Нехотя разгоралась в это утро заря над Магаданом. Вначале просочился синеватый свет над городом, слабо рассыпая сиреневые тени. Окно разгорелось вполрамы, а потом и все занялось. И вот наконец солнце скупым желтым светом заглянуло в холодную комнату Владимира Николаевича. И солнечный зайчик скакнул от зеркала на пол и словно в хохоте затрясся, забился на крашеной половице, Фомичев отбросил одеяло.

— Проспал!

Он пружинисто вскочил, присел несколько раз, в суставах щелкало, трещало.

— Как немазаная телега. — Владимир Николаевич досадливо махнул рукой, взял сигарету, но, посмотрев на часы, отложил ее в сторону. Схватил со спинки стула полотенце и только намылил лицо — умывальник был тут же в номере, — в дверь достучали. Плеснул несколько раз в лицо, открыл замок, но за дверью никого уже не оказалось. «Иван Иванович или Федор, — подумал Фомичев. — Продрыхли, да и я тоже хорош. Счастливо живу, беззаботно: заставляю приходить».

Он направился было в буфет, но, дойдя до лестницы, передумал: «Приеду на обед, заодно и позавтракаю». Надел пальто, скорым шагом спустился по лестнице и вспомнил вдруг о жене, вспомнил с нежностью: «Вот уж бы кто не выпустил без завтрака».

«Газик» стоял у подъезда. Иван Иванович топтался у машины, помогал Федору утеплять радиатор. Владимир Николаевич по куржаку на капоте и по скрипу снега под ногами определил, что мороз за ночь покрепчал.

— Ну, Иван Иванович ладно, проспал, он всю ночь мыл посуду, а вы, Владимир Николаевич? — упрекнул Фомичева Федор. — Велели в шесть…

— Работал, — сказал врасплох застигнутый Фомичев.

— Не видно. Вон если Иван Иванович работал, дак факт налицо, три экскаватора заработал.

— Как три экскаватора? — переспросил Владимир Николаевич. — Заводите рака за камень. Наверно, только что подрулили?

Но по тому, как Иван Иванович сел в машину и откинулся на сиденье, решил: «Неспроста воду мутят ребята».

— Что-то ты не в себе с утра, Иван Иванович?

— Злодеи, вот что! — выкрикнул Иван Иванович.

— Кто злодеи? — ничего не понимая, хмыкнул Фомичев. И вдруг развеселился. — Да мы такое сейчас место найдем! А то город, тесно, душно, развернуться негде — верно, Федя?

— А что тут неясного? Ясно: наливай и пей, — откликнулся Федор, еще не зная, о чем пойдет разговор, но старался попасть в тон начальнику. — Не город — каменный мешок.

— Что-что? — переспросил Иван Иванович.

Федор показал пальцем на сопки.

Фомичев опять рассмеялся.

— Не вижу смешного, — пробурчал Иван Иванович себе под нос. — Надо в бой идти, отстаивать, доказывать, а мы за город полетели… «Швейцарию» искать.

— Правильно, Иван, поищем. Поехали, Федор.

— Ну а все-таки, что у вас за экскаваторы? — спросил Фомичев, когда машина тронулась.

— Это длинный разговор, — отмахнулся Иван Иванович, — приедем — расскажу.

— А куда ехать? — притормозил машину Федор.

— Давай за город, — приказал Фомичев.

— На свалку, что ли? На Олу? На Армань? По Колымской трассе?..

— Да хоть на свалку, — подал голос Иван Иванович.

— Нет, по Колымской, Федя, как по Ямской, да вдоль по Питерской. Не слушай, Федя, Ивана Ивановича — на свалку захотел.

— Я и не думал, такого — да на свалку?! Нет уж, Иван Иванович! Посмотрели бы вы, Владимир Николаевич, как он вчера в буфете перед Зоей…

У Фомичева округлились глаза. Обернувшись, не мигая смотрел на Ивана Ивановича.

— Ну, чего уставился? Верно Федор сказал. Но я ведь для дела.

«Газик» одолел ухабистую городскую дорогу, вырулил на бетонку, и машина покатила легко, без толчков и взбрыкиваний.

