать из вас ни единого стона!

– О, молодой человек, молодой человек, – пробормотал дез Адре, – ты победил меня… это правда!.. Но если ты совершишь ошибку, отказавшись довести свою месть до конца… то, будь уверен, в один прекрасный день я отомщу!

Граф де Гастин улыбнулся.

– Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях относительно меня, барон. Но будьте спокойны: моя победа, пусть я и намерен сохранить вам жизнь, полагаю, не оставит вам возможности кому-либо мстить… Однако же я обещал показать вам, барон, прелюбопытное зрелище… Пойдемте!.. Ах, да! Доктор Зигомала, извольте освободить барона от цепей: вы уже доказали, что вы – волшебник, тогда как он – отнюдь не Геркулес! Я не хочу, чтобы он затем упрекал нас в излишней жестокости.

Зигомала легким давлением пальцев освободил руки барона, после чего поспешил нагнать уже направившихся к выходу из хозяйственного зала Филиппа де Гастина и Луиджи Альбрицци. Двое великанов, о кирасу одного из которых ударился головой барон, подхватили дез Адре под руки; двое других солдат встали сзади, Скарпаньино и Тартаро – спереди.

В таком порядке они и спустились по лестнице донжона, присоединившись к графу, маркизу и доктору в одной из комнат второго этажа, по соседству с которой располагался зал, обычно служивший жилищем гарнизону замка.

И этот гарнизон, как и всегда, находился в этом зале. Дез Адре в замке Ла Фретт располагал сотней вооруженных людей; теперь из-за массивной дубовой двери неслись голоса орущих, поющих и смеющихся солдат.

«Что бы это значило? – подумал барон. – Как могли меня оставить, предать сразу сто человек, и как они смеют столь бессовестно веселиться?»

– Недурно они забавляются! – заметил Тартаро. – Еще почище, чем в Ла Мюре!

– Помолчи, Тартаро! – строгим голосом промолвил граф де Гастин.

Повернувшись к Скарпаньино, он кивком указал на дверь помещения стражи:

– Откройте. И позвольте сеньору де Бомону войти.

Скарпаньино повиновался. Провернув вытащенный из кармана ключ в замке, он настежь распахнул створки двери.

Барон остолбенел при виде представившегося ему зрелища: все его солдаты, разоруженные, но свободные в жестах и поступках, выделывали престранные вещи. Одни прыгали, другие дрались. Кто-то стоял в углу на коленях и исповедовался стене. Двое на руках расхаживали по столу. Малекот, его учитель рыбной ловли, удил рыбу в ведре, в котором совершенно не было воды, но куда ежеминутно сплевывали его товарищи. Лапаллю вообразил себя женщиной; повязав голову носовым платком и закрыв лицо изорванной вуалью, он с самым скромным видом выслушивал признание в любви одного из стражников. Двое широкоплечих парней плакали навзрыд из-за того, что им никак не удавалось поймать муху…

– Да они все сошли с ума! – воскликнул дез Адре.

– Вы правы, монсеньор, – ответил Зигомала, снисходительно улыбаясь столь поразившему барона зрелищу, – они все сумасшедшие. Я влил им в вино пятьдесят капель одной индийской эссенции; результат вы видите. Если бы я удвоил дозу, все они через час отправились бы к давно ожидающему их черту!.. Но мне было приказано сохранить им жизнь. Вы можете оставить их при себе, если вам это подсказывает сердце… Вот только, как уже заметил господин граф де Гастин, вряд ли эти бедняги когда-либо вновь грабить и убивать ваших соседей!

Дез Адре, ничего не ответив Зигомале, бросил последний взгляд на этих людей, еще утром пылких и смышленых, а теперь превратившихся в самых настоящих животных…

Повернувшись к Филиппу, он заметил:

– Да, господин граф, ваша месть замысловата. Я заставил ваших солдат прыгать, вы свели моих с ума. Что дальше? Или это все?

– Нет, еще не все, барон. Но теперь уж полночь; мои друзья, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала, и я нуждаемся в отдыхе. Завтра вы узнаете, какое последнее наказание я для вас приготовил. Спокойной ночи, барон!

Барон дез Адре был оставлен под охраной десяти вооруженных солдат в хозяйственном зале, куда его препроводили.

Филипп де Гастин, Луиджи Альбрицци и Зигомала провели ночь в спальне барона. Луиджи и доктор уснули; Филипп не спал, даже не ложился.

Дело в том, что хотя его возмездие, такое же ужасное, каким и планировалось, приближалось к концу, молодой граф был далек от того, чтобы обрести успокоение. Зло не излечить злом; он получил печальное тому доказательство. Последние два месяца он жил лишь для того, чтобы мстить, и он отомстил, жестоко отомстил. Но что дальше? Когда – как того и хотел – он вынудит барона дез Адре на коленях просить прощения, что будет делать он тогда?

Его жизнь была разбита! Тщетно Альбрицци повторял ему ежедневно: «Вы молоды! Вы еще полюбите и будете любимы! Не стирая совершенно из вашей души столь дорогой вашему сердцу образ, какая-нибудь девушка, столь же молодая и прекрасная, как ваша Бланш, как ваша добрая и благоразумная Бланш, облегчит ваши печали своей нежностью!»

«Нет! – думал Филипп. – Нет, я уже не полюблю. Нет, я не хочу быть любимым! Бланш мертва. Теперь, когда я отомстил за нее, я тоже хочу умереть. Я был бы слишком несчастен без нее на земле; я воссоединюсь с ней на небе!»

Как только взошло солнце, молодой граф вышел в парк Ла Фретта подышать свежим сельским воздухом, которого так долго был лишен. Он прогуливался там уже с полчаса, когда увидел идущего к нему Тартаро.

Филипп был сильно привязан к Тартаро, нетрудно понять почему: Тартаро ведь знал Бланш!.. С Тартаро граф мог поговорить о своей дорогой усопшей, как он ее называл. В свою очередь, с тех пор как он присоединился к молодому хозяину, особенно после того, как выехали из Парижа в Грезиводан, гасконец не находил себе места от радости…

И это тоже объяснялось просто: после того, как дела в Ла Фретте будут закончены, барон дез Адре наказан, разве не имел бы гасконец разрешения на три слова, всего три слова: мадемуазель Бланш жива! коими мог вернуть молодому хозяину все его счастье?

Сеньор и оруженосец подошли друг к другу с улыбкой на устах.

– Ты уж встал, Тартаро? – спросил граф.

– Уже встал, монсеньор! – ответил Тартаро.

– О, а я, – вздохнул граф, – давно уже отвык спать.

– Видит Бог, пока я состоял на службе у этой так называемой графини Гвидичелли, я тоже не мог спать спокойно… Бррр! До чего ж скверная женщина!.. Я говорю о душе, лицом она еще хороша… Однако же теперь, когда маркиз с нею почти покончил, а вы, господин граф, вскоре покончите с этим разбойником бароном дез Адре, мы…

– Мы поедем в Италию.

– Да… поедем… но не сразу же…

– Сначала мы отправимся в Ла Мюр… в то, осталось от Ла Мюра, увы!..

– Именно!.. О, местные крестьяне так будут рады вас видеть, господин граф, особенно папаша Фаго…

– Надеюсь, мы вместе посетим руины замка, Тартаро.

– Как скажете, господин граф!

– И, как знать! Быть может, в золе я обнаружу следы моей дорогой усопшей!

– Вполне возможно, господин! О, Боже, как бы я хотел уже быть в Ла Мюре!

Живость пожелания гасконца поразила Филиппа.

– Почему тебе хочется уже быть в Ла Мюре? – спросил он.

– Да потому… – пробормотал Тартаро, краснея – он чуть не выдал секрет, – потому… что, как вы сами сказали, господин, вы были бы счастливы оказаться там… где жила мадемуазель Бланш…

– Счастлив! – повторил Филипп, смахивая слезу. – Да!.. Счастлив ровно настолько, насколько можно быть счастливым на могиле…

Тартаро косился на хозяина и думал:

«Надеюсь, мадемуазель Бланш, не придется меня упрекать! Чего бы мне это ни стоило, я буду верен данному слову до конца! Она запретила мне говорить ее мужа, что она жива… я и не скажу!.. И все равно… я готов был быв даже отдать десять поцелуев в щечку мадемуазель Луизон за право все выложить прямо сейчас!»

Барон дез Адре провел ужасную ночь. Его мучили отчаяние, горе, стыд, бессильная злоба и сознание того, что полученное наказание вполне им заслужено. Но что еще его ждет? Какой еще удар может его поразить?

Лишь на рассвете, разбитый усталостью, он смог уснуть тяжким и беспокойным сном. В восемь он резко проснулся. Как и накануне, перед ним сидели Филипп де Гастин, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала.

Как и накануне, и в том же порядке, зал заполонили солдаты и слуги. Как и накануне, двое оруженосцев, Скарпаньино и Тартаро, держались позади своих хозяев, готовые исполнить любое их указание.

– А! – произнес барон, попытавшись улыбнуться. – Теперь, похоже, я узнаю, какой монетой вы со мной поквитаетесь, господин граф де Гастин!

– Да, узнаете, господин барон, – холодно произнес Филипп, – и затем я удалюсь, чтобы больше никогда уже с вами не встречаться.

– Что же лишает меня так скоро вашего приятного присутствия? Говорите, я слушаю.

– Гм! Когда я вчера вошел сюда с руками, обагренными кровью ваших сыновей, с устами, влажными от поцелуев ваших дочерей…

– Граф!..

Дез Адре резко дернулся.

– Что с вами, барон? Что вы так волнуетесь? – продолжал граф де Гастин все тем же ледяным тоном. – Уж не желаете ли, случаем, снова разбить голову о кирасу одного из моих солдат?

– Признайтесь, сударь, – прошипел барон, – что вы совершенно лишены великодушия!..

Филипп резко рассмеялся.

– Великодушия… с вами!.. Разве вы были великодушны в Ла Мюре, когда позволили вашим солдатам надругаться над женщинами, рыдавшими над телами убитых мужей?

Дез Адре прикусил губу.

– Вы правы, – ответил он. – Вы воздаете жестокостью за жестокость – делайте же, что хотите!.. Я не стану больше упрекать вас… Но предупреждаю: горе вам, если я когда-либо получу возможность напомнить вам о себе!

– Что ж, в ожидании вашего реванша закончу начатое мною… Видите ли, барон: когда я ехал сюда из Парижа, то имел намерение убить и вас, и всех живущих в этом замке. Но потом я рассудил, что, как человек благородный, не должен больше проливать крови… Вот доктор Зигомала и навел меня на мысль свести с ума всех ваших слуг… Впрочем, с вами я поступлю по-другому, и, как я уже говорил вчера, только от вас зависит, как быстро мы со всем покончим.

– Что я должен для этого сделать? – живо вопросил дез Адре.

– Сущий пустяк: подписать этот текст.

Филипп вытащил из кармана камзола лист пергамента и, через Тартаро, передал барону.

Содержание данного документа было следующим:

«Я, Франсуа де Бомон, барон дез Адре, сим удостоверяю, что граф Филипп де Гастин поступил справедливо, убив моих сыновей, Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, и обесчестив моих дочерей, Жанну и Екатерину де Бомон, в наказание за совершенные мною 17 мая сего года в замке Ла Мюр преступления в отношении его семьи».

Дез Адре прочел, пожал плечами и, бросив пергамент Тартаро (тот поймал документ налету), сказал:

– Я никогда не поставлю под этим подпись!

– Вы ошибаетесь, барон, поставите! – промолвил Филипп. – Поставите потому, что я так хочу! И раз уж вы не желаете подписать собственной рукой этот документ, удостоверяющий ваш подлый поступок, рука одного из моих солдат оставит на вашем лбу нестираемый след позора! Не понимаете? Сейчас поймете!

