Зеркало времени

Кокс Майкл

Акт четвертый

ДОЛГ И ЖЕЛАНИЕ

 

 

23

В НОРТ-ЛОДЖЕ

 

I

С новой решимостью

Прочитав письмо мадам, я словно низверглась в ад, откуда, казалось мне, я никогда уже не восстану. Все основы прежней моей жизни рухнули, и я осталась в глубочайшем отчаянии и душевном смятении, словно выброшенная вдруг неведомой силой на безотрадный пустынный берег, без всякой надежды на спасение. Снова и снова перечитывала я письмо опекунши, покуда каждое слово не врезалось намертво мне в память; я то бегала по комнате, безудержно рыдая, то в оцепенении лежала на кровати, тупо уставившись в потолок, украшенный затейливой лепниной.

Я безуспешно силилась осознать новость, поведанную мне мадам: что я Эсперанца Дюпор, законная наследница покойного лорда Тансора через своего отца, лишенного наследственных прав; что мои права по рождению были украдены у меня нынешней леди Тансор и ее возлюбленным; и что цель Великого Предприятия — восстановление отнятых у меня прав ради собственного моего блага и блага будущих моих потомков — будет достигнута, когда я заставлю леди Тансор поплатиться наконец за содеянное, выйдя замуж за ее старшего сына.

Постичь и понять все это было весьма непросто, но узнать вдобавок, что мой отец повинен в смерти Феба Даунта… нет, такое уже в голове не укладывалось.

Неужто это правда? Мой дорогой отец, сотворенный воображением, и есть гнусный убийца Эдвард Глайвер?! Поначалу, невзирая на инстинктивное желание защитить родителя, совесть не позволяла мне принять доводы, приведенные мадам в оправдание его преступления. Она утверждала, что после предательства любимой женщины он недолгое время находился на грани безумия, но может ли что-нибудь, даже временное помешательство, оправдать столь чудовищное деяние?

Я жалела отца, плакала о нем, но я не находила оправданий содеянному им. Идеальный образ, созданный в моем воображении, словно перечеркнуло жестокое преступление, тень которого теперь лежала на мне, невинной дочери, — мое вечное наследие греха.

Однако постепенно чувство дочерней преданности начало брать верх над всеми прочими соображениями. Что бы он ни сделал, какое бы имя ни носил — Глайвер, Горст или любое другое, — он все равно оставался моим отцом, незаурядным человеком, описанным в мемуарах мистера Лазаря и матушкином дневнике, о чьем сильном характере я составила столь живое представление из рассказов этих двоих, близко его знавших. Да, он совершил ужасный, непростительный поступок, но если бы сейчас он вошел в комнату — отвернулась бы я от него с отвращением или бросилась бы к нему в объятия?

В конце концов, после долгих, мучительных раздумий, сопровождавшихся обильными слезами, я пришла к хрупкому компромиссу с совестью и вновь обратилась мыслями к настоящему.

Теперь я знала, что я должна сделать для восстановления наследственных прав, несправедливо отнятых у моего отца. Мистер Персей никогда не сочтет меня подходящей партией при нынешнем моем положении. Он полагает, что я недостаточно хороша и для его брата — так неужто же он решит, что я достойна стать женой следующего лорда Тансора? Как теперь выяснилось, мы с ним состоим в дальнем родстве, но пока у меня нет доказательств, подтверждающих мою подлинную личность, и, возможно, никогда не появится. Для мистера Персея я по-прежнему останусь Эсперанцей Горст, бывшей горничной его матери.

Однако поставленная передо мной задача не обескураживает меня, хотя и кажется невыполнимой. На самом деле, поразмыслив над словами мадам, я вдруг испытываю странное, радостное воодушевление. В мистере Персее много качеств, вызывающих у меня неприязнь, даже презрение, но гораздо больше свойств привлекательных. Я не раз замечала в нем черты — мимолетные, но мучительно притягательные — совсем другого Персея Дюпора и потому пришла к заключению, что он постоянно подавляет свою истинную натуру. Он представляется мне подобием скованного льдом океана — холодного и невыразительного на поверхности, но кипящего незримой жизнью в глубине. Такое впечатление, будто он не может допустить, чтобы в нем видели кого-то другого, помимо гордого, несгибаемого наследника Дюпоров, обязанного оправдать все возложенные на него ожидания и однажды посвятить себя — по примеру грозного родственника своей матери, двадцать пятого барона, — делу сохранения и упрочения многовековой репутации семейства Дюпоров, одного из влиятельнейших в стране. На нем лежит огромная ответственность, и очевидно, что он ясно сознает это.