Иван Иванович пометался на заднем сиденье от стекла к стеклу, не нашел ничего интересного, успокоился. Мимо пробегали телеграфные столбы да с воем проносились машины по трассе.

— Не торопись, Федя, — попросил Фомичев. — Не проглядеть бы. Наша задача — найти подходящее место для базы. И ты, Иван Иванович, и ты, Федор, в оба смотрите.

— Понятно, — выдохнул Иван Иванович и прилип к стеклу.

Куда ни поглядишь, всюду торчали белые головы сопок. И сколько ни ехали, все было удручающе однообразным, ни одной сколько-нибудь подходящей долины не встретилось. Так они доехали до двадцать третьего километра. Здесь Фомичев велел остановиться.

Иван Иванович забегал вдоль дороги, пытаясь выбраться на обочину, но утонул в снегу. Куда ни сунься — снег по горло.

— Эх, зря не взял лыжи у Зои, — пошебутился Иван Иванович, — сбегал бы в распадок, а сейчас посмотрю поселок. — И он заспешил к дому с высоким крыльцом.

Федор набросил телогрейку на радиатор и залез в «газик».

Фомичев жадно всматривался в неширокий распадок и все дальше отходил от машины, все надеялся, что вот-вот раздвинутся, раздадутся, расступятся сопки и он увидит широкую желанную долину. Но сколько он ни шел, сколько ни всматривался по обе стороны дороги, видел одно и то же: неширокую пойму с голубым ярким льдом, вмороженные заснеженные тополя вдоль речки. Но и сквозь снег уже угадывалось, что бродит в тополях неукротимая сила, только и ждет, когда вскроются речки, чтобы взорвать изнутри, как выстрелить, голубыми почками. И зальет ветки прозрачной зеленью.

Фомичеву нравится здесь, — если бы стесать вон ту сопку, можно было бы и втиснуться в этот распадок.

Иван Иванович вернулся из поселка, когда Фомичев вытряхивал из ботинок снег.

— Баня есть, и человек двадцать можно распихать по квартирам, а где двадцать, там и сорок. Речка только, с виду широкая, это наледь блестит. Говорят, в иную зиму промерзает до дна. За речкой земля совхозная, собираются свинокомплекс строить…

— Вот ты говоришь, — Фомичев дотронулся до плеча Ивана Ивановича, — плотину ставить.

Иван Иванович даже рот открыл от удивления. Он не помнил, чтобы говорил это, но всего не упомнишь, и сейчас он нашелся:

— Ну, допустим. А сколько отберем суши? Что, тесать гору? А когда базу строить?

— Да-а, а чем еще тесать? — протянул Фомичев и пошел к машине. А Иван Иванович еще стоял над, речкой, которая с маху проваливалась в расщелину гор.

— Эта холера в половодье, поди, бьет, как из брандспойта. Может быть, перехватить ее в самой горловине ущелья? А… — махнул он рукой, — только и будешь заниматься этой водой, — и тоже пошел к машине, где его уже ждал Фомичев.

— Ладно, садись, поглядим, что там дальше.

За ветровым стеклом все так же маячили оплывшие снегом сопки.

Владимир Николаевич порывался несколько раз остановить машину, но, вглядевшись, снова торопил Федора: «Давай, давай, ничего не вижу подходящего». Ему казалось, что вот за тем поворотом должна обязательно быть желанная долина. Но поворот за поворотом, а сопки, то немного отступали от дороги, то жались к ней. Устали глаза от напряжения, И Фомичев, и Иван Иванович всякую надежду потеряли, а подходящего места все не встречалось. Тревожило и то, что все дальше и дальше уводило их от города.

— Будет плечо ничего себе, — сокрушался Иван Иванович.

— Скажи, Федя, если бы мы задумали поставить нашу перевалочную базу подальше от дороги, вот за той сопкой, с чего бы ты начал стройку?

— С Дворца бракосочетаний, Владимир Николаевич.

Фомичев пристально посмотрел на Федора, потом перевел взгляд на Ивана Ивановича.