По знаку Филиппа, два солдата вышли из зала и вскоре вернулись обратно, таща под руки одного из сумасшедших.

Барон громко вскрикнул при виде несчастного: на лбу бедняги лаписом было выжжено слово «УБИЙЦА».

– Это совершил поутру доктор Зигомала, – холодно сказал Филипп. – Если вы не подпишете эту бумагу, на вашем лбу появится то же самое слово.

Сжав кулаки, Дез Адре застонал.

– О! У вас, господин граф, действительно все шансы на успех… и мне, конечно, придется исполнить… ваше требование… Но хоть одно утешает: ваша месть не вернет никого из тех, кого вы любили, тогда как я все-таки еще могу надеяться на свидание… со своими дочерьми… которых не перестал любить… несмотря на…

Он закрыл лицо руками.

– Вот и ошибаетесь, господин барон, – раздался вдруг голос Тартаро, который не мог больше молчать, глядя на то, как лицо графа де Гастина покрывается смертельной бледностью. – Вы думаете, Господь оставил моего дорогого хозяина совершенно одиноким в этом мире?.. Повторюсь: вы ошибаетесь! Он сохранил ему его дорогую, возлюбленную жену, Бланш де Ла Мюр!

Нетрудно представить, какой эффект оказали слова гасконца на присутствующих. Филипп счел его сумасшедшим, да и других, за исключением дез Адре, посетила та же мысль. Но Тартаро, весело захлопав в ладоши, воскликнул:

– А! Никто не верит мне, да? Никто не может в это поверить?.. А между тем я говорю истинную правду!.. Слышите, мой дорогой хозяин?.. Мадемуазель Бланш жива!.. Если пожелаете, вы уже через час можете быть с нею рядом!

Задыхаясь, едва переводя дух, Филипп схватил гасконца за руки – чтобы лучше заглянуть ему в глаза, чтобы лучше впитать его слова.

– Тартаро, Тартаро, что такое ты говоришь? – бормотал он.

– Я говорю, господин граф, что мадемуазель Бланш спасена в ту ночь ее пажом, любезным и отважным пажом, господином Альбером Брионом… Ха-ха-ха!.. Монсеньор дез Адре, из ваших рук тогда ускользнули аж четыре жертвы: господин граф де Гастин, мадемуазель Бланш де Ла Мюр, Альбер Брион и я!..

– Но где она? Где Бланш, несчастный? Говори, ради бога! – прервал его Филипп, тряся изо всех сил за плечи.

– У родных господина Альбера, в деревушке Ла Мюр. В Лесном домике. При наличии хороших лошадей, мой дорогой хозяин, мы можем быть там уже через час.

Филипп на мгновение застыл на месте с зажмуренными глазами, словно собираясь с мыслями, а затем воскликнул:

– Альбрицци!.. Зигомала!.. Идемте!.. О, Бланш, моя Бланш жива! Барон дез Адре, я слишком счастлив… я отказываюсь от дальнейшей мести… Вот, возьмите!..

Молодой граф вытащил из кармана лист пергамента и бросил к ногам барона.

Спустя пять минут подъемный мост замка Ла Фретт опустился для четырех всадников, которые умчались в направлении Ла Мюра. Этими всадниками были: граф де Гастин, маркиз Альбрицци, Зигомала и Тартаро.

 

Глава XVI. Где Филипп де Гастин едва не сходит с ума от отчаяния, а Тартаро – от раскаяния

То была беспорядочная, безумная, неописуемая скачка. Филипп то и дело пришпоривал своего скакуна, и чтобы не отстать от Филиппа, трое других всадников также неистово вонзали шпоры в бока своих лошадей. Они не галопировали, но буквально летели. Впрочем, летели, за всю дорогу не обменявшись ни единой репликой, ни единым словом… Да и можно ли о чем-то разговаривать, когда сердце переполняют эмоции?

Лишь молодой граф время от времени бормотал имя: «Бланш!», улыбаясь спутникам… Затем, возбужденный новым жаром, опять пришпоривал скакуна. Леса, поля, луга, дома – все проносилось мимо них с головокружительной скоростью.

Лесного домика четверо всадников достигли в три четверти часа. Заслышав топот коней, все – Альбер, его отец Жером Брион, мать Женевьева, сестры Антуанетта и Луизон – высыпали на улицу с радостными криками, признав и своего дорогого хозяина, графа Филиппа де Гастина, и своего дорогого друга Тартаро.

Но Бланш? Где была Бланш?

– Где она?.. Где она? – бормотал Филипп.

– Так вы знаете?.. – вопросили Жером и Альбер.

– Да, да, господин граф знает, что госпожа графиня жива, – ответил Тартаро. – Я все ему рассказал – только что. Просто уже не выдержал…

– Мадемуазель Бланш наверху; все еще спит, наверное, – сказала Антуанетта.

Луизон, более сообразительная, обменявшись быстрым рукопожатием с Тартаро, бросилась к лестнице, ведущей в спальни. Тем временем Жером и Альбер принялись объяснять графу, что, согласно договоренности, при шуме лошадей госпожа графиня и не должна сразу показываться…

Нужно было соблюдать осторожность! Филипп так и не дослушал пажа и его отца до конца… Бланш наверху! Еще в постели, должно быть. Да какая разница! Или она не жена ему?

Перепрыгивая через несколько ступенек, он взлетел на второй этаж, но на площадке наткнулся удивленную и опечаленную Луизон.

– Госпожи графини нет в ее комнате, – сказала она.

– Нет?.. Но где же она?

– Вероятно, в саду.

Филипп вошел в комнату Бланш. Там он увидел расстеленную постель, а на ней – отпечаток гибкого и очаровательного тела молодой девушки…

Но на стуле он заметил платье.

– Это…

– Да, это ее.

– Но тогда?..

– Боже мой! Ведь и правда! Не могла же она выйти, не одевшись! Так как здесь не только ее платье, но и ее башмаки, плащ…

– О!.. Бланш!.. Бланш!.. Моя Бланш!..

На крик графа Женевьева, Жером, Альбер, Альбрицци – все прибежали, бледные и дрожащие.

– Подождите, подождите, – промолвила Женевьева, пытаясь улыбнуться. – Что мы пугаемся, словно дети малые? Судя по всему, госпожа графиня у госпожи Терезы.

– У какой еще госпожи Терезы? – вопросил Филипп.

– О, это бедная больная женщина, богомолка, которую мы приютили у себя позавчера.

Пошли к больной, постучали, но ответа не последовало. Ключ был в замке, они вошли… Комната госпожи Терезы, как и спальня Бланш, оказалась пустой.

Филипп в отчаянии опустился на стул. Почему и теперь, на пороге счастья, он должен страдать?

Все заговорили разом, дабы скрыть свое смятение.

– Полноте, полноте, тише, тише! – промолвил маркиз Альбрицци. – Скажите, добрые люди, – обратился он к хозяевам, – когда вы видели госпожу графиню в последний раз?

– Вчера вечером, часов в десять.

– Прекрасно! И в каком она была настроении?

– Она была очень весела… даже веселее обычного.

– Так и есть, – сказал Альбер, – похоже, она чувствовала, что скоро приедет господин граф.

– А ночью вы ничего не слышали?

– Ни малейшего шороха!

– Но куда же делась эта женщина, эта Тереза? – спросил вдруг Филипп. – Она, очевидно, ушла насовсем, потому что здесь не видно ни одной вещи, которая могла бы принадлежать ей…

– Да, – сказал Альбер, – похоже, она оделась и…

– И вы не слышали, как она уходила?

– Нет.

– Как выглядела эта женщина? – подал голос доктор Зигомала.

– Она была очень старая, – ответила Луизон, – с совершенно седыми волосами…

– Больная?

– Да, ноги ее до того были изранены, что она не могла ходить.

– Однако раны не помешало ей сбежать!

– Пусть так, – сказал Альбрицци. – Пусть эта женщина сбежала… но не могла же одна женщина в одиночку унести с собой другую…

– Альбрицци! Альбрицци! – перебил его Филипп. – Зря вы пощадили змею, истребив змеенышей!.. Видит Бог, я, должно быть, ошибаюсь, но во всем этом чувствуется рука Тофаны…

– Полноте! Тофана не старуха, да и волосы у нее не седые!

– Вы сомневаетесь, что она умеет перевоплощаться в кого угодно?

– Та женщина, что останавливалась у нас, действительно была стара, – сказал Альбер. – Правда ведь, отец?

– Лет шестьдесят, не меньше, – подтвердил Жером Брион.

– Да нет, это не Тофана, это не может быть Тофана!.. – убеждал себя Альбрицци. – И потом, как Великая Отравительница могла узнать то, чего даже вы, Филипп, не знали? Конечно, если только Тартаро не проговорился ей о том, что мадемуазель Бланш жива…

– О, нет, что вы! – воскликнул Тартаро.

Вот только это «нет!» гасконец произнес, обливаясь холодным потом… Он припомнил тот глубокий двенадцатичасовой сон, который предшествовал его уходу от графини Гвидичелли.

Зигомала тем временем прошел в комнату Бланш и принялся тщательно ее осматривать. Вдруг он вскрикнул… Все кинулись к нему.

– Что такое, доктор? – спросил Филипп.

– Госпожу графиню де Гастин похитили цыгане.

– С чего вы это взяли?

– Вот, взгляните…

Доктор протянул графу небольшой кинжал в странной формы – в виде рога – резных ножнах, который он подобрал с пола.

– Бьюсь об заклад: он – цыганский, – продолжал он. – И присутствие этого предмета у окна все объясняет. Цыгане похитили госпожу графиню, пробравшись к ней ночью… Что до так называемой богомолки, то она, несомненно, принадлежит к шайке этих мошенников и помогла им, погрузив госпожу графиню в сон, во время которого они без труда смогли провернуть свое злое дело.

– Но к чему это похищение? – спросил Филипп.

– К чему?.. К чему?.. – Доктор обернулся к обитателям Лесного домика:

– Мадемуазель Бланш часто выходила из дому, не так ли?

– Да, господин, – ответил Альбер, – она часто выходила, чтобы творить добро по всей округе… но всегда с закрытым вуалью лицом… и сопровождаемая, на расстоянии, моим отцом или мною.

– Хорошо!.. Цыгане похожи на ночных птиц, которые подстерегают все тайны ночи, чтобы извлечь из них выгоду. Должно быть, они видели, как мадемуазель Бланш де Ла Мюр ходит по деревне, облегчая страдания одних, утешая других, и поняли, что она добра и великодушна. Вот они решили похитить ее, дабы вынудить ее отдать им золото, которым, как они решили, она располагает.

– Но мадемуазель Бланш не совершала свои благие дела открыто… У нас в деревне все считают, что людям помогает некая добрая фея, взявшая Ла Мюр под свое покровительство.

– Пфф! Цыгане – люди не суеверные! Фей они не боятся!

– Как бы то ни было, – промолвил Филипп, немного успокоенный этими объяснениями, – времени терять нельзя. Тартаро возвращайся в Ла Фретт и привези оттуда дюжину вооруженных людей. А мы пока приступим к поискам, так ведь, Альбрицци?

– Я к вашим услугам, мой друг.

– Если этим цыганам нужно только золото, мы дадим им его столько, сколько они потребуют… В дорогу, господа, в дорогу!.. Прости, малыш, – сказал он Альберу, – что я так еще и не поблагодарил тебя за твою храбрость. Но, как видишь, в тот час, когда я уж думал, что буду плакать только от радости, я вынужден снова плакать от боли… Это ужасно, ужасно!.. Со слезами на глазах, Филипп поцеловал маленького пажа в бледный лоб.