Я впервые начинаю видеть положительную сторону в его гордыне, эгоцентричности и неколебимой преданности интересам, стоящим выше личных. Что же касается моих собственных чувств, скажу лишь, что перспектива выйти замуж за мистера Персея (если вдруг каким-то чудом такое случится) мне далеко, очень далеко не неприятна.

Наконец я падаю на кровать и тотчас погружаюсь в глубокий сон. Спустя час я пробуждаюсь, на удивление спокойная душой и умом, исполненная новой решимости.

Я выполню свой долг перед отцом, перед мадам, перед старинным семейством, которое теперь мне следует называть родным, перед грядущими моими потомками — и я сделаю это с радостным сердцем, поскольку награда за труды поистине велика. Я встаю с постели, уставшая телом, но воспрянувшая духом, и клянусь себе невинной душой Амели Веррон, самой своей любимой и верной подруги.

Я не отступлю. Я буду идти к цели, покуда силы не оставят меня — даром что надежда на успех мала. Ибо я услышала призыв отца из мира иного. Пускай он убийца, но я не подведу его.

 

II

Триумвират

— Подобно пророку, — торжественно промолвил мистер Монтегю Роксолл, — мы стоим среди поля, полного костей. Наш долг — облечь сии останки жилами и плотью правды и снова вдохнуть в них жизнь, дабы восстановить наконец справедливость.

Мы трое — мистер Роксолл, я и молодой человек примечательной наружности — сидели в тесной, заваленной бумагами гостиной Норт-Лоджа, едва не касаясь друг друга коленями, и пили чай.

Молодой человек был отрекомендован мне как инспектор Альфред Т. Галли из сыскного отдела лондонской полиции — именно о нем упоминал мистер Вайс в разговоре с леди Тансор, недавно мной подслушанном, и именно он возглавлял следствие по делу об убийстве миссис Барбарины Краус. Ничего удивительного, что миледи встревожило его появление.

Четвертой в комнате присутствовала миссис Галли — миниатюрная, опрятно одетая молодая женщина со сдержанными, но непринужденными манерами; она сидела поодаль от нас у камина, читая сборник эссе мистера Мэтью Арнольда и изредка с нежностью поглядывая на мужа.

Последний, как я уже отметила, являл собой личность в высшей степени незаурядную, и внешне, и внутренне. Позже в своем Секретном дневнике я описала инспектора следующим образом:

МИСТЕР АЛЬФРЕД Т. ГАЛЛИ

Возраст: около двадцати пяти. Родом из Истона, сын местного полицейского инспектора.

Наружность: мальчишеская. Румяные щеки, широкий полногубый рот и забавный вздернутый нос, словно подцепленный за ноздри крючком незримой удочки. Одет в темно-синий сюртук (с прискорбно обтрепанными обшлагами) и клетчатые панталоны (заметно лоснящиеся на коленях). От шляпы, маловатой для крупной головы, на лбу у него осталась красная полоска.

Дополнительные впечатления: голос резковатый, с выраженными интонационными особенностями, свойственными местному говору. Однако речь у него плавная и уверенная, как у человека образованного и начитанного, хотя и получившего образование не в обычных учебных заведениях вроде школы и университета.

Заключение: весьма незаурядный человек, который, хочется верить, полностью заслуживает своей репутации чрезвычайно способного сыщика. Дружелюбный, но в то же время неуловимо опасный — в этом отношении похож на мистера Роксолла.

Обменявшись предварительными любезностями, мы устроились поудобнее на трех шатких стульях с овальными спинками перед эркерным окном, выходящим на запад, на Олдстокскую дорогу. Мистер Роксолл звякнул в медный колокольчик, и почти сразу миссис Уопшот, его кухарка и домработница, принесла поднос с чаем и свежеиспеченным коричным кексом.

— Как вы поживаете, мисс Горст? — спросил хозяин дома, передавая мне кусочек кекса.

— Прекрасно, сэр. Мне очень нравится моя новая должность.

— Мисс Горст недавно получила повышение. Теперь она компаньонка миледи, — пояснил мистер Роксолл сыщику, молча кивнувшему в ответ с таким видом, словно он уже знает.

— Полагаю, обязанности компаньонки сильно отличаются от обязанностей горничной, — заметил мистер Роксолл после небольшой паузы, — и дают много возможностей для наблюдения за характером и привычками работодательницы. Человеческая природа интереснейший предмет исследований — вы не находите, мисс Горст?

