Зеркало времени

Кокс Майкл

Акт первый

ДОМ ТАЙН

 

 

Пролог

МИЛЕДИ И ЕЕ СЫНОВЬЯ

Увидено мисс Горст 8 ноября 1876 года

 

I

Вид с галереи

Для начала прошу вас вообразить, что вы стоите рядом со мной на занавешенной портьерами арочной галерее, расположенной — словно сцена некоего фантастического театра — высоко над длинной величественной залой.

Подступив к самым перилам и приникнув глазом к узкой щели между занавесями, мы увидим внизу собрание знатных дам и господ за столом. Толстые бархатные портьеры пахнут временем и пылью, но не обращайте внимания. Мы здесь долго не задержимся.

Роскошная зала под нами убрана в красно-золотых тонах и богато обставлена. Невзирая на внушительные размеры помещения, здесь восхитительно тепло даже нынешним холодным ноябрьским вечером, так как в двух громадных каменных каминах жарко горят груды сосновых поленьев.

На всех стенах висят зеркала в позолоченных рамах, бесконечно множащие ваши отражения, когда вы проходите мимо. Высоко над нами раскидывается обшитый панелями сводчатый потолок, на котором — вам придется поверить мне на слово, ибо сейчас под ним сгущаются непроглядные тени, — изображены сцены бракосочетания Геракла и Гебы. (О потолочной росписи мне сообщил мистер Покок, дворецкий, и я, в своей неуемной тяге к самосовершенствованию и накоплению знаний, по обыкновению, при первой же возможности записала данные сведения в блокнот, что постоянно ношу с собой.)

Четырнадцать гостей собрались сегодня на званый ужин под сомнительным предлогом семейной традиции — дабы почтить память верного сторонника короля, лорда Эдварда Дюпора, потерявшего палец 8 ноября 1605 года при штурме Холбич-хауса, где укрывались несколько из организаторов Порохового заговора.

Прямо под нами, чуть слева, сидит тучная мисс Фанни Бристоу, дама недалекого ума, но безобидная; рядом с ней размещается мистер Морис Фицморис, с недавних пор гордый владелец поместья Ред-хаус в Ашби-Сент-Джон, вопреки всеобщему мнению воображающий себя ну просто ах каким славным малым. (Судя по выражению лица, он страшно раздосадован своим вынужденным соседством с жеманной мисс Бристоу. И поделом ему, задаваке!)

Напротив них сидит сэр Лайонел Войси, владелец Торп-Лакстон-холла, со своей нелепой женой, уродливой и неучтивой особой; справа от нее вы видите самодовольную физиономию доктора Пордейджа, который всякий раз, когда я провожаю его к двери, украдкой дотрагивается до моей руки влажным пальцем, словно намекая на тайное взаимопонимание между нами, хотя я трактую сей жест совсем иначе.

А справа от доктора сидят в обычном своем напряженном молчании мистер Трипп, наш приходский священник, и его вздорная супруга. Мне кажется, миссис Трипп таит неизбывную глубокую обиду на мужа, хотя чем она вызвана — я не представляю. Остальных гостей можно обойти вниманием, поскольку они не имеют касательства к моей истории.

Теперь перейдем к трем участникам торжественного обеда, представляющим особый интерес для меня — и для вас. Я говорю о постоянных обитателях этого огромного дома.

Главная средь них, разумеется, миледи — урожденная мисс Эмили Картерет, а ныне двадцать шестая баронесса Тансор.

Посмотрите на нее. Она царственно восседает во главе стола в черно-серебристом шелковом платье. Возможно ли отрицать, что время обошлось с ней на редкость милостиво и в свои пятьдесят два года она по-прежнему изумительно красива? Сколь приятна для взора изысканная игра теней на бледном лице, озаренном свечами (миледи никогда не разрешает зажигать газовые лампы, ведь свечное освещение льстит внешности гораздо сильнее).

Она обвораживает и пленяет всех мужчин, собравшихся в Красно-золотой столовой зале. Поглядите, как они пожирают ее глазами, когда думают, что никто не смотрит! Мистер Фицморис, доктор Пордейдж и даже краснолицый сэр Лайонел Войси (всегда комично неловкий в присутствии баронессы) — все они подпадают под власть ее чар, точно глупые мальчишки, и видят миледи только такой, какой она хочет казаться.

Натурально, трагическое прошлое этой дамы — сначала гибель отца, потом убийство обожаемого жениха за месяц до свадьбы — лишь придает ей дополнительное очарование. Мужчины, по-моему, непроходимые болваны — по крайней мере мужчины, вроде присутствующих здесь. Если даже она страдала — ну так мир полон страданий, и каждый из нас испьет свою чашу, прежде чем отойти в вечность.

Однако миледи была щедро вознаграждена за все свои душевные муки, и нынешнее богатство является далеко не последним ее достоинством, особенно в глазах холостых поклонников. Красавица с романтическим ореолом страдания и трагедии, владелица громадного состояния и древнего титула — а вдобавок еще и вдова! Младший лакей Чарли Скиннер, мой тайный воздыхатель, сказал мне, что мистер Фицморис просто не поверил своему счастью, когда в первый раз получил приглашение к своей обворожительной соседке, а по возвращении в Ред-хаус прямо-таки захлебывался от возбуждения. Вскоре в его клубе стали поговаривать, будто он при каждом удобном и неудобном случае намекает, что дни его холостяцкой жизни сочтены.

Увы бедному, заблуждающемуся мистеру Морису Фицморису! Он далеко не одинок в своих матримониальных устремлениях. Баронесса слишком завидная партия — вероятно, самая завидная в Англии. У него много соперников, причем весьма высокопоставленных, и ни одной сильной карты на руках; но все же он упорно продолжает лелеять радужные надежды, хотя не встречает ни малейшего поощрения со стороны предмета своей страсти.

Дело в том, что миледи никогда больше не выйдет замуж — тем паче за круглого болвана вроде мистера Мориса Фицмориса. Брак не принесет ей никакой материальной выгоды. И она никогда больше не отдастся под власть Любви, ибо сердце ее наглухо закрыто для этого чувства. Ни один мужчина на свете не заставит баронессу забыть первого и последнего возлюбленного, чья ужасная смерть стала для нее даже более тяжелым ударом, чем убийство отца. Ее покойному супругу, полковнику Залуски, не удалось сделать это — во всяком случае, таково всеобщее мнение. Я не имела чести знать упомянутого джентльмена, но Сьюки Праут (моя близкая подруга из здешних служанок) говорит, что они двое хорошо ладили и что полковник был улыбчивым, добродушным и обходительным господином, вызывавшим у всех приязнь с первого взгляда. Надо полагать, он вызывал приязнь и у своей жены, чего для нее было вполне достаточно.

Плоды этого непримечательного брачного союза сейчас сидят по обе руки от своей матери: мистер Персей Дюпор, наследник титула и состояния, — справа; его младший брат, мистер Рандольф Дюпор, — слева. Но вот их непримечательными никак не назовешь.

Мистер Персей, только что провозгласивший тост за доблестного лорда Эдварда Дюпора, вскоре достигнет совершеннолетия. Внешне он очень похож на мать: высокий, неторопливый в движениях, со сдержанной осанкой, с бездонными темными очами. Длинные волосы — такие же темные, как глаза, — рассыпаются у него по плечам на романтический манер, свойственный поэтам, к коим он себя причисляет. Мистер Персей премного гордится своими волосами — тоже черта, унаследованная от матери. В высшей степени привлекательный молодой джентльмен, которому чрезвычайно идет тщательно ухоженная черная бородка, придающая ему воинственно-героический вид, в точности как у турецкого корсара на портрете в вестибюле, — не будь картина написана двадцать лет назад, я бы подумала, что художнику позировал мистер Персей.

Его младшему брату, мистеру Рандольфу Дюпору, без малого двадцать. Наружность у него не менее яркая, хотя совсем другого типа: он ниже ростом, плотнее и крепче статью, с теплыми карими глазами (отцовскими, по словам Сьюки), здоровым румянцем во всю щеку и непокорными каштановыми волосами. Он не имеет ни малейшего внешнего сходства с матерью, да и характером пошел не в нее, по каковой причине все относятся к нему гораздо приязненнее, чем к мистеру Персею. В отличие от брата в мистере Рандольфе нет ни капли высокомерия и гордыни, столь свойственных леди Тансор. Он, напротив, необычайно искренний и непосредственный человек, принимает жизнь такой, какая она есть, и, по всеобщему мнению, не особо задумывается о последствиях своих поступков, чем частенько навлекает на себя недовольство суровой матери. Однако, обладая замечательной способностью признавать свои ошибки (похоже, напрочь отсутствующей у мистера Персея), он никогда не обижается, но неизменно обещает со временем освоить искусство трезвого рассуждения.

Возможно, таким философским отношением к жизни мистер Рандольф обязан своему статусу младшего сына. Мистер Персей, гордость и надежда матери, ни на миг не забывает о бремени ответственности, что ляжет на него в будущем, когда он станет главой знатного семейства. К своему привилегированному положению наследника и правопреемника он относится чрезвычайно серьезно — до такой степени, что год назад, после смерти полковника Залуски, оставил учебу в университете, дабы по мере сил помогать леди Тансор (прежде полагавшейся в подобных делах на мужа) надзирать за управлением поместьем и блюсти многочисленные коммерческие интересы Дюпоров.

Мистера Рандольфа, похоже, нисколько не возмущает главенствующее положение брата, который в силу старшинства рано или поздно вступит во владение громадным состоянием. Он говорит, что скорее расстроился бы, если бы с братом приключилось какое несчастье и наследственные права перешли к нему.

Леди Тансор, мистер Персей и мистер Рандольф стали главными объектами моего пристального внимания в этом доме, куда меня прислали по причинам, пока еще не вполне мне понятным. В общем, я продолжаю ждать и наблюдать, как мне было велено.

Обычно я каждую минуту дня и ночи нахожусь в готовности явиться к миледи по вызову, но нынче вечером меня освободили от всех обязанностей. Я помогла госпоже нарядиться к ужину, а затем получила дозволение заниматься чем моей душе угодно — то есть наслаждаться блаженной передышкой в твердой надежде, что колокольчик в моей комнате будет безмолвствовать даже в течение всей холодной ночи.

Миледи плохо спит и, пробуждаясь от тревожных снов, часто вызывает меня по ночам, чтобы я читала вслух или расчесывала ее длинные темные волосы (предпочтительная услуга), покуда она не начнет дремать. Если заснуть у нее так и не получается, она вскоре опять дергает за шнурок колокольчика, требуя меня к себе.

Порой колокольчик в моей комнате, расположенной двумя этажами выше спальни баронессы, звенит лишь единожды за ночь; а иногда я, полусонная, выползаю из теплой постели и спускаюсь в обшитую панелями господскую опочивальню по пять-шесть раз кряду, изнывая от раздражения и усталости. Но сегодня миледи заверила, что не потревожит меня до самого утра.

Посему, выполнив свои вечерние обязанности, я затворилась в своей комнате с упоительнейшим чувством облегчения. Сперва я удобно улеглась на кровати с намерением почитать новый роман мисс Брэддон (обожаю романы), но мне все не лежалось и не читалось.

В конце концов я отбросила книгу и на цыпочках спустилась в галерею над Красно-золотой столовой залой, чтобы посмотреть, как моя госпожа, в окружении двух своих сыновей, принимает гостей.

Позже, в своей мансардной комнатушке, я записала в Секретном дневнике все свои наблюдения и мысли за минувший день. Вести каждодневные записи вменила мне в обязанность моя опекунша мадам Делорм, стараниями которой я и оказалась в Эвенвуде, в услужении у женщины, чьи четырнадцать гостей сейчас разъезжались по домам в холодной ноябрьской тьме.

 

II

Собеседование

— В разговоре со мной вы должны будете называть меня «миледи», а не «ваша светлость» — если, конечно, я возьму вас в услужение.

Таковы были первые слова, прозвучавшие из уст моей госпожи, когда меня проводили к ней в покои для собеседования на место горничной.

— Прочим позволяется использовать иное обращение, но вам — нет, — продолжала она. — Надеюсь, вы поняли и запомните мое требование. У меня строгое правило: моя горничная — хотя не многие из них заслуживали такой чести — должна занимать особое положение сравнительно с остальной прислугой.

Когда я вошла в комнату, миледи сидела за маленьким секретером у окна с видом на парк. Она лениво протянула длиннопалую руку за рекомендательным письмом, выданным мне перед отъездом в Англию, развернула его и начала читать, не обращая на меня внимания.

Потом она внезапно взглянула на меня поверх очков и произнесла процитированные выше слова с таким суровым, недовольным выражением лица, словно я уже умышленно нарушила ее распоряжение — хотя на самом деле я молча стояла, скромно сложив руки перед собой, с самым невинным и угодливым видом.

На секретере лежал номер «Морнинг пост», с аккуратно обведенным красными чернилами объявлением.

— Все соискательницы места, приходившие сегодня, давали объявление в прессе, — сказала миледи, заметив мой взгляд, брошенный на раскрытую газету. — Мою последнюю горничную, мисс Пламптр, прислало весьма респектабельное агентство, но она совершенно не справлялась с обязанностями. Никогда больше не буду пользоваться услугами агентств. Мне пришлось уволить ее после чрезвычайно неприятного и огорчительного инцидента, о котором я не желаю говорить. Как следствие, теперь я отдаю предпочтение особам, помещающим объявления в газетах. Подобная предприимчивость выгодно характеризует людей. При выборе горничной я хочу сама принимать решение — вам повезло, что ваше объявление попалось мне на глаза.

Одарив меня холодной улыбкой, она вернулась к письму.

— Ваша последняя работодательница, мисс Гейнсборо, отзывается о вас в превосходных тонах, — чуть погодя промолвила она. — А вы какого мнения о мисс Гейнсборо?

— Самого высокого, миледи.

Все это была хорошо продуманная фикция. Никакой «мисс Элен Гейнсборо» в действительности не существовало, она являлась вымыслом мадам Делорм. Моя опекунша все тщательно спланировала и заверила меня: если вдруг леди Тансор пожелает обратиться к сей несуществующей даме за подтверждением характеристики, данной мне в рекомендательном письме, она вскорости получит ответ, который полностью удовлетворит ее во всех отношениях. Мадам предусмотрела даже вероятность, что баронесса захочет самолично наведаться к «мисс Гейнсборо» или послать к ней свое доверенное лицо, и приняла все необходимые меры.

Леди Тансор медленно сняла очки, положила на секретер и пристально уставилась на меня.

Я нимало не сомневалась в своей способности справиться с ролью, порученной мне мадам, ибо юности свойственна самоуверенность, но почувствовала себя неуютно под пронзительным взглядом леди Тансор. Казалось, она проникала в мои самые потаенные мысли в поисках правды относительно моей подлинной личности, и мне стоило изрядных усилий сохранить самообладание.

— Сегодня так пасмурно, совсем нет света, — проговорила она, по-прежнему не сводя с меня глаз. — Подойдите поближе, дитя мое, — сюда, к окну, чтобы я рассмотрела вас получше.

Я подчинилась и несколько мгновений стояла неподвижно, сконфуженная пытливым вниманием баронессы.

— У вас интересная внешность, — наконец изрекла она. — В высшей степени необычная. Полагаю, вас нелегко забыть, один раз увидев.

— Благодарю вас, вы очень добры, — сказала я.

— Добра? — Миледи снова проницательно взглянула на меня. — Нет-нет, ничего подобного. Мою доброту вам придется заслужить. — Потом добавила несколько смягченным тоном: — Я не льщу. Просто говорю правду. Лица вроде вашего навсегда врезаются в память. — Она опустила глаза на письмо. — Здесь написано, что вы сирота и никогда не знали своих родителей.

— Так и есть, миледи.

— И вы проживали в Лондоне у старой подруги вашей матери, прежде чем нанялись в услужение к мисс Гейнсборо?

— Да, миледи.

— А еще раньше вы жили в Париже, под надзором вашей опекунши, вдовой дамы.

— Совершенно верно, миледи.

Она вернулась к чтению письма.

— Вы считаете себя искусной швеей? — последовал очередной вопрос.

Я ответила, что таково всеобщее мнение.

— В последнее время я редко выезжаю из Эвенвуда, — продолжала баронесса, — но когда у меня возникнет необходимость наведаться в город, мне потребуется умелая упаковщица вещей.

— Уверена, я вас не разочарую, миледи, — сказала я. — Мисс Гейнсборо много путешествовала. Кажется, сейчас она в России, хотя я ни разу не ездила с ней в такую даль.

— В России! Ну надо же!

Баронесса на миг задумалась, потом спросила, есть ли у меня поклонники.

— Нет, миледи, — честно ответила я.

— И никаких сердечных привязанностей?

— Никаких, миледи.

— И никого из родни, насколько я понимаю?

— Совершенно верно, миледи. Самый близкий мой человек — моя опекунша, мадам Берто. Старую подругу моей матери, миссис Пойнтер, — у нее я жила в Лондоне — я всегда считала чем-то вроде тетушки, но она недавно скончалась.

Леди Тансор еще раз пробежала взглядом письмо и снова устремила на меня огромные темные глаза.

— Вы слишком молоды, и это только второе ваше место, — произнесла она.

У меня похолодело сердце, ибо мне было решительно необходимо устроиться в услужение к баронессе.

— Сегодня я беседовала с двумя или тремя весьма опытными и компетентными особами, — продолжала она, — представившими отличные рекомендации и вполне способными справиться с обязанностями горничной.

Она немного подумала и опять внимательно вгляделась в письмо, словно выискивая в нем некий скрытый смысл. Потом, к великому моему облегчению, лицо ее чуть смягчилось.

— Но мисс Гейнсборо аттестует вас наилучшим образом, хотя я не имею чести знать эту даму. В обычных обстоятельствах я бы приняла подобную рекомендацию только от знакомого человека, но в вашем случае, пожалуй, можно сделать исключение. Пожалуй, — задумчиво добавила она, словно разговаривая сама с собой, — я могла бы написать мисс Гейнсборо или… — Она оставила фразу незаконченной, немного помолчала, а потом вдруг вперила в меня строгий взор. — Раз вы росли во Франции, надо полагать, вы превосходно владеете французским?

— Да, миледи. Я свободно говорю на нем.

— Вы интересуетесь политикой?

Я ответила, что стараюсь держаться в курсе политических новостей.

— Тогда скажите, что вы думаете о Турецкой войне, — на французском.

Честно говоря, я ничего толком не знала на сей счет, смутно слышала лишь о начале военных действий. О причинах же или возможных последствиях войны я не имела ни малейшего представления. Тем не менее я ответила по-французски, что считаю ситуацию опасной и что любая война является прискорбным событием, которого следует по возможности избегать.

Миледи сухо усмехнулась, но промолчала. Затем она спросила:

— Что вы читаете?

Здесь я стояла на твердой почве, ибо с малых лет глотала книги одну за другой и мадам постоянно разжигала мою страсть к чтению. Мой учитель, мистер Торнхау, живший в мансарде у мадам (о нем я расскажу подробнее впоследствии), тоже развивал во мне вкус к литературе. Я немного занималась латынью и греческим, но быстро забыла оба языка, в свое время с мучительным трудом худо-бедно освоенных, а потому не имела возможности серьезно изучать античных авторов.

Я страстно увлекалась современной художественной литературой, французской и английской: поэзией и прежде всего романами.

— Я очень люблю Стендаля, — ответила я на вопрос леди Тансор с невольной горячностью, какую всегда проявляла в разговоре о любимых книгах. — И Вольтера.

— Вольтера! — Леди Тансор издала изумленный смешок. — Похвально. Что еще?

— Еще я обожаю месье Бальзака и Жорж Санд. Ах да, и мистера Диккенса, мистера Коллинза, мисс Брэддон…

Баронесса подняла ладонь, останавливая меня.

— Похоже, литературный вкус у вас довольно беспорядочный и невоспитанный, дитя мое, — промолвила она. — Но вероятно, это простительно для столь юной особы. К тому же вкус легко исправить. — Затем она спросила: — Ну а поэзия? Вы читаете поэзию?

— О да, миледи. Из французов я люблю Ламартина, де Виньи и Леконта де Лиля. Мои любимые английские поэты — Байрон, Китс, Шелли и мистер Теннисон.

— Знакомы ли вы с сочинениями мистера Феба Даунта?

В голосе баронессы явственно послышались значительные нотки, словно у нее имелись особые причины задать такой вопрос — впрочем, они и вправду имелись. Мистер Даунт был ее женихом, жестоко убитым за месяц до свадьбы своим старым школьным другом, с давних пор питавшим злобу против него. Я ожидала этого вопроса, поскольку мадам поведала мне историю про убиенного жениха леди Тансор и сказала, что она по сей день чтит память о нем, с неослабевающей любовью. Мадам также дала мне несколько поэтических сборников мистера Даунта, которые я прилежно проштудировала, без всякого удовольствия.

— Да, миледи, — отвечала я, глядя прямо в немигающие глаза баронессы.

— Какого вы мнения о нем?

Ответ у меня был заготовлен заранее.

— Я считаю мистера Даунта поэтом незаурядного и своеобразного дарования, достойным наследником великих эпических поэтов прошлого.

Я произнесла эти слова со всей пылкой убежденностью, какую только сумела изобразить, и умолкла, тревожно гадая, заметила ли леди Тансор фальшь в моем голосе или выражении лица. Но она ничего не сказала, лишь вздохнула и вялым жестом отложила рекомендательное письмо в сторону.

— Пожалуй, у меня нет желания продолжать собеседование, — после непродолжительного раздумья проговорила баронесса. — Лицо у вас не только необычное, а еще и честное, и мне кажется, вы все схватываете налету. Моя последняя горничная была безнадежно глупа и вдобавок ко всему оказалась… впрочем, кем она оказалась, сейчас не важно. Вы же, я вижу, далеко не глупы — на самом деле вы необычайно образованны для особы, пришедшей наниматься на место горничной. Несомненно, у вас есть свои причины для такого выбора, но в данный момент они меня не интересуют. Посему я решила: я беру вас. Вы удивлены?

Я ответила, что мне не пристало недоумевать по поводу ее решений, приняты они в мою пользу или нет; при этих моих словах она снова бросила на меня пронзительный взгляд, а я опять скромно потупила глаза, хотя внутренне возликовала, что у меня все получилось, как и предсказывала мадам. Она с полной уверенностью заявляла, что с приездом в Эвенвуд передо мной откроются широкие перспективы и что мне не следует сомневаться в своей способности очаровать леди Тансор при личной встрече — в качестве первого и необходимого шага к успеху. Так оно и вышло.

Наступило молчание, я стояла с почтительно склоненной головой и ждала, когда моя новая госпожа заговорит.

— Прекрасно, — наконец изрекла она. — Вопрос решен. Вам полагается жалованье в размере, оговоренном в письме моего секретаря, и все удобства проживания — а там посмотрим. Натурально, я требую от слуг неукоснительного соблюдения определенных правил поведения и без малейшего колебания караю за ослушание и проступки, но вы увидите, что в целом я госпожа вполне снисходительная, со своими методами управления домочадцами. Иные, я знаю, узрели бы непростительную мягкотелость в том, что я предоставляю своим слугам — по крайней мере, доказавшим свою преданность мне — слишком широкую свободу действий, но меня это не волнует. Такое уж у меня правило. Если толково распоряжаться делами, довольны будут все, и господа и слуги… Так, ладно. Как мне вас называть? В письме мисс Гейнсборо ваше имя не приводится.

— Эсперанца, миледи.

— Эсперанца! Очень мило. Хотя такое имя мне не вполне по вкусу — слишком уж оно… европейское. А другое у вас есть?

— Алиса, миледи.

— Алиса!

Она театрально прижала руку к груди, словно задохнувшись от восторга.

— Лучше и не представить. Алиса! Мне чрезвычайно нравится. Так свежо! Так по-английски! Я буду звать вас Алисой.

Она повернулась и позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столике рядом. В дверях с поразительной быстротой появился ливрейный лакей, высокий и худой.

— Баррингтон, это мисс Горст. Моя новая горничная. Вели мистеру Пококу отослать остальных соискательниц прочь, а потом подожди за дверью — проводишь мисс Горст в ее комнату.

Лакей бросил на меня странный взгляд — пытливый и понимающий одновременно — и с поклоном удалился.

— Сегодня вечером вы мне не понадобитесь, Алиса, — сказала леди Тансор, когда Баррингтон вышел. — Одеться мне поможет одна из служанок. Баррингтон проводит вас в вашу спальню. Явитесь ко мне в восемь утра. Минута в минуту.

С этими словами она взяла раскрытую книгу, лежавшую на столике подле секретера, и начала читать. Я мельком увидела на корешке вытисненное золотом заглавие и имя автора:

ROSA MUNDI

Ф. РЕЙНСФОРД ДАУНТ

Когда я уже двинулась к двери, баронесса вскинула глаза и снова заговорила.

— Надеюсь, Алиса, мы с вами поладим и станем друзьями — насколько возможно в наших обстоятельствах, разумеется.

— Да, миледи, — ответила я, пораженная ее искренностью. — Я в этом уверена.

— Значит, мы с вами одного мнения на сей счет. Доброй ночи, Алиса.

— Доброй ночи, миледи.

За дверью, в Картинной галерее, теперь освещенной свечами, меня ждал Баррингтон, чтобы отвести наверх, в мою комнату, — каковую услугу он выполнил в полном молчании.

Из своей прошлой жизни во Франции я привезла в Эвенвуд мало вещей: саквояжик с одеждой, полдюжины книг (включая надежную «Миссис Битон»), несколько милых сердцу детских безделушек и, конечно же, Секретный дневник.

«В нашем деле нельзя полагаться на память, — предупредила меня мадам перед моим отъездом. — Память часто играет с нами шутки. Точно, ясно и безотлагательно записанные слова, дорогая моя, являются нашим лучшим союзником, нашей лучшей защитой и нашим лучшим оружием. Следи за ними хорошенько».

Когда я приехала в Эвенвуд, все страницы моего дневника были пустые, но они начали быстро заполняться, ибо этот дом, как я вскоре обнаружила, хранил множество тайн.

Вечером 4 сентября 1876 года, в понедельник, я впервые легла спать в своей тесной, но уютной комнатке под крышей огромной усадьбы Эвенвуд, однако предварительно записала в своем дневнике стенографическим способом (скоростному письму меня обучил мистер Торнхау) весь наш разговор с леди Тансор.

Несколько минут я лежала в темноте, прислушиваясь к тихому стуку дождя по стеклам двух мансардных окон. Где-то хлопнула дверь, и по коридору разнеслись гулкие голоса. Потом наступила тишина.

Я стояла на пороге великого приключения, одна в окружении совершенно незнакомых людей, пока еще не ведая, зачем меня прислали в Эвенвуд. Я знала только одно: мадам очень часто и очень настойчиво повторяла мне, что я должна находиться здесь. И когда в ту первую ночь я устроилась спать, одолеваемая сомнениями в своей способности оправдать ожидания мадам, я ощутила также сладкую дрожь предвкушения при мысли, что в конечном счете мне станет ясно все пока еще остающееся за пределами моего понимания.

Итак, завтра. Все начнется завтра. В восемь утра.

Минута в минуту.

 

1

В ПОКОЯХ МИЛЕДИ

 

I

Великое предприятие

Меня разбудил звон отдаленных часов, отбивавших шесть утра. Если сей услужливый инструмент исправно отбивал время в течение всей ночи (как оно наверняка и было), то он только сейчас нарушил крепкий сон, в который я быстро погрузилась накануне вечером.