– Это я виноват! – бормотал Альбер. – Нужно было дежурить денно и нощно у двери комнаты моей дорогой госпожи.

Тартаро простонал. Преследуемый воспоминанием, о котором мы упомянули чуть выше, он воспоминанием, которое вызывало в нем смутное предчувствие правды, гасконец проклинал себя еще большего, как главного виновника случившегося.

Отчаяние слуг глубоко тронуло Филиппа.

– Полноте, полноте! – произнес он почти весело. – Быть может, мы зря беспокоимся… Вскоре мы вернем себе Бланш!.. Будем же надеяться!.. Поезжай туда, куда я тебе велел, Тартаро, и возвращайся как можно скорее… А мы, Луиджи, Зигомала… в дорогу!..

– Если позволите, вы поедем с вами, монсеньор, мой отец и я, – попросил Альбер.

– Да-да, конечно, поедемте!

Весь день Филипп де Гастин, в компании своих друзей, слуг и дюжины солдат, которые вскоре к ним присоединились, ездил по окрестным полям и лесам.

Вместе с солдатами, слугами и друзьями он перерыл развалины замка Ла Мюр… подземелья… Ничего!.. Нигде ни малейшего следа Бланш. Ночью им пришлось вернуться в Лесной домик.

Женевьева и ее дочери уже приготовили ужин, однако никто в доме к еде так и не притронулся. Луиджи Альбрицци и Зигомала позволили себе разве что выпить стакан воды, дабы утолить жгучую жажду, проистекающую из их усталости. Тем временем солдаты, перекусив, отправились спать в сарай.

Пробило десять часов. Филипп, Луиджи Альбрицци и Зигомала молча, с угрюмыми лицами, сидели в небольшой комнатушке нижнего этажа, в паре шагов от стола.

В соседней комнате Альбер, Тартаро и Жером Брион расположились вместе с Женевьевой и двумя ее дочерьми, которые кусали носовые платки, чтобы не было слышно, как они плачут.

Еще и непогода способствовала всеобщему унынию. Вот уже несколько минут далекие раскаты грома предвещали ужасную грозу.

Внезапно троекратный стук в дверь вырвал обитателей и гостей Лесного домика из их оцепенения. Филипп сорвался с места… Едва он открыл дверь, как Тартаро, Альбер, его мать, отец и сестры, выбежавшие узнать, кто стучал, в один голос воскликнули:

– Госпожа Тереза!

То действительно была богомолка. По крайней мере, судя по внешности и повадкам, так как лицо ее скрывала черная вуаль.

Они уже собирались окружить ее, расспросить…

Но, выбросив вперед руку, она промолвила, голосом, который заставил задрожать всем телом тех, к кому она обращалась, и даже двоих из тех, к кому не обращалась, Зигомалу и Тартаро:

– Граф Филипп де Гастин и маркиз Альбрицци, извольте отослать этих людей, мне нужно поговорить с вами наедине.

Тофана! Этой женщиной была Тофана!

– Ступайте! Ступайте! Оставьте нас! – сказал Филипп солдату, пажу, крестьянам. – Оставьте нас!

Они подчинились.

Она отбросила вуаль.

– А! – промолвил Филипп при виде этого ненавистного лица, которое, как и Луиджи с Зигомалой, он узнал тотчас же, даже несмотря на глубокие морщины. – Так это вы похитили мою Бланш?

Великая Отравительница улыбнулась, и какой улыбкой – о, великие боги!

– А вы разве сомневались, дорогой граф?

– Несчастная! Что вы сделали с графиней? Говорите, говорите, не то…

Не в силах сдерживаться, граф занес над Тофаной руку.

– Не то вы меня убьете, да? – закончила она за него. – Ха-ха! Горе лишило вас рассудка, мой прекрасный Филипп!.. Неужели вы не понимаете, что если я явилась к вам… значит, могу позволить себе бравировать с вами?.. Вы хотите убить меня?.. Ха-ха-ха!.. Я уж и так наполовину мертвая, а через два часа и вовсе умру… За эти два часа я и расскажу вам, что сделала с вашей возлюбленной женой. О! Я все рассчитала: яд, принятый мной, подействует ровно через два часа, так что даже доктор Зигомала, сколь сведущ бы он ни был в медицине, никак не сможет помешать мне умереть!.. Что вы на это скажете, маркиз?

– Вы настоящий демон!

– О! – воскликнул Филипп, начав рвать на себе волосы. – Она убила мою Бланш, мерзавка! Она убила Бланш!

– Нет, граф де Гастин, клянусь вам всем, что я любила на этой земле… моими сыновьями, Марио и Паоло, Марио и Паоло, которых ваш друг умертвил, дабы отомстить за смерть своей сестры… Нет, я не убивала графиню!..

– Тогда где она? Что вы с ней сделали?

– Ха!.. Позвольте… я согласна все рассказать… тем более что и пришла сюда только за этим… Ха-ха!.. Моя последняя радость, которой я собираюсь насладиться!.. Однако если вы намерены и дальше изливать на меня свой гнев, то, ничего от меня не узнав, только усилите ваши страдания…

– О!.. – взревел Филипп. – Она признается!.. Бланш страдает!.. Если она и не умерла еще, то скоро умрет!.. И я не могу бежать к ней… Эта мерзавка не скажет мне, где она… Перед мной убийца… смеющаяся над двойным страданием: Бланш и моим… и я не могу спасти милую Бланш даже ценой собственной жизни…

Луиджи и Зигомала подошли к Филиппу и, отведя его в сторонку, первый спросил:

– Но почему бы нам и не выслушать Тофану?

– Как знать, – добавил второй, – вдруг в том, что она нам сообщит, мы найдем нечто такое, что поможет нам спутать ее карты?

Хотя они говорили очень тихо, Великая Отравительница все же разобрала слова Альбрицци и Зигомала… и продолжила улыбаться своей дьявольской улыбкой.

Граф де Гастин тем временем уже немного успокоился.

– Вижу, – промолвила Тофана, взглянув на него, – мне разрешено говорить… Что ж: слушайте, господа… Но прежде, доктор, налейте мне воды: умираю от жажды! И пусть стакан мне передаст маркиз Альбрицци. Приятно будет оказаться обслуженной тем, кто умертвил моих детей!

 

Глава XVII. Перекресток Повешенных. – Как Тофана заключила сделку с загадочной цыганкой

Приведем же рассказ Тофаны. Для этого нам придется вернуться немного назад, и не на несколько часов, но на несколько дней. Впрочем, пусть читатель не беспокоится: мы не станем злоупотреблять тем интересом, весьма лестным для нашего пера, с которым он изволил до сих пор следовать за нами через перипетии этой зловещей и мрачной истории, не станем заставлять его долго томиться в ожидании развязки. Эта развязка приближается. И если мы и отложим ее на несколько страниц, то лишь для того, чтобы сделать более захватывающей.

Тофана покинула Париж 6 июля, тотчас же после похорон ее сыновей, погребенных, по приказу королевы-матери, в склепах церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа. Покинула в полном одиночестве, без какого-либо эскорта. Из солдат госпожи Екатерины она пожелала оставить при себе лишь Жакоба, слугу парфюмера Рене. В том расположении духа, в котором она находилась, ей было невыносимо само присутствие рядом какой-либо другой персоны.

У нее имелось золото, которая она без сожаления тратила на то, чтобы путешествовать быстро. Паланкин, носимый двумя выносливыми лошадьми, которых она меняла на каждой почтовой станции, доставил ее в Гренобль за пять суток. В дороге она останавливалась разве что для того, чтобы слегка перекусить.

Что до отдыха, то о нем она даже не думала. Отдыхать, спать, когда нужно было предстать перед Бланш раньше Филиппа де Гастина, – возможно ли было такое?

Днем 11-го числа она была уже в Гренобле, где оставила паланкин.

Вечером того же дня, после скромного обеда, она – уже пешим ходом – направилась в Монтеньяр в сопровождении одного крестьянского мальчика. Через горы и леса Тофане предстояло пройти двенадцать лье. Это ее, чувствовавшую себя бодрой и сильной, заботило мало.

И потом, уходя в этот дальний путь, она жила одной лишь мыслью – надеждой, и, как мы вскоре увидим, эта надежда ее не обманула: дьявол любит приходить на помощь своим верным слугам.

Было примерно одиннадцать вечера. После непродолжительной остановки в Сен-Мартен-д'Уриаж Тофана и ее проводник – Дидье, милый мальчуган лет двенадцати, живой и веселой, спускались по откосу, выходящему к опушке леса, когда мимо них стремительно промчалась серна.

– Ага! Видно, тут сегодня охотятся люди Пиншейры! – заметил Дидье. – Похоже, завтра у него будет за столом свежая дичь.

При имени, произнесенном мальчиком, Тофана, шедшая немного впереди, резко остановилась и, обернувшись к нему, спросила:

– Ты знаешь Пиншейру?

– Кто ж не знает Воеводу? – отвечал маленький крестьянин. – Вот уж третий месяц, как он поселился в наших краях со всем своим табором. О, никто на это не жалуется! Никто, за исключением тех господ, чью дичь цыгане истребляют. Но нам, простым крестьянам, от цыган нет никакого вреда. Напротив, по воскресеньям они приезжают в наши деревни, поют для нас песни и рассказывают о своих приключениях. Да-да, я отлично знаю Пиншейру! Не далее как неделю назад он заходил в нашу хижину освежиться стаканчиком ревантинского и, в благодарность за вино, подарил мне прекрасный нож, а моей матери – красивую ленту.

– А где именно стоит он со своим табором, это ты знаешь?

– Поговаривают, что они установили свои лачуги в Уриажском лесу.

– А где он, этот Уриажский лес?

– Перед вами, мы будем через него проходить, чтобы выйти к Визилю. Но почему вы спрашиваете, где живет Пиншейра? Вы хотите его видеть?

– Да.

– О, если так, то нет ничего проще! Стоит только позвать того, кто охотится на ту серну, что только что пробежала мимо – и он проводит вас к Воеводе.

– Позвать его… Но как?

– Подождите!.. О, цыгане научили меня, как это делать! Подождите!.. Только предупреждаю: если вы намерены отправиться в лагерь Пиншейры, я с вами не пойду, потому что принимать цыгана у себя – это одно, а вот ходить к нему – совсем другое. Можно и не вернуться!

– Хорошо! Вернешься домой, а я заплачу тебе так, как если бы ты проводил меня до Монтеньяра.

– В добрый час! Слушайте же. Если здесь есть хоть один цыган, он мне ответит.

Продолжая так говорить, мальчик обернул особым образом пучок травы вокруг небольшого камушка, засунул этот камушек в рот, между языком и нёбом, и свистнул так пронзительно, что эхо разнесло его свист по всем горам. Однако ответа на этот эхо не последовало.

Но через минуту, когда, устав ждать понапрасну, Дидье уже готов был повторить свой призыв из кустов, в нескольких шагах от маленького крестьянина и его спутницы, вдруг вынырнула чья-то тень и грубо спросила:

– Что надо?

Дидье, немного напуганный этим внезапным появлением, промолчал, но за него ответила Тофана:

– Поговорить с Пиншейрой.

– Знаю, – ответила тень, – слышал ваш разговор с этим мальчиком. Но зачем он вам понадобился?

– Это касается лишь его и меня.

– Ого, прелестная дама, а вы не очень-то словоохотливы! Ну, а как я откажусь проводить вас к Воеводе?

– Тем хуже для вас, потому что тогда меня отведет кто-то еще, и, так как я считаюсь его сестрой перед солнцем, Воевода не замедлит попрекнуть вас тем, что вы не проявили ко мне должной любезности.

Тофана не успела закончить своей фразы, как цыган оказался рядом с ней.