— Правильно, Федя, мыслишь, по-государственному. Другой бы принялся отсыпать дорогу — ставить мосты, а ты в корень смотришь, хотя хорошее дело браком не назовешь.

Иван Иванович подавил вздох:

— Катя меня отговаривала, не отпускала, как чувствовала — похлебаем мы тут мурцовки.

Иван Иванович прильнул к окну. Изобретательность Федора выручила. Стекла не замерзали. Вроде дело-то нехитрое: посадил на пластилин снаружи стекло, получились двойные рамы. Смотри, вся трасса перед тобой.

Солнце, взобравшись на самую макушку сопки, нервно трепыхалось. «Вот так и наша жизнь, — подумал Иван Иванович, — трепыхаешься-трепыхаешься — не удержишься и полетишь ко всем чертям, не поднимешься, не посветишь. Фомичеву, тому что, еще молодой, на подъеме, ему только и взлетать. И это хорошо, что он, как молодой орел, набирает высоту для полета. Острым взором осматривает землю, и можно быть спокойным за судьбу этой земли, потому что знаешь, на кого оставил. Было время, я тоже любил полет, да слаб на крыло стал. — Иван Иванович поерзал на сиденье. — Был… да сплыл. Теперь только и нужен, чтобы плечо подставить».

А впрочем, чего терзаться-то? Жизнь он прожил хорошую, честную. Не в чем себя упрекнуть. Войну прошел солдатом и сейчас как солдат на передовой — не знает, что ждет, как будет дальше, но готов стоять до конца, разделять с Фомичевым все неполадки, накладки, выговоры, что неизбежны в новом деле. Ведь редко слава сопутствовала первопроходцам. Да и можно ли мыслить о другой жизни? Как и Фомичева, обжигала тревога за колонну. Куда придет, где обогреется, где разместится народ?

Федор резко остановил «газик». Иван Иванович торкнулся в спину Фомичева.

— Уснул, что ли? — обернулся Фомичев.

— Да так, задумался.

Вышли из машины. Осмотрелись. Мимо стремительно пробегали машины, и, несмотря на сильный мороз, в воздухе звенела тяжелая снежно-песчаная пыль. Трасса была голая. Колеса собрали и унесли с нее снег. В бесцветном небе клочками черной шерсти висело воронье. Иван Иванович поглядел на птиц.

Где-то, должно быть, свалка.

Но перед глазами выросла труба. Иван Иванович из-под ладони стал всматриваться: домишки еле угадывались. Лес вытягивался темной полосою и одним концом доставал спуск высоких сопок, другим упирался в белую проплешину мари. За ней черным пятном виднелся то ли бугор, то ли какое-то строение. Иван Иванович никак не мог разобрать. А еще дальше, на горизонте, висела туча с причудливыми краями.

— Не завод ли дымит? — присмотрелся Фомичев. — Любопытно! Ну-ка, Федор, подкати еще.

Дорога вначале увела в сторону, но вот обогнула равнину, заснеженную, гладкую, без единого кустика — по-видимому, озеро, и пошла к поселку, «газик» выбежал на мост, настил моста грохотнул пустой бочкой, и за мостом сразу встали великолепные, тополя, могучие лиственницы, я за ними и домишки и труба.

— То, что надо, — не удержался Фомичев, — это же твоя «Швейцария», Иван!

— «Швейцария»-кошмария, — отозвался Иван Иванович.

«Газик» проскочил трубу, и тут дорога оборвалась. Иван Иванович с силой распахнул дверцу и встал около колеса, Фомичев уже стоял у кромки.

— Ты только, Иван, погляди, какая перспектива открывается, и река вот, можно сказать, под нами, — он топнул.

— Расстояньице, милый мой, учитываешь? Его вышибли из города к черту на кулички, а он рад…

— Да не ворчи ты, — миролюбиво сказал Фомичев, — зато и аэродром под носом.

— Федор, на спидометре-то сколько набрякало?

— От Магадана, что ли?

— Нет, от Луны, — завелся Иван Иванович.

— Спросить нельзя, — обиделся Федор. — Ну сорок семь, вот-вот сорок восемь. То тут остановись, то там постой, я бы давно вас притартал.