Спеша приветствовать первый день своей новой жизни, я выпрыгнула из теплой постели, прошлепала босиком по голому дощатому полу к одному из мансардных окошек и отдернула штору.

Внизу я увидела террасу с балюстрадой, тянувшуюся вдоль всего крыла, где находились покои леди Тансор и моя спальня, расположенная двумя этажами выше. Крыльцо террасы спускалось в регулярный сад с песчаными дорожками и ухоженными клумбами. За садом простирался лесистый парк, подернутый тонким утренним туманом, сгущавшимся вдали, по берегам большого озера и вдоль извилистого русла Эвенбрука, притока реки Нин, впадающего в нее тремя-четырьмя милями восточнее.

Бледное серо-голубое небо уже светлело. Утро обещало быть солнечным, в чем я усмотрела доброе предзнаменование, что после моего успешного устройства на место горничной леди Тансор все у меня здесь сложится наилучшим образом.

5 сентября 1876 года, вторник. Первое мое утро в Эвенвуде — и такое прекрасное! Я приехала в Англию совсем недавно, полная опасений, но в твердой решимости не разочаровать ожиданий мадам (а если уж я приняла какое намерение, я от своего не отступлюсь). Хотя мне страшно хотелось знать, зачем моя опекунша прислала меня сюда под чужой личиной, я скрепя сердце согласилась терпеть, покуда она наконец не сочтет возможным посвятить меня в суть дела.

Двумя месяцами ранее мадам с бледным напряженным лицом зашла в мою комнату, когда я уже собиралась ложиться спать.

— Мне надо кое-что сказать тебе, милое дитя, — промолвила она, беря меня за руку.

— В чем дело? — спросила я, охваченная внезапным беспокойством. — Что-нибудь случилось? Вы больны?

— Нет, я не больна, но кое-что действительно случилось — нечто такое, что навсегда изменит твою жизнь. Мои слова станут ударом для тебя, но я должна сказать тебе это, причем прямо сейчас.

— Так говорите же скорее, дорогая опекунша! — воскликнула я. — Вы ужасно пугаете меня.

— Ах, моя отважная, славная девочка. — Она нежно поцеловала меня. — Хорошо. Ты уезжаешь в Англию — не в ближайшие дни, но скоро, когда я улажу кое-какие дела. Уезжаешь, чтобы начать там новую жизнь.

Поразительное заявление мадам застало меня совершенно врасплох. Покинуть Maison de l'Orme, родной дом, где я жила с самого рождения, и отправиться в совершенно незнакомую Англию — столь неожиданно, без всякого предупреждения и без объяснения причин? Это казалось нелепым, попросту невозможным.

— Но зачем? — недоуменно спросила я с заходящимся от испуга сердцем. — И надолго ли?

— Что касается последнего вопроса, — отвечала мадам со странной улыбкой, — если ты успешно справишься с порученным тебе делом, может статься, ты вообще никогда не вернешься сюда — честно говоря, я от всей души надеюсь, что так оно и будет.

Далее она сообщила мне, остолбеневшей от удивления, что в течение последних нескольких недель в лондонских газетах ежедневно размещались объявления о поиске места горничной для молодой особы с моими данными.

— Горничной! — вскричала я, не веря своим ушам. — Служанки!

Или моя опекунша сошла с ума?

— Выслушай меня, милое дитя. — Мадам снова поцеловала меня.

Оказалось, объявления давались с целью выдвинуть меня на определенную вакансию, о существовании которой мадам доподлинно знала, и вот теперь наконец на одно из них пришел долгожданный отклик. Как следствие, мне предстояло отправиться в большую английскую усадьбу под названием Эвенвуд, чтобы пройти собеседование у ее владелицы, вдовой леди Тансор.

— Ты должна очаровать миледи, — с нажимом сказала мадам. — Это не составит тебе труда, ибо ты само очарование, вся в покойного отца. Она тотчас поймет, что ты не обычная служанка, а девица с благородным воспитанием, и это станет большим твоим преимуществом. Но у тебя будет еще одно преимущество. Леди Тансор увидит в тебе кое-что, перед чем не сумеет устоять — даже при всем своем старании. Больше я ничего не могу сказать сейчас, но всем моим словам ты должна верить и черпать в них силы.

— Но зачем все это надо? — спросила я, ошарашенная речами своей опекунши. — Вы так еще и не объяснили мне.

И снова странная улыбка — видимо, призванная успокоить меня, но в действительности приведшая в еще сильнейшее смятение.

— Не сердись на меня, голубушка, — промолвила мадам. — Я ведь вижу, что ты сердишься, и прекрасно понимаю твои чувства. Ты должна стать горничной леди Тансор для некой цели, великой цели, о которой тебе пока еще не следует знать. Тебе будет гораздо труднее справиться со своей ролью и изображать невинность и простодушие, коли ты узнаешь слишком много и слишком рано. Если ты получишь место, в чем я не сомневаюсь, тебе придется ежедневно убеждать твою госпожу, что ты действительно являешься той, кем представляешься. У нее не должно возникнуть ни малейших подозрений. А посему, пока ты не заслужишь полного доверия миледи, чем меньше ты будешь знать, тем лучше — ибо тем естественнее и непринужденнее ты будешь держаться. Когда же ты снищешь полное ее расположение, тебе настанет время все узнать — и ты узнаешь, честное благородное слово. Так что доверься мне, милое дитя, как всегда доверялась, и не сомневайся: во всех своих действиях я руководствуюсь единственно твоими интересами, которые свято блюла с самого дня твоего рождения и буду блюсти до скончания своей жизни.

Что я могла ответить на такой призыв? Ведь мадам говорила чистую правду. Она изо дня в день доказывала мне свою любовь и заботу о моем благополучии. Разумеется, мне и сейчас надлежит всецело довериться ей, пускай слепо. Поступить иначе — значит забыть все, что она сделала для меня, все, что она для меня значит. У меня нет матери, нет отца, нет брата или сестры. У меня нет никого, кроме мадам, чей ласковый голос в детстве пел мне колыбельные и нежно успокаивал меня, когда я среди ночи просыпалась от кошмаров, постоянно меня одолевавших. Нет, мадам не обманет меня и не причинит мне вреда умышленно. Если она настойчиво утверждает, что предстоящее мне дело связано с ближайшими моими интересами, есть ли у меня основания для сомнений?

В глубине души я знала, что чувство долга перед мадам не позволит мне отказаться от переезда в Англию, в решительной необходимости которого она меня убеждала. В конечном счете я согласилась, но с величайшей неохотой — я понимала, что опекунша просто не оставила мне другого выбора, воспользовавшись моей любовью к ней, чтобы преодолеть все мои естественные и здравые возражения.

— Милое дитя, — промолвила мадам с облегченной улыбкой на эльфийском личике, когда я немного успокоилась. — Мы прекрасно понимаем, что просим тебя о многом, а ты еще так юна. Но мы знаем также, что тебе вполне по силам…

— «Мы»? — перебила я.

Она впервые замешкалась с ответом и слегка смутилась, словно случайно сболтнув что-то лишнее.

— Ну, мы с мистером Торнхау, разумеется, — после секундной заминки пояснила она. — Кто же еще?

Я спросила, при чем здесь мой учитель.

— Голубушка, — мадам улыбнулась и ласково погладила меня по плечу, — ты же знаешь, как я привыкла полагаться на советы мистера Торнхау за неимением мужа, способного помочь здравой подсказкой. А сейчас я нуждаюсь в его советах больше, чем когда-либо.

Я понимала, почему мадам привлекла моего учителя к тому, что она продолжала называть Великим Предприятием, — он был человеком во всех отношениях незаурядным, и я тоже всецело ему доверяла. Но почему она не упомянула о нем с самого начала?

— Я посвятила мистера Торнхау в обстоятельства дела, — призналась мадам. — Чтобы помочь мне, он должен все знать. Я не стала бы скрывать это от тебя, когда бы он сам не настоял на этом. Мистер Торнхау, к его чести, ясно сознает щекотливость ситуации. Он посчитал, что тебе будет обидно, если я скажу, что твой учитель знает нечто такое, о чем тебе пока еще знать не следует. И он прав, конечно же. Ты простишь меня?

Несколько минут мы молча сидели в обнимку, тихонько покачиваясь взад-вперед, а потом мадам сказала, что мы продолжим разговор утром.

С того дня она начала подготавливать меня к предстоящему делу. Ее собственная горничная ежедневно обучала меня разнообразным профессиональным навыкам, а по вечерам я усердно штудировала выданную мне книгу миссис Изабеллы Битон — превосходный справочник по ведению домашнего хозяйства, где описывались, в частности, многочисленные обременительные обязанности горничной.

Снедаемая любопытством, я неоднократно подступала к мадам с вопросом, с какой же все-таки целью затевается Великое Предприятие и почему мне необходимо покинуть Францию.

— Это твоя судьба, милое дитя, — отвечала она с самым серьезным и категоричным видом, моментально отбивавшим у меня охоту к дальнейшим расспросам. — И твой долг.

Иного ответа я ни разу не получила и в конце концов, не находя возможным спорить с судьбой, смирилась с неизбежным.

Примерно через неделю, туманным августовским утром, мадам зашла в гостиную, где я сидела с книгой. Я сразу поняла, что она хочет сообщить мне нечто чрезвычайно важное.

— Ты готова приступить к Великому Предприятию, дитя мое? — спросила она, вся раскрасневшаяся от волнения.

Она протянула мне обе руки, и несколько мгновений мы стояли лицом к лицу, тесно переплетя пальцы.

— Готова, — ответила я, хотя внутренне похолодела от вновь нахлынувших опасений и в глубине души по-прежнему таила обиду на опекуншу, принудившую меня к безмолвной покорности своей воле.

— Не бойся, ты не останешься одна. — Мадам ласково погладила меня по волосам. — Если я понадоблюсь тебе — я всегда здесь, и мистер Торнхау тоже. А в Англии рядом с тобой постоянно будет находиться друг.

— Друг?

— Да, добрый и надежный друг. Он станет оберегать тебя от неприятностей и присматривать за тобой вместо меня. Но кто он такой, ты не узнаешь, если только — не приведи Господь! — обстоятельства не вынудят его открыться тебе.

Итак, мне совсем уже скоро предстояло покинуть дом на авеню д’Уриш. В последние несколько дней мадам снова и снова настойчиво повторяла, что мне совершенно необходимо заслужить полное доверие леди Тансор, если я получу место, и предупреждала, что сделать это легко и быстро не удастся. Потом она сообщила, что у леди Тансор в жизни была лишь одна близкая подруга, но дружба эта, насколько ей известно, прекратилась много лет назад.

— Ты должна стать для нее не просто служанкой, — продолжала мадам. — Ты должна заменить ей давно потерянную подругу. От этого зависит успех нашего Великого Предприятия.

Я в последний раз решилась спросить, с какой целью оно затевается, хотя уже заранее знала ответ. Пока что (ох и раздражало же меня это неизменное «пока что»!) я должна слепо довериться ей — однако опекунша пообещала прислать мне три Разъяснительных Письма, в последнем из которых она наконец откроет мне цель Великого Предприятия и укажет, каким образом ее достичь.

С того момента я начала чувствовать, что моя жизнь не принадлежит мне и никогда по-настоящему не принадлежала. Прежде же я, напротив, всегда считала, что у меня были в высшей степени благополучные детство и отрочество, каким можно только позавидовать: я жила в безопасном, надежно защищенном от всяких невзгод мире, часто предоставленная сама себе, но нисколько не угнетенная одиночеством, постоянно погруженная в свои яркие фантазии и находящая в них подлинное наслаждение — за исключением тех случаев, когда приходили кошмары и я кричала от ужаса среди ночи. Но даже самые дикие кошмары казались не такими уж и страшными наутро, когда по пробуждении я видела милое лицо мадам, которая, если ночь выдавалась особо беспокойной, неизменно спала в кресле подле моей кровати, утешительно положив ладонь мне на руку.

Свою мать я совсем не помнила. Об отце же, мнилось мне, у меня сохранилось смутное воспоминание — слабый отголосок ощущения, бледная тень впечатления, какие по прошествии многих лет остаются от места, где вы побывали в раннем детстве. Странно, но это воспоминание никогда не мучило меня — оно было слишком несущественным и приходило слишком редко. Только в дни рождения я иногда печалилась о своем сиротстве, но потом всякий раз бранила себя за неблагодарность по отношению к мадам и стыдилась своего эгоизма. В читанных мною книгах сироты чаще всего изображались несчастными страдальцами, терпящими жестокое обращение со стороны злых опекунов или мачех. Со мной все было иначе. Мадам всегда выказывала мне доброту и заботу, и дом на авеню д’Уриш, чьи высокие стены отгораживали меня от внешнего мира, был большим и уютным. Я ни в чем не нуждалась, не испытывала ни малейшего недостатка ни в телесных удобствах, ни в духовной пище; меня любили, я знала, что меня любят, и платила взаимной любовью. Так имелись ли у меня поводы для грусти и уныния?

В детстве мадам часто водила меня на маленькое кладбище Сен-Винсен, к могиле моих родителей, лежавших рядом под двумя гранитными плитами в густой тени кладбищенской стены.

Крепко держась за ее руку, я зачарованно разглядывала надгробья с высеченными на них краткими надписями:

Маргарита Алиса Горст

1836–1858

Эдвин Горст

Умер в 1862

Надпись на надгробье моей матери всегда вызывала у меня печаль: такое красивое имя и — как я осознала однажды, когда научилась счету, — такая ранняя смерть.

Отцовское же надгробье неизменно возбуждало во мне странное любопытство: наличие на нем единственной даты смущало мой детский ум, заставляя предполагать, что он вообще не рождался на свет, но все-таки умудрился умереть. У меня в голове не укладывалось, как такое возможно, но наконец мадам объяснила, что просто дата его рождения неизвестна.

Порой, в молчании стоя с ней у могилы, я пыталась вообразить, как выглядели мои родители — высокого они были роста или низкого, темноволосые или белокурые, — и в меру своих ограниченных детских представлений о жизни строила догадки относительно обстоятельств, приведших их к месту последнего упокоения. Но у меня ничего не получалось.

В детстве мадам часто говорила мне, что моя мать была бесподобной красавицей (какими и должны быть все матери в воображении детей-сирот, никогда их не знавших), а мой отец был весьма привлекателен и очень умен (как и положено отцам таких детей) — она водила с ним знакомство еще до его женитьбы и позже, когда он и моя мать одно время жили у нее в Maison de l’Orme.

Больше мадам почти ничего не рассказывала мне о моих покойных родителях; от нее я знала лишь еще несколько голых фактов — что по приезде в Париж они поселились у нее на авеню д’Уриш, где появилась на свет я, а потом оба умерли, мать вскоре после моего рождения, отец четырьмя годами позже, — но в детстве мне этого было вполне достаточно. Став постарше, однако, я возымела страстное желание узнать о родителях побольше, но мадам, в обычной своей ласковой, но непреклонной манере, всегда уходила от расспросов. «Как-нибудь потом, дитя мое, как-нибудь потом», — говорила она и поцелуем пресекала дальнейшие мои приставания.

Таким образом я выросла под нежной опекой мадам, не зная о себе почти ничего, помимо того, что я зовусь Эсперанца Алиса Горст, родилась 1 сентября 1857 года и являюсь единственной дочерью Эдвина и Маргариты Горст, похороненных на кладбище Сен-Винсен.

 

II

Наследник

Стук в дверь вывел меня из задумчивости. Я бросилась обратно к кровати, проворно накинула халат и открыла дверь. На пороге стоял старший лакей Баррингтон с подносом.

— Завтрак, мисс, — угрюмо доложил он.

Поставив поднос на стол, он слегка кашлянул, словно желая что-то добавить.

— Да, Баррингтон?

— Миссис Баттерсби спрашивает, мисс, будете ли вы впредь принимать пищу в комнате старшего дворецкого?

— Так положено горничной?

— Да, мисс.

— А миссис Баттерсби — домоправительница миледи?

— Да, мисс.

— Хорошо. Будьте добры, засвидетельствуйте миссис Баттерсби мое почтение и скажите, что я с удовольствием буду питаться в комнате старшего дворецкого.

Он слегка поклонился и вышел прочь.

ДЖОНА БАРРИНГТОН

Лакей. Высокий, худой и жилистый, с военной выправкой и скорбным выражением лица. Впалые щеки, жесткие седые волосы, большие уши с торчащими из них пучками белой шерсти, похожими на гусениц. Лет пятьдесят? Вечно поджатые губы создают впечатление, будто он пребывает в состоянии недоуменного недовольства миром, где невесть каким образом оказался, но мне кажется, сердце у него доброе. Имеет вид человека, предпочитающего держаться в тени, но наблюдательного и проницательного.

Так я описала Баррингтона в Секретном дневнике, когда предмет данного описания удалился, а я выпила свой чай и съела кусок хлеба с маслом. Затем я умылась, надела строгое черное платье, фартук и чепец, коими меня снабдила мадам, и отправилась в первое самостоятельное путешествие по огромной усадьбе Эвенвуд.

Сначала по узкой деревянной лестнице я спустилась в побеленный коридор, потом лестница пошире и попрезентабельнее привела меня в увешанную портретами галерею, освещенную рядом арочных окон, где и находилась дверь в личные покои миледи.

Было без малого семь, и до назначенного леди Тансор часа у меня еще оставалось довольно времени, чтобы немного осмотреться вокруг. Посему, ознакомившись с картинами в галерее, я спустилась в огромный гулкий вестибюль со световым куполом, сквозь который сейчас лились утренние солнечные лучи.

Под куполом, в полукруглой нише с шестью свечами в высоких подсвечниках, висел семейный портрет, изображающий надменного низкорослого джентльмена и его супругу с младенцем на руках — поразительной красоты и изящества женщину с густыми черными волосами, убранными под черный кружевной чепец, и с узкой бархоткой на длинной белой шее.

Не знаю почему, но запечатленный на холсте образ незнакомой дамы моментально возымел странную власть надо мной. Сердце у меня забилось чуть чаще, едва я взглянула на нее. Впоследствии я часто приходила к портрету и подолгу стояла, вперив в него напряженный взор, словно такой акт восхищенного сосредоточения мог вернуть красавицу к жизни. Мне безумно хотелось — сколь бы нелепым ни казалось такое желание — познакомиться, поговорить с ней, услышать ее голос и увидеть, как она снова ходит по земле среди живых.

Вскоре я узнала, что на картине изображена Лаура Дюпор, первая жена покойного лорда Тансора, предшественника миледи, а прелестный малыш у нее на руках — единственный сын его светлости, Генри Херевард Дюпор, с которым он связывал все свои надежды на продолжение рода. Маленький мальчик, однако, погиб в семилетнем возрасте, в результате падения с пони. Сердце лорда Тансора было разбито, да и сердце его несчастной жены тоже: позже Сьюки Праут рассказала мне, что она в конце концов сошла с ума. Одним зимним утром, в лютый мороз, бедняжку нашли в парке, где она бродила босиком в одной ночной сорочке, вся в синяках и кровавых ссадинах. Ее отнесли в дом, но через несколько дней она умерла и была погребена в фамильном мавзолее на окраине парка.

Я отвернулась от портрета и огляделась вокруг.

Слева от меня находилась высокая двустворчатая дверь, увенчанная каменным щитом с изображением (как я узнала впоследствии) герба Тансоров. Одна створка была приоткрыта, и я осторожно заглянула за нее, а потом вошла в богато убранную залу, где преобладал желтый цвет. Громадная люстра, свисавшая с потолка на толстой золотой цепи, представилась мне диковинным хрустальным галеоном, плывущим по воздуху.

Я прошла в следующую залу, выдержанную на сей раз в красных тонах, а потом в третью и четвертую, тоже роскошно убранные и обставленные. На стенах теснились картины в позолоченных рамах, богатые гобелены, высоченные зеркала; и куда ни глянь, глаз всюду натыкался на скопления ценных предметов всех размеров, форм и видов.

Четвертая комната, впоследствии ставшая мне известной под названием Зеленая гостиная, сообщалась с Парадной залой, которая, как мне сообщили позже, в настоящее время использовалась для семейных собраний лишь раз в год, в Рождество. Все стены и потолок там сплошь покрывали яркие росписи с античными сюжетами, причем художник столь искусно изобразил на них колонны и здания, что в первый момент мне почудилось, будто они не нарисованы, а и вправду сложены из камня.

Я ненадолго присела в позолоченное кресло с высокой спинкой, похожее на трон, чтобы получше насладиться атмосферой безудержной, необузданной роскоши, царящей в Парадной зале.

В детстве дом моей опекунши на авеню д’Уриш казался мне самым большим и богатым на свете, но он не шел ни в какое сравнение с Эвенвудом.

Вот было бы здорово — просыпаться каждое утро с сознанием, что все эти просторные пышные залы с хранящимися в них сокровищами принадлежат тебе! С минуту я развлекалась тем, что пыталась представить, какие чувства испытывала бы я, когда бы являлась полновластной хозяйкой подобной усадьбы. Казалось странным и несправедливым, что представители одного семейства, примечательные лишь своим происхождением от общего предка, на протяжении многих веков заявляют о своих бессрочных правах на проживание в этом фантастическом дворце, своим великолепием, избыточной роскошью и упоительной красотой превосходящем любой султанский дворец, о котором я читала в сказках Шахерезады.

Подготавливая меня к Великому Предприятию, мадам попросила мистера Торнхау познакомить меня с историей старинного рода Дюпоров. Он показал мне статью из Геральдического справочника Берка, откуда я узнала, что первый барон Тансор носил имя Малдвин и был призван королем в парламент в 1264 году. Еще я узнала, что баронство Тансоров относится к разряду так называемых «баронств по предписанию», предусматривающих наследование не только по мужской, но и по женской линии.

Последний лорд Тансор умер в 1863 году, и, поскольку прямых наследников у него не имелось, титул и собственность перешли к моей госпоже, ближайшей родственнице покойного по боковой ветви. Все, что я видела вокруг, теперь находилось в полном ее распоряжении, а однажды перейдет к ее старшему сыну, мистеру Персею Дюпору. В свой срок он женится, и у него родится ребенок, который тоже будет разгуливать по этим самым залам как полноправный хозяин.

Так и будет течь великая река наследственных привилегий, из века в век неся на своих спокойных сверкающих водах Дюпоров, поколение за поколением.

Длинный узкий коридор, начинавшийся за Парадной залой, привел меня к огромной деревянной перегородке, темной от времени и украшенной резными изображениями животных и птиц, выполненными с замечательным мастерством. Высоко над ней находилась арочная галерея.

Двустворчатая дверь в перегородке вела в Красно-золотую гостиную, описанную выше.

Здесь я остановилась: мне страшно хотелось продолжить свои исследования, но я понимала, что для начала, пожалуй, хватит, и боялась опоздать к миледи даже на секунду.

Посему я вернулась в громадный гулкий вестибюль, быстро миновав все залы и никого не встретив по пути.

Я уже поставила ногу на нижнюю ступеньку парадной лестницы, когда за моей спиной со скрипом открылась дверь.

Обернувшись, я увидела высокого молодого джентльмена с черной бородкой и длинными темными волосами. Несколько секунд он пристально смотрел на меня, не произнося ни слова, а потом поприветствовал, но без тени улыбки.

— Мисс Горст, полагаю. Матушка говорила, что наняла вас. Доброго вам утра.

Вот первые слова, которые я услышала от мистера Персея Дюпора, старшего сына и наследника миледи.

Его голос, неожиданно низкий и густой для столь молодого человека, разнесся гулким эхом под высокими сводами мраморного вестибюля. Я почтительно присела и ответила на приветствие.

— Откуда вы идете? — осведомился он. — Вы направляетесь к моей матери?

Голос у него теперь звучал чуть мягче, но красивое лицо по-прежнему хранило бесстрастное выражение.

Я смущенно пролепетала, что поднялась пораньше, дабы немного познакомиться с домом, прежде чем явиться к леди Тансор к восьми часам.

— К восьми, говорите? Она будет ждать вас ровно в восемь, знаете ли. — Мистер Персей извлек хронометр из жилетного кармана. — Она придает большое значение пунктуальности. Последняя горничная совершенно не устраивала ее в данном отношении, но вы, я уверен, полностью устроите. Уже без пяти. Вам лучше поторопиться.

— Да, сэр.

Я снова слегка присела и повернулась прочь, но он окликнул меня.

— Мисс Горст, разыщите меня, когда освободитесь. Я стану вашим проводником в этом огромном лабиринте. — Он немного помолчал, вопросительно наклонив голову набок. — Вы знаете, кто и зачем построил первый лабиринт?

— Да, сэр. Критский царь Минос, чтобы держать там минотавра.

— Превосходно! Совершенно верно! Ну ладно, вам пора бежать. Вы найдете меня в библиотеке, куда можно спуститься по лестнице, что находится прямо у двери матушкиных покоев. Я часто сижу там по утрам, когда выдается время. Я страстный читатель. Вы любите читать, мисс Горст?

— Да, сэр.

— И опять превосходно! А теперь поторопитесь — иначе с первого же дня испортите отношения с матушкой, а это никак не годится.

Мистер Персей едва заметно улыбнулся, но магнетические темные глаза смотрели тепло, и я почувствовала себя немало удивленной и глубоко польщенной, что наследник рода Дюпоров удостоил такого внимания новую горничную своей матери. Я бы с удовольствием продолжила разговор, но времени совсем уже не осталось, а потому, еще раз почтительно присев напоследок, я взбежала по широкой изогнутой лестнице и подошла к двери миледи с первым ударом часов, отбивающих восемь.

Минута в минуту.

 

III

Горничная

Леди Тансор сидела за туалетным столиком, спиной ко мне, облаченная в шелковый китайский халат, расшитый причудливыми кроваво-красными и изумрудно-зелеными узорами.

— Сначала вы расчешете мне волосы, Алиса, потом уложите, — промолвила она, протягивая мне серебряный гребень.

Я медленно водила гребнем по густым черным волосам, осторожно распутывая ночные узелки, покуда миледи не остановила меня, довольная результатом. Затем она объяснила, каким образом следует уложить и заколоть волосы в узел — обладательница роскошной гривы, она не признавала и никогда не носила шиньонов.

Когда я закончила, госпожа подвела меня к громадному дубовому гардеробу и показала свою обширную коллекцию повседневных платьев. Затем она открыла соседний гардероб такого же размера, где хранились дюжины умопомрачительных вечерних нарядов. Третий шкаф с выдвижными ящиками был набит японскими шелковыми шалями из Большой платочной лавки и прочими дорогими аксессуарами.

Потом миледи принялась выдвигать ящики других шкафов и комодов, показывая мне, где что лежит. Многие десятки шляп и шляпок; целые подносы шпилек, заколок, пуговиц и брошей; туфли и пояса на все случаи жизни; пряжки и накладные банты, веера и ридикюли; несессеры с хрустальными флаконами духов и несчетные шкатулки с изысканными драгоценностями — все было представлено моему изумленному взору.

— Ну а теперь помогите мне одеться, Алиса, — наконец велела она, указывая на гардероб с повседневными платьями. — Темно-лиловое бархатное, пожалуй.

Вскоре миледи подступила к псише, внимательно изучила свое отражение и выразила удовлетворение увиденным.

— Превосходно, Алиса. У вас ловкие пальцы, и моя прическа выглядит замечательно, просто замечательно. И вы правы: эта брошь действительно подходит к платью гораздо лучше той, другой. У вас хороший вкус. Да, превосходно… — Рассеянно трогая брошь, она уставилась в зеркало с задумчивым, отсутствующим видом, словно напрочь забыв обо мне. Потом вдруг встрепенулась и воскликнула страдальческим голосом: — Ах! Я забыла про медальон! Как же я могла!