– Если вы действительно сестра Пиншейры перед солнцем, – проговорил он уже более почтительным тоном, – то должны знать слово, перед которым преклоняются звезды.

– Я его знаю, – ответила Тофана.

– Соблаговолите же сказать.

– Ar-el-reghil, – прошептала Великая Отравительница.

Цыган пал ниц.

– Я ваш раб, – сказал он, – и готов немедленно отвести вас, куда вы пожелаете.

– Довольно.

И, повернувшись к мальчишке-крестьянину, наблюдавшему за всей этой сценой с открытым ртом, Тофана дала ему золотой экю и сказала:

– Ступай, дружок, возвращайся в свою хижину; ты мне больше не нужен.

Дидье не заставил просить себя дважды; уже в следующую секунду он карабкался вверх по склону. Ему очень нравились цыгане, но скорее издалека, нежели рядом, и скорее днем, чем ночью.

Тем временем Перюмаль – именно так звали цыгана, столь кстати повстречавшегося Тофане – уже направился в сторону леса. То был юноша лет двадцати, среднего роста, но крепко сбитый; с коричневато-желтым, почти оливковым цветом лица, ослепляющей белизны зубами и черными как смоль глазами и волосами.

Его одежда – единообразная для всего племени – состояла из красной шерстяной сорочки и коротких мужских штанов того же материала и цвета; на голове у него была соломенная шляпа, на ногах – сандалии. На кожаном поясе он носил кинжал с резной рукоятью наподобие того, что Зигомала обнаружил в комнате Бланш.

К лесу Великая Отравительница и ее проводник вышли довольно быстро.

– Далеко нам еще? – спросила первая.

– Нет, – ответил второй, – мы разбили лагерь на перекрестке Повешенных.

– Скверное название для лагеря!

– Так и есть, но Мать вот уже несколько дней, как в печали, потому-то и выбрала такое грустное место.

– И чем же вызвана ее печаль?

– Она имела двух прекрасных дочерей, Меру и Наиву, но в тот день, когда они танцевали на площади деревушки Клаванс, их похитили люди барона д'Уриажа. Он и его друзья два дня забавлялись с девчушками в Уриажском замке, а затем отдали солдатам… Теперь Мера и Наива мертвы.

– Да уж, представляю боль Матери. Но что сказал по поводу их смерти Пиншейра?

– Пиншейра не сказал ничего.

– Но он, вероятно, много размышлял об этом, и барону д'Уриажу еще предстоит узнать, о чем думал, на собственной шкуре, не так ли?

Перюмаль не ответил. Возможно, он счел разумным не высказывать свое мнение по столь серьезному поводу незнакомой ему женщине, пусть та и представила все необходимые гарантии доверия.

Между тем они были уже у перекрестка Повешенных, и цыган, возможно, был преисполнен забот более важных, чем поддерживать разговор интересный скорее для его спутницы, нежели для него самого.

Благодаря бессмертному офорту Калло мы в курсе тайн цыганских лагерей шестнадцатого века. Таким образом, нам остается лишь взглянуть на одну из гравюр великого графика, чтобы понять, какое зрелище предстало взору Тофаны в ночь с 11 на 12 июля 1571 года.

Несмотря на поздний час, в который Великая Отравительница там оказалась, в лагере Пиншейры царило крайнее оживление.

Племя только что закончило ужинать и, прежде чем разойтись по хижинам, улучшало пищеварение довольно своеобразным манером, – собравшись у огромного костра, на котором жарилась чуть ранее убитая его представителями дичь.

Цыган было человек двести, как мужчин, так и женщин. Одни танцевали и пели под звуки скрипок и флейт, другие, растянувшись на животе траве, играли в кости. Некоторые курили, и среди этих курящих были и женщины (поспешим сказать, что почти все они были старухами); кое-кто занимался починкой ремней для связывания собак в упряжку. Юные девушки вязали.

И посреди всего этого народа, под ногами у танцующих или на спинах игроков, работников или курящих, бегало около сорока детишек обоих полов, абсолютно голых, галдящих и вопящих, притом что никому, казалось, не было никакого дела до их криков или ударов руками и ногами, которыми, играя, они награждали каждого, кто встречался им на пути.

Более того, словно она и не впервые оказалась в лагере цыган, даже Тофана осталась довольно безучастной к описанному выше зрелищу. Перюмаль, ее проводник, оставил ее сидеть под старым дубом, а сам отправился уведомить Воеводу о ее желании с ним переговорить.

Вскоре он вернулся.

– Воеводы нет, – сказал он, – но Мать готова принять его сестру перед солнцем.

– Хорошо, – ответила Тофана.

И по тропинке, огибавшей перекресток, она проследовала за Перюмалем к той из хижин, что была построена несколько тщательнее других и немного над ними возвышалась. То было общее жилище Матери и Воеводой.

Матерью у цыган зовется женщина, выбираемая почти всегда из наиболее пожилых представительниц племени, которая, на пару с Воеводой, заведует всем хозяйством. К Матери все цыгане относятся с тем же почтением, что и к Воеводе; в той же степени, что и ему, ей подчиняются.

Впрочем, чтобы разделенная таким образом власть никогда не приводила к разногласиям между ними, Мать и Воевода пользуются ею в определенном порядке: все, что касается дел вне лагеря, лежит на обязанностях Воеводы; внутри же лагеря всем заправляет Мать.

Малика – так звали Мать племени, барона которого пожелала видеть Великая Отравительница – ожидала визита незнакомки в хижине, освещенной двумя смоляными факелами. Сидя в величественной позе сидела на горе бархатных, с золотыми кистями, подушек, она курила восточный табак из длинной сирийской трубки.

В позе пожилой женщины явно присутствовала некая изысканность и даже жеманство; даже предполагая, что путешественница имеет право быть ею принятой, она тем не менее не посчитала нужным встретить ее с подобающими церемониями.

Но едва Тофана переступила порог ее хижины, величественность ее мигом исчезла; она бросила трубку, торопливо, словно простая крестьянка при виде жены хозяина, вскочила и тоном, преисполненным удивления и почтения, воскликнула:

– Усыпляющая Души!

Тофана улыбнулась.

– Да, – сказала она, – Усыпляющая Души. Так ты признала меня, Малика?

– Как можно не признать ту, чье имя гремит по всей Италии, чьи знания подобны неисчерпаемой сокровищнице, а великодушие не имеет границ!

– Прекрасно! Раз ты еще помнишь, как тогда в Генуе… Кажется, с тех пор прошло три года…

– Три года и три недели, госпожа.

– Как тогда вы с Пиншейрой бродили в глубочайшем отчаянии по улицам, потому что принц Астольф приказал вам оставить город в течение суток, и я пообещала тебе сделать все для того, чтобы он отменил этот приказ.

– И его действительно отменили. Более того, вы дали нам с Пиншейрой полный кошель золота… О, как это не помнить?! И Пиншейра ничего не забыл. Ни тот кошелек с золотом, что мы получили от вас тому три года в Генуе, ни тот, который вы дали нам два месяца назад, уже в этой стране, когда повстречали нас по дороге в Париж. Цыгане поступают дурно только с теми, которые презирают их, но добрым людям посвящают и душу и тело!

– Однако же, если вы, здесь, меня любите… хоть чуточку… другие, как вы знаете, и повсюду, меня ненавидят.

– Какое нам дело до того, что думают другие? Вас ненавидят за ваш великий ум, за ваши таланты, которые вас обогатили. Но не будь вы богаты, разве помогли бы нам дважды? Так что огромное спасибо той руке, которая дважды протянулась открытой нам на помощь, и тем хуже для тех, кого она погрузила в вечный сон.

– Прекрасно, – повторила Тофана, присаживаясь на одну из подушек рядом с Матерью. – Вы мне признательны… и теперь вы нужны мне. Я очень рада, что явилась сюда. Придется вам оказать мне небольшую услугу. Когда вернется Пиншейра?

Мать покачала головой.

– Этого я знать не могу, – сказала она. – Он теперь бродит возле Уриажского замка.

– Чтобы попытаться отомстить за смерть двух девушек из вашего племени. Знаю, мой проводник рассказал мне о том, что сделал с ними барон д'Уриаж. Значит, Пиншейру не стоит здесь ждать еще дня два-три?

– Боюсь, что так. Но то, чего вы хотели от Пиншейры…

– Можешь сделать и ты?

– Разумеется.

– Что ж, тогда слушай, Малика, слушай внимательно, потому что дорога каждая минута. Вот только, – Тофана повернула голову в сторону двери, через которую, пусть та и была закрыта, снаружи доносились крики и песни, – скоро ли наступит час отдыха для твоего племени? От этого шума, Малика, у меня голова уже что-то разболелась. Не могла бы ты призвать своих детей к тишине? В ней и нам будет лучше слышно друг друга.

– Нет ничего проще! – ответила старая цыганка.

Малика трижды пронзительно свистнула в серебряный свисток, висевший на шелковой нити на ее шее, и на зов ее прибежал молодой цыган.

– Пусть все ложатся спать! – приказала Мать.

Цыган поклонился. Через несколько секунд, по данному им сигналу – удару металлическим брусом в чугунный котелок, – танцы, песни и игры в цыганском лагере, как волшебству, прекратились.

Мужчины и женщины оставили кто разговор, а кто трубку, и разошлись по хижинам. Даже дети, подчинившись священному сигналу, поспешили присоединиться к своим родителям.

Огонь погас. Человеческий муравейник затих. С этого момента на перекрестке Повешенных воцарились полнейшие тишина и покой. Тофана могла приступать к разговору с Матерью.

Беседа их длилась до самого рассвета.

И, судя по всему, закончилась она к удовлетворению обеих сторон, так как когда они расстались – одна для того, чтобы продолжить путь к заветной цели, в сопровождении юной цыганки, знавшей эти места, как свои пять пальцев, другая, чтобы пойти спать, – на губах Тофаны играла зловещая улыбка, тогда как Мать, получившая от Великой Отравительницы очередные сто золотых экю, повторяла радостным тоном:

– Прекрасно! Прекрасно! Если Пиншейра не отомстит за смерть Меры и Наивы, я это сделаю сама. Они страдали, они плакали, и теперь они мертвы! Пусть же и та, другая, поплачет, как они, пусть выстрадает столько же, пусть умрет той же смертью!

 

Глава XVIII. Грот Фей. – Тридцать один мужчина для одной женщины. – Пиншейра подтверждает соглашение

Мы уже говорили, сколь трогательной заботой окружила Тофану, явившуюся в Лесной домик вечером 12-го числа – после той ужасной метаморфозы, которая случилась с ней Монтеньяре, – Бланш де Ла Мюр. Любую другую такая забота сразу бы смягчила и обезоружила, но только не Великую Отравительницу, которая, напротив, находила в ней лишь новые поводы для ненависти и гнева.

Такая красивая! Такая добрая!.. А вскоре еще станет и такой счастливой!.. Нет!.. тысячу раз нет, для Бланш не будет никакой пощады! И мысль об этом больше ни на секунду не приходила Тофане в голову.

Утром молодая графиня первой вошла в спальню госпожи Терезы, дабы, при помощи дорогой Луизон, перебинтовать раны богомолки.

Эти раны, впрочем, оказались уже в гораздо менее удручающем состоянии, нежели накануне, благодаря компрессам особого топического лекарства, которые Тофана прикладывала к ним ночью.

Тофане вскоре должны были понадобиться ноги для быстрой ходьбы, поэтому, проникнув в Лесной домик, она решила покончить с этой комедией.

Не догадавшись о причине столь быстрого исцеления, Бланш и Луизон очень ему обрадовались.

– О! – воскликнула первая. – Да вам уже лучше, голубушка, гораздо лучше!

– Это настоящее чудо! – воскликнула вторая.