— А я разве к этому?

— Тогда не понимаю.

— А что тут не понимать, все пятьдесят, — начал Иван Иванович известный только ему одному подсчет. Сколько берет на борт морской сухогруз? — дотронулся Иван Иванович до плеча Фомичева.

— Смотря какой, — уклончиво ответил тот.

— Ну, скажем, усредненно.

— Тысячу тонн.

— Ага, тысячу, — как бы обрадовался Иван Иванович. — Тысячу на пятьдесят, пятьдесят тысяч тонно-километров — так? Так! Сколько надо транспорта на этом плече? Теперь улавливаете?

— А что ты этим хочешь сказать? Сам смотрел — где ближе?.. Бульдозером ведь не сровняешь эти горы. Нет такого бульдозера, — начал уже сердиться Фомичев.

«Зацепило, — в душе ликовал Иван Иванович. Он еще втайне надеялся, что Фомичев поглядит-поглядит да и повернет доказывать начальству и отвоюет место в черте города. — Перевалочная база в городе, где и магазины, и столовые, и больницы, и школа, и театр. А здесь все надо начинать с нуля. Сколько транспорта потребуется на пятьдесят километров? Тысячу тонно-километров. Какая оборачиваемость, с какой интенсивностью можно выгружать? А еще, если учесть не тысячи тонн грузов, а миллионы, тогда простой только одного теплохода на рейде может раздеть стройку: на штрафы стройка и будет работать. Есть о чем подумать».

— А место тут коренное, — вдруг как-то легко отказался от цифр Иван Иванович, — и мне даже нравится. — Простор, лес, тишина захватили и его, и показалось, что легче на этом пустыре поселок выстроить, чем на ковре топтаться и клянчить.

— Что же это ты от своих убеждений так легко отказываешься? — поддел его Фомичев.

Долина и впрямь была великолепна, ширилась волной леса, глаз терялся в ее просторах, черные леса и белые мари перемежались, не нарушая гармонии, радовали глаз, веяло величавым покоем и согласием.

Долину резали речка и незамерзающий горный ручей. Он стремительно несся по ледяному желобу, и, если бы не шум его быстрого бега, пустым казался бы желоб, до того прозрачная была вода.

— Федор, дай-ка кружку, — попросил Иван Иванович. — Попьем водички, обмоем наше прибытие.

— Водой-то кто обмывает! — подавая кружку, сказал угрюмо Федор. — У меня от воды изжога.

— Но это у тебя. — Иван Иванович зачерпнул кружкой. — Держи, Владимир Николаевич, или у тебя тоже изжога?

Фомичев с готовностью взял кружку, отпил.

— Хорошая вода, вкусная, — серьезно сказал он, — зря ты, Федор, не попьешь.

— Может, это лечебная, раз не замерзает, — почмокал губами Иван Иванович.

Фомичев попробовал ступить на наст, сделал несколько шагов и провалился по пояс.

— Лыжи надо, без лыж не обойтись, — покряхтел Фомичев, когда его вытянули из снега.

— Завтра добудем, — пообещал Иван Иванович, — хотя что смотреть — долину? Она как на ладони.

— Надо разведать по-настоящему, — сказал Фомичев, — вон ту речку обогнуть. — Показал рукой вдаль, где высунулся язык леса.

Перевалочная база — это не курятник на двадцать голов. Только одного жилья за тридцать тысяч квадратных метров, а автомобильный парк на тысячу двести машин, открытые и закрытые склады на миллион тонн, уже не говоря о котельных, ремонтных мастерских, — считай, тот же завод. За день и не обойти, а площадки — открытое хранение, каждая с посадочную полосу. Понятно волнение Фомичева: от строительства базы будет зависеть успех сооружения гидростанции.