Она стремительно повернулась ко мне, бледная от внезапного волнения, и порывисто указала на маленькую деревянную шкатулку на туалетном столике, явно веля мне открыть крышку.

Там лежал редкостной красоты каплевидный серебряный медальон на тонкой черной бархотке — очень похожей на ту, что украшала шею первой жены покойного лорда Тансора на портрете, совершенно заворожившем меня.

— Живо, подайте мне шкатулку! — резким тоном приказала госпожа. — Но к медальону не прикасайтесь!

Выхватив у меня шкатулку, она извлекла медальон и подошла к окну, где несколько мгновений стояла неподвижно, тяжело дыша. Потом она обвила бархотку вокруг шеи и принялась возиться с застежкой.

— Не желаете ли, чтобы я помогла вам, миледи? — спросила я.

— Нет! Ни в коем случае! Медальон я всегда надеваю сама. Здесь мне помощи не требуется — вы меня поняли?

Круто обернувшись, она метнула на меня яростно горящий взгляд, но в следующий миг отвернулась прочь и продолжила возню с замочком бархотки. Справившись с ним наконец, миледи отворила окно, впуская в душную комнату поток свежего воздуха.

С минуту она стояла у окна, устремив взор вдаль, на темную полосу западного леса, отчетливо видного теперь, когда пелена утреннего тумана рассеялась. Легкий ветерок играл выпущенными из прически локонами.

Восстановив душевное равновесие, миледи уселась на приоконный диванчик — бледные блики солнечного света легли на лицо и волосы — и взяла маленькую книжку в кожаном переплете.

— Можете идти, Алиса, — спокойно произнесла она. — До ужина вы мне не понадобитесь. Но завтра я поручу вам кое-какую работу, и вы поможете мне принять ванну. Пожалуйста, будьте здесь ровно в восемь.

Когда я двинулась к двери, она нацепила очки на нос, раскрыла книгу и начала читать.

 

2

НОВЫЙ ДРУГ

 

I

Знакомство со Сьюки Праут

С самого детства, в силу некой особенности своего характера, я постоянно стремилась развивать свои способности и расширять познания. Особую страсть я всегда питала к словам. Поощряемая мистером Торнхау, я с раннего возраста приобрела привычку выписывать из книжек незнакомые слова и по много раз повторять вслух перед сном, покуда они не станут привычными и понятными.

Иногда я записывала и выучивала диковинные слова, услышанные в разговорах взрослых, но чаще просто открывала орфоэпический словарь мистера Уокера, выданный мне учителем, и выискивала в нем что-нибудь экстраординарное (одно из любимых моих слов).

Мистер Торнхау однажды сказал мне: если мы нечувствительны к высшим красотам языка, мы всего лишь жалкие безмолвные черви, обреченные на убогое существование и бесследное исчезновение; но при свободном владении всеми языковыми богатствами мы вполне можем соперничать с ангелами. (Я немедленно записала это изречение и по сей день использую листочек с ним в качестве книжной закладки.)

Еще я сызмалу обожала собирать разные факты — другая моя склонность, которую всемерно поощрял мистер Торнхау. Такая страсть сродни проклятию, признаюсь, но проклятию приятному — по крайней мере, я так считаю.

Стоило мне увидеть что-нибудь интересное, я тотчас загоралась желанием узнать один главный бесспорный факт, объясняющий природу данного предмета или явления. Затем я находила два или три вспомогательных факта (я называла их «маленькими пажами при короле Факте»), добавляющих веса первому. Потом я чувствовала, что приобрела некое полезное знание, и от души радовалась.

Мистер Торнхау постоянно учил меня объединять разрозненные факты и восходить от частного к широкому пониманию целого. Я пыталась, но без малейшего успеха. Частное неизменно завладевало моим вниманием, и я всегда устремлялась по пути поиска все новых и новых восхитительных частностей. Мне так нравилось срывать цветы знания один за другим и хранить все по отдельности, что всякие мысли о восхождении к синоптическому, или синтетическому (еще два замечательных слова) единству напрочь вылетали у меня из головы.

Несмотря на этот недостаток, исправить который не удалось даже мистеру Торнхау, я все детство с превеликим удовольствием собирала самые разные фактические знания, каковую привычку сохранила по сей день. В детстве это было для меня своего рода игрой, и мне совершенно не казалось странным, что маленькая девочка может получать от нее не меньше удовольствия, чем от возни с куклами или прыганья со скакалкой в саду.

Из вышесказанного может сложиться впечатление, что я провела в Maison de l'Orme одинокое детство, общаясь только с книгами. Но нет, у меня были друзья, хотя их всегда тщательно отбирала мадам.

Ближайшую дружбу я водила с девочкой примерно моего возраста по имени Амели Веррон, чей отец, государственный чиновник, жил рядом с нами на авеню д’Уриш. Мсье Веррон был вдовцом, и, мне кажется, мадам почитала своим долгом проявлять добрососедское участие к его единственному ребенку. По будням моя няня каждое утро водила нас с Амели на прогулку в Булонский лес, а по воскресеньям они с отцом приходили к нам на чай.

Амели — тихая, робкая девочка хрупкого телосложения — охотно позволяла мне верховодить во всех наших играх, и когда она умерла в четырнадцатилетием возрасте, в моей жизни образовалась пустота, которую никто не смог заполнить. Больше всего мы любили играть в школу: устраивали маленькую классную комнату в гостиной или, в погожие дни, под каштановым деревом в саду, и Амели сидела на скамеечке в окружении одноклассников — безмолвной компании тряпичных кукол и чучел — и с самым серьезным, сосредоточенным выражением личика старательно выводила буквы на грифельной доске, как подобает послушной маленькой ученице; а я важно расхаживала перед ней — закутанная в черную скатерть, изображавшую профессорскую мантию, — и громко диктовала имена меровингских королей (подражая мистеру Торнхау, несомненно) или еще какие-нибудь факты, недавно почерпнутые от учителя или из книг. Сейчас мне стыдно подумать, до чего же я, наверное, была несносна; но милая Амели никогда не жаловалась.

Воодушевленная игрой в школу, я вскоре поняла, что питаю страсть — и имею бесспорный талант — к публичной декламации, и начала воображать (к веселому изумлению мистера Торнхау), что стану актрисой, когда вырасту. Потворствуя моим артистическим наклонностям, мадам распорядилась соорудить в одной из верхних комнат маленькую сцену с картонной просцениумной аркой, раскрашенной в яркие цвета, и красным плюшевым занавесом. Я часто выступала там перед благодарной публикой в составе мадам, мистера Торнхау и Амели — читала наизусть длинные отрывки из «Потерянного рая» (любимой поэмы мистера Торнхау) либо представляла целые сцены из Мольера или Шекспира, играя сразу всех персонажей и наделяя каждого особыми повадками и манерой речи. Тогда я и помыслить не могла, какую добрую службу сослужат мне эти детские спектакли в конечном счете — как пригодится мое умение рядиться в маски разных персонажей впоследствии, когда мне придется выступать в роли горничной леди Тансор.

Не хочу, чтобы у вас складывалось впечатление, будто я была не по годам развитым ребенком, ибо это не так. Однако мадам и особенно мистер Торнхау предоставили мне все возможности, а равно все средства для полного развития способностей, дарованных мне Богом, и я ими воспользовалась.

Я часто не слушалась и вела себя плохо — порой настолько плохо, что даже у мадам иссякало терпение. Тогда меня запирали в мансардной комнатушке, вся обстановка которой состояла из кровати, стула да трехногого столика с кувшином воды на нем, и там я отбывала назначенный срок наказания — без книжек, письменных принадлежностей и любых других развлечений.

Я всегда сожалела о своих провинностях, нередко даже ненавидела себя за них. Я очень тяжело переживала, когда мадам или мистер Торнхау сердились на меня из-за моего скверного поведения, а потому, будучи изобличенной в каком-нибудь проступке, я всякий раз проявляла недюжинную изобретательность (если не сказать хитрость) в своих оправданиях — не для того, чтобы избежать заслуженного наказания, а для того, чтобы мадам и мистер Торнхау не думали обо мне плохо. Потом я клялась себе никогда впредь не поступать дурно, но, разумеется, сдержать клятву у меня не получалось, невзирая на мои благие намерения. Однако по мере взросления, повинуясь сильному чувству долга и настойчивому голосу совести, я начала понемногу исправляться, хотя даже в последующие годы мы с мадам изредка ссорились из-за моего непослушания. Пускай теперь она не могла отослать меня в «исправительную комнату», но чувство вины, мучившее меня после каждого моего проступка, стало действенной заменой наказанию, применявшемуся ко мне прежде.

И вот сейчас я вновь услышала властный голос долга. Мадам поручила мне дело огромной важности — Великое Предприятие. В чем бы оно ни заключалось, о чем бы она ни попросила меня, я была исполнена решимости оправдать ее ожидания.

С мыслями об Амели я вернулась из покоев миледи в свою комнату, достала блокнот, который вскоре станет хранилищем великого множества разнообразных фактов, касающихся огромной усадьбы Эвенвуд, и сделала в нем вторую запись (первая состояла из имени художника, чьей кисти принадлежал портрет корсара в вестибюле, и даты написания картины).

Гостиная леди Т. Небольшой овальный портрет. Маленький мальчик в голубых шелковых бриджах. Красивые длинные волосы. Подпись «сэр Годфри Кнеллер».

Прим. Кнеллер — немец.

Я немного посидела, соображая, чем бы мне занять остаток дня, раз миледи отпустила меня до ужина. Мне следовало познакомиться с домоправительницей миссис Баттерсби, и я обещала мадам при первой же возможности написать по приезде. А еще мне хотелось продолжить исследование усадьбы. При последней мысли я вспомнила, что мистер Персей Дюпор вызвался выступить в роли моего проводника. Для меня стало полной неожиданностью, что он вообще заметил меня, не говоря уже о том, что завязал со мной беседу. Неужто он не шутил? Скорее всего, он просто посмеялся над новой горничной — хотел проверить, достанет ли у нее глупости принять предложение. Однако лицо молодого человека во время нашего разговора хранило серьезное, непроницаемое выражение, и голос звучал искренно. Ладно, была не была, пойду к нему в библиотеку и выставлю себя дурочкой, коли придется.

Затворив за собой дверь своей комнаты, я услышала, как кто-то с пыхтеньем поднимается по лестнице. Через несколько секунд на лестничной площадке внизу появилась миниатюрная веснушчатая девушка лет двадцати двух — двадцати трех на вид, со шваброй и плещущим ведром воды. Она была в длинном полосатом фартуке и натянутом низко на лоб колпаке наподобие пекарского, из-под которого выбивались несколько тугих светло-каштановых кудряшек.

Увидев меня, она остановилась, поставила ведро на пол и, расплывшись в улыбке, сделала реверанс.

— Доброго вам утра, мисс.

Я спустилась к ней, и она чуть посторонилась.

— Ты кто? — спросила я, невольно улыбаясь при виде столь очаровательного маленького создания.

— Сьюки Праут, мисс. Старшая служанка.

— Очень рада познакомиться с тобой, Сьюки Праут, старшая служанка. Я мисс Горст, новая горничная леди Тансор. Но ты можешь звать меня Алисой.

— О нет, мисс! — испуганно воскликнула Сьюки. — Так не положено, миссис Баттерсби ни в жизнь не позволит. Она сочтет такое обращение к вам слишком фамильярным и задаст мне головомойку, коли услышит. Я буду называть вас «мисс», мисс, если вы не против.

Мне очень хотелось рассмеяться, но забавное личико Сьюки хранило столь серьезное выражение, что я все-таки сдержалась. Не желая вызывать гнев миссис Баттерсби (о ней у меня уже сложилось нелестное мнение), я предложила Сьюки в отсутствие домоправительницы называть меня «мисс Алиса».

— Ты боишься миссис Баттерсби, Сьюки? — спросила я, заметив, что тревога не покидает девушку.

— Боюсь ли? Нет, не совсем так, мисс. Но она такая строгая, что ей лучше ни в чем не перечить. И она может сильно обидеть словом, коли рассердится, даром что никогда не кричит на вас в отличие от старой миссис Хоррокс. Только оно почему-то даже хуже, что миссис Баттерсби никогда не повышает голоса, если вы меня понимаете, мисс. Возможно, другие так не считают, хотя все до единого, даже мистер Покок, беспрекословно подчиняются ей — в смысле на половине слуг. Мистер Покок говорит, все дело в характере — правда, я толком не понимаю, что он имеет в виду.

— И все же я хочу, чтобы наедине ты называла меня «мисс Алиса», нравится это великой Баттерсби или нет, — настойчиво сказала я. — Ты выполнишь мою просьбу?

Сьюки согласилась, пусть и неохотно.

— Значит, договорились, — улыбнулась я. — Я очень рада познакомиться с тобой, Сьюки Праут, старшая служанка. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

— Друзьями? Горничная ее светлости хочет водить дружбу с потешной Сьюки Праут!

Она восторженно взвизгнула и зажала рот ладошкой.

— Тебя так называют, Сьюки? — спросила я.

— О, я не обращаю внимания, — ответила она со спокойным вызовом. — Ведь я и вправду маленькое потешное существо. Будь я повыше росточком да поумнее, полагаю, меня называли бы иначе — так что проку жаловаться?

— Я не считаю тебя потешной, Сьюки. На самом деле ты кажешься мне самым милым и разумным человеком из всех, кого я здесь видела.

Ее круглые веснушчатые щеки слегка зарделись.

— Ты можешь ответить на один занимающий меня вопрос, Сьюки? — спросила я, когда она уже подхватила ведро. — Почему была уволена мисс Пламптр?

Снова поставив ведро на пол, Сьюки кинула опасливый взгляд вверх-вниз по лестнице и понизила голос до шепота.

— Это был страшный скандал, мисс. Говорили, она украла дорогущую брошь, которую ее светлость оставила на туалетном столике в один из дней, когда уезжала в Лондон. Мисс Пламптр, понятно, все отрицала, но Баррингтон побожился, что видел, как она выходила из господских покоев незадолго до того, как пропажа обнаружилась, а когда стали обыскивать ее комнату, брошь-то и нашли. Удивительное дело, но она и тогда продолжала отпираться, и это ужасно рассердило ее светлость. В общем, мисс Пламптр была выдворена прочь, без всяких рекомендаций. И заметьте, у нее вечно не получалось угодить госпоже. Но в конечном счете оно оказалось к лучшему: ведь теперь на место горничной взяли вас, мисс.

Этажом ниже хлопнула дверь, и Сьюки испуганно вздрогнула.

— Мне надо идти, мисс… то есть мисс Алиса… пока миссис Баттерсби не застала меня тут.

Сделав легкий реверанс, моя новая подруга подхватила ведро и швабру, еще раз пожелала мне доброго утра и поспешила своим путем.

 

II

Столовая для слуг

Я дошла до упомянутой мистером Персеем каменной винтовой лестницы, ведущей из Картинной галереи в библиотеку.

На верхней ступеньке я в нерешительности остановилась.

Мне безумно хотелось своими глазами увидеть знаменитую библиотеку Дюпоров, по словам моего учителя славившуюся во всей Европе. Но пристало ли мне принимать лестное предложение мистера Персея? Что скажет леди Тансор? Пожалуй, я просто тихонько гляну, там ли мистер Персей, а уж потом решу, как мне поступить.

Я проворно сбежала по ступенькам и оказалась в узком коридоре с диковинным потолком, сплошь разрисованным затейливыми ракушечными узорами. Справа от меня находилась застекленная дверь на террасу, что была видна из окон моей комнаты; в другом конце коридора я увидела дверь поменьше, выкрашенную белым, подошла к ней и по возможности тише приоткрыла.

Представшее моему взору зрелище ошеломило меня.

Передо мной простирался огромный бело-золотой зал. Восемь французских арочных окон с видом на террасу и сады поднимались к украшенному изысканной лепниной потолку, и сейчас в них лились потоки утреннего света. В простенках между окнами и вдоль всей противоположной стены стояли высокие книжные шкафы с решетчатыми дверцами, а по обеим сторонам от центрального прохода тянулись ряды стеллажей и выставочных витрин. Я в жизни не видела такого огромного собрания книг и исполнилась благоговейного трепета при мысли о громадных затратах времени, труда и средств, потребовавшихся для того, чтобы собрать такую библиотеку.

За бюро в дальнем конце зала, спиной ко мне, сидел мистер Персей Дюпор, погруженный в чтение.

Что же мне делать? Несмотря на жгучее желание воспользоваться великодушным предложением мистера Персея, я все же приняла решение ретироваться отсюда и самостоятельно обследовать какую-нибудь другую часть дома. Я осторожно затворила дверь, а в следующий миг увидела молодого джентльмена, входящего в коридор с террасы.

Я с уверенностью опознала в нем мистера Рандольфа Дюпора.

Между братьями не было ни малейшего сходства. Мистер Рандольф — на добрую голову ниже брата и заметно шире в плечах, хорошо и крепко сложенный — производил впечатление энергичного человека, пышущего здоровьем. Загар и прямая осанка изобличили бы в нем заядлого любителя конных прогулок, даже не будь он в длинном, поношенном сюртуке для верховой езды и равно поношенных сапогах, заляпанных грязью.

Приветливое лицо под шапкой кудрявых темно-рыжих волос и теплые карие глаза наводили на мысль, что мистер Рандольф обладает спокойным и открытым нравом. При виде меня он лучезарно улыбнулся.

— Так-так! — воскликнул он, закрывая за собой дверь и направляясь ко мне. — Кто бы это мог быть? А, понял! Матушкина новая горничная, верно? Здравствуйте, здравствуйте! Рад с вами познакомиться, мисс Гирст… Гарст… Горст. Ну да, точно! Мисс Горст!

Он залился непринужденным заразительным смехом, и я невольно тоже рассмеялась.

— Но знаете, нам ведь не следует смеяться, — сказал мистер Рандольф, доверительно понизив голос и внезапно посерьезнев. — Я пришел к брату с печальной вестью. Слейк умер.

Увидев мое недоумение, мистер Рандольф пояснил, что хранитель библиотеки, профессор Люсьен Слейк, сегодня утром скончался от апоплексического удара.

— Ну прямо гром среди ясного неба. — Он печально покачал головой. — Совершенно неожиданно. Спроси вы меня, я бы сказал, старый Слейк здоров-здоровехонек. Только вчера с ним виделся — выглядел бодрячком. И вот на тебе. Смерть приходит, когда вздумается.

Высказав эту отрезвляющую мысль, мистер Рандольф пожелал мне доброго утра и проследовал в библиотеку.

Оставив братьев наедине, я решила продолжить свои исследования на вольном воздухе.

Выйдя на террасу, я прошла через арку с калиткой и спустилась по низким ступенькам на залитую солнцем ровную лужайку с расставленными повсюду крокетными воротцами. Вдоль дальней границы лужайки тянулась полуразрушенная зубчатая стена, и открытая дверь в ней — обитая железом, темная от времени — словно поманила меня к себе.

Через считаные секунды я оказалась в сущем раю.

Я стояла в древнем четырехугольном дворике, похожем на внутренние дворики средневековых соборов или одного из колледжей в Оксфорде или Кембридже, какие мистер Торнхау показывал мне на картинках. С трех сторон его ограждали темные крытые аркады, а с четвертой — восточная стена старинной часовни, с большим расписным окном. Посреди дворика бил фонтан, порождая тонко звенящее эхо.

Центральная часть, выложенная лепестковидными плитками, была заставлена урнами и вазонами с густыми развесистыми кустами августовской герани, папоротника и барвинка. Между ними стояли несколько коротких желобчатых колонн — одни с бюстами пустоглазых римских императоров (я сразу узнала Луция Септимия Севера, чье имя завораживало меня в детстве); другие пустые и полуразрушенные, обвитые блестящим зеленым плющом.

Перейдя на противоположную сторону дворика, я села на чугунную скамейку и прижалась затылком к теплой каменной стене часовни.

Плеск воды самым пленительным образом смешивался с нежной воркотней двух белых голубей, только что спорхнувших с высоты на крышу причудливой голубятни в виде уменьшенной копии эвенвудской усадьбы. Наслаждаясь царящей здесь атмосферой, я начала думать о мадам — чем-то она сейчас занимается? — а потом о мистере Торнхау, оставшемся теперь без своей ученицы. В какой восторг пришел бы он от Эвенвуда, особенно от этого райского уголка!

Именно мистер Торнхау впервые прочитал мне легенды о короле Артуре и показал подобного рода прелестные дворики, изображенные ярчайшими красками на иллюстрациях в средневековом часослове. И вот теперь я находилась в точно таком месте, похожем на сказочный Камелот, — в реальном месте, доступном чувственному восприятию, но одновременно похожем на сон и словно бы пребывающем вне Времени.

Ослепительно раскрашенные часы с циферблатом в виде солнца, установленные над входом во двор, пробили половину первого, напомнив мне, что с момента, когда Баррингтон принес мне поднос с завтраком, прошло уже немало времени. Я проворно вскочила на ноги и отправилась на поиски комнаты старшего дворецкого, где надеялась пообедать.

Мне не пришлось искать долго: уже через несколько минут я натолкнулась на Сьюки, выливавшую ведро в сточную канаву.

Она поприветствовала меня радостной улыбкой и робким взмахом руки, а потом опасливо осмотрелась вокруг, словно проверяя, нет ли поблизости посторонних свидетелей столь возмутительно развязного поведения.

Я спросила, может ли она проводить меня в комнату старшего дворецкого.

— Конечно, мисс, — ответила Сьюки, ставя ведро на землю. А потом, еще раз боязливо оглянувшись через плечо и понизив голос до заговорщицкого шепота, добавила: — То есть мисс Алиса.

Она провела меня к двери в дальнем конце двора, потом вниз по лестнице, по коридору и в столовую для слуг — пещероподобное помещение, освещенное рядом круглых окошек, расположенных высоко в продольной стене. У противоположной стены возвышался громадный камин с печью, а за большим столом перед ним сидели с полдюжины человек прислуги, занятых едой.

— Вам туда, мисс Алиса, — прошептала Сьюки, указывая на застекленную матовым стеклом перегородку в дальнем конце столовой залы.

Я двинулась через помещение, чувствуя на себе любопытные взгляды слуг. Двое из них поприветствовали меня улыбкой, а один старый седобородый джентльмен встал и величественно поклонился, когда я проходила мимо.

У открытой двери в комнату старшего дворецкого я остановилась.

За столом там сидели три человека, поглощенные серьезной беседой.

— Сегодня в девять утра, — произнес один из них — малорослый мужчина средних лет с зализанными на лысину жидкими прядями рыжеватых волос. Он оказался дворецким, мистером Пококом.

— Пятый удар, — продолжал он. — Факт, достойный упоминания в надгробной надписи.

— Да быть такого не может, мистер Покок. Пятый удар. Ну прямо.

Это насмешливое замечание прозвучало из уст тучного молодого человека в ливрее, чья физиономия хранила сардоническое выражение.

— Ни малейших сомнений, — отвечал мистер Покок, решительно кивая. — Мы вызвали доктора Пордейджа, а он, как вам известно, Генри Кресвик, никогда не ошибается.

Третий мужчина — пожилой, с изрезанным морщинами лицом и пышными седыми бакенбардами — высказал мнение, что все это, конечно, замечательно, но призвал мистера Покока не забывать про грачей. Через секунду это странное замечание получило объяснение.

— Грачи-то знают, мистер Покок, завсегда знают. Я их видел своими глазами — пять или шесть штук, когда он поднимался на Горку вчера утром. Они вились, порхали вокруг него, точно черные вестники смерти. Я сразу сказал Сэму Уотерсу: к завтрему он помрет — так оно и вышло.

Тогда я поняла, что они обсуждают внезапную смерть профессора Слейка.

— Уж поверьте мне, — продолжал пожилой мужчина, — грачи завсегда знают. Отродясь не слыхал, чтобы они ошибались. Такое же было и с отцом миледи в тот день в пятьдесят третьем году. Я видел, как он уезжает верхом в Стамфорд, а прям позади него кружит целая стая тех самых черных бесенят, что вчера следовали за профессором. Я сказал тогда: быть беде. Вы этого не помните, Роберт Покок, поскольку еще не служили здесь в ту пору. Но я сказал: быть беде — и оказался прав.

Основательно приложившись к высокой оловянной кружке, пожилой мужчина — мистер Маггз, садовник, как я узнала впоследствии, — вознамерился изречь еще что-нибудь по данному поводу, но тут в комнату вошла молодая женщина с бутылкой вина и пустым стаканом на подносе.

 

III

Домоправительница

Несколько мгновений она стояла в дверном проеме, разглядывая меня с чрезвычайно странной улыбкой — как если бы она знала меня, хотя я никогда прежде ее не видела. Заметив, что что-то привлекло ее внимание, все остальные разом повернулись ко мне.

— Прошу прощения за беспокойство.

Я изрядно смутилась под внимательным взглядом четырех пар любопытных глаз, но теперь я была актрисой, как мечтала в детстве, а значит, могла убедить свою публику, что являюсь тем, кем на самом деле не являюсь. Итак, играем роль послушной мисс Горст, новой горничной миледи.

Мистер Покок с приветливой улыбкой поднялся на ноги.

— Мисс Горст, полагаю, — промолвил он. — Входите, входите — если мне будет позволено высказаться от вашего имени, миссис Баттерсби.

Он вопросительно взглянул на молодую женщину с подносом — та кивнула, поставила поднос на буфет и прошла к месту во главе стола. Не делая попытки поприветствовать меня или представиться мне, она еще несколько секунд стояла, пристально рассматривая меня, а потом села.

Так значит, это и есть грозная миссис Баттерсби. Исходя из того немногого, что рассказала мне Сьюки, я нарисовала в воображении самовластную старуху с тираническими замашками, недалекую сварливую мегеру, непоколебимую в своих рутинных взглядах; но особа, сидевшая передо мной, не имела ничего общего с образом, сложившимся в моем представлении.

Лет тридцати на вид, невысокого роста, но стройная и изящная. Светло-каштановые волосы, собранные под прелестным кружевным чепцом, и маленькое лицо с правильными чертами, которое, несмотря на легкую полноту щек и подбородка, многие сочли бы красивым. Особенно меня поразили ее руки с длинными тонкими пальцами и тщательно ухоженными ногтями — совсем не похожие на загрубелые деревенские руки миссис Баттерсби, рисовавшейся в моем воображении.

Не меньше удивили меня ее манеры. Я ожидала увидеть вульгарную грубость и провинциальную ограниченность, но она держалась с изысканным достоинством и имела уверенный вид особы, обладающей живым и критичным умом. Облик миссис Баттерсби производил двойственное впечатление, тревожное и пленительное одновременно, благодаря своеобразной складке губ — один уголок приподнят, другой опущен, — словно изогнутых в постоянной полуулыбке, циничной и вместе с тем очаровательной. Казалось, будто она носит разделенную пополам маску — одна половина веселая и приветливая, другая хмурая и недовольная, а обе вместе приводили наблюдателя в растерянность, заставляя гадать, какое же у нее настроение на самом деле. Впоследствии я выяснила, что миссис Джейн Баттерсби совершенно не свойственны прямота и определенность: все свои мысли она предпочитала держать при себе, а если и выражала, то только исподволь, туманными намеками.

— Приятно с вами познакомиться, мисс Горст, — наконец промолвила она — непонятно, с улыбкой или без улыбки. — Я рада, что вы решили принимать пищу здесь с нами, как делала ваша предшественница. Не желаете ли жареного мяса?