– Нет, – лицемерно ответила Тофана, – это совершенно естественно. Вы обо мне помолились, милые мои, и небеса надо мной сжалились.

И, немного помолчав, она добавила:

– Мне остается лишь поблагодарить вас – вас и ваших любезных родителей – и, раз уж я теперь в состоянии, снова отправиться в путь.

– Уйти? – живо промолвила Бланш. – Вы намерены уже сегодня уйти, госпожа Тереза? Нет-нет!.. Я вам не позволю!.. Мы все вам не позволим. Оставайтесь весь день в постели… отдохните… а завтра… послезавтра… если будут дальнейшие улучшения… мы посмотрим, как быть… правда, Луизон?

– Да, мадмуа… да, сестра.

– А для начала, теперь, когда ваши ноги уже перевязаны, мы, все вместе, позавтракаем… Вы голодны?

– О!..

– Да-да, конечно же, голодны; жара у вас нет, так что хуже вам не станет, если вы немного поедите… Ступай, Луизон… Яйцо и куриное крылышко. Вот увидите, госпожа Тереза, небольшой завтрак придаст вам новых сил и энергии.

Бланш говорила это, улыбаясь больной, задергивая занавеску над ее постелью, чтобы ее не беспокоил солнечный свет, поправляя подушку, чтобы голова ее не лежала слишком низко, – дочь не сделала бы большего для матери.

Женевьева и Антуанетта зашли, в свою очередь, поздороваться с госпожой Терезой, затем Жером Брион и Альбер.

Согласно пожеланию Бланш рядом с кроватью больной был накрыт стол на три персоны. Блюда подавала сама молодая графиня. После еды, по знаку Бланш, Луизон, сделав вид, что ей нужно помочь матери, удалилась.

– Господи! – в десятый уже раз повторяла госпожа Тереза, глядя на девушку мокрыми от слез глазами. – Господи, как я могу отблагодарить вас за столь великодушное гостеприимство?

– Очень просто, – ответила Бланш. – Обняв нас всех в тот день, когда решите уйти.

– Но позвольте мне хотя рассказать вам…

– О чем? О той ошибке, которую вы, быть может, совершили, и в искупление которой наложили на себя строгую епитимью. Нет, сохраните тайну ваших печалей при себе, госпожа Тереза. Я вот что подумала: вчера я сказала вам, что в обмен на ваши признания могу дать вам несколько хороших советов… Но я еще слишком молода, чтобы советовать что бы то ни было… еще мало чего в жизни повидала. Так что давайте обойдемся без признаний, на которые, быть может, я не смога бы ответить… как следовало бы. Отдыхайте, выздоравливайте; все остальное касается лишь Бога и вас самой.

Луизон принесла молодой графине свою прялку; та пряла, сидя в изножье кровати и разговаривая таким вот образом с больной. И больная, «дорогая больная», взирала на нее признательным с виду, но в глубине души ненавидящим взглядом.

– Ваши родители, похоже, очень вас любят, мадемуазель Бланш? – сказала она.

– О! Не больше, чем моих сестер и брата.

– Да нет же – больше. И в этом нет ничего удивительного: вы так добры и красивы! Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– Восемнадцать. Пора уж и замуж… Вы об этом еще не думали? Какой это будет радостный день для всей вашей семьи, да и для того, кто поведет вас к алтарю, думаю, тоже!.. Так и вижу вас в белом платье… и с букетом невесты в руках… Вижу, как священник соединяет вашу руку с руку с рукой жениха… Кругом плачут родные и подружки…

– Довольно, довольно! – прервала ее Бланш приглушенным голосом, поворачивая к больной мокрое от слез лицо.

– О, простите, я вас расстроила, дитя мое! Но в этом нет моей вины: обычно девушки улыбаются, а не плачут, когда с ними говорят о браке.

– Вы правы, госпожа, но… ваши слова напомнили мне…

– Напомнили вам?..

– Историю одной девушки… сочетавшейся браком с мужчиной, которого она любила… и который любил ее… В присутствии семьи… друзей… так радовавшихся этому союзу… Но…

– Но?..

– Но эта девушка была потом очень несчастна… после свадьбы…

– Неужели? Но с чего бы ей быть несчастной?

Тофана находила удовольствие в своем вероломном деле; в качестве прелиминарий тех страданий, которые она уготовила молодой графине, она развлекалась, напоминая ей о страданиях прошлого…

Но Бланш, вставая, промолвила:

– Избавьте меня от этого разговора, госпожа.

И она вышла.

«Вот такая она, наша святая! – подумала Великая Отравительница, ухмыльнувшись сквозь зубы. – Всецело преданная долгу гостеприимства… И как только я оживляю в ее душе грустный воспоминания, она уходит… Оставляет меня!.. О милосердие, о добродетель, вы всего лишь слова!.. Все мы добрые и великодушные только до тех пор, пока не начинаем от этого страдать!»

Но будем, по возможности, кратки.

Этот день 13-го числа, часы которого тянулись для Тофаны ужасно медленно, все-таки закончился. Наступила ночь. После ужина, на который Великая Отравительница, вследствие все и более и более удовлетворительного состояния ее ног, спускалась в большую гостиную, как обычно, ровно в десять каждый из обитателей Лесного домика удалился в свою комнату. Каждый, за исключением Альбера, который, как и накануне, отправился спать в ригу, на свое соломенное ложе.

И, опять же, как обычно, перед тем как лечь в постель, Бланш какое-то время болтала со своей любимицей, Луизон. В половине одиннадцатого Луизон ретировалась. Молодая графиня легла. Помолилась, затушила свечу, сложила руки на целомудренной груди и закрыла глаза.

Она уже начинала засыпать, убаюкиваемая, как и накануне, самыми приятными надеждами, когда вдруг ощутила нечто странное… Это была не боль, но ослабление всего ее физического естества. Ей показалось, что душа ее, отделившись от тела, витает среди туч…

Туч с опьяняющим ароматом. Она хотела распрямиться в кровати. Невозможно! Ее члены остались неподвижными. Она хотела оглядеться, но отяжелевшие веки отказывались открываться. Она хотела позвать… Но голос не смог выйти из горла. Губы, словно окаменелые, не двигались.

Тем не менее, если она и не могла видеть, двигаться и говорить, слуха она все же не лишилась. Она слышала, как рядом с ней говорят… говорят на незнакомом ей наречии… Два мужских голоса… Один женский. Ах!.. Женский голос принадлежал госпоже Терезе, богомолке!

Вдруг эффект полета усилился. Она находилась уже не в кровати, а в пространстве… Свежий ночной воздух трепал ее густую шевелюру, ласкал непокрытые округлые плечи и голые ступни.

«Это все сон! – подумала она. – Мне все это снится!» И, не в силах ни осознать происходящее, ни как-то противостоять ему, она потеряла сознание.

Это, однако, был не сон: приведенная в оцепенение испарениями некого токсического аромата, Бланш действительно была похищена прямо из кровати. Похищена цыганами, которым Великая Отравительница облегчила доступ в комнату девушки, оставив открытым окно. Тем же путем, после жертвы, цыгане вытащили из дома и Тофану.

Их было шестеро, во главе с Перюмалем, сформировавших живую лестницу, которая начиналась у земли, а заканчивалась у окна Бланш. Все шестеро, перенеся свою двойную ношу на своеобразные носилки из листьев, которые они закинули себе на плечи, быстрым и легким шагом отправились в путь. Они походили на кучку джиннов, уносящих добычу.

Операция по похищению стартовала ровно в одиннадцать. К полуночи цыгане уже вернулись в свой лагерь, переместившийся утром в Грот Фей, расположенный в паре льё от деревушки Ла Мюр. То была огромная пещера в стиле Нотр-Дам-де-ла-Бальм, что и сегодня существует на берегах Роны, неподалеку от Тур-дю-Пен.

На следующий день во время поисков Филипп де Гастин заходил в эту пещеру вместе с друзьями и солдатами, но хотя он и бывал в ней часто в детстве, всех ее лабиринтов он все же не знал.

Супруг Бланш и его спутники прошли совсем рядом с тем местом, где держали несчастную девушку. Они кричали, звали, но никто им не ответил.

Грот Фей в действительности состоял из десятка гротов, или залов, соединенных между собой коридорами.

В одном из самых отдаленных из них, и самых просторных, цыгане сейчас и устроились. Этот зал, длиной примерно в пятьсот футов и соразмерной высоты, получал свет, или скорее воздух – так как столь глубоко лучи света почти не проникают, – через естественное отверстие между двумя крутыми скалами, которые в этих краях называли Зубами Гаргантюа.

Так как лагерь в этом месте мог быть только временным, цыгане установили только один шатер – Воеводы и Матери.

В этот-то шатер Бланш и доставили. Именно в нем, около трех часов утра, она вышла из летаргического сна, в который ее погрузило мерзкое искусство Тофаны. Она лежала на ложе из шкур диких животных.

Дабы защитить ее от холода, на ее красивое тело, укрытое лишь ночной пижамой, набросили широкое шерстяное одеяло.

Первой фигурой, которую она, проснувшись, заметила при красноватом свете факела, была фигура Малики, сидевшей на табурете прямо перед ней. И машинально она снова закрыла глаза при виде этой уродливой старухи, которую приняла за одного из тех зловещих призраков, что снятся в самых жутких кошмарах.

Но знакомый голос произнес такие слова:

– Полноте, дорогое дитя, хватит уже спать в столь праздничный день… Просыпайтесь, просыпайтесь, спящая красавица, нужно еще приготовиться к тому блаженству, которое вас ожидает!

Это был голос госпожи Терезы, сидевшей, как и Малика, перед девушкой.

На сей раз последняя распрямилась на своем ложе и, протянув руки к богомолке, воскликнула:

– Вы!.. О!.. Сейчас вы мне скажете…

– Все! – прервала ее Великая Отравительница, рассмеявшись. – О! Не бойтесь, я ничего не стану от вас скрывать.

Бланш прошлась взглядом, скорее удивленным, нежели испуганным, вокруг себя.

– Но где я? – спросила она.

– В Гроте Фей! Самое подходящее место для вас, дорогая, вас, которую в Ла Мюре называют Феей, не так ли? Что ж, если вы действительно знакомы с этими эфирными существами, поспешите позвать их на вашу свадьбу… Да такую, каких еще не видели эти края!.. Ха-ха!..

Бланш слушала Тофану, ее не понимая. Что, впрочем, и не удивительно. И, слушая презренную насмешницу, она продолжала разглядывать поочередно, в удивлении, к которому уже начал примешиваться страх, и Мать, неподвижно, словно статуя – статуя Преступлению, низменному, гнусному Преступлению, – сидящую рядом, и окружающие предметы, и саму себя; себя, в этой странной, невозможной обстановке, себя, полуголую, лежащую, между этими двумя женщинами, в этом шатре, на этом грязном ложе.

Тофана наслаждалась этим изумлением и этим ужасом, ее искрившиеся глаза следили за растерянными глазами девушки.

Но ей не терпелось напугать Бланш еще больше!

– Графиня Бланш де Гастин, – произнесла она резким тоном, – вы спрашивали, почему вы здесь, так выслушайте меня!

Бланш вздрогнула, услышав собственное имя… Что-то щелкнуло в ее мозгу. Она вдруг поняла, что угодила в ужасную ловушку, что над ее головой нависла страшная опасность.

Тем не менее, вместо того чтобы задрожать под этим внезапным открытием, она, напротив, ощутила прилив твердости и решимости.

Так как даже теперь, когда она уже видела открывающуюся перед ней пропасть, некий внутренний голос шептал:

«Ты чиста и добра, ты любима Богом! Бог тебя не оставит!»

– Я слушаю вас, мадам, – ответила она, переводя взгляд на Тофану.