Внешне Фомичев ничем не проявлял беспокойства, но в душе его жгла тревога. Не сегодня-завтра придет колонна и надо определенно знать место, где строить базу, и по-хозяйски встретить первый отряд строителей. В Москве, да и в Чернышевском, когда формировали колонну, ни у кого не возникало сомнения: все были уверены — встреча состоится именно в Магадане. Поэтому и все строительные привязки сделаны к городу. Допустим, базу можно основать за городом, да еще на таком расстоянии от Магадана. Москва непременно потребует обоснования такого решения, доказательств, аргументации. Одно дело доказывать, хоть и в обкоме, другое дело — рассчитывать: финансы требуют цифровых выкладок, справок, переписок, заявлений, резолюций. Тем более всем ясно, что строить перевалочную базу на обжитом месте выгодно не только для строителей, ной для государства, и прежде всего для государства. Фомичев это сам доказывал, но где результат? Какую он, начальник строительства, проявил настойчивость? Никакой не проявил. Отказали — обиделся, сел в машину и пошел версты наматывать. Мысли беспокоили Владимира Николаевича. Он стоял у машины и тер ухо.

— Глянь-ка, что вода делает! — потеребил Фомичева Иван Иванович, показывая прутиком. Там будто под кожу чернила вливает — наледь проломила кромку заберега и разливалась. — Видишь, как синеет снег…

— Да помолчи ты, Иван, — отмахнулся Фомичев, — какая-то каша в голове…

Иван Иванович понял и отошел.

— Постоим немного и поедем, — сказал Фомичев, рассматривая трубу над поселком.

По дороге в Магадан Фомичев молчал. И они, понимая и уважая его состояние, молчали.

Иван Иванович взвешивал доводы «за» город и «против». У города свои преимущества, у отдельной площадки — свои: ты никому не мешаешь, и тебе — никто.

«Газик» остановился у подъезда гостиницы. Фомичев вышел и быстро скрылся за дверью. В комнате он долго ходил от стола к окну и обратно и никак не мог принять решения, не находил действенного выхода. И тут его осенило позвонить в Москву. Он заказал разговор и, словно перед атакой, внутренне собрался.

Москва ответила. Фомичев ясно и предельно четко доложил обстановку, сообщил о принятом им решении. Минута молчания в телефонной трубке. Наконец твердый голос: «Какое бы решение вы ни приняли — вы в ответе за порученное вам дело. Желаю удачи». Фомичев еще держал трубку у уха, не решаясь положить ее на аппарат.

— Десять минут, — сказала телефонистка.

— Вот и все! — выдохнул Фомичев, аккуратно кладя трубку на рычаг.

В дверь заглянул Иван Иванович.

— В баню пойдешь? — потряс он веничком из карликовой березки.

— Я, пожалуй, приму холодный душ, — в некотором раздумье ответил Фомичев.

— Ну, так я побежал.

— Беги, беги, Иван Иванович, дорогой мой человек…

Утром Фомичев зашел к Ивану Ивановичу в номер, там уже сидел и Федор. Он сидел в шапке и читал газету. Иван Иванович умывался, отфыркиваясь. На подоконнике лежал обхлестанный веник.

— Позавидуешь пчелам, что ни месяц — медовый, — вместо приветствия сказал Фомичев.

Федор отложил газету и снял шапку.

— Если начальство желает показать характер, — ответил Иван Иванович, — лиши подчиненных прогрессивки. — Он взял со стола лист бумаги и сунул Фомичеву, Фомичев прочитал внимательно.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Владимир Николаевич.

— А тут и думать, нечего, надо оплатить счет за три списанных экскаватора — вот и все!

— Ага, из головы вылетело, извини.

— Да ладно уж, порадеем за общее дело и выпьем по стаканчику кофе. Все и прояснится.

В буфете хоть и было людно, но Фомичев сразу заметил, что Иван Иванович человек тут свой. Зоя просияла, увидев Федора с Иваном Ивановичем.

— Спасибо, Зоя, — вполголоса сказал Иван Иванович, — большое спасибо, выручила.

— Мне-то за что, братцу.

— Ну как…

— А вот главный купец, — скосил глаза на Фомичева Иван Иванович, — начальник.

— Удачи вам, Иван Иванович. — Зоя налила душистый кофе, подала подогретую курицу.

— Птицу едят руками, а начальство — глазами, — беря тарелку, скаламбурил Иван Иванович. — Выделила бы, Зоенька, парочку самосвалов, — чуть громче попросил Иван Иванович.