Миссис Баттерсби говорила тихим, мягким голосом, с изысканными интонациями, медленно и отчетливо произнося каждое слово. Она кивнула молодому человеку по имени Генри Кресвик, и он, отрекомендовавшись камердинером мистера Персея Дюпора, выдвинул для меня стул, подал мне тарелку, стакан и столовые приборы, а потом положил мне мяса с картошкой.

Все молча смотрели на меня, пока я поглощала жаркое с гарниром и пила ячменный отвар — леди Тансор, как я вскоре узнала, разрешала слугам пить вино или пиво лишь за ужином и в строго ограниченных количествах.

Казалось, никто не решался завести со мной разговор, покуда миссис Баттерсби не подаст пример — а она упорно хранила молчание. Только когда моя тарелка опустела, она спросила меня, понравился ли мне Эвенвуд.

Я ответила, что в жизни не видела места чудеснее.

— Оно действительно чудесное, — сказала домоправительница, своей странной полуулыбкой смягчая суровость тона, ясно свидетельствовавшую об истинных ее чувствах. — Чудесное для тех, кому больше нечего делать, кроме как любоваться окружающими красотами. Но для всех прочих Эвенвуд — место тяжкого труда.

Затем она повернулась к мистеру Пококу.

— В старой детской опять протекла крыша и вся штукатурка с потолка обвалилась. Мне пришлось послать туда Сьюки Праут сегодня утром. Я еще месяц назад сообщила леди Тансор, что надо приказать Баджеру заняться ремонтом, но она так ничего и не предприняла, а Баджер пальцем о палец не ударит, покуда не получит распоряжения от нее лично.

— Мистер Баверсток говорит, дом приходит в прискорбное запустение, — произнес мистер Покок, качая головой. — Денег у миледи достаточно, но вот желания привести Эвенвуд в порядок — никакого. Мистер Баверсток говорит, она даже не слушает, когда ей докладывают о хозяйственных надобностях. При старом лорде Тансоре до такого не дошло бы, да и покойный полковник, благослови его Господь, взял бы дела в свои руки, вне всяких сомнений. Я надеялся, мистер Персей обо всем позаботится, но он слишком занят своими стихами.

— С другой стороны, — заметил мистер Маггз, — у нее нет такого влияния в обществе, какое имел старый лорд. Вот он был по-настоящему крупной шишкой, если хотите знать. Ни одно дело в стране не обходилось без него. При нем в Эвенвуд наведывались самые высокопоставленные особы, даже премьер-министр, чтобы просто узнать мнение его светлости по разным государственным вопросам. Сама королева однажды приезжала, со своим немчурой Альбертом. А нынче большие люди из Лондона забыли сюда дорогу. — Он в свою очередь печально покачал головой. — Нет, она не такая важная персона, как покойный лорд Тансор, и никогда такой не станет.

— Довольно, Тимоти Маггз.

Сконфуженный строгим замечанием, мистер Маггз попытался спрятаться от спокойно-повелительного взгляда миссис Баттерсби, откинувшись на спинку стула и трижды пыхнув своей длинной глиняной трубкой.

— А где вы служили прежде, мисс Горст?

Вопрос задал Генри Кресвик.

— Я занимала должность горничной у мисс Элен Гейнсборо.

— Мисс Гейнсборо? — Теперь голос подала миссис Баттерсби. — Из Хай-Бичез?

— Нет, — ответила я, уверенно прибегая к сочиненной мадам истории о моей воображаемой бывшей работодательнице. — Со Стэнхоп-террас в Лондоне.

Домоправительница на миг задумалась, потом улыбнулась чуть шире.

— Знаете, мисс Горст, я что-то не припомню дамы с таким именем на Стэнхоп-террас. Я недолгое время жила там поблизости и знала, кажется, всех окрестных жителей. Странно, не правда ли?

— Мисс Гейнсборо поселилась там недавно, — беспечно ответила я, для отвода глаз отпивая глоток ячменного отвара. — Вдобавок она много путешествует. Я не охотница до путешествий, а потому стала искать другое место.

— А! — промолвила миссис Баттерсби. — Тогда понятно.

Я повернулась к мистеру Пококу.

— Прошу прощения за вопрос, но не о профессоре ли Слейке вы говорили, когда я вошла?

— Экая вы умница-разумница, мисс. — Дворецкий тепло улыбнулся. — Узнали новость чуть ли не раньше нас.

Когда я пояснила, что о смерти профессора мне сообщил мистер Рандольф Дюпор, лицо миссис Баттерсби приняло в высшей степени подозрительное выражение.

Или я сболтнула лишнее? Казалось, домоправительница держалась мнения, что вновь прибывшей горничной не пристало заводить речь о смерти профессора.

— Так значит, вы узнали новость от мистера Рандольфа Дюпора? — осведомилась она.

Она произнесла эти слова любезным тоном и, разумеется, с улыбкой, но у меня опять возникло ощущение, будто меня обвиняют в каком-то проступке. Несмотря на ее вопросы насчет мисс Гейнсборо, я была уверена, что не вызвала у нее сколько-либо серьезных подозрений: я чувствовала, что хорошо сыграла свою роль в своем первом публичном представлении в Эвенвуде. Посему я застенчиво улыбнулась и поведала о своей случайной встрече у библиотеки с мистером Рандольфом, шедшим к брату с известием о смерти профессора.

— А, — иронически обронил мистер Маггз, — мистер Книжный Червь и мистер Рот-до-Ушей!

Генри Кресвик одобрительно загоготал в ответ на такое проявление остроумия, что заставило мистера Покока смерить суровым взглядом сначала его, потом мистера Маггза.

— Право слово, Тимоти Маггз, хватит уже, — недовольно сказал дворецкий.

— Так это ж чистая правда, Роберт Покок, — возразил мистер Маггз. — Любой, у кого есть глаза, со мной согласится. Они двое сызмальства были Книжный Червь да Рот-до-Ушей и всегда такими останутся.

— Какое мнение сложилось у вас о мистере Рандольфе Дюпоре? — спросила миссис Баттерсби, не сводившая с меня пытливого взгляда все время, пока продолжался вышеизложенный обмен репликами. — Он вам понравился?

— О да! В высшей степени приятный джентльмен, — ответила я с невольной горячностью.

— Он и вправду такой, — подтвердил мистер Покок. — Спросите любого, кто из братьев нравится ему больше, и всякий назовет мистера Рандольфа.

— Полагаю, мисс Горст здесь не исключение, — заметила миссис Баттерсби, чья двусмысленная улыбка опять сбивала с толку, заставляя гадать, уж не осуждает ли она меня за то, что я осмелилась выразить предпочтение младшему сыну своей нанимательницы.

Тут разговор прервал звонок колокольчика.

Мистер Покок громко окликнул одного из слуг, находившихся в смежном помещении, и тот в ответ прокричал:

— Желтая гостиная. Видимо, мистер Персей. Другой вышел.

— Баррингтон здесь?

— Нет, — последовал ответ. — Только Пеплоу.

— Тогда пошли к нему Пеплоу, — велел мистер Покок.

Дворецкий уже опустился на стул и вознамерился глотнуть ячменного отвара, но в следующий миг миссис Баттерсби поднялась на ноги, и он тотчас снова встал, вместе с Генри Кресвиком и мистером Маггзом.

— Что ж, мисс Горст, — сказала домоправительница, теперь улыбаясь широко и открыто, — я рада знакомству с вами и надеюсь, вскоре вы почувствуете себя членом нашей маленькой семьи. Если вам что-нибудь понадобится — обращайтесь к Пококу или ко мне. Вы сейчас к леди Тансор?

— Она отпустила меня до ужина.

— В таком случае вам надо наилучшим образом использовать нынешний погожий день, — с улыбкой заметила она.

Не промолвив более ни слова, миссис Баттерсби повернулась и удалилась в дверь, через которую вошла.

Я тоже двинулась было прочь, но почти сразу остановилась и обратилась к Маггзу.

— Я случайно услышала, как вы говорили об отце леди Тансор. Он тоже умер от удара?

— Старый Картерет? От удара? — воскликнул мистер Маггз. — Вовсе нет! Он был убит, мисс, хладнокровно убит из-за денег, когда въезжал верхом в парк.

— Нет, здесь вы ошибаетесь, Маггз, — вмешался мистер Покок. — Не из-за денег. Я кое-что слышал об этой истории, и, насколько я понимаю, денег при нем тогда не было, только сумка с документами.

— Но грабители думали, что у него есть деньги, — возразил скептически настроенный мистер Маггз. — В этом-то вся штука, а вот грачам было все равно, так оно или иначе. Грачам без разницы, каким образом и по какой причине бедные смертные вроде Пола Картерета сходят в могилу. Они просто знают заранее, что человек помрет, вот и все дела.

Разговор еще с минуту продолжался в таком же духе: мистер Маггз выражал неколебимую уверенность в пророческих способностях грачей, а мистер Покок пытался придать беседе более рациональный характер.

Я опять собралась выйти, но тут мистер Покок предложил показать мне черную лестницу, ведущую прямо к моей комнате.

— Разумеется, горничная ее светлости вольна ходить по парадной лестнице, — сказал он, — но по черной оно быстрее.

Выйдя в дверь, которой немногим ранее воспользовалась миссис Баттерсби, мы зашагали по узкому коридору с белеными стенами, увешанными эстампами и старыми картами графства, и вскоре оказались у подножья деревянной лестницы.

— Ну вот мы и пришли, мисс, — сказал Покок. — Дальше уже не заблудитесь, просто считайте этажи. Выйдете рядом с вашей комнатой.

Он двинулся обратно по коридору, но не успел отойти далеко, когда мне в голову пришла еще одна мысль.

— О, мистер Покок!

Дворецкий остановился и обернулся.

— Вы можете ответить на один вопрос? В гостиной миледи висит портрет маленького мальчика в костюме кавалера. Кто он такой?

— А! — произнес мистер Покок, возвращаясь ко мне. — Девятнадцатый барон Тансор в детстве. Энтони Чарльз Дюпор, портрет работы сэра Годфри Кнеллера. Он родился в тысяча шестьсот девяносто втором году — я точно помню дату, поскольку мой отец появился на свет ровно век спустя.

— Спасибо, мистер Покок.

— Не стоит благодарности, мисс. Всегда рад услужить.

— В таком случае скажите, существовал ли когда-нибудь — или существует ли поныне — некий мистер Баттерсби?

— Нет-нет. — Дворецкий помотал головой. — Она урожденная Баттерсби. Просто здесь исстари принято называть домоправительниц миссис Такая-то или миссис Сякая-то, замужем они или нет. А, понимаю: по вашему мнению, фамилия Баттерсби не подходит такой привлекательной женщине со многими достоинствами и вдобавок молодой. Знаете, мисс, вы не одна так считаете.

— Вы правы, — согласилась я. — Фамилия действительно ей не подходит. Но если мистера Баттерсби не существует, представляется удивительным, что к настоящему времени все еще не появился мистер Какой-нибудь-другой. Полагаю, у нее нет недостатка в поклонниках.

— Об этом мне ничего неведомо, — суховато сказал мистер Покок. — Она особа скрытная, наша миссис Би. — Потом он подступил чуть ближе и продолжил более доверительным тоном: — Мы знаем только, что прежде она служила в одном знатном семействе в Саффолке, а еще раньше где-то в Лондоне. Но никого близких у нее нет, насколько нам известно.

— Значит, никаких родственников?

— Никаких достойных упоминания, мисс. Отец и мать, очевидно, умерли. Братьев или сестер нет. Только незамужняя тетка в Лондоне, которую она изредка навещает.

В следующий миг звонок колокольчика, донесшийся из столовой для слуг, заставил мистера Покока оборвать наш разговор и поспешить прочь. А я, заинтригованная почерпнутыми у него сведениями, потопала вверх по деревянным ступенькам и через три этажа вышла на лестничную площадку рядом со своей комнатой.

С полчаса я лежала на кровати, глядя на голубое небо за окнами и размышляя об утренних событиях.

Потом я поднялась и черкнула несколько строк мадам: сообщила, что у меня все в порядке, и пообещала вскорости написать подробнее. Затем снова сошла вниз и положила письмо на столик для исходящей корреспонденции; во избежание лишних вопросов со стороны слуг, на конверте я написала лондонский адрес некой леди, о которой расскажу позже.

В три без малого я вышла из дома, чтобы продолжить свои исследования в оставшееся свободное время.

Сентябрьское солнце по-прежнему озаряло многочисленные шпили и башни, дымовые трубы и башенки, придающие Эвенвуду своеобразный ощетиненный вид, и отбрасывало приглушенные тени на коротко подстриженные лужайки и песчаные дорожки. С южной стороны усадьбы я обнаружила большой прямоугольный пруд, огороженный высокими стенами и густо заросший по берегам ярко-желтым очитком. Здесь я долго сидела, наблюдая за рыбами, лениво скользившими в недвижной темной воде, а потом воротилась в дом.

Умывшись, причесавшись и разгладив ладонями платье, я спустилась на второй этаж и постучала в дверь господских покоев, едва часовенные куранты пробили пять.

 

3

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

 

I

Вопросы и ответы

Миледи сидела на приоконном диванчике с книгой в руке, точно в такой позе, в какой я оставила ее утром.

— Подойдите, Алиса, посидите со мной, — промолвила она, с усталым вздохом отложив книгу. — Я решила не спускаться сегодня к ужину.

— Хорошо, миледи, — сказала я, присаживаясь рядом с ней.

— Ну, расскажите, чем вы занимались. Должно быть, ваша работа показалась вам странной: целый день наслаждаться досугом. Но не следует привыкать к такой жизни: отныне вам придется усердно трудиться.

Баронесса улыбалась щемяще печальной улыбкой, но по глазам я видела, что настроена она благожелательно.

Я рассказала о своих утренних исследованиях восточного крыла, умолчав о встречах с мистером Персеем и мистером Рандольфом и о знакомстве со Сьюки Праут.

— Эвенвуд можно исследовать вечно, — задумчиво произнесла она, — и находить в нем все новые и новые поводы для восхищения. Кто-то однажды сказал мне, что это бесконечный дом, постоянно открывающий перед тобой все новые и новые свои стороны. Здесь есть уголки, куда даже я ни разу не заглядывала, и многие из них навсегда останутся неизвестными мне. Возможно, Алиса, вы сделаете какие-нибудь открытия за меня и расскажете мне о них — я вижу, вы натура пытливая.

Потом она спросила, как я думаю, понравится ли мне служить у нее.

— О да, миледи. Теперь, когда я немного осмотрелась вокруг и познакомилась с несколькими из здешних обитателей — особенно с вами, миледи, — я совершенно уверена, что понравится.

В ответ на комплимент она грустно улыбнулась одними уголками губ, а затем поинтересовалась моим первым мнением о миссис Баттерсби.

Я ответила, что она производит впечатление весьма толковой особы.

— Вот именно! — воскликнула миледи, одобрительно хлопнув в ладоши. — Вы верно подметили! Джейн Баттерсби, безусловно, особа в высшей степени толковая. Женщина во многих отношениях незаурядная, довольно загадочная и житейски мудрая не по годам. С кем еще вы сегодня познакомились?

— С мистером Пококом, конечно. А также с Генри Кресвиком и мистером Маггзом.

— Больше ни с кем?

Теперь она смотрела на меня своим особым пристальным взглядом, приводящим в смущение. Решив, что немного правды не помешает, я поведала о своей встрече со Сьюки Праут на лестничной площадке у своей комнаты.

— Сьюки Праут? — Она на миг задумалась. — А, одна из младших служанок.

— Старшая служанка, миледи.

— Точно. И больше ни с кем?

Тут я поняла, что баронессе известно о моих случайных встречах с обоими ее сыновьями. Я на секунду замялась с ответом, но она опередила меня.

— Мой сын Персей сказал мне, что уже познакомился с вами. Рандольф тоже, насколько я поняла.

Мне ничего не оставалось, как признать сей факт со всем возможным безразличием, хотя я не чувствовала за собой никакой вины.

— Слишком незначительное событие, чтобы помнить о нем? — осведомилась она.

— Прошу прощения, миледи?

— Знакомство с наследником баронства Тансоров и его младшим братом.

Я уже приготовилась получить выговор, но потом увидела, что на губах баронессы играет легкая улыбка.

— Не пугайтесь, дорогая. — Она подалась ко мне и успокоительно похлопала по руке. — Я ничуть не виню вас за чувства, заставившие вас умолчать о знакомстве с ними. Вижу, вы щепетильно относитесь к подобным мелочам. Однако скажите, кто из моих сыновей понравился вам больше? Персей или Рандольф?

Признаюсь, вопрос неприятно поразил меня. Ну какая мать станет спрашивать такое про двух своих сыновей, которые оба показались мне достойными всяческого восхищения, каждый по-своему.

— Ну же, скажите! — настаивала баронесса с неуместной горячностью, заметив мои колебания. — Мне страшно интересно!

— Я затрудняюсь ответить, миледи. Я ведь совсем еще не знаю ваших сыновей, и мы перемолвились всего лишь несколькими словами.

— Но Персей гораздо красивее, верно ведь?

— Он действительно красив, — согласилась я. — Однако мистер Рандольф тоже весьма привлекателен.

— Но совсем другой породы, вы не находите? Чертам бедного Рандольфа, увы, недостает утонченности, и порой они кажутся грубоватыми. В отличие от Персея, внешне он пошел в своего покойного отца и родственников с отцовской стороны. Я с сожалением вынуждена признать также, что Рандольф лишен талантов, какими обладает его брат. Мне больно это говорить, но правда есть правда… Персей от природы наделен большим литературным даром, знаете ли, — продолжала миледи. — Он сочинил драму в стихах, которую мы надеемся увидеть в печати в ближайшем будущем. На сюжет легенды о Мерлине и Нимуэ — чрезвычайно оригинальный сюжет для поэтической драмы, я считаю.

— Разве не о них мистер Теннисон писал в своих «Идиллиях»? — спросила я, прекрасно зная, что именно о них. — Хотя, кажется, Нимуэ выступает там под именем Вивьен.

Баронесса бросила на меня в высшей степени укоризненный взгляд, явно недовольная тем, что я посмела усомниться в оригинальности художественного замысла поэмы, сочиненной ее сыном.

— Мистер Теннисон трактует персонажей совсем иначе, — холодно промолвила она, — и, по моему мнению, у него получилось гораздо хуже, чем у Персея. Он не наделяет своих героев живыми человеческими чувствами, как делает мой сын, прибегая к драматической форме повествования. Такое дано далеко не каждому.

Я спросила, собирается ли мистер Персей Дюпор заниматься поэзий профессионально.

— Джентльмену с положением моего старшего сына нет необходимости заниматься каким-либо делом профессионально. Но истинный талант ни обуздать, ни скрыть. Он как благородная кровь — непременно проявится. Я не сомневаюсь: сразу после публикации поэма Персея будет единодушно признана произведением исключительных достоинств. Как-нибудь в другой раз я покажу вам рукопись, чтобы вы сами составили суждение. Кажется, вы говорили, что увлекаетесь поэзией?

— Да, миледи.

— А откуда у простой горничной такие пристрастия?

— Моя опекунша с колыбели читала мне вслух стихотворные сочинения, — ответила я, пропустив мимо ушей завуалированное оскорбление. — Даже когда я еще не понимала смысла слов, их мелодическое звучание успокаивало и убаюкивало меня. А впоследствии я стала много читать на английском и французском благодаря моему домашнему учителю, мистеру Бэзилу Торнхау.

— У вас был собственный учитель! Вы у меня первая горничная, получившая домашнее образование. А что собой представлял мистер Бэзил Торнхау?

— Человек великого ума, — отвечала я, — и вдобавок обладающий глубокой проницательностью и тонким вкусом.

— Судя по вашему отзыву, превосходный наставник. Все известные мне домашние учителя — занудные неудачники; но ваш мистер Торнхау, похоже, человек незаурядный во всех отношениях. Тем не менее он довольствовался скромным положением наставника маленькой девочки. Почему так, вы не знаете? У него не было другой профессии или более высоких амбиций?

Я не могла дать удовлетворительного ответа, поскольку почти ничего не знала о прежней жизни своего учителя. Я могла сказать лишь, что помимо педагогических обязанностей у мистера Торнхау были свои частные увлечения и он долгое время работал над монументальным научным трактатом.

— Ах! — воскликнула леди Тансор. — Свободный ученый! Я знаю такой тип людей. Вечно мечтают создать magnum opus, что прославит их имя в веках. Теперь понимаю. Немногие из них достигают своей цели. Они кладут свои жизни на движение к ней, но она так и остается неосуществленной.

Она отвернулась и прижалась виском к оконному стеклу. Потом поднесла к стеклу палец и с отсутствующим видом принялась чертить на нем какой-то узор или череду букв.

После ужина миледи попросила меня почитать вслух другое произведение Феба Даунта, поэму под названием «Наследник. Современный роман в стихах».

— Вы знаете эту поэму? — спросила она, вручая мне томик.

Я ответила, что пока еще не имела удовольствия познакомиться с ней.

— В таком случае мы обе получим удовольствие сейчас, — сказала она. — Ну что, приступим?

Я раскрыла книгу и начала читать.

Похоже, поэтический талант автора нашел естественное выражение в эпической форме. У меня сложилось впечатление, что «Потерянный рай», восхищавший меня с самого детства, когда меня с ним познакомил мистер Торнхау, всегда оставался непревзойденным образцом для мистера Даунта, пробовавшего свои силы в так называемой «большой поэзии». Употребляя данное выражение применительно к Мильтону, мы говорим о величайшем поэтическом даре, а равно о возвышенном характере предмета повествования; в случае же мистера Даунта слово «большой» надлежит понимать в буквальном смысле — судя по всему, он считал, что величие произведения определяется количеством написанных строк. Как следствие, прошел час с лишним, а я еще не добралась даже до середины второй из двенадцати песен.

— Вы утомились, Алиса? — спросила леди Тансор, когда я запнулась на особенно нескладном двустишии (наш бард отказался от строгой ясности белого стиха в пользу рифмованных двустиший, зачастую в ущерб смыслу).

— Нет, миледи. Я с превеликим удовольствием буду читать, сколько вам угодно.

— Нет-нет, — возразила она, — вы устали, я вижу. На сегодня вполне достаточно. Ну вот! Видите, какая я заботливая госпожа? Только не подумайте, что я ко всем своим горничным отношусь столь пристрастно — я ни к одной из них так не относилась.

Баронесса выжидательно посмотрела на меня, но я промолчала. Тогда она поднялась с диванчика, отошла от окна и остановилась у камина, задумчиво в него глядя, а немного погодя негромко промолвила:

— Нет. Я не всегда была столь пристрастна. Но вы, Алиса… — Миледи взглянула на меня через плечо. — Вы обладаете качествами, выделяющими вас среди остальных. — Она на миг умолкла, словно осененная какой-то мыслью. — Знаете, мне сейчас пришло в голову, что ваша ситуация имеет немало общего с ситуацией миссис Баттерсби. — Увидев мое недоумение, она коротко рассмеялась. — Я имею в виду, что сейчас она, как и вы, занимает общественное положение несколько ниже того, какого заслуживает по своему воспитанию и образованию, хотя в части последнего вы, конечно же, имели преимущества перед миссис Баттерсби — домашний учитель все-таки! Вы свободно владеете французским. Читаете романы и поэзию. Осмелюсь предположить, вы играете на фортепиано и поете, рисуете и пишете красками и обычно держитесь как леди. Я бы сказала, что вы и есть леди по рождению и воспитанию. Но тем не менее вы — несколько уподобившись умнейшему мистеру Торнхау, который с ваших слов выглядит истинным джентльменом, — служите в должности, не достойной ни ваших способностей, ни вашего происхождения. Ну не странное ли сходство?

— Вы не должны забывать, миледи, что у меня не было выбора, — сказала я, не на шутку обеспокоенная вопросительным выражением ее лица. — Когда умерла миссис Пойнтер — старая подруга моей матери, приютившая меня в Лондоне, — я осталась совсем одна, практически без средств к существованию. Крохотного процентного дохода с отцовских средств мне едва хватало на самые насущные нужды. Возвращаться во Францию я не хотела, а потому пошла в бюро по найму, и меня направили в дом мисс Гейнсборо, где мне повезло получить место.

— Действительно повезло, — согласилась миледи. — Вообще говоря, юная девица без малейшего опыта работы могла рассчитывать лишь на место служанки у какого-нибудь священника или мелкого торговца. Однако меня нисколько не удивляет, что вы произвели впечатление на мисс Гейнсборо — даму, судя по всему, весьма проницательную и разумную. Не сомневаюсь, у нее сложилось такое же мнение о вас, как у меня. Наверняка она тоже сразу увидела в вас особу незаурядную, а такие среди прислуги встречаются крайне редко.

Едва она закончила говорить, раздался стук в дверь и в гостиную вошел лакей с письмом на маленьком серебряном подносе.

— Это доставили вам, ваша светлость.

Он поклонился и повернулся, намереваясь покинуть комнату.

— Постой! — воскликнула леди Тансор. — Письмо надлежало отдать лично в руки! Где человек, принесший его?

— Не могу знать, миледи. Оно было подсунуто под переднюю дверь. А кто принес, никто не видел.

Я разглядела, что послание состоит всего из шести-восьми строк, но они оказали на мою госпожу сильнейшее действие. Начав читать, она смертельно побледнела, а когда закончила, нервно скомкала листок и засунула в карман.

— Пожалуй, я прогуляюсь по террасе перед сном, — сказала она, стараясь держаться так, словно ничего не случилось. — В спальне нужно вынести «ночную вазу», и, пожалуйста, Алиса, разожгите камин. Становится прохладно. Потом выложите на кровать мою ночную одежду и оставайтесь там до моего возвращения. Никуда не уходите. Вы меня поняли?

— Конечно, миледи, — ответила я, обрадованная возможностью услужить госпоже, хотя и озадаченная ее распоряжениями.

По-прежнему бледная и расстроенная, несмотря на все свои старания сохранять непринужденный вид, баронесса двинулась прочь, но у самой двери остановилась.

— Запомните мой приказ, Алиса, — произнесла она, не оборачиваясь ко мне. — Оставайтесь в спальне до моего возвращения.

Засим она отворила дверь и выскользнула в Картинную галерею, оставив меня одну во внезапно потемневшей комнате.

 

II

Появление мистера Торнхау

Когда миледи возвратилась с прогулки по террасе и я выполнила все свои обязанности, мне было дозволено удалиться.

Госпожа отослала меня довольно резким тоном — она казалась раздраженной, взволнованной и теперь, против прежнего, совершенно не расположенной к разговорам.

Перед уходом я спросила, хорошо ли она себя чувствует.

— Ну разумеется, — отрывисто произнесла она. — Не надо попусту полошиться, Алиса. Я этого не терплю.

— Я ничего такого не имела в виду, миледи, — сокрушенно сказала я. — Просто вы выглядите очень бледной. Не прикажете ли принести вам чего-нибудь перед сном?

Лицо у нее немного смягчилось, и она устало опустилась в кресло у кровати.

— Нет, ничего не надо. — Она вымученно улыбнулась. — Но благодарю вас, Алиса. Не многие мои горничные так заботились обо мне.

— Значит, они были не достойны занимать место вашей горничной, миледи, — выпалила я в порыве вдохновения. — Постоянную заботу о самочувствии вашей светлости я полагаю первейшей своей обязанностью.

— Это в высшей степени необычно для горничной, но, с другой стороны, вы необычная горничная. Доброй ночи, Алиса. Завтра утром в заведенное время, пожалуйста.

Поворачиваясь, чтобы уйти прочь, я заметила, что в глазах у нее стоят слезы.