— О, человеческая природа! — воскликнул мистер Галли, прежде чем я успела ответить. — Бескрайнее поле, на котором мы с вами, мистер Роксолл, постоянно трудимся!

Он достал грязноватый носовой платок и шумно высморкался, потом покачал головой и страдальчески вздохнул.

— Вероятно, вы не знаете, мисс Горст, — вновь заговорил мистер Роксолл, — но мой молодой друг уже слывет одним из лучших сотрудников Лондонской сыскной полиции, хотя и родился в Истоне — собственно, его отец много лет служил здесь полицейским инспектором. В ходе моего последнего громкого процесса мне посчастливилось извлечь пользу из выдающихся талантов моего молодого друга. С тех пор мы стали, если так можно выразиться, братьями по оружию.

— Вы очень любезны, мистер Роксолл, очень любезны, — сказал сыщик, явно польщенный комплиментами знаменитого юриста.

— В настоящее время мистер Галли занимается очень любопытным делом, — продолжал мистер Роксолл, — вызывающим живой интерес у меня тоже — сугубо любительский. Возможно, вы читали о нем в газетах? Особо жестокое убийство… а подобные происшествия, увы, не редкость в опасных районах города, которые нам с мистером Галли привелось хорошо узнать по роду нашей службы… так вот, жестокое убийство некой женщины по имени миссис Барбарина Краус. Дело это интересное в нескольких отношениях.

— Интересное, мистер Роксолл? — подхватил инспектор. — Истинно так. И оно наводит на интересные размышления.

— Безусловно, — согласился мистер Роксолл и умолк. — Довольно, впрочем! — потом вдруг вскричал он, притопнув ногой и со стуком поставив чашку на стол. — Я оскорбляю вас, мисс Горст, ходя вокруг да около столь нелепым образом. Приношу вам самые искренние извинения. Я увидел в вас друга и союзника с первого момента нашего знакомства и льщусь надеждой, что вы составили обо мне такое же суждение — и правильно сделали. Так позвольте же мне загладить свою оплошность и обращаться с вами именно как с другом и союзником. Я пригласил вас сюда, мисс Горст, поскольку вы, похоже, выразили согласие с моим мнением по поводу смерти давнего друга моего дядюшки, мистера Пола Картерета. Я прав?

Я посетовала на свою недостаточную осведомленность, а затем добавила:

— Хотя из воспоминаний других людей и вашего собственного рассказа у меня сложилось впечатление, что официальное заключение… гм… вызывает известные сомнения.

Мистер Галли вновь сокрушенно вздохнул.

Мистер Роксолл наклонил ко мне блестящую лысую голову и нарочито громким шепотом, явно рассчитанным на уши мистера Галли, сообщил мне, что инспектор Галли-старший возглавлял следствие по данному делу и до конца жизни разделял официальное мнение, что нападение на мистера Картерета являлось обычным случаем разбоя.

— Присутствующий здесь мистер Галли в ту пору был совсем еще ребенком, но с течением лет он, как и я, начал смотреть на эту историю иначе. Она стала, можно сказать, нашим личным делом, которое мы часто обсуждали с ним, а также с моим дядюшкой, изрядно раздражавшим многих своим упорным нежеланием согласиться с выводами следствия, что мистер Картерет стал жертвой бродячей шайки грабителей, подстерегавших на дороге фермеров, возвращавшихся домой с вырученными на рынке деньгами. Я израсходовал целое море лампового масла, просматривая по ночам оставленные дядюшкой бумаги, вплоть до ничтожных клочков, в поисках хоть какого-нибудь свидетельства, способного пролить свет на трагедию, — но без всякого успеха. Мы с мистером Галли надеемся в конце концов выяснить с полной определенностью, что же на самом деле произошло в тот роковой день и — каковой вопрос интересует нас больше всего в настоящее время — почему это произошло… Теперь здесь вы, мисс Горст, а посему позвольте мне — если, конечно, вы желаете присоединиться к нам — поздравить вас со вступлением в наш союз, теперь ставший триумвиратом искателей истины.

Он протянул мне руку, и я с готовностью ее пожала, сказав, что я с радостью примкну к ним, коли они не против, хотя и не представляю, какая от меня может быть польза.

— О нет, мисс Горст, — горячо возразил мистер Роксолл. — Вы себя недооцениваете. Я совершенно убежден, что вы окажетесь самым полезным членом нашего маленького сообщества.

— Самым полезным, — промычал мистер Галли с набитым кексом ртом.