— «Председатель Совмина», — кивнул на Зою Фомичев. — А она ничего, славная. Такую бы могли и с собою взять…

— Да вот что, Иван Иванович, — Фомичев со стулом придвинулся к Шустрову. — Ты ружье с собою взял?

— А ты откуда знаешь? — округлил глаза Иван Иванович. — На охоту бери испытанное.

— Поедешь на створ.

— Куда? — вроде как не расслышал Шустров.

— Осваивать основные сооружения.

Все что угодно мог ожидать Иван Иванович, но не такого оборота дела. «Что это ему за ночь брякнуло в башку?» Но вслух Иван Иванович спросил;

— В берлоге поселюсь, с медведем жить буду?! — И равнодушно и устало опустил веки, все его лицо сразу стянули глубокие морщины.

— Пойми, — горячо сказал Фомичев, — мне там нужен толковый человек. Колонна придет, дам тебе машину, вагончик…

— Караулить створ, — горестно вздохнул Шустров и отставил стакан.

— Дом без хозяина — сирота. Мы тут гости, а на створе наш дом. — Последние слова Фомичев выговорил с особым почтением. — Постарайтесь, Иван Иванович, правильно понять, — перешел на «вы» Фомичев. Эту привычку Фомичева Иван Иванович знал хорошо. Если дело касалось чего-то очень важного, он всегда переходил на «вы», речь его становилась краткой, емкой. Не тесал, а вбивал.

— Когда ехать-то? — поднялся Иван Иванович.

— Оформишь экскаваторы — и поезжай.

Фомичев тоже поднялся с места. Они постояли друг против друга. Иван Иванович, несмотря на свой уже солидный возраст, выглядел рядом с Фомичевым подростком. Он едва доставал до плеча Владимира Николаевича. Фомичев разглядывал Ивана Ивановича так, как будто они давно не виделись. И сейчас впервые за долгое время он увидел чисто выбритое лицо Ивана Ивановича. Оно отдавало желтизной. Иван Иванович поднял усталые глаза, а глубокая морщина еще глубже вошла в переносицу. И у Фомичева болью отозвалось в душе: постарел Иван Иванович. А давно ли добрым молодцем хаживал.

— Может, Иван, съездим еще раз, поглядим долину, и уж тогда отправишься, жду тебя внизу. — Не дожидаясь ответа, он кивнул Федору и уже на ходу добавил: — Жду тебя внизу.

Иван Иванович собрал пожитки: пара сменного белья, бритва да ружье, вот и все дорожное имущество.

За эти дни Иван Иванович хоть и редко с ним виделся, а сдружился со своим соседом по номеру. И теперь расставание было трогательно-затяжным. Они долго трясли друг другу руки.

— Дам, дам я тебе автобус, дорогой Иван Иванович, в аренду, а дам, — обещал, расчувствовавшись, сосед.

— Заставляете ждать, — укором встретил Ивана Ивановича Фомичев.

— Мог бы и не ждать — ехать, если такая спешка.

— С Зоей прощался, — уколол и Федя.

— Автобус в аренду взял, — не обращая внимания на подковырку, солидно ответил Иван Иванович. Он открыл дверцу и бросил на пол рюкзак, аккуратно положил за спинку зачехленное ружье:

— С кем договорился, с Зоей? — с издевкой спросил Фомичев.

Иван Иванович помолчал.

— Со Степаном Митрофановичем, с кем еще.

— Ребусы.

Иван Иванович основательно уселся на заднее сиденье.

— Степан Митрофанович транспортом командует в Ягоднинском районе. Сегодня автобус вроде бы ни к чему, а завтра днем с огнем искать будем.

Фомичев на это замечание не отреагировал. По дороге на сорок седьмой километр принялся рассказывать анекдоты.

На этот раз машина в полчаса подмяла под себя расстояние до Уптара и выскочила на пригорок. Фомичев даже пристукнул себя по коленке кулаком.