По-прежнему озадаченная странным поведением леди Тансор, я около часа просидела за столом, записывая вечерние события в Секретном дневнике. Потом я улеглась на кровать и стала думать обо всем, что придет в голову.

Вскоре мои мысли снова обратились к мадам и к моему старому учителю, вызвавшему живой интерес у миледи.

Милый мистер Торнхау! До чего же я скучала по нему! Как и мадам, он постоянно присутствовал в моей жизни, сколько я себя помнила. Мое первое ясное воспоминание о нем — жаркий летний день, и я, совсем еще маленькая, наблюдаю в окно за высоким, сутулым господином, который минут двадцать или дольше прохаживается вместе с мадам по саду Maison le l’Orme, поглощенный разговором с ней. Если не считать Жана, слуги мадам, меня сызмалу окружали одни только женщины. При виде незнакомца с длинным смуглым лицом, изрезанным морщинами, и тронутыми ранней сединой волосами до плеч я поначалу испугалась, но сразу же успокоилась, когда мадам привела его ко мне и отрекомендовала как моего учителя. Едва я взглянула в чудесные глаза мистера Торнхау, все мои страхи рассеялись, и я поняла, что у меня появился новый друг.

— Как поживаете, мисс? — спросил он.

— Réponds en Anglais, та chère, — с улыбкой велела мадам.

Я уже владела английским не хуже, чем французским (благодаря мадам, свободно говорившей на нем), а потому сказала мистеру Торнхау на его родном языке, что для меня большая честь и удовольствие познакомиться с ним, и с чрезвычайной важностью протянула руку, а вдобавок церемонно присела, как подобает благовоспитанной девочке.

Мистер Торнхау рассмеялся и назвал меня «маленькой принцессой», а затем задал мне ряд вопросов, проверяя, хорошо ли я знаю свои уроки. Хотя каждый из вопросов потребовал от меня сосредоточенных раздумий, я на все ответила правильно, к великой своей гордости и радости.

— Вы прекрасно успеваете, мадам, — заметил мистер Торнхау моей опекунше. — Вижу, она будет заниматься с прилежанием истинного ученого.

Надеюсь, я не выставляю себя эдаким несносным чудо-ребенком. Мой ум (если здесь допустимо говорить об уме) состоял всего лишь из вместительной природной памяти и страстного желания наполнить это хранилище фактическими знаниями. Однако, если не принимать во внимание механическую способность поглощать и выдавать обратно разнообразные сведения, я была довольно тупа и несообразительна — я так и не освоила деление столбиком и дроби, испытывала совершенный ужас перед умножением и находила алгебру с геометрией предметами, недоступными пониманию, а все прочие науки так и остались для меня закрытыми книгами, невзирая на позднейшие попытки мистера Торнхау раскрыть оные передо мной.

Когда моя экзаменовка закончилась ко всеобщему удовлетворению, мадам предложила вернуться в сад. Там мы трое уселись под каштановым деревом и стали пить чай с лимонным тортом.

Мистер Торнхау говорил без умолку, хотя о чем именно — я уже не помню. В памяти сохранилось лишь общее впечатление о нескончаемом потоке слов и чрезвычайно оригинальных суждениях. Ребенку, уже одержимому жаждой знаний, он казался волшебником из легенды, наделенным чудесным даром знать все, что когда-либо знали люди, и все, что им предстоит узнать в будущем.

Так мистер Бэзил Торнхау поселился в доме мадам Делорм на авеню д’Уриш. Ему выделили четыре просторные комнаты на верхнем этаже — в одной из них, расположенной рядом с забитым книгами кабинетом, проходили мои занятия. На верхний этаж вела отдельная задняя лестница, позволявшая мистеру Торнхау уходить и приходить, когда вздумается. Я редко видела своего учителя в других частях дома или в саду, и он принимал пищу в одиночестве. Просыпаясь среди ночи, я часто слышала, как он меряет шагами свой кабинет, размещавшийся прямо над моей спальней, и находила утешение в сознании, что он всегда там, всего в нескольких футах от меня, над моей кроватью.

Я подумала, чем-то мистер Торнхау занимается теперь, без своей ученицы, покинувшей родное гнездо. Когда я вышла из детского возраста, он остался жить в доме мадам, занимаясь своими научными исследованиями и продолжая обучать меня нескольким нравившимся мне предметам — но уже не по обязанности, а по доброй воле и только при обоюдном нашем желании. Однако, хотя к тому времени я уже считала мистера Торнхау не столько своим учителем, сколько другом, он никогда не шел на разговоры о себе или своей семье и неизменно пресекал мои расспросы, порой с легким раздражением. Как следствие, я ничего не знала о нем — какого он происхождения и откуда родом. Несомненно, именно в силу такого своего решительного нежелания говорить о прошлом он — больше любого из всех, кого я знала прежде или впоследствии, — производил впечатление человека, живущего или даже заставляющего себя жить только настоящим моментом. И если я спрашивала (из любопытства, свойственного всем юным барышням) о каких-либо обстоятельствах его прошлого, он всегда отвечал, что былая жизнь теперь не имеет для него ни малейшего значения, а посему не должна интересовать никого другого.

Мистер Торнхау ответил мне всего один раз — когда я спросила, где он родился. Он сказал, что появился на свет под небом Франции (сей факт премного меня порадовал), но больше не добавил ни слова.

 

III

Миссис Ридпат

В должный срок приготовления к моему отъезду в Англию закончились, и в третью неделю августа 1876 года я наконец покинула Париж.

Мадам и мистер Торнхау проводили меня до Булони, где мы остановились на ночь в Hôtel de Bains. На следующий день мы отправились на железнодорожную станцию в предместье Капекюр, где мне предстояло сесть на курьерский до Фолкстона. Там, на людной, шумной платформе, я чуть не плача попрощалась с мадам.

— Будь сильной, милая моя девочка, — сказала она, целуя меня. — Я знаю, как тебе тяжело, но все сложится благополучно, если только ты доверишься мне и позволишь руководить твоими действиями. Когда ты узнаешь, почему мы затеяли наше Великое Предприятие, тебе придется также научиться доверять своей интуиции и действовать в соответствии с ней. Ибо ты осуществишь свое предназначение именно благодаря внутренним своим качествам.

На том мы расстались. Я махала рукой из окна вагона, пока не потеряла мадам из виду, а потом откинулась на спинку кресла, обуреваемая сразу всеми чувствами, какие могут возникнуть в душе при расставании — надолго или даже навсегда — с любимым человеком.

Единственным утешением служило то обстоятельство, что мистер Торнхау ехал со мной в Лондон, дабы устроить меня во временном пристанище, где мне предстояло жить до переезда в Эвенвуд. Если бы он не сопровождал меня в путешествии, даже не представляю, как бы я вынесла страшную боль разлуки со всем, что было дорого моему сердцу. По мере приближения к берегам Англии, однако, я мало-помалу успокоилась и исполнилась прежней решимости благодаря ласковым, деликатным увещаниям моего старого учителя.

По прибытии в Фолкстон мы остановились в гостинице «Вест-Клиф», а на следующее утро сели на поезд до Лондона. Наконец мы добрались до дома на Девоншир-стрит, где обитала давняя знакомая мистера Торнхау, согласившаяся присматривать за мной, пока мне не придет время отправиться на собеседование к леди Тансор.

Моя временная опекунша оказалась худощавой рыжеватой дамой лет пятидесяти, с добрым лицом и ясными живыми глазами, в обществе которой я сразу же почувствовала себя непринужденно. Она провела нас в дом, заботливо расспрашивая о путешествии, усадила в гостиной и позвонила, чтобы принесли закуски.

— Эсперанца, это миссис Элизабет Ридпат, — сказал мистер Торнхау, когда мы вошли. — Она мой старый и надежный друг и будет нежнейше заботиться о тебе, покуда ты остаешься здесь. — Потом, посерьезнев, он добавил: — Она все знает, маленькая принцесса.

Миссис Ридпат подалась вперед и взяла мою руку.

— Я понимаю, насколько вам должно быть неуютно в новой, незнакомой обстановке, моя дорогая. Если вам что-нибудь понадобится, непременно скажите мне — я сделаю все возможное, чтобы вы чувствовали себя как дома все недолгое время вашего пребывания здесь. Мистер Торнхау и мадам Делорм посвятили меня в дело, и я хочу, чтобы вы знали: я не обману оказанного мне доверия. Можете во всем полагаться на меня, как полагаетесь на них.

Она поцеловала меня в щеку и сказала, что после чая покажет мне мою комнату, а потом я могу отдохнуть, коли мне хочется, или же мы можем прогуляться в Риджентс-парке, расположенном поблизости.

— О, давайте прогуляемся! — воскликнула я, внезапно исполняясь надежды и уверенности. — Я ни капельки не устала!

И вот, испив чаю, мы втроем вышли на улицу и вскоре оказались в парке.

Мистер Торнхау пожелал показать мне Зоологический сад, и там мы приятнейшим образом провели около часа. Затем мы неспешно двинулись обратно, прошли через Ботанический сад, мимо угодий Общества лучников и наконец вернулись на Девоншир-стрит. В течение всей прогулки мистер Торнхау, в обычной своей искрометной манере, развлекал нас рассказами о парке в частности и Лондоне вообще. Я хотела, чтобы он задержался в Англии дольше, чем предполагал, и изо всех сил упрашивала остаться еще немного; но у него в кармане уже лежал обратный билет на курьерский, отходивший с вокзала Черинг-Кросс следующим утром, и он категорически заявил, что должен возвратиться в Париж точно к условленному сроку и ни днем позже, ибо в противном случае мадам вся изведется от неизвестности и тревоги.

Мистер Торнхау, приехавший в Лондон после двадцатилетнего отсутствия, хотел, пользуясь случаем, навестить нескольких старых друзей, а потому собирался переночевать в гостинице на Стрэнде.

— До свидания, маленькая принцесса, — сказал он, когда мы остановились на крыльце дома миссис Ридпат. — Излишне говорить, что мы будем постоянно думать о тебе и сделаем все возможное, чтобы оградить тебя от любой опасности.

Потом он задал мне в высшей степени неожиданный вопрос:

— Мадам когда-нибудь говорила тебе, почему тебя нарекли Эсперанцей?

Мне пришлось признать, что такого разговора у нас не заходило.

— Она однажды сказала мне, что тебе дали такое имя потому, что ты была единственной надеждой своего покойного отца, — произнес мистер Торнхау. — Не спрашивай, что значат эти слова, со временем сама поймешь. Ну а теперь мне пора. У меня нет никаких дополнительных напутствий для тебя. Мадам сказала все, что требовалось Я скажу лишь одно: будь храброй, маленькая принцесса, ибо ты делаешь поистине великое дело, как ты однажды поймешь.

Он сердечно пожал мне руку, но потом не отпустил, а взял в обе свои руки и держал так несколько секунд.

Затем мистер Торнхау улыбнулся, поворотился прочь и вскоре скрылся из виду.

Через несколько дней после того, как я отметила свой девятнадцатый день рождения в обществе доброй миссис Ридпат, мне настало время покинуть дом на Девоншир-стрит. Путешествие в Нортгемптоншир прошло без приключений, и в должный срок я, как рассказано выше, получила место горничной леди Тансор.

И вот мой первый день в Эвенвуде закончился. Последующие дни и месяцы будут совсем другими, но этот памятный день стал границей между моей прежней жизнью под опекой мадам и новой жизнью в услужении у леди Тансор. Он также положил начало первому этапу пока еще непонятного для меня Великого Предприятия, порученного мне мадам.

По крайней мере, я достигла первой своей цели. Семена моего будущего были посеяны — но какой урожай пожну я в конечном счете?

На данный момент мне оставалось лишь поместить в хранилище моей памяти один день ярких, сумбурных впечатлений: огромная красно-золотая зала; сумрачные лица предков, глядящие с потемневших портретов; запах бессчетных книг, долгие годы бестревожно спящих в своих гробах из тисненой кожи; своевольные кудряшки и конопатое личико Сьюки Праут; уединенный тихий дворик, где плещет фонтан и белые голуби слетают с ясного голубого неба; длинные темные волосы миледи с погруженными в них зубьями серебряного гребня, и тонкий палец, чертящий на оконном стекле незримые буквы; прелестный длинноволосый мальчик в голубых шелковых бриджах и башмачках с нарядными пряжками; недвижная темная вода с бесшумно скользящими в ней рыбами; и (последнее, что всплыло перед моим умственным взором, когда сон уже потихоньку одолевал меня) лица двух сыновей миледи — необычайно привлекательные и разительно непохожие.

 

4

КОШМАРЫ И ВОСПОМИНАНИЯ

 

I

Сон об Энтони Дюпоре

Той ночью я проснулась в холодном поту, испуганная до дрожи очередным кошмаром.

Мне снилось, будто я бегу, спасаясь от погони, сквозь непроглядную белую мглу, которая не туман, не снег, не липкий вредоносный лондонский смог, но нечто более плотное и странное. Лицо и босые ноги мне обжигает ледяным холодом, и я бегу, бегу во весь дух, не зная куда, почему и от кого, — зная лишь, что я должна спастись любой ценой. Ужас возрастает с каждым шагом, ибо я слышу позади тяжелое, частое дыхание неизвестного преследователя, неумолимо настигающего меня.

Наконец, не в силах больше бежать, я останавливаюсь и отчаянно взываю о помощи. Но едва мои крики замирают в белой мгле, вокруг воцаряется гробовая тишина, подобная вселенскому безмолвию, что спускается на город, одетый толстым покровом снега.

Я больше не слышу ни тяжелого дыхания, ни частого топота за спиной. Неужели я спаслась?

Я озираюсь по сторонам, напрягая зрение и слух в попытке понять, есть ли кто поблизости, и вдруг из густой белой мглы выходит маленький мальчик с волосами до плеч, в голубых шелковых бриджах и башмачках с нарядными пряжками.

Он улыбается мне — очаровательной невинной улыбкой.

— Я не знаю, как меня зовут, — говорит он со слезами на глазах. А потом просит так жалобно, что у меня сжимается сердце: — Пожалуйста, скажите мне, кто я такой?

Я хочу подойти к нему, приласкать, утешить и сказать, что я действительно знаю, кто он такой: он Энтони Чарльз Дюпор, родившийся в 1682 году, ровно за сто лет до отца мистера Покока, и он станет девятнадцатым бароном Тансором, когда вырастет. Но едва я двигаюсь к нему, чтобы заключить в объятия, его прелестное умоляющее личико начинает чернеть, раздуваться, искажаться, а потом на глазах разлагается, изгнивает, превращаясь в жуткий оскаленный череп, по-прежнему ладно сидящий на маленьком теле в изящном костюмчике.

Мое пробуждение сопровождалось звоном колокольчика.

Когда кошмар начал отступать, я осознала, что звенит колокольчик в углу комнаты, прямо над камином — миледи предупредила, что посредством него будет вызывать меня, если я понадоблюсь ночью.

Все еще дрожа от ужаса, вызванного дурным сном, я быстро накинула халат, зажгла свечу и сбежала по лестнице в господские покои.

Откинув голову на груду подушек, миледи сидела на кровати — громадном черном ложе с кроваво-красными бархатными пологами, сплошь покрытом резными изображениями фавнов, сатиров и прочих мифологических существ.

Я поставила свечу на столик у двери. Большая часть комнаты оставалась в темноте, которую рассеивал лишь неверный свет от угасающего огня в камине, разожженном мной ранее. Но и этого слабого освещения было достаточно, чтобы разглядеть мертвенно-бледное лицо леди Тансор и разметанные по подушкам длинные волосы, похожие на развевающийся черный плащ.

Она пристально смотрела на меня, но, похоже, мысленно находилась где-то далеко и видела там нечто ужасное — такое впечатление, будто она пребывала в глубоком месмерическом трансе. Я бросилась к ней, испугавшись, уж не заболела ли она.

— Миледи! — вскричала я. — Что с вами? Вы можете говорить?

Она обратила ко мне потрясенное лицо, и я увидела блестящие бисеринки пота на лбу. А еще — следы неумолимого времени.

Несколько мгновений госпожа молчала, не сводя с меня немигающего взгляда; потом ее щеки начали медленно розоветь, и она пошевелила губами.

— Алиса, дорогая, — произнесла она хриплым шепотом. — Я слышала крики. Это вы кричали?

— Страшный сон, миледи, — ответила я. — И ничего больше.

— Страшный сон! — Она рассмеялась жутковатым невеселым смехом. — Что, по-настоящему страшный, Алиса? Такой же страшный, как мой? Едва ли.

— Не прикажете ли принести чего-нибудь, миледи? — спросила я. — Может, воды? Или мне послать Баррингтона за доктором? Боюсь, вы могли простудиться во время прогулки по террасе.

— Что вы сказали?

Госпожа резко выпрямилась и уставилась на меня с таким ужасом, что сердце захолонуло.

— Вы все время оставались в спальне до моего возвращения, как я велела?

— Да, миледи, конечно. Я просто подумала, что вечерняя прохлада…

Она подняла ладонь, останавливая меня, потом снова бессильно откинулась на подушки и с усталым вздохом промолвила:

— Мне уже лучше. Сейчас мне нужно лишь одно: блаженное забытье без сновидений. По-вашему, бывают на свете люди, вообще не видящие снов? Думаю — да, и таким счастливцам можно только позавидовать. Вас часто мучают кошмары, Алиса?

Я сказала, что страдала ночными кошмарами с самого детства, хотя в последнее время они стали беспокоить меня реже.

— Значит, мы с вами друзья по несчастью, — сказала миледи. — Но я нахожусь в худшем положении сравнительно с вами: меня кошмары посещают все чаще с каждым годом. Ах, как страшно, Алиса, когда у тебя ночь за ночью безвозвратно отнимают часы драгоценного сна!

Подавшись вперед, она схватила мою руку, и в огромных черных глазах вновь мелькнул ужас.

— Почитайте-ка мне немножко, — тихо проговорила она и указала на томик в мраморной обложке с золотым корешком, лежащий на прикроватном столике. — Страница сто двадцатая. Первое стихотворение.

Я взяла книгу и раскрыла, мельком взглянув на титульную страницу. Разумеется, это было очередное творение, принадлежащее перу мистера Феба Даунта: сборник оригинальных и переводных стихотворений под названием «Rosa mundi», который леди Тансор читала в день нашего собеседования.

Найдя указанную страницу, я положила книгу на колени, зажгла стоявшую на столике свечу и начала читать.

Стихотворение состояло всего из шести стансов. Когда я закончила, госпожа попросила прочитать еще раз. Все время, пока я читала, она сидела совершенно неподвижно, откинув голову на подушки и устремив взор за раздвинутый бархатный полог кровати, на бледный полумесяц и далекий темный лес за окном.

— Еще раз, Алиса, — промолвила она, не шелохнувшись.

Я прочитала стихотворение в третий раз, потом в четвертый, к каковому времени уже знала его наизусть.

— Достаточно, — вздохнула миледи. — Можете идти. Думаю, теперь я засну. Я позвоню, если вы мне понадобитесь. В противном случае явитесь ко мне с утра пораньше. Завтра у меня много дел. В семь часов, пожалуйста.

Она закрыла глаза, и я задула свечу. Тихо затворив за собой дверь, я вернулась в свою комнату, еле живая от усталости.

 

II

Епитимья и наказание

В четыре без малого я снова улеглась в постель и накрылась с головой одеялом. В считаные минуты я крепко заснула и спала бестревожным сном, покуда меня не разбудил стук в дверь.

Открыв, я увидела миссис Баттерсби.

— Мисс Горст, вот вы где, — с видимым облегчением произнесла она. — Надеюсь, вы простите меня, но вас требует леди Тансор. Похоже, вы опоздали к ней сегодня. Мне случилось заглянуть к ее светлости по одному мелкому хозяйственному вопросу, и я вызвалась пойти и разыскать вас.

Я взглянула через плечо на часы: половина восьмого.

— Я немедленно спущусь вниз. Огромное вам спасибо, миссис Баттерсби.

— Не стоит благодарности, мисс Горст. Уверена, вы знаете, какое значение ее светлость придает пунктуальности.

Последние слова прозвучали как дружеское напоминание, но у меня опять возникло ощущение, что мне вежливо указывают на мое место, хотя я не находилась в подчинении у домоправительницы.

— Ах да, мисс Горст, — спохватилась миссис Баттерсби, уже собираясь удалиться. — Я подумала, может, вы пожелаете испить чаю со мной — если, конечно, у вас выдастся свободное время. В четыре часа вас устроит?

Когда я вошла в гостиную, госпожа сидела за секретером в красно-зеленом шелковом халате и писала письмо.

— Растопите камин в гардеробной, Алиса, — велела она, не поднимая глаз, — выложите для проветривания мое белье, а потом наберите ванну.

— Слушаюсь, миледи. Я прошу прощения…

— Ничего не говорите, — прервала она меня, продолжая водить пером по бумаге.

Выполнив все распоряжения, я вернулась в гостиную.

— Сейчас я приму ванну, — сказала она, запечатывая конверт с письмом и откладывая в сторону.

Не удостоив меня ни единым взглядом, она проплыла мимо, шурша полами халата, и скрылась в гардеробной, где я приготовила ванну.

Омовение миледи прошло в полном молчании. Только по завершении водной процедуры, когда я затягивала на ней корсет, она наконец посмотрела мне в глаза.

— Вы разочаровали меня, Алиса, — промолвила она, пронзая меня холодным взглядом. — Разве я не ясно сказала, что вы понадобитесь мне в семь часов?

— Вполне ясно, миледи.

— Ну и какие у вас оправдания?

Я честно ответила, что никаких.

— Хорошо. Попытки вилять и изворачиваться сослужили бы вам плохую службу. Вы предпочли сказать правду, как я и ожидала. Но такого не должно повториться ни в коем случае, Алиса, иначе будут последствия. Назначая время, я рассчитываю на вашу пунктуальность. Надеюсь, вам понятно?

— Да, миледи.

— Я недовольна вами, разумеется, — продолжала она, подходя к зеркалу, — ибо ожидала от вас большей обязательности и ясно предупреждала о необходимости соблюдать определенные правила. На сей раз я не стану вас наказывать, но вам придется исполнить небольшую епитимью.

Отойдя от зеркала, она села за туалетный столик и начала перебирать драгоценности в шкатулке.

— Епитимью, миледи?

— О, ничего особенного, — последовал ответ, произнесенный нарочито беззаботным тоном. — Речь идет всего-навсего о пешей прогулке по утреннему сентябрьскому солнышку. В Истон, с письмом. Полагаю, это не очень затруднит вас?

— Нисколько не затруднит, миледи.

— Отправитесь в путь, когда закончим туалет. Пожалуй, сегодня я надену голубое тафтяное.

Я уложила госпоже волосы, как ей нравилось, и помогла облачиться в платье, по которому, следуя совету миссис Битон, я слегка прошлась шелковым носовым платком со всех сторон, пока миледи стояла перед зеркалом. Удовлетворенно кивнув, она вернулась к туалетному столику, извлекла из маленькой шкатулки каплевидный медальон на черной бархотке и надела на шею.

— Вам ведь любопытно, Алиса, что это за медальон и почему он так дорог мне? — спросила она.

— Немного, миледи, — призналась я.

— Я расскажу вам о нем, но не сейчас, поскольку сейчас вам нужно исполнить свою епитимью, а мне надо написать еще несколько писем. Возьмите письмо там, на секретере. Зайдете в гостиницу «Дюпор-армз», что на Маркет-сквер, и оставите его на конторке для приходящей корреспонденции — повторяю, на конторке для корреспонденции. Ни при каких обстоятельствах не отдавайте его адресату лично в руки. Потом сразу же возвращайтесь назад. Натурально, вам не стоит никому упоминать о вашей небольшой епитимье — ради вашего же блага.

Затем, к немалому моему удивлению, миледи, словно спохватившись, заявила вдруг, что должна ехать курьерским в Лондон, по срочному делу.

— Это так скучно, — вздохнула она, — и я в последнее время не выношу Лондон. Но ничего не попишешь. Я вернусь вечером. В мое отсутствие вам нужно будет выполнить несколько мелких поручений.

Вот «несколько мелких поручений», которые, в дополнение к «епитимье», мне надлежало выполнить по возвращении из Истона.

У платья, что миледи надевала вчера, немножко порвался подол, и оно требовало починки; вся ее обувь, оставленная мисс Пламптр в самом непотребном состоянии, нуждалась в тщательной чистке; ее шляпы находились в равно плачевном состоянии («Я обожаю шляпы, — с улыбкой сообщила миледи, — и у меня их великое множество»), и мне следовало почистить все до единой и подновить украшения, где необходимо («Правда, я не припомню, где лежат щипчики для шляпных цветов. Спросите у миссис Баттерсби»).

— Само собой, необходимо хорошенько прибраться в спальне, — продолжала баронесса. — В других обстоятельствах я бы велела вам приступить к уборке сейчас же, но сегодня с этим можно подождать до вашего возвращения из Истона. Ну вот, пожалуй, и все. Теперь, Алиса, бегите заправьте кровать, а я покамест надушусь и допишу письма. Поторопитесь, чтобы поскорее отправиться в Истон. И не забудьте: конторка для корреспонденции — и тотчас же назад. Ждать ответа не надо.

 

III

Старуха

Мой путь в Истон пролегал через речку Эвенбрук, Южные ворота парка и деревню Эвенвуд. На подходе к сторожке — миниатюрному подобию мрачного шотландского замка, с мнимой опускной решеткой, чьи ржавые прутья торчали под темным сводом ворот, — я заметила нарядное трехэтажное здание, проглядывающее за густыми зарослями деревьев справа. Я с уверенностью предположила, что это так называемый «вдовий особняк», бывший дом миледи, где она, по словам мадам, жила со своим вдовым отцом до его безвременной кончины.

Я остановилась, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Особняк чрезвычайно напомнил мне кукольный домик, изготовленный по заказу мистера Торнхау к моему восьмому дню рождения. Размеры и великолепие подарка поразили даже мадам, но мой учитель сказал, что у каждой маленькой девочки должен быть кукольный домик, даже у самой умной, любящей книжки больше кукол, и с улыбкой отмахнулся от восклицаний мадам, что, мол, такой подарок стоит огромных денег и подобные траты едва ли ему по карману.

Кукольный домик очаровал меня с первого же момента, когда мистер Торнхау сдернул с него холщовую покрышку и велел мне открыть глаза, которые несколькими секундами ранее я по его просьбе крепко зажмурила, чтобы усилить радостное предвкушение.

Как же мне хотелось на время волшебным образом уменьшиться в размерах (я всегда считалась высокой для своего возраста), чтобы отворить крохотную дверцу и пройтись по всем комнатам! Особенно хотелось посмотреть из окошек с узорчатыми муслиновыми занавесками на бробдингнегский мир снаружи, а потом взбежать по красивой изогнутой лестнице, протанцевать по верхним комнатам и наконец свернуться клубочком на одной из миниатюрных кроваток.

Изяществом пропорций и декора вдовий особняк в точности походил на мой кукольный домик, и во мне вдруг проснулось детское желание заглянуть в него хоть одним глазком. Но, памятуя о строгих распоряжениях миледи, я не стала сворачивать с пути, а прошла через арку сумрачной сторожки и вышла на дорогу.

Когда я достигла деревни, церковные часы пробили половину десятого. На углу улочки, ведущей к церкви и пасторату, я заметила знакомую фигурку, вышедшую из одного из коттеджей и с мышиным проворством засеменившую прочь.

— Сьюки! — крикнула я.

Она остановилась, повернулась и бегом бросилась ко мне.