– Прежде всего, – проговорила последняя, – я не та, за кого вы меня принимаете. Я отнюдь не несчастная богомолка, идущая в Вечный город в поисках искупления. Меня зовут Елена Тофана. Елена Тофана, Великая Отравительница. Я – та итальянка, которую ваш отец, барон де Ла Мюр, так ненавидел и проклинал за то, что тринадцать лет тому назад она убила одного из лучших его друзей, шевалье Конрада де Верля. Графиня Бланш де Ла Мюр, вы помните ту иностранку, ту путешественницу, которая присутствовала 17 мая в замке Ла Мюр, на вашем свадебном ужине?.. Графиня Гвидичелли?.. Так вот: графиня Гвидичелли – это я… Я, Елена Тофана, которая направлялась в то время в Париж, куда ее вызвала Екатерина Медичи. Однако, если два месяца тому назад я была молода и красива, почему сейчас я стара и уродлива? Столь стара и уродлива, что вы меня даже не признали!.. Почему, проникнув под вымышленным именем и внешностью несчастной богомолки в тот дом, где вы прятались, я вас оттуда похитила? Только потому, что я хочу отомстить. Отомстить кому, вы спросите? И я отвечу: графу Филиппу де Гастину, вашему супругу. Отомстить как? Умертвив вас, вас, которую Филипп де Гастин обожает, вас, которую в данный момент он, должно быть, ищет повсюду со слезами на глазах, уже узнав от своего оруженосца Тартаро, что вы живы! Умертвив вас… о! Но умертвив с самыми изощренными пытками и страданиями, которые только может представить себе такая девственная, целомудренная женщина, как вы! Мне вас жаль, так как, лично к вам, я не имею никакой ненависти; но та пытка, которую я вам уготовила, моя прекрасная графиня, поистине ужасна! И в этом виноват ваш муж – не следовало ему становиться другом маркиза Альбрицци, моего врага. Маркиз Альбрицци убил моих детей, моих сыновей – все, что я любила в этом мире! Я не могу поразить маркиза Альбрицци, поэтому я намерена поразить Филиппа де Гастина, и я ударю по самому больному его месту – в ваше сердце, в вашу честь, в вашу жизнь!..

Великая Отравительница остановилась: она ожидала от Бланш криков, упреков, слез. Ничего этого не последовало. Бланш была бледна, но спокойна. Бесстрастным тоном она произнесла:

– Должно быть, маркиз Альбрицци причинил вам немало зла, госпожа, раз уж вы, будучи не в силах отомстить ему самому, мстите, через мою персону, его другу графу Филиппу де Гастину. Но вы говорите, что намерены ударить в мое сердце, в мою честь и в мою жизнь. В мою жизнь – возможно! Я – в ваших руках, и вы можете меня убить. Но только не в мое сердце и не в мою честь! Мое сердце принадлежит моему супругу, моя честь – мне самой. Мы не можете ничего против них!

Тофана кровожадно расхохоталась.

– Ха-ха! Вы полагаете, моя прекрасная графиня, что я ничего не могу против вашей чести!.. Вскоре я докажу вам, что вы ошибаетесь. А пока что признайте, что это довольно печально – оказаться поглощенной бурей, когда до порта оставались уже считанные десятки метров.

Бланш медленно покачала головой.

– Я никогда не сомневалась в доброте и справедливости Божьей – не стану сомневаться и сегодня!

– До чего ж вы самоуверенная, моя красавица! Неужели вы действительно думаете, что Бог, ваш Бог, Бог справедливый и милосердный, о котором вы постоянно говорите, но которого никогда не видите, вытащит вас из моих когтей?.. Ха-ха!.. Ты слышала, Малика, эту убежденную христианку? Что думаешь о ее вере?

– Я думаю, – промолвила цыганская Мать, – что самое время показать: ее Бог далеко… тогда как мои сыновья – близко.

Тофана встала, когда старуха, сказав это, поднесла к губам свисток. Склонившись над ее ухом, Великая Отравительница живо прошептала:

– Что ты собираешься делать?.. Не сейчас!.. Еще рано!..

Ответ Малики прозвучал столь же тихо:

– Вот как!.. Я думала, ты хочешь… сейчас же…

– Нет-нет, не раньше, чем вернется Пиншейра… Он здесь главный… он хозяин…

– Да, будет справедливо, если он первым надкусит этот любовный плод… Ха-ха!..

И, глядя на Бланш де Ла Мюр, две презренные женщины обменялись циничными улыбками.

Молодая графиня, распростершись на своем ложе со сведенными вместе руками, молилась.

По свистку Матери в шатер, почти тотчас же, вошел находившийся, судя по всему, где-то рядом Перюмаль.

– Сын мой, – промолвила Малика, указывая пальцем на Бланш, – как тебе эта девушка?

Цыган поклонился.

– Красивая! Очень красивая!

– Стало быть, ты готов ее любить?

Желтое лицо цыгана оживилось выражением сатира.

– Спрашивают ли у пылких губ, хотят ли они испить воды из чистого источника? – отвечал он.

– Довольно!.. Позови Зигарди!

Второй цыган имел вид крайне отталкивающий: горбатый, хромой, кривой. Однако Малика задала ему те же вопросы: «Как тебе эта девушка?» и «Готов ли ты ее любить?» Зигарди ответил если и не в тех же выражениях, что и Перюмаль, то с не меньшим рвением и возбуждением.

Его сменил третий цыган… Того – четвертый… Четвертого – пятый… И так далее до тридцати.

Поочередно все тридцать цыган, входивших в шатер Матери, бросали на молодую графиня похотливо-восхищенные взгляды, и на вопрос: «Готов ли ты ее любить?» давали один и тот же – утвердительный – ответ.

Тофана буквально светилась счастьем, глядя на это дефиле, в котором бурлеск примешивался к гнусности. При каждом новом появлении этих мужчин, призванных стать орудием в самом отвратительном из преступлений, она и Малика хохотали до слез.

Особенно если мужчина был уродлив до безобразия.

Бланш же, с виду – абсолютно безучастная, продолжала молиться.

Это спокойствие, эта невозмутимость в конечном счете превратили радость Великой Отравительницы в глухой гнев.

Первая часть ее ужасного плана с треском провалилась: нагнать на девушку страху ей не удалось. Это вызывало у Тофаны раздражение.

Как только последний из тридцати цыган покинул шатер, не вызвав у супруги графа де Гастина ни малейшей ответной реакции, Тофана наклонилась к Бланш и прошипела, попытавшись разъединить сложенные в молитве руки:

– Я что, плохо выразилась, графиня?.. Вы что, не понимаете, какая участь вам уготовлена? Эти люди… все эти люди… вы будете брошены им, как добыча… Жертва любви и удовольствия!.. Вы будете принадлежать им всем! Каждый из по очереди будет обладать вашими прелестями!

Живой румянец залил лицо Бланш, но голосом нежным и ангельским она отвечала:

– О! госпожа, как, должно быть, сильно вы страдали, раз стали столь жестокой, что хотите осквернить невинную душу, прежде чем осквернить невинное тело.

Тофана неверно поняла смысл этих слов.

– А! так вы все-таки боитесь! – вскричала она. – Признаетесь, что вам страшно!

– Вы ошибаетесь, мадам, мне не страшно. Не страшно потому, что я уверена: Господь не позволит вашей несправедливой и отвратительной мести осуществиться. За себя мне не страшно, мне стыдно – за вас.

– Ха-ха! Скажите еще, что надеетесь избежать моей пытки… через смерть, быть может… как вы это сделали в замке Ла Мюр, где смогли избежать солдат барона дез Адре, лишь заколов себя кинжалом… Но сейчас-то кинжала у вас нет, моя дорогая… И дабы вы даже не пытались себя умертвить – вдруг вам придет в голову попробовать себя задушить? – мы свяжем вам руку… Так вам будет затруднительно молиться… Тем хуже!..

При помощи Матери Тофана перетянула веревкой запястья Бланш, которая, впрочем, не оказала ни малейшего сопротивления этому новому акту жестокости.

Разве что, пока ее связывали, две слезинки скатились по ее щекам.

– Она плачет!.. Ха!.. Она плачет!.. – радостно прохрипела старуха-цыганка.

– Боженька! Боженька! – шептала молодая графиня. – Прости их, так как они не знают, что делают! Боженька, сжалься над ними! Сжалься надо мною!

К тому моменту, когда граф Филипп де Гастин, его друзья и солдаты проводили в Гроте Фей свои тщетные поиски, Пиншейра в пещере все еще так и не появлялся.

Было, однако, уже около полудня. Тофана начинала волноваться. В три часа ее нетерпение нашло выход в горьких упреках, адресованных Малике.

Уж не специально ли та куда-нибудь отослала Пиншейры, да так, чтобы его не могли найти? Быть может, пытаясь отомстить барону д’Уриажу, Пиншейра совершил какой-нибудь опрометчивый поступок и угодил в плен… или вовсе погиб?

На все замечания Тофаны Мать неизменно отвечала такими словами:

– Камар – тот, кого я послала за Пиншейрой – самый ловкий и смышленый из всех моих сыновей… Он уже нашел Пиншейру… И нашел его живым и свободным; так как если бы Пиншейра угодил в плен или погиб, Камар уже вернулся бы с этой вестью. Так что подождем возвращения Пиншейры…

– Но что, если он вернется только завтра? Я не хочу ждать до завтра! Уже сегодня вечером я хочу увидеть графа Филиппа де Гастина и маркиза Луиджи Альбрицци, чтобы сказать им: «Графиня Бланш мертва, и вот как я ее убила!..» Я хочу насладиться даже не столько муками этой девушки, сколько печалью и отчаянием ее мужа и его друга!

– Пиншейра вернется еще до завтра, не сомневайтесь!

В семь часов, когда Малика в третий или четвертый раз повторяла эту фразу в ответ на третий или четвертый взрыв нетерпения Тофаны, в шатер вошел Перюмаль.

Мать оказалась права – Пиншейра скоро должен был вернуться вместе с Камаром.

– Наконец-то! – воскликнула Великая Отравительница. – Наконец-то!

Весь цыганский табор собрался в галерее, примыкающей к большому залу Гротов, дабы приветствовать высокочтимого Воеводу. Пропитанные смолой факелы освещали эту сцену, в которой было нечто торжественное. Пиншейра вошел в зал, опираясь на руку Камара. Воевода был высок, все еще молод и восхитительно красив.

Приветствовав цыган и цыган, согнувшихся перед ним в земном поклоне, он направился к Малике и Тофане – единственным, кто остались сидеть, – с первой он обменялся дружеским поцелуем, второй протянул руку, сказав:

– Камар сообщил мне, что меня дожидается моя сестра перед солнцем… И я готов исполнить любое пожелание Усыпляющей Души.

Тофана крепко – в знак признательности – пожала Воеводе руку, и тот вскрикнул от боли.

– Что с вами? – изумилась Великая Отравительница.

– Да так… сущий пустяк! – улыбнулся Пиншейра. – Бродя в окрестностях Уриажского замка, оступился и свалился в канаву.

– Да ты ранен! – с тревогой в голосе воскликнула Малика.

– Нет… Сначала я боялся, что сломал правое плечо, но затем боль мало-помалу улеглась… Если сейчас плечо чуток и побаливает, завтра я буду уже как огурчик… Где девушка?

– Там! – Тофана указала на шатер. – Хочешь на нее взглянуть?

– Конечно. Камар уверял, что она очень красива.

– От такой бы и принц не отказался! – ухмыльнулась Малика. – Идем!..

Воевода, Тофана и Малика вошли в шатер. Бланш спала, положив голову на связанные руки. На ее ангельском личике не было и тени испуга.

Пиншейра какое-то время смотрел на нее молча.

– Красива, не правда ли? – сказала Тофана.