— Вы занимаете особенное положение в Эвенвуде, — продолжал мистер Роксолл. — И в силу вашего положения вам, возможно… нет, наверняка не раз представится случай узнать сведения, способные помочь нашему делу самым непредсказуемым образом. Вы должны понимать, однако, что наш интерес к убийству мистера Пола Картерета, произошедшему свыше двадцати лет назад, носит отнюдь не… как бы поточнее выразиться, мистер Галли?

— Не отвлеченный характер, мистер Роксолл? — предположил сыщик.

— Точно. — Мистер Роксолл согласно кивнул. — Я вот что хочу сказать, мисс Горст. Мы с мистером Галли сходимся во взгляде на некие весьма подозрительные события, связанные со знатной дамой, чьей компаньонкой вы служите в настоящее время. Наш взгляд в общем можно определить как скептический — иными словами, мы далеко не уверены, что миледи так или иначе не замешана в той истории. И мне кажется, вы разделяете такое мнение, мисс Горст. Я прав?

Несколько мгновений я молчала, ибо успела развить привычку отвечать с осторожностью на все вопросы, касающиеся меня; но не верить этим умным серым глазам было невозможно, а потому я поблагодарила мистера Роксолла за прямоту, вселившую в меня доверие.

— Вы правы, — признала я затем. — Занимаемая мной должность приблизила меня к леди Тансор, и меня действительно заинтересовали кое-какие темные моменты ее жизни, прошлой и настоящей.

— Ага! — воскликнул мистер Галли. — Темные моменты! Прошлой и настоящей жизни! В самую точку, мисс Горст.

— Превосходно! — вскричал мистер Роксолл, хлопая себя по колену. — Одним из таких моментов представляется нападение на мистера Пола Картерета, имевшее место в октябре пятьдесят третьего. А другим — уже упомянутое мной дело, расследуемое ныне мистером Галли: жестокое убийство женщины, чье тело менее трех месяцев назад нашли в Темзе близ Биллингсгейтского рыбного рынка… Я хочу задать вам следующий вопрос, мисс Горст: не являются ли два этих с виду никак не связанных преступления — произошедших одно в давнем прошлом, другое в совсем недавнем — на самом деле частями одной долгой истории? По моему профессиональному мнению, дело обстоит именно так, и мистер Галли со мной согласен. Если бы только нам раздобыть доказательства! Иначе кто поверит, что зверское убийство миссис Барбарины Краус, низкородной женщины со знакомствами в преступных кругах, связано одной цепью обстоятельств со смертельным нападением на мистера Пола Картерета, секретаря и библиотекаря своего родственника, покойного лорда Тансора, и отца нынешней баронессы? Нет, поверить в такое решительно невозможно. Самая мысль кажется смехотворной, не правда ли? Но тем не менее факт остается фактом, мисс Горст, странным, но несомненным фактом: когда мистер Галли впервые стал обдумывать такую вероятность, у него зазудели ноги.

Очевидно, на лице моем явственно отразилось недоумение, ибо сыщик поспешил пояснить последние слова мистера Роксолла:

— Не знаю, отчего так, мисс Горст, но всякий раз, стоит мне напасть на верный след в деле, у меня начинают зудеть ноги. Марта подтвердит вам.

Миссис Галли в очередной раз отвлеклась от сосредоточенного чтения мистера Мэтью Арнольда и утвердительно кивнула.

— Они и сейчас зудят, — сообщил мистер Галли, уставившись на свои башмаки.

— Я видела ее, — сказала я, внезапно решив взять инициативу в свои руки. — Ту старую женщину. И разговаривала с ней, в «Дюпор-армз».

— Ага! — воскликнул инспектор, доставая блокнот и принимаясь писать.

— Вы имеете в виду покойную миссис Краус? — весь встрепенувшись, спросил мистер Роксолл.

— Да.

— Как по-вашему, что она делала в Истоне?

— Думаю, она приезжала, чтобы встретиться с леди Тансор.

— Почему вы так считаете?

Я рассказала, как миледи отправила меня в «Дюпор-армз» с запиской для некой «Б. К.», которую она впоследствии отрекомендовала мне своей бывшей служанкой, ныне впавшей в нужду, но которая, я уверена, на самом деле была не кем иным, как миссис Краус.

— Бывшая служанка! — весело воскликнул мистер Роксолл, со значением взглянув на мистера Галли, а потом таинственно добавил: — Возможно, это не так уж далеко от истины. Значит, кое-что мы уже имеем, Галли.