— Мисс Алиса! Что вы здесь делаете?

Я объяснила, что иду в Истон, с письмом леди Тансор к какому-то постояльцу «Дюпор-армз».

— Кто бы это мог быть? — удивилась она. — И почему этот человек остановился в Истоне, а не в усадьбе?

— Ты там живешь? — спросила я, глядя на коттедж, откуда Сьюки только что вышла.

— Да, — ответила она. — К матушке приходил доктор, и миссис Баттерсби разрешила мне наведаться домой на полчаса, покуда он был здесь.

Я выразила надежду, что болезнь миссис Праут не опасная.

— Нет… благодарю вас, не опасная, насколько мы понимаем. Скоро ей стукнет семьдесят два — почтенный возраст, по моему разумению, даром что он приносит всякие болячки.

При упоминании имени миссис Баттерсби я хотела было поподробней расспросить Сьюки о домоправительнице, уже вызывавшей у меня самый живой интерес, но вовремя вспомнила, что мне надо поскорее добраться до Истона и обратно, чтобы успеть выполнить все поручения госпожи. Сьюки тоже торопилась вернуться в усадьбу, боясь навлечь на себя неудовольствие миссис Баттерсби. Посему мы попрощались, и я проводила взглядом маленькую фигурку с прыгающими по плечам кудряшками, бегом припустившую прочь.

Выйдя из деревни Эвенвуд и миновав крохотные деревушки Аппер-Торнбрук и Дак-Энд, я свернула на дорогу, что поднималась по отлогому склону лесистой возвышенности, где расположен городок Истон. Раскидистые ветви деревьев по обочинам образовывали над дорогой чудесный лиственный навес, сейчас пронизанный лучами сентябрьского солнца.

Ко времени, когда я достигла Истона, по Маркет-сквер уже сновали толпы людей, поскольку был рыночный день. У дверей и в общих комнатах «Дюпор-армз» тоже царила толчея.

Никого не обнаружив за конторкой в вестибюле, я несколько раз звякнула в колокольчик, и наконец из-за занавески вышел угрюмый сгорбленный старик с засаленной черной повязкой на глазу.

— Я хочу оставить письмо для постояльца.

Старик взял конверт и прочитал надпись на нем, поднеся близко к единственному глазу.

— Би Кей, — пробормотал он себе под нос, а потом повторил инициалы погромче и поотчетливее, закатив глаз к потолку, словно там были написаны нужные ему сведения. Потом он начал медленно кивать.

— Вы знаете этого джентльмена? — спросила я.

— Джентльмена? Господь с вами, нет. Это не джентльмен.

— Не джентльмен? Может, торговец?

— Ха! Только не она.

— А, ясно. Леди.

Я повернулась прочь, но старик окликнул меня. Понизив голос и придвинув украшенную бакенбардами физиономию так близко ко мне, что я почувствовала исходящий от него запах пива, он произнес:

— И не леди. Инициалы принадлежат старухе. Вон той.

Он кивнул в сторону пивной залы, и сквозь застекленную дверь я увидела там женщину лет шестидесяти, которая сидела у камина, жадно осушая стакан.

— Джин с водой, — сообщил старик со скрипучим смешком. — Уже третья или четвертая порция. — Продолжая хихикать, он положил конверт лицом вверх на конторку рядом с колокольчиком и скрылся за занавеской.

Согласно распоряжениям леди Тансор, мне следовало немедленно покинуть гостиницу и направиться обратно в Эвенвуд, но я вспомнила, что мадам призывала меня при выполнении Великого Предприятия проявлять инициативу, а потому решила задержаться на несколько минут и составить подробное впечатление о таинственной старухе.

Вот заметка, бегло набросанная мной в блокноте, а позже дословно переписанная в Секретный дневник.

СТАРУХА (Б. К.) В «ДЮПОР-АРМЗ»

Возраст: около шестидесяти. Седые волосы, неприятное узкое лицо с набрякшими морщинистыми веками и красным носом. Малый рост. Сгорбленная спина. Грязные ногти. Одета в платье, бывшее в моде лет двадцать назад, но теперь выцветшее и залатанное в нескольких местах. Стоптанные пыльные башмаки, каблук левого стерся почти напрочь. Дырка на правом чулке, прямо над щиколоткой.

Наблюдая за старухой, потребовавшей очередной стакан джина с водой, я задавалась вопросом: в силу каких обстоятельств она оказалась здесь, чтобы получить письмо от леди Тансор, переданное с посыльным? Что может связывать миледи с подобной особой?

Выпив стакан до дна, старуха вытерла губы грязным рукавом. Она производила отталкивающее впечатление прожженной шельмы. Даже сейчас, в полухмельном состоянии, она беспрерывно стреляла глазами по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости какой опасности. Тяжело опершись на стол, она с трудом встала и шаткой поступью направилась к двери в вестибюль.

Я тотчас повернулась и двинулась прочь, но путь мне преградила толпа фермеров, входивших с улицы. Я посторонилась, пропуская их, и через несколько секунд почувствовала, что старуха приближается ко мне сзади.

Когда последний из фермеров прошел мимо, я принялась торопливо пробираться к двери, но в следующий миг одноглазый портье вновь появился из-за занавески и окликнул старуху:

— Мадам! Мадам! Письмо для вас.

Спотыкаясь и пошатываясь, она подошла к конторке, взяла письмо и сварливо прокаркала:

— Кто принес?

— Вон та молодая дама, — ответил одноглазый, указывая в мою сторону.

— И кто же вы такая, мисс? — Подступив ко мне, старуха растянула рот в сладкой, но совершенно неубедительной улыбке. — Сдается мне, я не имею удовольствия знать вас, милочка.

Не желая называть сей неприятной особе свое имя, я просто представилась горничной леди Тансор, а затем извинилась и снова двинулась к выходу.

— Нет-нет, погодите минутку, милочка. — Она схватила меня за кисть нечистой узловатой рукой и крепко сжала пальцы.

Я попыталась вырваться, но не сумела: у нее оказалась на удивление сильная хватка. На мгновение я испугалась и рассердилась на себя, что не покинула гостиницу сразу же, как надлежало сделать.

— Горничная леди Тансор, значит? — говорила старуха, продолжая цепко держать мою руку. — А вы прехорошенькая горничная, дорогуша. Сделайте милость, поболтайте немного с бедной старой женщиной, у которой никогошеньки на свете нет.

Прежде чем я успела ответить, внимание мое вдруг привлек силуэт хорошо сложенного мужчины, возникший в дверном проеме.

— Ба, кого я вижу! — воскликнул вновь прибывший. — Да это же мисс Горст!

 

5

ПРОГУЛКА С МИСТЕРОМ РАНДОЛЬФОМ

 

I

Я выслушиваю признание

Поприветствовавший меня голос принадлежал мистеру Рандольфу Дюпору.

Едва он вошел и стремительно направился ко мне, старуха тотчас же разжала костлявые пальцы и торопливо удалилась обратно в пивной зал, где села нахохлившись.

— Что привело вас сюда в рыночный день, мисс Горст? — спросил мистер Рандольф, широко улыбаясь. — Уж не решили ли вы купить корову?

Я из вежливости хихикнула в ответ на шутку, хотя появление молодого человека поставило меня в затруднительное положение.

Я не могла честно сказать, что я делаю в «Дюпор-армз», ибо леди Тансор желала сохранить в тайне свое поручение с письмом, но и откровенно лгать мне не хотелось. Посему я прибегла к полуправде: мол, миледи отпустила меня на все утро, и я зашла в «Дюпор-армз», чтобы перекусить перед возвращением в Эвенвуд. Даже такая вполне простительная ложь вызвала у меня внутренний протест; но по ходу Великого Предприятия мне, несомненно, еще не раз придется прибегать к подобным — и худшим — хитростям, а значит, к ним надо привыкать.

— Вы уже перекусили? — спросил мистер Рандольф. — Да? Замечательно! А что ваша спутница?

— Спутница?

— Пожилая дама, стоявшая рядом с вами, когда я вошел. Верно, случайная знакомая?

— О нет, вовсе не знакомая, — поспешно возразила я. — Она просто приняла меня за кого-то другого. Я знать ее не знаю.

— Ну что ж, — промолвил мистер Рандольф с самым удовлетворенным видом, — если вас ничего больше здесь не держит, вы позволите проводить вас в Эвенвуд? Нет, нет! Нисколько не затруднит! Право, я настаиваю. По такой погоде прогуляться — одно удовольствие. Соглашайтесь, прошу вас.

Я с радостью согласилась, и он вышел прочь, чтобы распорядиться насчет доставки своей лошади обратно в усадьбу, а я осталась ждать в вестибюле.

Оглянувшись через плечо на дверь пивного зала, я обнаружила, что таинственная «Б. К.» исчезла.

Вскоре мистер Рандольф вернулся, подставил мне локоть, и мы с ним вышли на залитую солнцем, шумную Маркет-сквер, теперь битком набитую разномастным сельским людом, толкущимся между прилавками с разным товаром и загончиками с ревущим скотом.

Мой спутник болтал самым веселым и непринужденным образом, словно с давним хорошим другом, показывая мне по дороге различные общественные здания — муниципалитет, хлебную биржу, городское собрание, величественную церковь Апостола Иоанна Богослова — и дома наиболее видных жителей Истона, включая роскошный краснокирпичный особняк доктора Пордейджа, врача леди Тансор.

— Ну-с, мисс Горст, — говорит мистер Рандольф, когда мы выходим за городскую черту и начинаем спускаться по отлогой тенистой дороге, ведущей к деревушке Дак-Энд, — расскажите мне, как вам показался Эвенвуд.

Я отвечаю, что на первый взгляд Эвенвуд производит впечатление райского уголка, где очень трудно быть несчастным.

— Мне не хотелось бы возражать, — с сомнением произносит он, — но рано или поздно несчастье приходит ко всем нам — даже к обитателям райских уголков вроде Эвенвуда.

Я осмеливаюсь заметить, что в таком красивом и благостном окружении любое несчастье переносится гораздо легче, а вот в окружении уродливом и отвратительном — намного тяжелее.

— Я раньше как-то не смотрел на дело с такой стороны, — живо откликается молодой человек. — Вы очень умны, мисс Горст…

Похоже, он хочет добавить еще что-то, но в последний момент прикусывает язык.

— Вы собирались сказать «для горничной»? — спрашиваю я. Но, видя, что он слегка краснеет, и не желая ставить его в неловкое положение, тотчас же признаюсь, что хотела просто поддразнить его, а на самом деле нисколько не обиделась — ведь я ясно сознаю свое место в Эвенвуде.

— Все же вы совсем не похожи на мисс Пламптр и остальных горничных, служивших у матушки, — говорит мистер Рандольф и повторяет чуть тише: — Совсем не похожи.

Я делаю непонимающий вид, ибо мне страшно интересно узнать, какое мнение он составил обо мне.

— Мне кажется, вы рождены не для того, чтобы служить горничной, — поясняет он. — Вот почему матушка отдала вам предпочтение перед всеми прочими соискательницами. Вы ничуть на них не похожи — в вас нет ничего заурядного. Она сразу увидела это, как и я.

— Я сама не знаю толком, для какой участи я рождена, — отвечаю я, начиная находить удовольствие в своей роли. — Знаю лишь, что волею обстоятельств я оказалась вынуждена самостоятельно пробивать дорогу в жизни, пользуясь несколькими небольшими преимуществами, данными мне воспитанием и образованием. У миссис Баттерсби, полагаю, такой же случай.

— У миссис Би?

Упоминание о домоправительнице приводит мистера Рандольфа в замешательство, и я объясняю, что леди Тансор подметила сходство наших с ней жизненных ситуаций: обе мы явно занимали более высокое общественное положение, прежде чем поступили в домашнее услужение.

— А, ну да, — произносит он с заметным облегчением, словно ожидал от меня какого-то иного ответа, а потом добавляет, что всякое сравнение с миссис Баттерсби будет в мою пользу.

Я, разумеется, возражаю, но мистер Рандольф исполнен решимости убедить меня в справедливости комплимента.

— Полно, полно вам, мисс Горст! — восклицает он с шутливым укором. — Не надо ложной скромности! Отец миссис Би был простым священником, весьма ограниченным в средствах, — по крайней мере, я так слышал. Финансовые неурядицы лишили его и его детей того малого, что он имел. Он умер полным банкротом, насколько мне известно. Вы же, с другой стороны…

Я выжидательно смотрю на него.

— В общем, разница в происхождении и воспитании между вами и миссис Би очевидна, так мне кажется. Натурально, я не посмею настойчиво расспрашивать вас, проверяя правильность своей догадки, — ведь мы с вами едва знакомы. От матушки я знаю лишь, что вы сирота. Вас воспитывала какая-нибудь родственница, полагаю?

— Опекунша, назначенная моим отцом перед смертью.

— Вы росли в сельской местности?

— Нет, в Париже.

Внезапно я сознаю, что потеряла бдительность. Мне следует быть осторожнее, пусть я и не сказала ничего такого, о чем не знает мать мистера Рандольфа. Во избежание других, возможно, более затруднительных вопросов я меняю тему разговора и спрашиваю, читал ли он поэму брата о Мерлине и Нимуэ.

Он запрокидывает голову и хохочет.

— Читал ли я поэму Персея? Нет, нет! Боюсь, меня интересуют совсем другие вещи. Я предпочитаю славную рыбалку да добрую охоту. Нет, мисс Горст, я не читал поэму и вряд ли когда-нибудь прочту. Знаю, я много теряю — она превосходна, вне всяких сомнений, — но ничего не поделаешь. Меня все считают болваном в семье, особенно матушка. Классический случай с умом и силой — Персею достался весь ум… Тут матушка постаралась, — продолжает мистер Рандольф. — Она с самого детства всячески поощряла Персея. Он вечно строчил стишки, вечно сидел по уши в какой-нибудь поэтической книге, и она постоянно читала ему вслух — главным образом произведения мистера Теннисона или мистера Феба Даунта, своего бывшего жениха, незадолго до свадьбы убитого каким-то сумасшедшим, знакомым еще по школе. Ужасная история. Матушка так от нее и не оправилась. Полагаю, вы слышали о мистере Даунте?

Я отвечаю, что имя я слышала и раньше, а теперь знакомлюсь с сочинениями мистера Даунта, читая вслух миледи.

— Что ж, — сухо улыбается он, — я вам не завидую. Матушка, конечно же, не дает никому и слова сказать против своего возлюбленного барда, которого оплакивает по сей день. Думаю, она всегда столь настойчиво побуждала Персея подражать ему, поскольку хотела сделать из него своего рода замену. Что же касается до мистера Даунта, он никуда не ушел из матушкиной жизни — он и поныне остается в ее сердце, ее мыслях и навсегда там останется. А на следующей неделе — одиннадцатое.

— Одиннадцатое?

— Одиннадцатого числа каждого месяца матушка отмечает день памяти мистера Даунта, погибшего одиннадцатого декабря пятьдесят четвертого года. В этот день она пойдет в мавзолей, где покоится бедолага.

— Должно быть, — замечаю я, — вашему отцу было очень тяжело жить, постоянно ощущая незримое присутствие покойного возлюбленного своей жены.

— Да нет, — произносит мистер Рандольф, печально и задумчиво глядя вдаль. — Отец всегда мирился с таким положением вещей. Он знал, что ее не переделать. Бедный отец! Он при всем своем старании не мог сравняться с мистером Даунтом, как я никогда не смогу сравняться с Персеем. Матушка по-своему любила отца, но она большей частью своего существа живет в давнем прошлом — во времени, предшествовавшем знакомству с ним. Она не видит в этом ничего плохого, но излишняя сосредоточенность на том, чего уже нельзя изменить, все-таки штука вредная — вы не находите?

— Отчасти вы правы, — соглашаюсь я, думая о своих родителях, которых никогда не знала. — Но с другой стороны, разве не должны мы чтить прошлое и память ушедших от нас людей, чтобы они всегда жили в наших сердцах?

— О да, должны, — откликается он. — Безусловно. Особенно в семье вроде моей. Вам не убежать от прошлого, если вы Дюпор.

Мне льстило, что мистер Рандольф столь доверительно беседует со мной, особой едва знакомой и вдобавок служанкой. Глупо, конечно, но я приняла его откровения за комплимент, свидетельствующий, что он питает ко мне приязнь — возможно, несколько большую, чем приязнь, с какой он, похоже, относился ко всем без изъятья.

— Ваш отец был военным, кажется? — спросила я после непродолжительного молчания.

— Служил в прусской армии. Дослужился до полковника. Даром что был поляком по происхождению.

— Поляком? Как интересно.

— Разве? Боюсь, я особо не задумывался на сей счет. Я ни разу не был в Польше, а отец почти ничего о ней не рассказывал. Он всегда говорил, что предпочитает Англию и что знакомство с моей матерью и переезд сюда стали для него главным успехом в жизни. Мы не поддерживаем отношений с родней с отцовской стороны. Матушка всегда возражала.

— Вы родились в Польше?

— Нет, здесь, в Эвенвуде. А вот Персей родился в Богемии, где отец и мать познакомились. Не у Шекспира ли где-то есть такой персонаж — король Богемии?

— Да, у него, — рассмеялась я. — В «Зимней сказке». Король Поликсен.

— Ага, он самый. Так вот, мой брат — в своем роде некоронованный король. Но я ничего не имею против. Дело в том, мисс Горст, что я очень благодарен Природе, возложившей все наследственные обязанности на Персея. Боюсь, из меня не вышло бы достойного наследника, и я искренне рад, что именно моему брату, а не мне придется однажды надеть корону. Видите ли, я вполне доволен нынешней своей жизнью и не хочу ничего менять.

Похоже, главенствующее положение брата в семье — и как наследника, и как любимца матери — не вызывало у мистера Рандольфа ни малейшего возмущения или зависти, каковые чувства свойственны многим младшим сыновьям.

Я заметила, что старшинство досталось мистеру Персею лишь по случайности рождения.

— Но сумел ли бы я справиться с ролью наследника, появись я на свет первым? Вот в чем вопрос. Нет, мне суждено всегда оставаться в тени брата. Если бы меня такое мое положение не устраивало, тогда другое дело, но оно меня всецело устраивает. Оно позволяет мне… — Мистер Рандольф на миг замялся, потом весело пожал плечами. — Ну, позволяет продолжать поиск разных интересных возможностей. По природе своей я отнюдь не ленив и должен что-то сделать в жизни.

— А чем бы вы хотели заняться? Вы уже выбрали себе поприще?

Несколько мгновений мистер Рандольф смотрел на меня с несвойственным для него уклончивым выражением лица, потом наконец ответил:

— Нет, не сказать чтобы выбрал. Одно время я хотел выучиться на инженера, но матушка и слышать об этом не желала. Конечно, если бы я поступил в университет, как Персей, у меня наверняка составилось бы более ясное представление о моих способностях и наклонностях, но матушка посчитала, что мне там делать нечего, и отдала меня в частную школу-пансион. Вот я и продолжаю осматриваться вокруг — в надежде подыскать себе дело по душе.

После дальнейших моих осторожных расспросов он поведал, что мистер Персей получил самое лучшее образование, какое только возможно, а вот его образованием, к сожалению, почти умышленно пренебрегли.

Наследника отправили в Итон, где учились многие поколения Дюпоров, а потом он поступил в родственное учебное заведение в Кембридже — Королевский колледж. Мистера же Рандольфа поручили заботам часто сменявших друг друга домашних учителей весьма сомнительной компетенции, а затем отослали в Саффолк доучиваться в школе-пансионе, которую держал один священник — бывший сотрудник оксфордского Брейзноз-колледжа. Там, вместе с полудюжиной юных джентльменов такого же склада, он оставался почти два года.

— Конечно, это вам не университет, но я никогда не был так счастлив, как в школе доктора Сэвиджа, — с тоской в голосе сказал мистер Рандольф, не глядя на меня. — И я обзавелся там хорошими друзьями — а с одним из них сошелся особенно близко. Но потом меня забрали домой, и вот я живу здесь… осматриваясь вокруг.

Мы уже миновали Аппер-Торнбрук — скопление крытых соломой хижин, стоявших рядком по обеим сторонам от главной дороги из Истона, — и теперь входили в деревню Эвенвуд. Слева от нас простиралось общественное пастбище, спускавшееся к реке. Мы остановились в самом начале улочки, что пролегала между пастбищем и церковью с примыкающим к ней пасторатом, где жил Феб Даунт в пору служения своего отца в местном приходе, а ныне обитали мистер и миссис Трипп.

— Можно пройти здесь, — промолвил мистер Рандольф, указывая в сторону пастората. — Так быстрее, чем через ворота.

И вот мы прошли по улочке и вскоре вступили в парк. От калитки извилистая тропа отлого поднималась к главной подъездной аллее и смыкалась с ней на вершине возвышенности — там перед нами открылся великолепный вид на огромную усадьбу, чьи восемь купольных башен вырисовывались темным силуэтом на фоне зеленовато-голубого неба.

— Вы сейчас к матушке? — спросил мистер Рандольф, когда мы начали спускаться к реке.

— Нет. Леди Тансор уехала в Лондон.

— В Лондон, говорите? Странно. Она ничего мне не сказала — впрочем, я последний, кому она сообщает о своих планах. Какое-то важное финансовое дело, полагаю, хотя в последнее время она обычно посылает в город Персея.

Немного погодя мы останавливаемся на изящном каменном мосту, перекинутом через Эвенбрук. Мистер Рандольф показывает мне место чуть выше по течению, где он, страстный рыболов, частенько сиживает с удочкой и сетью по утрам, а потом вдруг умолкает на полуслове и поворачивается ко мне.

— Мисс Горст… — Он снимает шляпу и нервно ерошит волосы. — Я не хочу, чтобы вы плохо обо мне думали, и поэтому должен сказать вам кое-что… сделать признание.

Я выражаю удивление, что мистеру Рандольфу уже есть в чем признаться мне после столь непродолжительного знакомства.

— То-то и оно, — следует ответ. — Мне бы не хотелось, чтобы у вас с самого начала составилось неблагоприятное мнение обо мне.

Я даю позволение продолжать и с немалым любопытством жду, когда он заговорит.

Заметно покраснев, он снимает длинный сюртук и кладет на парапет рядом со шляпой.

— Дело в том, мисс Горст, — начинает он, — что наша сегодняшняя встреча была не совсем случайной, знаете ли. Я ехал верхом через деревню и заметил вас на дороге в Истон. Я немножко подождал, потом доехал до города окольным путем и увидел, как вы заходите в «Дюпор-армз». Я поставил лошадь в конюшню и стал ждать на улице, когда вы выйдете. Вы долго не показывались, и я решил зайти в гостиницу и отыскать вас там. Вот мое признание. Вы простите меня?

— За что? — спрашиваю я, позабавленная трогательно-серьезным выражением его лица, вдруг напомнившего мне серьезное личико Амели Веррон, выполняющей в нашей «классной комнате» заданный мной урок.

— Я подумал, вы можете счесть такой поступок… ну… довольно наглым для человека, едва знакомого с вами, — признается он, — а мне не хотелось бы произвести на вас плохое впечатление.

Я заверяю мистера Рандольфа, что вовсе не считаю его поведение наглым или в каком-либо смысле непристойным, но добавляю, что вот миссис Баттерсби, наверное, не согласилась бы со мной.

— Неужели? — говорит он, поворачиваясь, чтобы взять с парапета сюртук и шляпу. — Почему вы так решили?

Я отвечаю, что миссис Баттерсби, похоже, имеет самые строгие понятия о допустимом и недопустимом в отношениях между домашними слугами и теми, кто поставлен над ними.

Мистер Рандольф молча кивает, но на лице у него опять отражается непонятное облегчение.

Когда мы подходим к усадьбе, он обращает мое внимание на изысканную ковку ворот и ограды и указывает рукой на отдельные детали, достойные пристального рассмотрения, низко наклоняясь ко мне, чтобы правильно направить мой взгляд. Потом мы проходим через широкий усыпанный песком двор, мимо инкрустированного изображениями тритонов фонтана, весело плещущего посреди овального газона.

У переднего крыльца мистер Рандольф собирается откланяться, но я останавливаю его вопросом, который крутился у меня в голове с самого момента, как мы покинули мост: почему он последовал за мной в Истон?

— Да так, под влиянием момента. — Он беспечно улыбается. — Просто мне стало интересно, какие у вас могут быть дела в Истоне утром, когда вы должны прислуживать матушке. Любопытство, и ничего больше. Я только не хотел, чтобы вы подумали, будто я действовал исподтишка, когда поехал за вами, а потом якобы случайно с вами встретился. Ну вот мы и дома. Всего вам доброго, мисс Горст. Было очень приятно.

Внезапно заторопившись, он дотрагивается до шляпы и быстро уходит в сторону конюшни.

Лишь тогда я замечаю, что в двери одной из башен кто-то стоит. Миссис Баттерсби. Она провожает взглядом мистера Рандольфа, выходящего со двора, а потом смотрит в мою сторону, но с совершенно бесстрастным, даже холодным выражением лица. Через несколько секунд она удаляется обратно в дом и затворяет за собой дверь.

 

II

Разговор за чаепитием

Я провела день за выполнением разнообразных дел, порученных мне миледи перед отъездом в Лондон, — и, бог ты мой, в каком же раздражении и негодовании я пребывала под конец!

Туфли, туфли, туфли! Всех фасонов и видов — в таком количестве, что и не счесть. И каждую пару требовалось достать, до блеска начистить щеткой, или поваксить, или протереть смоченной в молоке губкой, а затем завернуть в ткань и положить на место.

Потом шляпы, шляпки и прочие головные уборы — тоже бесчисленные. Все нужно было извлечь из картонок одну за другой, чтобы смахнуть с них пыль перьевой метелкой или разгладить щеточкой ворс бархата, а где необходимо — привести в порядок смятые украшения (правда, пришлось обойтись без щипчиков для шляпных цветов: я не захотела спуститься вниз и спросить о них миссис Баттерсби, как велела миледи).

Убрав последнюю картонку, я взялась за иголку с ниткой, чтобы зашить прорешку на вчерашнем платье, а потом принялась за уборку в спальне: все там намыла, начистила, вынесла «ночную вазу» и наполнила графины свежей водой.

Наконец, когда ясный свет дня уже начал меркнуть, я рухнула на диван в гостиной миледи, изнуренная, грязная и в самом скверном расположении духа.

Должно быть, меня сморила дремота, ибо спустя какое-то время я, вздрогнув, очнулась и осознала, что уже почти половина пятого, а миссис Баттерсби приглашала меня на чай к четырем. «Господи, опять опоздала!» — с отчаянием думала я, чуть не бегом спускаясь в столовую для слуг.

Комната домоправительницы — маленькая и уютная, с двумя окнами во двор, где я накануне утром столкнулась со Сьюки, — находилась прямо напротив комнаты старшего дворецкого, в другом конце зала, и к ней вела короткая изогнутая лестница. Перед разожженным камином там стояли удобный диван, кресло с простеганной пуговицами спинкой и низкий столик. Старинный дубовый буфет, заставленный посудой; стол с раздвижными ножками и откидной крышкой в простенке между окнами и два стула рядом; книжная полка с Библией ин-фолио и еще несколькими томиками; два цветных эстампа на стене возле буфета. Довершала обстановку детская лошадка-качалка, выглядевшая здесь несколько несуразно.

Когда я вошла в сопровождении одного из лакеев, миссис Баттерсби сидела с книгой в кресле у камина.

Я извинилась за опоздание и призналась, что заснула от усталости после того, как выполнила все поручения миледи.