– Столь красива, – ответил Воевода, – что даже жалко так быстро приносить ее в жертву.

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Великая Отравительница.

– Только то, что прежде чем с ней позабавятся мои братья, я бы хотел ненадолго… придержать ее для себя.

Тофана неистово замотала головой.

– Таких страданий будет недостаточно!

– Почем тебе знать? – промолвил Пиншейра. – Быть может, напротив: так она исстрадается еще больше. Твоя месть, сколь безжалостной бы она ни была, может и не достичь своей цели. Бывает, что голубки испускают дух, едва когти ястреба до них дотронутся. Только представь, что может случиться, когда на одну такую накинутся сразу тридцать ястребов! Позволь мне, сестра, придержать на месяц-другой графиню Бланш для себя… Когда она мне надоесть, я отдам ее остальным. И тогда, даю тебе слово, если этой женщине и супруге благородного сеньора суждено будет испытать унижение от того, что она принадлежала цыгану, я не пожалею для нее страданий! О!.. она красива… очень красива… А Пиншейра весьма требователен к своим любовницам, когда они красивы! Требователен на ласки!..

И говоря так, Воевода пожирал спящую молодую графиню глазами, в которых сочились самые жестокие страсти…

Тофана задумалась.

Пиншейра был прав: отданная на растерзание целой толпы похотливым мужланов, Бланш вполне может испустить дух, даже не испытав унижения первого поцелуя. В руках же одного, напротив, ее душа устоит перед физическими муками.

– Я согласна, Пиншейра, – сказала она, – можешь придержать ее для себя одного. Но только неделю! Месяц или два – это слишком долго!

Пиншейра поклонился.

– Этим вечером, ровно в полночь, – проговорил он, – начнется отсчет того недельного срока, на протяжении которого она будет супругой Пиншейры. А по истечении этих восьми дней она станет женой тех тридцати моих сородичей, коим была обещана.

– Хорошо. В полночь – так в полночь! Я должна идти, так как время уж позднее, а в тот час, когда свершится… ха-ха!.. свадьба по-цыгански, я хочу быть рядом с графом Филиппом де Гастином в Лесном домике, где он непременно останется на ночь. До Лесного домика ведь не больше двух льё, не так ли?

– Так и есть.

– А вы можете подать мне какой-нибудь сигнал… когда это случится?

– Почему бы и нет? Звук рога Камара разносится даже на большее расстояние – на три льё как минимум, полагаю. Камар протрубит в рог, как все случится.

– Хорошо!.. Так я на это рассчитываю?

– Как и на мою вечную преданность, о моя сестра перед солнцем!

Великая Отравительница на несколько секунд задержалась рядом со своей жертвой, затем зловещим тоном сказала:

– Прощай, мой прекрасная графиня, прощай навсегда! Вы еще поплачете, и совсем скоро! А я собираюсь насладиться тем, как ваш супруг будет стонать при мысли о ваших слезах, тем, как он и его друг будут дрожать от ярости, бессильной ярости, зная, что они не могут спасти вас, не могут наказать меня! Прощайте! Через несколько часов я и сама сгину, превращусь в пыль. Вы будете жить, но жить в грязи! Я же намерена покинуть этот мир, и у меня есть на это право! Да хранит вас ваш Бог, если сможет, такую чистую и невинную!

Воевода и Мать проводили Великую Отравительницу до выхода из пещеры, и та удалилась.

Тем временем Бланш продолжала спать в шатре, у входа в который, с кинжалом в руке, дежурил Камар. Да, упомянем такую странную деталь: по тайному указанию Пиншейры, ушедшего провожать Тофану, Камар, лезвием кинжала, разрезал веревки, коими была связана спящая красавица.

 

Глава XIX. Как Тофана умерла совсем не так, как то можно было предположить

Та же девчушка, что накануне сопровождала Тофану до Монтеньяра, отвела ее и в Ла Мюр, так как ночь стояла темная, и Великая Отравительница рисковала заблудиться.

Когда до Лесного домика оставалось уже рукой подать, женщина и девочка разделились. Однако же первая не сразу направилась к дому. Ей еще нужно было выполнить последнюю задачу, задачу, прямо скажем, необычную: предохранить себя от смерти через смерть.

Опустившись на траву, она вытащила из кармана флакон с ядом, призванным избавить ее от справедливых последствий гнева врагов.

Прежде чем поднести яд к губам, она тем не менее остановилась. Неужели ей недоставало мужества? Нет. Мужества у нее всегда было даже с излишком. Но в этом момент приготовления к уходу из жизни она невольно вдруг начала перебирать в памяти все то, что сделала почти за сорок лет.

И испытала если и не угрызения совести, то сожаление. Сожаление о том, что так и никогда и не попыталась творить на этой земле не зло, но добро. В любом случае было уже поздно предаваться подобным размышлениям.

– Да и о чем мне думать? – сказала она себе. – Ничто больше не держит меня в этом мире, так что нечего и сожалеть о том, что я его покидаю. Покончим же с этим!.. Вооружимся оружием, о которое разобьется гнев Филиппа де Гастина и Луиджи Альбрицци. Мертвых не убивают!

И она опустошила флакон одним махом и со зловещей улыбкой.

– Только так и должна была умереть Тофана, и никак иначе! Теперь, бедное человечество, так долго платившее дань моей науке, можешь вздохнуть спокойно! Оскорбленные мужья, ревнивые любовницы, жадные наследники, сами теперь мстите как можете за нанесенные вам оскорбления, Тофана больше вам в этом не помощница!.. Золото!..

Произнеся это последнее слово, Великая Отравительница взглянула, при свете луны, на пригоршню экю, что соседствовали в ее кармане с пустым уже флаконом.

– Вот ради чего я совершала мои преступления! Ради золота! И у меня его столько… что могла бы дать взаймы и какому-нибудь королю!.. Если бы я захотела, могла бы уехать в Голландию, что хранятся все мои богатства… Но вернут ли они мне хоть одну улыбку моих детей?.. Нет!.. Прочь же, металл, годный лишь для того, чтобы помогать убивать!.. Прочь!.. Прочь!..

И Тофана принялась разбрасывать золотые монеты вокруг себя – на дорогу, в песок, в траву.

– Хе! Раве не странно? – подытожила она, вставая. – Сама того не желая, перед тем как умереть, я все же совершила добрый поступок. Завтра какой-нибудь крестьянин найдет это золото и благословит ту руку, которая его раскидала! Да, но если нашедших его будет двое, они передерутся между собой в попытке урвать себе кусок побольше. Хе-хе! Пусть лучше их будет двое. Мое первое и единственное благодеяние снова станет причиной злого поступка!

Мы уже рассказали, как ровно в десять Тофана заявилась в Лесной домик. И как она убедила Филиппа де Гастина, Луиджи Альбрицци и Зигомалу выслушать ее рассказ. Она рассказала им все… Все, что хотела рассказать.

Так как, если она и сказала, в чьи мерзкие руки она передала молодую графиню, то относительно того места, где скрывались цыгане предпочла умолчать.

Разумеется, узнай Филипп и Луиджи о Гроте Фей, они бы рванули туда, не став дожидаться окончания рассказа Тофаны.

Мерзавка все просчитала с дьявольским искусством. Она взвешивала, так сказать, каждое из своих слов, чтобы произнести их именно тогда, когда им можно будет придать самый ужасный смысл.

Так, сначала Филипп решил, что Бланш – обычная пленница цыган, и что он без труда сможет договориться с ними о сумме выкупа за молодую графиню.

Но, как следует поразмыслив, он пришел к выводу, что Тофана не стала бы ограничиваться временным пленением жены своего врага.

Но каким могло быть дополнение ее мести? Графу и подумать не мог, сколь далеко могла зайти в своих отвратительных планах мести Великая Отравительница.

Начавшийся в половине одиннадцатого и прерывавшийся буквально каждую минуту восклицаниями Филиппа, его вопросами, на которые он по большей части не получал ответа, рассказ Тофаны закончился ровно через час…

Стало быть, в половине двенадцатого Филипп и его друзья уже знали то, что Тофана пожелала им сообщить. И того, что она пожелала им сообщить, для них был явно недостаточно.

Она молчала… Умолкла сразу после такой последней фразы:

– В данный момент ваша супруга, граф де Гастин, находится во власти Пиншейры, цыганского Воеводы.

– Но что дальше? – воскликнул Филипп.

– Дальше? После чего?

– Что сделает с Бланш этот Пиншейра? Убьет ее? Убьет посреди ужасных мучений?

Тофана перевела взгляд на часы, стоявшие в углу гостиной.

– Ровно в полночь рог одного из людей Пиншейры сообщит нам, было ли исполнено в отношении мадемуазель Бланш то, что я приказала.

– То, что ты приказала? Но что ты приказала? Говори! Я хочу знать!

Тофана высокомерно покачала головой.

– Я уже умираю… и не слушаюсь ничьих приказаний… как не слушалась их всю свою жизнь… Будьте терпеливее!.. Ваше любопытство скоро удовлетворится! – говорила Тофана, чувствуя приближение предсмертной агонии.

Филипп кинулся перед нею на колени.

– Елена, выслушай меня! – взмолился он, между тем как из глаз его хлынули слезы.

– Изволь, прекрасный Филипп!.. Хотя я и становлюсь трупом… но мне все-таки… приятно видеть тебя… у моих ног!.. О, это напоминает мне тот вечер, когда я надеялась… насладиться твоей любовью… Ты тогда великолепно разыграл свою роль… Но воспоминание о твоих поцелуях… умрет лишь со мной… мой прекрасный шевалье Карло Базаччо…

Маркиз и доктор не могли скрыть своего отвращения: даже умирая, она говорила о любви и поцелуях.

– Что ты хочешь мне сказать? Говори скорее… иначе опоздаешь…

– Хочешь, Зигомала спасет тебя? Отвратит от тебя смерть?

– Для чего мне это?

– Чтобы быть прощенной всеми… любимой всеми…

– Всеми прощенной и любимой в обмен на спасение твоей Бланш, которую я должна буду тебе вернуть?

– Да!.. да!.. О, Елена, сжалься надо мной!.. И я буду носить тебя на руках… до конца твоей жизни!.. Вот, видишь? Я целую твои руки!.. Сжалься, и обещаю: я сделаю твою жизнь столь счастливой, что ты забудешь о прошлом!.. Сжалься!..

– Напрасно тратишь слова… доктор Зигомала бессилен спасти меня… как и я… бессильна спасти… твою Бланш, даже если бы того пожелала… А!.. Вот уж бьет полночь… Граф де Гастин, несчастный граф де Гастин!.. Твоя девственная жена стала… настоящей женщиной!.. Да… теперь она – любовница Пиншейры, цыганского Воеводы…

– О!..

Филипп пошатнулся, издав это восклицание, повторенное также Луиджи и Зигомалой.

– Да, – продолжала Тофана, возбуждаясь от зрелища этой всеобщей скорби. – Да, графиня Бланш обесчещена!..

– Вы лжете, гнусная женщина! Графиня де Гастин спасена… и все еще достойна ласк своего супруга, которые и дадут ей право называться женщиной.

Кто произнес эти слова? Жан Крепи. Наш старый друг Жан Крепи, костоправ, возникший на пороге гостиной Лесного домика рука об руку с Бланш де Ла Мюр… Бланш де ла Мюр, бледной, но с ангельской улыбкой на устах! Улыбкой чистой и святой девы.

Как тут рассказать, что за этим последовало?

Филипп бросился к жене и заключил ее в свои дрожащие объятия, шепча среди тысяч и тысяч поцелуев:

– Это ты!.. Ты!.. Ты!.. Ты!.. Жизнь моя!..