— Как смотрится, а?! — воскликнул он, как будто впервые увидел вчерашнюю долину. — Сворачивай, Федя. Давай обочиной подле речки. Я же говорил, Иван, что твоя «Швейцария», — так и есть.

«Газик» обогнул ветхие домишки поселка и втянулся в великолепную тополиную рощу между речками Уптаром и Халахоком. Тут был воздух чист и прозрачен. Фомичеву показалось, что сегодня горы еще больше раздвинулись, освобождая пространство, на котором вполне бы мог разместиться современный город средней величины.

— Опять лыжи забыли, — подосадовал Фомичев. Он даже приподнялся на носки, стараясь заглянуть за гриву черного леса.

— Разворачивайся, Федя, — распорядился Иван Иванович, — а вы пока, Владимир Николаевич, подышите свежим воздухом. Мы в один момент обернемся.

Фомичев не возразил.

Иван Иванович обежал поселок, нашел две пары широких охотничьих лыж. В залог он оставил запасное колесо.

Они встали на лыжи и пошли в лес.

— Чайку запарь, Федор, — обернувшись, крикнул Иван Иванович, — вернемся — попьем…

Снег искрился и переливался радугой. Лиственницы стояли на белом снегу словно обугленные, бросая сиреневые тени. Владимир Николаевич часто останавливался, хватал ртом воздух, тяжело дышал.

— Вот что значит без привычки, Иван Иванович, — говорил он. — Уже не помню, когда вставал на лыжи. А ведь ходил, и как еще!.. — И он снова шел размашисто. У Ивана Ивановича стало покалывать в боку, и, вытянув, как гусенок шею, он тянулся за Фомичевым. Снег был упругий, и лыжи не проваливались. В общем-то, идти было легко и радостно. Солнце не успело подняться над горой, как стало клониться к закату, мельтешить в тополях за речкой. Фомичев повернул от речки к ручью. Они обогнули лесистый массив, и, только спустились к ручью, запахло дымком, костром на снегу. Федор встретил их горячим чаем.

— Все подживлял, второй котелок поставил, — подбрасывая в костер ветки стланика, пожаловался на кого-то Федор.

Костер отбрасывал на снег оранжевые всполохи, тени лиственниц на снегу из, сиреневых стали черными, а лица просветленными, значительными. Владимир Николаевич допивал свою кружку, умостившись на пне. Глаза его блестели, как при первом свидании.

— Ну что, товарищи мои дорогие, место вам нравится?!

— Нравится, — ответили Иван Иванович и Федя разом.

— Ну и хорошо. Будем на этом месте строить перевалочную базу. Не возражаете? Принято единогласно. Осталось ваше решение затвердить Советской власти. Так?.

До поселка Федор вел «газик» осторожно — Иван Иванович просунул лыжи в приоткрытую дверцу и придерживал их. Остановились у домишка, где оставили запасное колесо.

Иван Иванович вернулся оживленный.

— Вот что, мужики, встретил земляка. Вы поезжайте, а мне все равно на створ добираться…

— Ты бы, Иван, оформил автобус, — вылезая из машины, сказал Фомичев. — Я еще хотел проехать по трассе, поглядеть. Чует мое сердце — не сегодня-завтра придет колонна, чует, и все.

— Ступайте, я на автобусе до Магадана доскачу, вон остановка, только ты мне эту… — Иван Иванович хыкнул на кулак и пристукнул ладонь.

— Печать, — засмеялся Владимир Николаевич. Вынул из кармана мешочек и подал Ивану Ивановичу.

— Это другое дело, — сразу посерьезнел Иван Иванович. — Ну, так вы езжайте, Ружье, Федор, смотри, поосторожнее. — И Иван Иванович колобком покатился по дороге к остановке автобуса.

Фомичев еще некоторое время посидел в раздумье, смотря вслед Шустрову. Подошел автобус. Иван Иванович вскочил на подножку и помахал рукой.

— Чует мое сердце, Федор, объявится колонна. У тебя так не бывает?

— Предчувствия, что ли? Бывают. Перед тем как уйти моей Вике, места не находил.

Владимир Николаевич только вздохнул. Еще немного посидели.

— Может, навстречу колонне поедем?