— Пожалуйста, не берите в голову, мисс Горст, — промолвила миссис Баттерсби, откладывая в сторону книгу («Дикий Уэльс» мистера Борроу, сразу заметила я). — Работа горничной, как и работа домоправительницы, зачастую бывает весьма утомительной. Вдобавок ко всему, вы ведь еще с утра сходили в Истон и обратно.

Я только сейчас заметила в ее голосе своеобразную певучесть, протяжность — вероятно, последние остатки незнакомого мне акцента. Но — о! — эта неулыбчивая улыбка! Такая двусмысленная, многозначительная, раздражающе загадочная! Миссис Баттерсби видела, как я возвращаюсь домой с мистером Рандольфом; она знает также, куда я ходила, но вряд ли знает зачем. Она, вне всяких сомнений, не одобряет, что мистер Рандольф сопровождал меня на обратном пути из Истона, как не одобрила бы, что Сьюки называет меня по имени, если бы услышала такое. Однако она само радушие и дружелюбие, когда подает мне полную чашку, принесенную одной из кухонных служанок, и на лице у нее ни тени осуждения. Только к концу чаепития, в ходе которого наша беседа сводилась к обмену самыми банальными общими фразами, я начинаю чувствовать скрытое неудовольствие домоправительницы.

— Ну что ж, мисс Горст, — говорит она, когда служанка с подносом удалилась, — надеюсь, вы славно прогулялись в обществе мистера Рандольфа Дюпора. Похоже, погода сегодня располагала к прогулкам — хотя сама я из дома не выходила, занятая своими хозяйственными обязанностями.

Вот оно! Завуалированное порицание и обвинение, тонкая шпилька в мой адрес, отпущенная с величайшей ловкостью.

— Да, очень славно, — отвечаю я с самым простодушным и безмятежным видом. — Мистер Дюпор чрезвычайно приятен в общении, и погода сегодня, как вы верно заметили, чудесная.

— Вы правы, — говорит она, беря свою чашку. — Мистер Рандольф и вправду весьма приятен в общении. Такой непринужденный, такой искренний — и такой не похожий на брата. Окружающие в большинстве своем считают мистера Персея высокомерным и неприступным, каковые качества напрочь отсутствуют у младшего брата.

Пауза. Маленький глоток. Улыбка.

— Вы ходили в Истон по собственному почину, полагаю?

— Да. Миледи любезно отпустила меня на все утро, поскольку дела призвали ее в город.

— Поздравляю вас, мисс Горст. Подумать только — не успели вы приехать в Эвенвуд, а леди Тансор уже отпускает вас на целое утро! Беспрецедентный случай, я бы сказала. Ваша предшественница не пользовалась такими милостями.

— Мисс Пламптр?

— Ну да. Мисс Дороти Пламптр. Конечно, она была начисто лишена обаяния, что шло ей во вред.

— Но я слышала, она плохо служила миледи, — неискренне говорю я. — Еще я слышала, здесь вышла какая-то неприятная история, ставшая причиной ее увольнения. Надеюсь, я не позволяю себе лишнего?

— Ничуть. Все разговоры, происходящие между нами двумя здесь, в этой комнате, носят сугубо частный характер, и вы совершенно верно слышали: действительно, имел место прискорбный инцидент — кража одной из брошей ее светлости. Я лично в жизни не поверила бы, что мисс Пламптр способна на такое. Она так и не призналась в краже, хотя в конечном счете брошь нашли в ее комнате. Но все это осталось в прошлом. Теперь место мисс Пламптр занимаете вы, мисс Горст, и вас ждет совсем другое будущее, я уверена.

Я улыбаюсь, словно польщенная комплиментом, но помалкиваю.

— Мистер Покок прав, — добавляет она. — «Умница-разумница» — так он вас назвал, кажется? В любом случае, вы очень хорошо осведомлены о здешних событиях — прямо-таки маленькая лазутчица! Сначала профессор Слейк, теперь мисс Пламптр — не говоря уже о том, сколь быстро вы снискали расположение и леди Тансор, и мистера Рандольфа. Мистер Персей Дюпор, несомненно, будет следующим — или вы и его уже покорили? Вот это была бы настоящая победа! Все-таки сам наследник!

К вечной полуулыбке теперь добавляется тихий смех и добродушно-лукавое выражение лица. «Мы с вами уже стали друзьями, — словно говорит чарующий взгляд миссис Баттерсби, — а друзья могут говорить друг другу подобные вещи, не боясь обидеть». Но я не верю. Она не питает ко мне приязни и не хочет подружиться со мной, хотя я понятия не имею, каким своим поступком я настроила ее против себя. Неужели она не может простить мне невольную дерзость, выразившуюся в том, что я — простая горничная — позволила мистеру Рандольфу Дюпору проводить себя до Эвенвуда? Или дело в ревности к миледи, благоволящей ко мне? А может, считая меня равной по общественному положению, она опасается соперничества с моей стороны?

В разговоре с леди Тансор я назвала миссис Баттерсби «весьма толковой особой» — и да, она явно обладала умом и способностями, ставившими ее выше всех прочих слуг. Я не сомневалась, что она занимала в Царстве Прислуги особое положение (практически заместительницы или полномочной представительницы леди Тансор), которое страстно желала сохранить за собой. Какой бы ни была причина ее недоброжелательного отношения, мне хотелось выяснить, в чем именно она заключается. Пока же я знала лишь, что неожиданно для себя обзавелась врагом.

Тут в дверь постучала служанка, подававшая нам чай, и доложила, что в сухую кладовую проникли крысы — не может ли миссис Баттерсби прийти сейчас же?

— Что ж, долг зовет, — со смиренным вздохом промолвила домоправительница, когда служанка удалилась. — Он постоянно зовет. Сейчас у меня законный час отдыха — и вот вам пожалуйста. Боюсь, нам придется закончить нашу в высшей степени интересную беседу и мистеру Борроу придется подождать до моего возвращения — а вернусь я, скорее всего, ближе к полуночи. Как всегда.

Еще один вздох.

— Иные просто не могут позволить себе такую роскошь, как проводить время в свое удовольствие. Вечно появляются какие-то дела — вот теперь крысы!

Продолжая говорить, миссис Баттерсби поднимается с места и ставит мистера Борроу обратно на книжную полку.

— Но не беда. Было очень приятно, мисс Горст. Тут, в Эвенвуде, вы подчиняетесь только ее светлости и никому больше — как и я. Но если вам на первых порах, пока вы привыкаете к здешним порядкам, понадобится моя помощь или совет, я полностью к вашим услугам. Все считают меня довольно строгой особой, знаете ли. Возможно, я и вправду такая. Но я держусь иначе с теми, над кем не имею власти, а потому на вас моя строгость никогда не распространится, мисс Горст.

Миссис Баттерсби уже отворила передо мной дверь. Наши взгляды встречаются.

— Надеюсь, вы еще как-нибудь зайдете ко мне? — спрашивает она, когда я переступаю через порог.

— Конечно, миссис Баттерсби, с превеликим удовольствием, — говорю я с самой любезной улыбкой. — Если выдастся свободная минутка.

 

III

Акт милосердия

Миледи вернулась из Лондона только к семи и тотчас вызвала меня, чтобы одеться к ужину. Она выглядела усталой и подавленной после хлопотного дня.

— Вы исполнили вашу небольшую епитимью? — холодно осведомилась она, едва я вошла.

— Да, миледи.

— И сразу отправились обратно в усадьбу, как я велела?

Заметив мои колебания, она сурово поджала губы.

— Вам есть что сказать мне?

Памятуя о необходимости любой ценой завоевать доверие госпожи, я почла за разумное сообщить о своей встрече с «Б. К.». Услышав, что я не только видела получательницу письма, но и разговаривала с ней, леди Тансор заметно взволновалась и тотчас отошла к окну, где стала спиной ко мне, нервно теребя черную бархотку на шее.

— Так значит, вы пообщались с ней? — спросила она, продолжая смотреть в окно.

— Очень коротко, миледи, — просто сказала, что мне надо незамедлительно вернуться в Эвенвуд.

— И больше ничего?

— Ничего, миледи.

— А она сказала вам что-нибудь?

— Нет, миледи. Ничего существенного.

После этих моих слов баронесса испустила протяжный вздох, и поза ее стала менее напряженной.

— Какое у вас составилось мнение о ней? — спросила она далее.

Не желая случайно оконфузиться, я заметила лишь, что женщина эта, похоже, стеснена в средствах, и затем осмелилась высказать предположение (на самом деле единственное, пришедшее мне в голову относительно личности «Б. К.»), что прежде она работала в услужении, а ныне впала в нужду.

— Да! — воскликнула леди Тансор, внезапно просветлев лицом. — Вы угадали! Вы сущее чудо, Алиса. Вижу, впредь мне придется быть поосторожнее, иначе вы раскроете все мои маленькие секреты! Вы правы: она служанка, бывшая няня, одно время смотревшая за моей сестрой и мною. Милая, славная миссис Кеннеди!

— Значит, ее зовут Кеннеди? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает миледи и после непродолжительной паузы добавляет: — Миссис Берта Кеннеди — в детстве мы называли ее Би-Кей.

— А муж у нее есть?

— Она вдова, увы, и оказалась в крайне стесненных обстоятельствах. Разумеется, я почитаю своим долгом выдавать ей небольшое вспомоществование, когда она обращается ко мне, что она делает крайне неохотно и с полным пониманием необходимости сохранять наши сношения в тайне. В сегодняшнем письме я послала немного денег, дабы облегчить ей нынешнее бедственное положение. Вот почему я велела вам тотчас же возвращаться обратно — чтобы не ставить дорогую миссис Кеннеди в неловкое положение. Бедняжка! Увидеть ее в такой нужде спустя долгие годы — это стало для меня настоящим потрясением.

— Так значит, вы виделись с ней, миледи?

Она на миг смешалась, но быстро овладела собой.

— Разве я сказала «увидеть»? Я имела в виду, разумеется, узнать о ее жизненных невзгодах из письма, недавно полученного от нее.

Баронесса медленно опустилась на приоконный диванчик — с тихой улыбкой, которая, полагаю, долженствовала выражать умиление, вызванное мыслями о бывшей няне, но в которой мне, при воспоминании о противной неряшливой старухе с грязными цепкими руками, почудилось скорее облегчение.

Одев миледи к вечерней трапезе, я наконец вернулась в свою комнату, подробно записала в Секретном дневнике все события дня и немного почитала мистера Уилки Коллинза, пока мне самой не настало время спуститься к ужину.

За столом в комнате старшего дворецкого сидели в ряд мистер Покок, мистер Маггз, Генри Кресвик и Джон Бримли, камердинер мистера Рандольфа, — самодовольный толстощекий малый с густо напомаженными волосами и насмешливо-презрительным видом человека, познавшего тайны мироздания, недоступные больше никому на свете.

Миссис Баттерсби молча сидела на своем месте во главе стола. Рядом с ней располагался еще один человек, которого, вместе с Джоном Бримли, мне сейчас представили: мистер Артур Эпплгейт, сам старший дворецкий.

— Так вы говорите, погребение состоится в следующую среду, мистер Покок, — произнес мистер Эпплгейт — чисто выбритый круглолицый мужчина с коротко подстриженными седыми волосами и хриплым одышливым голосом.

— Точно так, — подтвердил дворецкий, отпивая глоток ячменной воды. — Тринадцатого числа в одиннадцать. Мистер Кэнди, насколько мне известно, тяжело болен и дни его сочтены, так что службу придется отправлять мистеру Триппу. Ах, был бы здесь доктор Даунт! Вот уж кто имел призвание к таким делам. Лучше его никого не знаю.

— Значит, мистер Покок, вы застали время, когда местный приход возглавлял доктор Даунт? — спросила я.

— Ну да, — ответил он. — Я поступил сюда на службу в пятьдесят седьмом году, в должности младшего дворецкого под началом мистера Крэншоу. Доктор Даунт покинул бренный мир в следующем году, но в округе все хорошо помнят его как человека исключительно образованного и очень доброжелательного.

— Здесь вы правы, — согласился мистер Маггз, уже перебравшийся в кресло у камина, чтобы выкурить трубочку. — И как же все у нас переменилось с появлением нового пастора!

— Ну, он уже давно не новый, Маггз, — возразил мистер Покок. — Однако вы правы: мистер Трипп во всем полная противоположность своему предшественнику. И да, доктор Даунт превосходно проводил заупокойные службы. Я присутствовал на похоронах старого Боба Мандэя — последних с участием прежнего пастора, если мне не изменяет память, — и скажу вам прямо: я в жизни не слышал надгробной речи лучше. Но сколь же, верно, было тяжело — даже для него, привычного к таким вещам, — похоронить единственного сына, причем всего спустя год после того, как он проводил в последний путь своего давнего друга, отца миледи. Это доконало беднягу, вне всяких сомнений.

— Да, истинно так, — согласился мистер Эпплгейт, печально качая головой.

— Леди Ти, полагаю, будет на похоронах старого профессора? — спросил Генри Кресвик.

— Ну разумеется, — вступил в разговор всезнающий Джон Бримли, одаряя своего собрата-камердинера презрительной улыбкой.

— А ты-то что знаешь на сей счет, Джон Бримли? — пренебрежительно бросил Кресвик.

— Уж всяко побольше твоего.

— Да, она будет, — вмешался мистер Покок, кидая предостерегающий взгляд на обоих молодых людей и отпивая очередной глоток ячменной воды.

Когда он поставил стакан на стол, я спросила, как долго покойный профессор Слейк исполнял обязанности хранителя библиотеки. Дворецкий на миг задумался, потом крикнул в открытую дверь, обращаясь к мужчине в старомодном фраке с бархатными лацканами, стоявшему у камина в столовой зале и разговаривавшему с одним из подручных мальчишек:

— Эй, Джеймс Джарвис! Когда профессор Слейк впервые приехал сюда?

— В феврале пятьдесят пятого, — незамедлительно последовал ответ.

— На Джеймса Джарвиса всегда можно положиться, — сказал мистер Покок, явно довольный собственной смекалкой, выразившейся в том, что он мигом сообразил переадресовать вопрос к обладателю столь феноменальной памяти. — Тридцать лет служит здесь привратником и ни разу такого не случалось, чтобы он запамятовал какую-нибудь дату. Профессор Слейк, мисс Горст, был добрым другом доктора Даунта и отца ее светлости, мистера Пола Картерета — вам, верно, известно, что мистер Картерет приходился кузеном покойному лорду Тансору, хотя и служил у него секретарем?

Прежде чем я успела ответить, зазвонил один из множества колокольчиков, висевших в дальнем углу комнаты.

— Бильярдная, — усмехнулся мистер Покок, вставая из-за стола. — Опять мистер Рандольф разбивает в пух и прах своего брата. Мистер Персей всегда топит горечь поражения в крепком бренди. Псовая охота да бильярд — только в них мистер Рандольф и берет верх над братом, благослови Господь славного малого. Но на свете не найдется сердца добрее или преданнее, точно вам говорю.

— Кто хочет знать?

Неожиданный вопрос — никак не связанный с последним предметом разговора — громогласно прозвучал из уст вышеупомянутого Джеймса Джарвиса, сейчас стоявшего в дверях.

— Что такое, Джарвис? — удивился мистер Покок.

— Кто хочет знать, когда старый Слейк приехал в Эвенвуд?

— Присутствующая здесь мисс Горст.

Мистер Джарвис отвесил мне глубокий поклон и сказал, что рад со мной познакомиться.

— Тому назад двадцать один год и семь месяцев, с точностью почти до дня, — затем сообщил он всему собранию с видом человека, готового бросить вызов любому, кто усомнится в его памяти или вычислительных способностях. — И большую часть указанного времени он вел себя как распоследняя зануда.

— В чем же выражалось его занудство? — с любопытством спросила я, хотя и почувствовала на себе неодобрительный взгляд миссис Баттерсби.

— Да в том, — сердито ответил раздражительный мистер Джарвис, — что он талдычил всем и каждому, кто соглашался слушать, и многим, кто слушать не желал, будто на старого Картерета напали из-за документов, а не из-за денег. Документы, ну прямо! На документы небось пива не купишь.

— Довольно, Джеймс Джарвис.

Замечание, произнесенное тихим, но твердым голосом, исходило от миссис Баттерсби.

— Вас, кажется, предупреждали насчет неуместных разговоров, — продолжала она, — и я уверена, мистер Эпплгейт не желает слышать подобных речей в своей комнате.

Мистер Эпплгейт, явно не чувствовавший себя хозяином в собственной комнате, смущенно промямлил: «Совершенно верно, миссис Баттерсби», — и почесал в затылке.

— С каких это пор, Джейн Баттерсби, чистая правда стала считаться неуместной? — осведомился мистер Джарвис, расправляя плечи и смело встречая пристальный взгляд домоправительницы — каковой акт открытого неповиновения заставил меня мысленно воскликнуть: «Браво!»

— Вы премного меня обяжете, Джеймс Джарвис, — промолвила миссис Баттерсби, умеряя свою вечную улыбку до едва заметной, — если прикусите язык, пока не сболтнули что-нибудь такое, о чем позже пожалеете. Миледи было бы крайне неприятно узнать, что ее привратник без всякого стеснения сплетничает о делах, связанных с ее покойным отцом, которые совершенно его не касаются.

Сделанный спокойным тоном, но все же резкий выговор и завуалированная угроза могли бы привести в трепет менее стойкую душу; но привратник, похоже, давно привык к подобным стычкам с домоправительницей и лишь безразлично пожал плечами в ответ, а потом добавил, что он просто-напросто сказал правду, что бы там ни думали иные.

— Документы! — скептически пробормотал он себе под нос, с раздосадованным видом удаляясь обратно в столовую залу. — Да кому они нужны, документы-то?

В последующие дни в моей жизни начал устанавливаться распорядок, в согласии с которым она протекала вплоть до… я не стану заканчивать фразу, ибо еще не все рассказала о первых неделях своего пребывания в Эвенвуде. По-прежнему оставаясь в неведении относительно планов мадам, я жила в постоянной тревоге перед будущим, часто переходящей в страх, но одновременно испытывала странный восторг при мысли о предстоящем приключении.

Я вставала рано и, если утро выдавалось погожее, спускалась по винтовой лестнице на террасу, где миледи ежедневно совершала утренний и вечерний моцион, и гуляла в садах до своего завтрака в комнате старшего дворецкого. Потом я помогала госпоже одеться, а пока она завтракала, обычно в обществе мистера Персея и мистера Рандольфа, я проветривала постельное белье, заправляла кровать и наводила в спальне безупречный порядок. Миледи возвращалась в свои покои около одиннадцати — после того, как прочитывала всю корреспонденцию и отдавала различные распоряжения своему секретарю, мистеру Баверстоку, и управляющему поместьем, мистеру Лансингу — часто в присутствии мистера Персея.

Госпожа выдала мне список дел (она обожала составлять списки), которые надлежало регулярно выполнять. Через день, начиная с понедельника, я должна была посыпать ковры в ее покоях сухими чайными листьями, а потом сметать все веником. Еще мне вменялось в обязанность по понедельникам мыть зеркала и прочие стеклянные изделия; по средам — снимать с полок и протирать книги; а по пятницам — начищать до блеска деревянные стенные панели.

Каждую вторую субботу я должна была доставать одно за другим платья миледи, зимние и летние, и тщательно обследовать все до единого (даже ни разу не надеванные), проходясь по ним щеткой, удаляя пятна и прочие загрязнения, подштопывая при необходимости, а потом убирать обратно в гардеробы и комоды. Занятие это оказалось не только бессмысленным, а еще и страшно утомительным — представьте, каково по многу часов кряду чистить щеткой бархат и твид, тереть шелк шерстяной тряпочкой, разглаживать утюгом измятый муслин, — и одна мысль о нем приводила меня в содрогание, ибо по таким дням я возвращалась в свою комнату после ужина еле живая от усталости, думая о том лишь, как бы поскорее добраться до кровати. Нередко я просыпалась в безмолвной ночной темноте, полностью одетая.

Раз или два в неделю миледи выезжала с визитами и неизменно брала меня в сопровождающие; пока она часами общалась с хозяевами дома, я сидела в какой-нибудь полутемной каморке на половине слуг, часто забившись в угол по собственной воле. Однако я совсем не расстраивалась, поскольку всегда имела при себе книгу и очень скоро с головой уходила в очередной криминальный или авантюрный роман. Иные слуги в соседских домах считали меня несносной гордячкой, но я не обращала на это внимания. Для меня было счастьем хотя бы ненадолго освободиться от роли услужливой горничной и просто приятно провести время.

По вечерам я помогала госпоже нарядиться к ужину, а потом подготавливала спальню ко сну. После ужина она обычно просила меня почитать вслух одну из бесконечных эпических поэм мистера Даунта, а иногда — блаженное облегчение! — несколько более удобоваримых лирических стихотворений того же автора. Затем, пока миледи совершала вечерний моцион на террасе, я убирала на место одежду, наводила для нее всяческий уют, а по ее возвращении помогала ей разоблачиться.

О, все эти утомительные занятия, от которых грубели руки! Штопка, выведение пятен, приготовление лосьонов, помад и фиксатуаров для волос, чистка щеток и гребней, мытье воротничков в растворе трагакантовой камеди! Единственной обязанностью, доставлявшей мне истинное удовольствие, было подливание духов в опустевшие флаконы. Я убедила себя, что не делаю ничего непростительного (и вообще беру то, что мне причитается), если изредка отливаю чуточку самых любимых своих духов для собственного пользования.

В пятницу первой недели моего пребывания в Эвенвуде, когда миледи уехала из дома без меня, я взяла в свою комнату один из ее кружевных воротничков, чтобы починить; еще я собиралась записать в Секретный дневник события предыдущего дня, не записанные накануне вечером по причине крайней моей усталости.

Примерно часом позже, полагая, что она еще не вернулась, я спустилась вниз с намерением положить воротничок на место и вошла в господские покои без стука — но застала там баронессу сидящей на диване рядом с джентльменом самой поразительной наружности.

— О, миледи! — испуганно вскричала я, досадуя на свою неосмотрительность. — Прошу прощения! Я думала…

— Алиса, дорогая, — промолвила она, поворачиваясь к своему визитеру. — У нас гость. Прошу любить и жаловать: мистер Армитидж Вайс.

 

6

ПЕРВОЕ ПИСЬМО МАДАМ

 

I

Знакомство с мистером Вайсом

При виде мистера Армитиджа Вайса я тотчас напрягла ум в поисках слова — точного слова — для описания необычного облика сего господина.

Ниже приводятся первые мои впечатления о нем, впоследствии записанные в Дневнике:

МИСТЕР АРМИТИДЖ ВАЙС

Внешность: лет сорок — сорок пять? Высокий и худой; длинное тело, длинные руки, длинные (ну очень длинные) ноги. Производит впечатление сдержанной силы, готовой проявиться в любой момент. Жилистый. Прямые черные брови, резкие черты лица, выбритый до синевы подбородок. Коротко подстриженные бакенбарды. Роскошные усы с вытянутыми в стороны набриолиненными кончиками — похожие на усы Наполеона III, только гораздо короче — придают ему иностранный вид. Густые черные волосы, слегка волнистые, напомаженные и зачесанные назад со лба и висков. Поразительно длинный нос, прямой и острый. Маленькие темные глаза, холодный цепкий взгляд. Наружность эффектная во всех отношениях — даже привлекательная, хотя совсем не в моем вкусе. Дорого одет. Жилет в черно-белую клеточку с черными шелковыми лацканами. Золотые часы на толстой цепочке. Массивный перстень-печатка на правой руке. Туго накрахмаленная белая сорочка. До блеска начищенные туфли.

Характер: гордый, самоуверенный, хищный. Мне кажется, он человек эгоистичный и своекорыстный, считающий мир своим личным владением и полагающий, что все и вся в нем призвано служить к его выгоде или увеселению.

Вывод: умен и обаятелен, но хитер и опасен.

Пока я стою, впитывая первые впечатления о мистере Вайсе, словно замагнетизированная бесстрастным, оценивающим взглядом темных глаз, в голову мне вдруг приходит слово, точно характеризующее этого человека.

Волк. Мистер Вайс — волк, и все в нем — волчье.

— Как поживаете, Алиса? — произносит он, медленно поднимаясь с дивана и улыбаясь в высшей степени приятной и, несомненно, давно отрепетированной улыбкой.

Шести футов ростом самое малое, он опирается на эбеновую трость с серебряным набалдашником. Когда мистер Вайс делает шаг ко мне, я вижу, что он припадает на правую ногу.

— Благодарю вас, сэр, хорошо, — отвечаю я, почтительно приседая.

Потом спрашиваю миледи, можно ли мне отнести починенный воротничок в гардеробную. Положив воротничок на место в комод, я уже собираюсь вернуться в гостиную, когда вдруг слышу, как мистер Вайс спрашивает леди Тансор:

— Так это та самая девушка?

— Да, — отвечает миледи приглушенным голосом. — Но миссис Кей ничего ей не сказала.

— Вы уверены?

— Разумеется.

Я не могла дольше задерживаться у приоткрытой двери гардеробной, не вызывая подозрений, а потому, нарочно погремев дверной ручкой, вышла обратно в гостиную.

— Да, кстати, Алиса, — промолвила леди Тансор беззаботным тоном, — по совету мистера Вайса я отправила мисс Гейнсборо письмо с просьбой подтвердить выданную вам рекомендацию. Будучи юристом, мистер Вайс относится к подобным делам весьма щепетильно и считает, что я проявила легкомыслие, не написав вашей прежней работодательнице в первый же день. Но я была совершенно очарована вами, а потому не сделала того, что сделала бы в любых других обстоятельствах при найме новой служанки. Разумеется, это простая формальность.

— Простая формальность, — с улыбкой повторил мистер Вайс.

— Собственно говоря, я только что получила ответ от мисс Гейнсборо.

Она взяла письмо с секретера. Я с замиранием сердца взглянула на почерк, но сразу увидела, что он принадлежит не мадам и не мистеру Торнхау.

— Все в порядке, как я и следовало ожидать, — сказала леди Тансор.

— Как и следовало ожидать, — повторил мистер Вайс, снова с хитрецой улыбаясь.

— Благодарю вас, миледи, — ответила я, радуясь, что принятые моей опекуншей меры оказались столь действенными. — Я вам понадоблюсь в обычное время сегодня вечером?

— Да, Алиса. А сейчас можете идти.

В положенное время я явилась в покои леди Тансор, чтобы помочь ей одеться к ужину.

— Какое у вас сложилось мнение о мистере Вайсе? — спросила она, разглядывая свое отражение в зеркале.

— Даже не знаю, миледи. Мне показалось, он очень приятный джентльмен.

— Приятный? Ну да, мистер Вайс умеет быть приятным, когда хочет. Что еще?

— Я, право, не знаю, миледи.

— Не знаете или не хотите говорить? — осведомилась она, явно раздраженная моим нежеланием поподробнее высказать свое мнение о госте. — Ну же, Алиса! У вас наверняка есть что еще сказать о мистере Вайсе, даже после столь краткого знакомства. Мы с вами не поладим, коли вы не будете откровенны со мной.

— Уверяю вас, миледи…

— Уверяете меня?! Вы смеете уверять меня?!

Словно черная туча набежала на лицо госпожи, омрачая черты (точно такое выражение я видела у нее прежде, когда она потребовала обращаться к ней не иначе, как «миледи»), и она уставилась на меня в совершенной ярости, причины которой я решительно не понимала.

— Не вам уверять меня в чем-либо; вам надлежит делать, что я велю и когда я велю. У вас составилось некое мнение о мистере Вайсе — и вы мне его выскажете.