Остальные – Альбер, Тартаро, Жером и Женевьева Брион, Антуанетта и Луизон – тоже кинулись к Барышне, чтобы поспорить за право осыпать поцелуями ее руки и одежды.

О, одежды весьма примечательные – одежды крестьянки! Папаша Крепи сейчас объяснит нам, как они на ней оказались.

Но прежде скажем еще, что с позволения Филиппа – и после Альбера, его родных и Тартаро; старые друзья всегда идут первыми, – почтительные поцелуи на руке Бланш запечатлели также маркиз Альбрицци и доктор Зигомала.

До Тофаны – проклятой! – никому уже не было дела. Все плакали кричали, но то были крики и слезы радости!

Наконец относительное спокойствие пришло на смену этому беспорядку, на который, впрочем, никто и не думал жаловаться.

– Но как ты здесь очутилась, моя Бланш? – вопросил Филипп у молодой графини.

– Пусть об этом, любимый, расскажет тебе мой спаситель, – промолвила та, поворачиваясь к Жану Крепи.

Словно по волшебству, воцарилась мертвая тишина.

– А произошло это так, – начал костоправ. – Вчера вечером я возвращался из Сен-Лорана, где три дня выхаживал одну страдающую водянкой женщину. Проходя мимо Уриажского замка, я вдруг услышал стон, исходивший, как мне показалось, из глубокого рва. Я остановился, всмотрелся во мрак и действительно увидел на дне этого рва цыганского Воеводу, Пиншейру… О, я его хорошо знаю! Мы часто встречались с ним в лесу. Христианин он или же нет, но тоже человек. Человек, который страдал, поэтому я счел своим долгом о нем позаботиться.

«Что ты тут делаешь?» – спросил я его.

«Один из солдат барона д’Уриажа всадил мне пулю в плечо!» – ответил он со стоном.

Я вытащил его изо рва и, осмотрев рану, вынул пулю, которая засела неглубоко; потом, наложив повязку, с горем пополам довел его до старой хижины, стоявшей возле большой дороги. Тут я уложил его в постель, так как он впал в лихорадочное состояние, и дал ему слово не оставлять его до тех пор, пока он не поправится настолько, что будет в состоянии сам дойти до лагеря. На следующий день, рано утром, мы оба проснулись от уханья совы, раздававшегося где-то неподалеку.

«Это меня ищут, нужно ответить!» – сказал Пиншейра и тоже проухал по-совиному.

Несколько минут спустя в хижину вошел цыган и объявил Пиншейре, что должен сообщить ему нечто очень важное.

«Говори, Камар», – сказал Пиншейра.

Камар взглянул на меня.

«Можешь смело говорить при нем, – успокоил его Пиншейра. – Жан Крепи обошелся со мной, как с братом, и я не намерен что-либо от него скрывать».

Камар принялся рассказывать о появившейся в их таборе Усыпляющей Души, Елене Тофане, которая, проведя у них ночь, под видом старухи богомолки проникла в дом Жерома Бриона и похитила проживавшую в нем Бланш де Ла Мюр, дабы отомстить за что-то графу де Гастину и его другу, маркизу Альбрицци, которые в то время находились в замке Ла Фретт.

«Но меня-то это как касается?» – спросил Пиншейра.

«А вот как: Усыпляющая Души похитила Бланш де Ла Мюр при помощи некоторых из наших, пошедших с ней по приказанию Матери… с которой Тофана очень дружна… и вот теперь Бланш де Ла Мюр находится у нас, в Гроте Фей, и Усыпляющая Души вместе с Матерью приговорили ее к самой ужасной из пыток, но, не смея привести свой план в исполнение без твоего, Воевода, разрешения, послали меня разыскать тебя и просить вернуться к нам как можно скорее».

«Выйди, прогуляйся немного», – сказал Пиншейра, когда Камар закончил свой рассказ.

«Ты ведь дружен с молодой графиней де Гастин?» – обратился он ко мне, когда мы остались наедине.

«Да, – отвечаю. – И готов пожертвовать ради нее своей жизнью».

«Понимаю. Впрочем, я тоже ее знаю, мадемуазель Бланш. Это ведь она, под именем Барышни, помогает бедным людям по всей округе?»

«Она самая».

«Что ж, ничего не бойся: из Грота Фей она выйдет целой и невредимой… Даю тебе слово Воеводы».

Забыв о его ране, я бросился Пиншейре на шею… К несчастью, если я не помнил, что ему еще больно, сам-то он помнил.

Он хотел тотчас же пойти в Грот Фей, но лишь в конце дня, когда, благодаря лекарствам, жар спал, смог отправиться в дорогу вместе с Камаром.

Он собирался избавиться от Усыпляющей Души, сделав вид, что подчинится ее воле.

Я тем временем должен был обзавестись одеждой для мадемуазель Бланш, так как, судя по тому, что нам рассказал Камар, цыгане похитили ее почти обнаженной… Затем я должен был явиться ко входу в Грот Фей, где бы она меня и ждала.

Папаша Крепи прервал свой рассказ, чтобы посмотреть своими большими, добрыми глазами на улыбавшуюся ему Бланш де Ла Мюр.

– Об остальном, господин граф, мои дорогие, мои дорогие друзья, думаю, вы уже догадались. Пиншейра сдержал свое слово. В восемь часов Тофана покинула Грот Фей, чтобы отправиться сюда. Я видел, как она выходила из подземелья, эта мерзавка, рядом с кустами, в которых я прятался, и должен признаться, я с трудом удержался от того, чтобы не наброситься на нее и не наказать, как она того заслуживала, за все то зло, которое она хотела причинить мадемуазель Бланш. Но ее наказание – дело других, не мое, поэтому я не жалею, что не воспользовался той веревкой, что была у меня при себе… Спустя полчаса Воевода вывел ко мне мадемуазель Бланш. О! Похоже, ему пришлось немало потрудиться, чтобы вырвать ее из рук цыган. Пусть он среди них и главный, но некоторые из них, ослушавшись его приказа, никак не желали расставаться с такой добычей. А Мать – старая негодница, которая делит власть с Воеводой – даже подстрекала их к бунту. Пиншейра вынужден был убить двоих, чтобы призвать к повиновению оставшихся, – ни больше, ни меньше! Словом, мадемуазель Бланш была спасена… она быстро переоделась в это платье, этот корсаж и этот чепец, позаимствованные мною у одной знакомой девицы… А потом нам пришлось остановиться на привал, когда силы оставили нашу дорогую мадемуазель, столь отважно державшуюся посреди опасности… Впрочем, может, мы и правильно сделали, что не спешили. Нам и Пиншейра говорил: «Дайте Тофане время добраться до Лесного домика. Пусть она ждет там сигнала, посредством которого я должен дать ей знать, что мадемуазель Бланш больше не на что надеяться на этой земле… Вот тогда вы и появитесь. И если в этот момент ваши друзья не умрут от радости, увидев вас, как знать, вдруг Тофана умрет от злости? Кстати, – он поискал взглядом ту, о которой говорил, и заметил ее, неподвижную и скрючившуюся, с закрывшимися уже глазами, в уголке, где она лежала на своем ложе, – она еще не померла, гадюка?

Каждый посторонился, давая костоправу пройти. Кончиком пальца он дотронулся до плеча Великой Отравительницы. Она не шевелилась. Он взял ее руку. Эта рука была ледяной.

– Все кончено! Умерла змея, умер и яд! Осталось лишь кинуть ее в какую-нибудь яму, и чем глубже та будет, тем лучше! Прости прощай!

С этим: «Прости прощай!» старый крестьянин собирался накинуть на лицо Тофаны складки ее черной вуали.

Но нет… она была еще не мертва… Ее голова медленно распрямилась.

Ее вновь открывшиеся глаза смотрели то на Бланш, то на Филиппа, то на Луиджи с выражением неистовой злобы.

– О! – произнесла она замогильным голосом. – Похоже, мне так и не удастся отомстить. Но по крайней мере, прежде чем умереть, я смогу вас еще раз проклясть, вас, которых не смогла поразить. Вас… и весь этот мир, из которого я ухожу, сожалея, что принесла в него мало зла!.. Горе тебе… горе, маркиз Альбрицци, убийца моих детей!.. Горе тебе… горе, Филипп де Гастин!.. Бланш де Ла Мюр, горе…

– Замолчите, замолчите, Елена Тофана! Довольно проклятий! Довольно ненависти!.. Во мне говорит голос Бога!.. Взамен слез боли, которые я пролила по вашей вине, он приказывает мне вызвать в ваших глазах слезы раскаяния!..

Эти слова, подойдя к Тофане, произнесла Бланш де Ла Мюр. Приблизившись твердой и спокойной походкой.

Скривив фиолетовые губы, Великая Отравительница расхохоталась.

– Слезы раскаяния… вы моих глазах… в моих!.. Ха-ха, если тебе удастся вызвать это чудо, девчонка, я поверю в могущество твоего Бога!.. Твоего Бога, которого я отрицаю!.. Твоего Бога, которого я ненавижу… потому что он не сжалился над моими сыновьями!.. Твоего Бога, на которого мне начхать!..

Не отвечая на эту хулу, Бланш медленно опустилась на колени перед умирающей.

И, по ее примеру, вокруг нее каждый – мужчины и женщины, сеньоры и крестьяне – преклонил колено и свел вместе руки.

Тофана хотела продолжить свои насмешки.

– Тихо! – сказала молодая графиня. – Слушай, грешница! Плачь! И будешь прощена!.. Боженька, Боженька праведный, но, прежде всего, Боженька милосердный! Боженька, услышь мою молитву! Я взываю к тебе, Боженька, ради женщины, которая много в чем виновата в этом мире… Но она, помимо этого, и очень несчастна!.. Так вот, Боженька, из любви ко мне, которая всегда тебя почитала, дай понять этой женщине, прежде чем она умрет, что для сердца, которое открыто для веры и надежды, не бывает вечных страданий. Эта женщина, конечно же, заслужила страдания… и она действительно страдает в искупление своих преступлений. Но разве не верно, Боженька, что если она раскается, если попросит у тебя прощения, то ты ее простишь? Разве не верно, что после какого-то времени страданий, ты примешь ее, очистившуюся, в свое лоно? В свое лоно, где она соединится с теми, кого так любила… своими сыновьями… своими дорогими детьми? Повторюсь, Боженька: эта женщина – преступница… Так накажи же женщину… Но мать и так уже исстрадалась. Сжалься же над матерью!.. Сжалься, Боженька, сжалься!.. Пощади Елену Тофану!..

– Пощади Елену Тофану! – повторили голоса присутствующих.

Тофана преобразилась. Молитва Бланш была услышана Богом. Услышана и исполнена. Женщина раскаивалась… Мать была спасена!

Слезинка – одна-единственная, но такая, которая стоила всех алмазов в мире – слезинка раскаяния медленно сбежала по ее щеке.

– Боженька!.. – прошептала она.

Бланш склонилась над умирающей.

– Ты веришь?

– Да.

– Надеешься?

– Да.

– Любишь?

– Да.

– Уходи же, и твое искупление будет легким. Я тоже тебя прощаю… я тоже тебя люблю… Прощай!

Уста девушки соприкоснулись с еще пару минут назад мрачным и печальным, а теперь совершенно разгладившимся от складок лбом умирающей.

– Спасибо! – прошептала Тофана. – Спасибо, дева… спасибо, святая… и прощай!

И легкий вздох, напоминавший вздох засыпающего в люльке ребенка, вырвался из груди Тофаны. Глаза ее – чистые, улыбающиеся, радостные – закрылись. И капля искупительной воды, что оставалась на ее лице, исчезла под божественным дуновением.

То была одна из тех священных слезинок, о которых некий арабский поэт говорил, что упади всего две из них в воды Океана, и воды эти лишатся всей своей горечи.