Я попыталась сообразить, как лучше ответить, но в следующий миг миледи вдруг прижала ладони к вискам и отвернулась, словно мучимая жестокой болью. Тогда я поняла, что дело вовсе не во мне и вспышка бешенства вызвана иной причиной.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, миледи? — спросила я.

— Да-да, вполне, — резко произнесла она. — Пожалуйста, не полошитесь. Я просто хочу, чтобы вы сообщили мне свои впечатления о мистере Вайсе, а потом удалились восвояси. Он вам понравился?

Я почтительно заметила, что мне не пристало высказывать какое-либо мнение о мистере Вайсе, а уж тем паче говорить, понравился он мне или нет, когда я совсем ничего о нем не знаю, но миледи не приняла такого ответа. Она продолжала раздраженно настаивать, и наконец я в мягких выражениях коротко изложила свои впечатления и в заключение заметила, что мистер Вайс, судя по всему, разносторонне одарен от природы, каковая особенность всегда заметна в мужчинах определенного типа (откуда взялось это категоричное утверждение, я понятия не имею), и потому он показался мне человеком, к которому всегда можно обратиться за советом и помощью в трудных обстоятельствах, с уверенностью рассчитывая и на первое, и на второе.

— Простите меня, Алиса.

Не промолвив более ни слова, миледи быстро прошла в спальню и затворила за собой дверь.

Я прождала свыше десяти минут, но дверь спальни оставалась закрытой. Наконец я поднялась обратно к себе и занялась там своими делами, каждую секунду ожидая звонка.

Прошло полчаса, а колокольчик так и не зазвонил. Тогда я спустилась к Красно-золотой гостиной и заглянула в приотворенную дверь.

Миледи находилась там, восседала во главе стола. Мистер Вайс и мистер Персей Дюпор располагались по обеим сторонам от нее, друг напротив друга. Мистер Рандольф сидел рядом с братом, дальше всех от своей матери.

С ней произошла явная перемена. Теперь она выглядела оживленной и безмятежной: непринужденно болтала, улыбалась, смеялась, отпускала шутки, обращаясь поочередно то к старшему сыну, то к мистеру Вайсу. В чем бы ни заключалась причина ее недавнего скверного настроения, она, казалось, и думать о ней забыла.

Своего младшего сына миледи словно не замечала, и ни она, ни двое других джентльменов не предпринимали никаких попыток вовлечь его в общий разговор. Как следствие, мистер Рандольф поглощал пищу и пил вино в отстраненном молчании, предоставляя остальным троим наслаждаться живой беседой.

Мистер Персей Дюпор только сегодня вечером вернулся в Эвенвуд из Лондона, где провел несколько дней, и я впервые увидела его после нашей случайной встречи в первое утро моего пребывания здесь.

Сейчас, когда он сидел рядом с младшим братом, разница в наружности у них двоих казалась еще более разительной, чем мне помнилось. Сходство же мистера Персея с леди Тансор было поистине изумительным — оно проявлялось не только во многих чертах внешнего облика, но также в нескольких особенностях мимики и жестикуляции, которые я только теперь начала замечать: молодой человек в точности, как мать, чуть запрокидывал голову и смотрел словно бы свысока, когда мистер Вайс обращался к нему; он точно так же слегка поджимал губы, обдумывая какой-нибудь вопрос; а главное — точно также порой вперял вдруг в собеседника немигающий пристальный взгляд, превращавший его красивое лицо в застылую маску.

Поглощенная своими наблюдениями, я не сразу осознала, что рядом со мной кто-то стоит.

— Эй! Чем это вы тут занимаетесь, а? Шпионите в нашем стане?

Ко мне с ухмылкой обращался парень лет восемнадцати, с румяными щеками и непокорными волосами, торчащими в разные стороны, невзирая на обильное количество нанесенной на них помады. Он был в ливрее и слишком тугом для него воротничке, а в руках держал поднос с мороженым — хотя, похоже, не особо спешил подать лакомство на господский стол.

— Кто вы такой? — осведомилась я.

— Скиннер, Чарли, — сообщил он, а потом добавил, подмигнув: — А вот кто вы такая, можете не говорить. Я уже знаю. Мне Сьюки Праут сказала. Вы мисс Горст, и я рад, страшно рад с вами познакомиться.

Он обшарил меня глазами с головы до пят, но с таким откровенным, простодушным интересом, что я нисколько не обиделась, а лишь позабавилась.

— Что ж, Чарли Скиннер, — сказала я, — я тоже рада знакомству с вами. Вы друг Сьюки?

— Даже больше, — ответил он. — Она мне приходится двоюродной сестрой.

— Не знаете ли, где я могу найти вашу сестру сейчас? Она у себя дома?

— Как пить дать. Могу отвести вас к ней, коли хотите, — вот только закончу здесь.

Я сказала, что не нуждаюсь в провожатых, поскольку уже знаю, где живут Сьюки и ее мать, и у Чарли вытянулось лицо от разочарования.

— Погодите-ка, — сказал он потом, посмотрев в окно позади меня. — Вам сейчас нельзя идти, мисс. Уже темнеет, и на дворе дождь.

И действительно, последний вечерний свет, еще окрашивавший небо, когда я спускалась вниз, теперь погас, и по оконному стеклу стекали дождевые струйки.

— Хорошо, Чарли Скиннер. Будьте так любезны, передайте сестре при следующей вашей встрече, что мисс Горст низко ей кланяется и желает переговорить с ней при первом же удобном случае. Вы сделаете это?

— Да, мисс, конечно, — ответил малый, расправляя плечи, точно солдат на параде, да с такой живостью, что я испугалась, как бы он не выронил поднос.

Тут из служебной двери появился мистер Покок.

— Так, Скиннер, в чем дело? — сурово вопросил он. — Давай-ка пошевеливайся, парень, пока мороженое не растаяло.

— Слушаюсь, мистер Покок, — откликнулся Чарли и поспешил в столовую залу, подмигнув мне напоследок.

— Ах да, мисс, сегодня вам пришло письмо с почтой, — сказал мистер Покок. — Мэннерс должен был отнести его к вам наверх, но я только сейчас увидел, что оно по-прежнему лежит на столике у передней двери. Прикажете сходить за ним?

Я сказала, что схожу сама, и быстро направилась в вестибюль. Взяв там письмо, я торопливо поднялась в свою комнату и заперла за собой дверь.

Я зажгла лампу и села на кровать, держа в дрожащих руках первое из трех Разъяснительных Писем, где мадам обещала постепенно излагать сведения, проясняющие характер Великого Предприятия, и сообщать, как она выразилась, «другие факты», которые мне необходимо знать.

Из конверта выпало несколько листков бумаги, исписанных четким почерком моей опекунши, и несколько страниц с печатным текстом, сложенных вместе и скрепленных серебряной булавкой в уголке. Отложив последние в сторону, я развернула исписанные листки, поднесла поближе к лампе и стала читать.

 

II

От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

Письмо первое

Maison de l’Orme

авеню д’Уриш, Париж

Милое дитя!

Сейчас, когда ты читаешь мое первое Разъяснительное Письмо, у тебя уже началась новая жизнь в Эвенвуде. Я хорошо представляю, какие чувства ты испытываешь, находясь вдали от всего, что тебе знакомо и дорого, одна среди чужих людей в чужом доме, но по-прежнему не ведая, зачем тебя отправили туда. Посему я, во исполнение своего слова, без дальнейших отлагательств примусь наставлять тебя на стезю понимания, но поначалу ты продвинешься по ней лишь на малый шаг.

Со временем ты узнаешь все, что нужно; очень скоро я открою тебе важные обстоятельства твоей биографии, а равно биографии людей, с коими неразрывно связана твоя жизнь. Но сперва тебе следует побольше узнать о своей госпоже, поскольку тебе решительно необходимо заслужить ее доверие — полное доверие — и любовь. Без них ты не достигнешь успеха в деле, ради которого там находишься.

Сердце баронессы, повторяю еще раз, неприступно. Но, подобно многим гордым и замкнутым особам, она предрасположена к доверительным отношениям с каким-нибудь единственным избранником или избранницей — отношениям, где она сознает свое главенство и вольна сама решать, какими своими секретами делиться, а какими — нет. Ты должна стать для нее таким задушевным другом.

Однако она переменчива и во всех своих поступках руководствуется исключительно собственными интересами. Не рассчитывай на постоянство ее благосклонности и милости: и первую и вторую тебе придется ежедневно завоевывать. Стань для нее обходительной и покладистой наперсницей, о какой она мечтает. Но помни, голубушка: она никогда не будет твоим другом, сколь бы настойчиво ни утверждала обратное, ибо у вас с ней прямо противоположные интересы, как ты поймешь в свое время.

Одним словом — пусть тебе трудно поверить в такое сейчас, — миледи является и навсегда останется твоим врагом. Помни это, постоянно сознавай это; пусть это станет твоим девизом, твоим руководящим принципом во всех твоих действиях в Эвенвуде — ведь зная, кто она на самом деле, ты всегда будешь иметь преимущество над ней.

Никогда не теряй бдительности, никогда не поддавайся на лесть баронессы. Будь всегда начеку, ни в коем случае не доверяй ей, остерегайся ее, как остерегалась бы гадюки в траве.

Прежде всего постарайся понять слабости своей госпожи. Самая большая из них — главная страсть ее жизни — слепое преклонение перед мужчиной, с которым она была помолвлена в далеком прошлом, мистером Фебом Даунтом. Я называю данное чувство слабостью, поскольку оно, как любая непреходящая всепоглощающая страсть, лишает миледи здравого смысла, каковое обстоятельство всегда должно служить к твоей выгоде.

Я уже немного рассказывала тебе о мистере Даунте. В качестве дополнения прилагаю к сему несколько печатных страниц: прошу внимательно прочитать их, аккуратно переписать, а потом уничтожить.

Вот и все, что хотела сказать в этом письме. Но не сомневайся, в скором времени я напишу тебе следующее.

Я молюсь о тебе каждый вечер, милое дитя, и думаю о тебе каждый час каждого дня. Будь сильной и смелой. Ты даже не представляешь, сколь великая награда достанется тебе в случае успеха нашего предприятия.

Напиши, когда сможешь.

Мистер Торнхау передает тебе самый горячий привет.

Твоя вечно любящая

P. S. Да, еще одно. Может статься, госпожа начнет расспрашивать тебя про твою опекуншу, «мадам Берто». Я знаю, ты выучила историю наизусть; но если она пошлет кого-нибудь в Париж или напишет сюда — я приняла все необходимые меры, как в случае с «миссис Пойнтер» и «мисс Гейнсборо». Тебе нечего опасаться.

Несколько минут я сидела неподвижно, уставившись в темноту за окном.

Я надеялась, что письмо мадам укрепит мою решимость и вдохновит меня на дальнейшие действия, но такого не произошло. Все по-прежнему оставалось туманным и неопределенным.

Интересы леди Тансор, судя по всему, непримиримы с моими — но я не знаю, почему или в чем вообще наши с ней интересы заключаются. Я должна одержать над ней верх — но не знаю зачем или каким образом. Я слепой солдат, посланный без оружия в бой за неизвестное дело — против врага, не вызывающего враждебных чувств.

Стоит ли верить тому немногому, что мадам сочла возможным поведать мне? Пожалуй — да, ведь мадам не стала бы обманывать меня. Одна только эта мысль и утешает, и за нее мне следует держаться сейчас.

Вырвав с полдюжины страниц из блокнота, я принялась писать строчку за строчкой, столбец за столбцом, покуда рука не заныла от усталости:

Леди Тансор — мой враг.

Леди Тансор — мой враг.

Леди Тансор — мой ВРАГ.

 

7

ПАМЯТИ Ф. Р. Д.

 

I

Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 декабря 1864 года

Отложив письмо мадам в сторону, я взяла приложенные к нему печатные страницы. Они были вырезаны из «Лондонского ежемесячного обозрения» и содержали две публикации.

Первой оказалась статья из декабрьского номера от 1864 года, посвященная годовщине смерти Феба Даунта, убитого десятью годами ранее.

Мадам выделила ряд абзацев, обращая на них мое внимание, и по ходу чтения я тоже подчеркнула отдельные слова и фразы. Я прочитала статью дважды, чтобы хорошенько запомнить содержание, потом переписала выделенные места в Дневник, а сами журнальные страницы сожгла в камине.

ПАМЯТИ Ф. РЕЙНСФОРДА ДАУНТА

1819–1854

Жестокое и явно бессмысленное убийство знаменитого поэта Феба Рейнсфорда Даунта, произошедшее 11 декабря 1854 года, стало национальной сенсацией, на короткое время затмившей даже новости о военных действиях в Крыму. Люди, жившие тогда в Лондоне, до скончания своих дней не забудут чудовищного злодеяния, повергшего всех в неописуемый ужас.

В последовавшие за трагедией дни потоки гнева изливались со страниц английской прессы и из встревоженных уст всех представителей нашего просвещенного общества, охваченных праведным негодованием, когда они собирались за столами в холодное Рождество 1854 года.

В том факте, что автора таких бессмертных и общепризнанных произведений, как «Дочь фараона» и непревзойденная поэма «Завоевание Перу», могли убить в доме пэра Англии — причем столь влиятельного, как двадцать пятый барон Тансор, — многие из нас увидели угрозу, подрывающую самые основы цивилизованного британского общества.

«Что-то надо делать!» — звучало повсюду. Если джентльмен не может без опасения за свою жизнь выкурить сигару в саду после званого ужина в доме на Парк-лейн в обществе друзей и гостей из высшего света, включая самого премьер-министра, — где же тогда искать убежища от преступного насилия?

На упомянутом ужине провозглашался тост за мистера Даунта, назначенного наследником всего имущества и коммерческих предприятий лорда Тансора, не имевшего своих детей. Мистер Даунт всегда пользовался глубоким расположением его светлости — и заслуженно. Благодаря своему покровителю он поступил стипендиатом в Итонский колледж. От природы общительный, он пользовался популярностью среди соучеников и прекрасно успевал в учебе, заслуживая высочайшие академические награды, а потом стал студентом кембриджского Королевского колледжа и предметом искреннего восхищения своих многочисленных друзей.

В должный срок мистер Даунт получил степень, а затем начал литературную карьеру, выпустив свое первое поэтическое сочинение — «Итака. Лирическая драма» — в издательстве мистера Эдварда Моксона в 1841 году. «Итака» моментально снискала огромный успех у публики. Воодушевленный приемом, оказанным его первой пробе пера в жанре стихотворной драмы, поэт безотлагательно принялся сочинять более амбициозную поэму, на сей раз в эпическом стиле, под названием «Минская дева». И снова критики были единодушны в своих похвалах, а книга разошлась широким тиражом, к полному удовлетворению мистера Моксона. Затем из печати вышла череда других превосходных сочинений, упрочивших репутацию мистера Даунта как одного из лучших драматических поэтов Англии.

Что же касается до обстоятельств и мотивов, приведших к гибели поэта, они по сей день остаются загадкой. Личность убийцы, некоего Эдварда Глайвера, не вызывает сомнений. Он и мистер Даунт учились вместе в Итонском колледже — на самом деле почти все проведенное там время они состояли в тесной дружбе, но ссора, вышедшая между ними в последний год учебы, стала для Глайвера поводом возненавидеть бывшего друга, хотя по-прежнему остается открытым вопрос, реальной или воображаемой была обида, которую он претерпел от мистера Даунта.

Люди, близко знавшие мистера Даунта, в один голос заявляют, что даже в школьные годы он не был способен на поведение настолько низкое и жестокое, чтобы оно побудило человека пойти на убийство спустя восемнадцать лет — причем человека, который, по общим отзывам, некогда питал искреннюю привязанность к своей будущей жертве.

Весьма поспешно покинув Итон в 1836 году, Эдвард Глайвер уехал из Англии, учился в Гейдельбергском университете, а потом несколько лет путешествовал по Европе. Он вернулся в Англию в 1848 году и под вымышленным именем Эдвард Глэпторн устроился на работу в известную адвокатскую фирму «Тредголд, Тредголд и Орр» на Патерностер-роу (они на протяжении многих лет являлись юридическими консультантами семейства Дюпоров). Там он работал под началом старшего компаньона, покойного мистера Кристофера Тредголда, хотя не имел юридического образования.

Спустя несколько времени благодаря своему положению в фирме Глайвер узнал о решении лорда Тансора оставить всю свою собственность мистеру Даунту, и в нем с новой силой вспыхнула застарелая ненависть к последнему, теперь смешанная с острой завистью, поскольку ненавистный бывший друг собирался унаследовать огромное состояние, а сам он жил на скромное жалованье.

Однако Глайвер не предпринял никаких действий, а ограничился тайным наблюдением за своей жертвой. Потом, осенью 1854 года, произошло некое переломное событие, повлекшее за собой трагедию. Чувства, долгие годы тлевшие в глубине нездоровой души Глайвера, теперь вырвались наружу, чтобы выразиться в акте убийства.

Не исключено, что помолвка мистера Даунта с бывшей мисс Эмили Картерет (нынешней леди Тансор) стала искрой, разжегшей последний пожар. Доподлинно известно, что Глайвер — под именем Глэпторн — в качестве доверенного лица мистера Тредголда навещал мисс Картерет в Нортгемптоншире в связи с какими-то делами ее покойного отца. Мисс Картерет показала, что вскоре он начал нежелательные ухаживания за ней, от которых она не могла уклониться, даже когда гостила у своей родственницы в Лондоне. Дабы положить конец визитам Глайвера, все сильнее тяготившим ее, мисс Картерет пришлось на длительные периоды времени отлучаться из Эвенвуда, но Глайвер продолжал докучать ей, покуда она наконец не сообщила ему о своем предстоящем бракосочетании с мистером Даунтом, настойчиво попросив — в самых резких выражениях — не посещать ее более.

Таким образом, к уязвленному самолюбию и материальной зависти, терзающим больную душу Эдварда Глайвера, добавилась еще и ревность. Обида, возникшая вследствие обычной мальчишеской ссоры, теперь переросла в страстное желание раз и навсегда покончить с человеком, которого он, ослепленный яростью, винил в непоправимом крушении своих матримониальных планов — химерических и совершенно беспочвенных — относительно мисс Картерет.

Развязка наступила, как всем известно, 11 декабря 1854 года, во время печально памятного званого ужина, устроенного лордом Тансором в доме на Парк-лейн по случаю помолвки мистера Даунта с мисс Картерет и завершения юридических процедур, закрепивших за мистером Даунтом статус законного наследника его светлости.

Переодетый лакеем Глайвер проследовал за мистером Даунтом в сад и там осуществил давно задуманную месть, нанеся несчастному смертельный удар ножом. Он оставил на месте преступления в высшей степени странное послание: в окоченелых пальцах правой руки убитого нашли листок с переписанными самим убийцей строками из известного стихотворения мистера Даунта «С персидского», где проводится параллель между ночью и смертью.

Несмотря на длительные усилия полиции, убийца остался на свободе. Никто не знает, жив он поныне или уже умер, находится в Англии или за границей. Если Создатель призвал Глайвера к себе, нам остается страстно надеяться, что сейчас в вечности он претерпевает наказание, коего избежал в бренном мире.

По великодушному настоянию лорда Тансора поэт был погребен в фамильном мавзолее Дюпоров 23 декабря 1854 года. Теперь уже десять лет минуло со дня, когда мир узнал, что Феб Рейнсфорд Даунт был жестоко убит в расцвете своего дарования, на пороге еще блистательнейшего будущего.

Сейчас, в преддверии годовщины ужасной трагедии, представляется уместным предложить вниманию британской публики эту краткую и неизбежно неполную статью, дабы напомнить о многочисленных литературных достижениях мистера Даунта и отдать дань уважения самому поэту — человеку честному и благородному, чья общительность, безупречные манеры и природное остроумие расположили к нему широкий круг друзей и знакомых, к коему с гордостью причисляет себя автор сих строк.

Поразмыслив над заключительными инициалами, я быстро с уверенностью заключила, что автором мемориальной статьи являлся не кто иной, как волкоподобный мистер Армитидж Вайс, нынче вечером ужинавший с миледи в Красно-золотой столовой зале.

Какую роль играл в жизни миледи этот необычный и явно опасный господин, я не представляла. Значит, к загадке «миссис Кеннеди» прибавилась еще одна тайна.

Оставив все догадки на потом, я принялась читать вторую печатную вырезку, приложенную к письму.

 

II

Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 января 1865 года

Вторая вырезка, как и первая, была взята из «Лондонского ежемесячного обозрения», только на сей раз из рубрики читательских писем. Она содержала ответ одного из подписчиков журнала на статью памяти Феба Даунта, напечатанную месяцем ранее за подписью «А. В.», и тоже пестрела чернильными пометками, сделанными мадам, чтобы обратить мое внимание на отдельные особо существенные моменты. На самом верху первой страницы она написала следующее: «Э.! Как ты сразу поймешь, данная публикация является необходимым коррективом к другой. Изучи внимательно. М.».

Эту вырезку я также несколько раз прочитала, выписала выделенные фразы в Дневник, а затем предала оригинал огню.

Хит-Холл, графство Дарэм

26 декабря 1864 г.

Глубокоуважаемый сэр! Только что моему вниманию была предложена статья «Памяти Ф. Рейнсфорда Даунта», опубликованная в декабрьском номере Вашего журнала за подписью «А. В.». Надеюсь, Вы выделите мне на Ваших страницах место для ответа.

Ваш анонимный автор поступил похвально, напомнив британской общественности о страшных событиях, произошедших 11 декабря 1854 года. Я не склонен плохо отзываться о мертвых, особенно о публичных персонах вроде покойного мистера Феба Даунта, принявшего столь ужасную и совершенно незаслуженную смерть. Однако, как человек, лично знавший и жертву, и преступника, я полагаю своим долгом высказать иное мнение о двух главных участниках трагедии.

Учась в Итонском колледже с 1832 по 1839 год, я имел полную возможность наблюдать характеры мистера Даунта (с ним я позже учился в Кембридже) и его друга, Эдварда Глайвера. Как следствие, я считаю себя вправе заявить, не опасаясь возражений, что суждения «А В.» о последнем не заслуживают доверия.

Должен повторить: в мои намерения не входит опорочить посмертную репутацию мистера Феба Даунта. Посему я оставлю без ответа утверждение «А. В.», что мистер Даунт, по мнению близко знавших его людей, не был способен на низкие или жестокие поступки, — разве только вспомню слова святого апостола Павла о том, что мы «все лишены славы Божией», и от себя добавлю, что иные из нас лишены оной в большей степени, чем другие. Позвольте мне ограничиться сухими фактами.

Отдельные высказывания «А. В.» наводят на мысль, что в Итоне у мистера Даунта был широкий круг друзей и мистер Глайвер являлся лишь одним из них. Дело обстояло иначе. В действительности будущий поэт не выказывал особого желания сойтись с соучениками. Я не припомню, чтобы до шестого класса он вообще водился с кем-нибудь, помимо мистера Глайвера, за кем неотступно следовал тенью. «А. В.» не упоминает об этом примечательном факте — тем более примечательном, что мистер Глайвер имел почти избыточное количество друзей как среди колледжеров, так и среди оппиданов, и не испытывал никакой необходимости ограничиваться обществом мистера Даунта, хотя часто делал это в ущерб собственным интересам.

Мистер Глайвер, в отличие от мистера Даунта, пользовался всеобщими восхищением и любовью — и вполне заслуженно. Он был личностью незаурядной во всех отношениях; внешне привлекательный, веселый и общительный, одаренный острым восприимчивым умом. Эти качества в сочетании с физической удалью, которую он часто демонстрировал на реке, на крикетном поле (после своих блестящих подач в игре с Хэрроу в 36-м он стал настоящим героем в наших глазах) и в ежегодных матчах по пристенному футболу, сделали мистера Глайвера одним из самых популярных учеников в школе. Таким образом, в статье «А. В.» содержится еще одна существенная ошибка — тем более странная, что мистер Даунт сам подробно описывал своего друга в «Воспоминаниях об Итоне», опубликованных в «Субботнем обозрении» в октябре 1848-го. Конечно, человек может меняться в лучшую или худшую сторону, но к пятнадцати-шестнадцати годам у него, как правило, уже складывается характер, позволяющий с большой долей уверенности предположить, что он будет представлять собой в зрелом возрасте. По моему твердому убеждению, в случае Эдварда Глайвера это особенно верно.

Я не собираюсь оправдывать мистера Глайвера — хладнокровное убийство нельзя оправдать, невзирая на любые смягчающие обстоятельства. Я пишу как человек, некогда знавший его и сохранивший о нем добрые воспоминания. Ему нет прощения за гнусное деяние, и всем благомыслящим гражданам остается лишь горько сожалеть, что он избежал наказания по всей строгости закона. Осмелюсь утверждать, однако, что зверское преступление не было следствием некоего врожденного душевного недуга — мистер Глайвер, насколько мне известно, никогда не обнаруживал никаких признаков психического расстройства, что бы там ни говорил «А. В.».

Я не знаю наверное, обычная зависть к благополучию мистера Даунта, назначенного наследником лорда Тансора, или слепая ревность по отношению к леди (ныне титулованной), обручившейся с мистером Даунтом, в сочетании с давним враждебным чувством послужили для мистера Глайвера достаточной причиной, чтобы совершить убийство. Такое объяснение представляется вполне правдоподобным (хотя и неполным) всем людям, знавшим Эдварда Глайвера лучше, чем знал «А. В.».

Воздержавшись от дальнейших рассуждений, добавлю напоследок лишь одно. Все попытки изобразить мистера Глайвера в черных красках только унижают память мистера Даунта, который на протяжении нескольких лет, особенно важных для формирования личности, считал этого джентльмена — а он был истинным джентльменом — ближайшим своим другом.

Как справедливо заметил «А. В.», обстоятельства, приведшие к смерти Ф. Рейнсфорда Даунта, по сей день остаются загадкой. Я искренне и глубоко сожалею о насильственной смерти мистера Даунта и разделяю надежду «А. В.», что убийца — если он жив поныне — еще предстанет перед земным судом или — если он умер — уже ответил за содеянное перед Судом Небесным, коего не избежит никто из нас. Тем не менее доподлинно известных фактов в этом деле мало, а неподтвержденных гипотез много — и «А. В.» добавил к ним еще несколько своих собственных. Остается уповать на то, что Время однажды раскроет нам всю правду, сейчас погребенную под грудой безосновательных предположений и предвзятых суждений.

Засим, сэр, остаюсь искренне Ваш

Представлялось очевидным, что мадам хотела, чтобы я судила о статье «А. В.» в свете критического отзыва на нее мистера Хизерингтона. Однако по беспристрастном прочтении обеих публикаций я невольно задалась вопросом, какой же из двух взаимоисключающих точек зрения верить. Хотя мистер Вайс вызывал у меня интуитивное недоверие, у меня не было оснований считать, что в своем панегирике мистеру Даунту (в авторстве статьи я почти не сомневалась) он неверно охарактеризовал поэта или его убийцу. С другой стороны, я не знала, насколько можно доверять противоположному мнению мистера Хизерингтона об обоих.

Более важным, впрочем, казался вопрос, какое отношение убийца Эдвард Глайвер имеет ко мне или к Великому Предприятию и почему мадам пожелала, чтобы я составила о нем более благоприятное мнение, нежели выраженное в мемориальной статье мистера Вайса. Ответа на него я не получила.

Я уже устала ломать свою бедную голову над многочисленными загадками и сердилась на мадам, подкинувшую мне еще несколько. А потому, сделав запись в Дневнике, я в совершенном смятении мыслей улеглась спать, ибо мне надлежало явиться к миледи с утра пораньше.

Конец первого акта