— Правда ваша, мистер Роксолл, — согласился сыщик.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом одновременно кивнули, и мистер Роксолл опять обратился ко мне, понизив голос и вновь посерьезнев:

— Если в двух словах, мисс Горст, тут дело такое. Мы с мистером Галли твердо убеждены, что единственной нитью, связывающей смерть Пола Картерета и убийство миссис Краус, является наследопреемство Дюпоров. Согласно нашей гипотезе — а в отсутствие веских доказательств она таковой и останется, — мистер Картерет обладал некой информацией, в случае огласки которой мистер Феб Даунт лишился бы своего статуса приемного наследника лорда Тансора… Далее мы полагаем — хотя здесь мы исходим из совсем уже умозрительных оснований, — что миссис Краус была убита, поскольку знала нечто такое, что угрожало благополучию, достигнутому в результате первого преступления… Коротко говоря, мы пришли к заключению, что нападение на мистера Картерета, произошедшее двадцать лет назад, было лишь первым актом некой более обширной драмы, приведшей сначала к смерти мистера Картерета, потом к смерти мистера Феба Даунта, а теперь к смерти миссис Барбарины Краус. Вы желаете что-нибудь добавить, мистер Галли?

— Вы замечательно все изложили, мистер Роксолл, — откликнулся молодой человек, закрывая блокнот, — «Благополучие, достигнутое в результате первого преступления» — превосходная фраза! Мне нечего добавить, ну разве только небольшое примечание, которое я облеку в форму вопроса: cui bono? Или, другими словами, кто потеряет все, если вдруг выявятся некие обстоятельства, долгое время державшиеся в тайне?

— Вы намекаете на леди Тансор? — спросила я.

— Именно так.

— То есть вы обвиняете ее в убийстве собственного отца?

Сыщик вопросительно взглянул на юриста.

— У нас нет доказательств, чтобы выдвинуть столь серьезное обвинение, — сказал последний. — Но мы не исключаем возможность, даже вероятность, что миледи, действуя в сговоре с мистером Фебом Даунтом, дала ход событиям, приведшим к трагедии, хотя не исключено, что она не предвидела такого прискорбного исхода.

— А миссис Краус? — спросила я.

— Шантаж, — уверенно ответил за него мистер Галли. — Не что иное, как шантаж. Это яснее ясного. Зачем еще миссис Краус приезжать в Эвенвуд, если не затем, чтобы предъявить леди Тансор требование: деньги в обмен на молчание о неком деле, имеющем чрезвычайную важность для ее светлости? Что же касается характера данного дела… ну, в этом-то и заключается главная тайна. Но теперь благодаря вам, мисс Горст, мы точно знаем, что между миледи и убитой женщиной существовала связь… Баронесса либо сразу отвергла требование шантажистки, либо притворилась, будто готова его выполнить, — продолжал мистер Роксолл. — Так или иначе, тайно были предприняты шаги, имевшие крайне неприятные последствия для миссис Краус. Натурально, леди Тансор не могла самолично все устроить, а значит, у нее был сообщник.

— Мистер Армитидж Вайс.

— Отлично, мисс Горст! Его-то мы и подозреваем. — Мистер Роксолл так и сиял от удовольствия. — Вот видите, Галли, какого замечательного союзника мы приобрели в лице мисс Горст? Теперь, когда она с нами, мы непременно докопаемся до правды, помяните мое слово.

Напольные часы в углу комнаты пробили пять, и мистер Галли достал хронометр, чтобы сверить время.

— Мне пора откланяться, если я хочу успеть на поезд, — сказал он, вскакивая со стула и смахивая несколько крошек с сюртука. — Итак, до свидания, мисс Горст. — Он энергично пожал мне руку. — Уверен, в самом ближайшем будущем мы с вами снова увидимся. До свидания, до свидания!

 

III

Мистер Роксолл проявляет чутье

После ухода мистера Галли с женой (промолвившей на прощанье лишь: «Всего доброго, мисс Горст, приятно было с вами познакомиться») мы с мистером Роксоллом вышли в обнесенный стеной садик позади Норт-Лоджа.

— Похоже, вам нравится мистер Галли, — заметила я.

Мы уже вышли за калитку, на маленький выгул при конюшне. За изгородью, вдоль опушки частого леса, пролегала гужевая дорога, что вела к парковым воротам, выходящим на Олдостокскую дорогу.

— Там убили порядочного человека, — задумчиво произнес мистер Роксолл, устремив взор на темнеющую стену леса. — Время не стерло и никогда не сотрет память о том злодеянии.

Вспугнутая стайка грачей взлетела над нами, хрипло крича и шумно хлопая крыльями. Я остановилась посмотреть на беспорядочно кружащих в воздухе птиц, а мистер Роксолл немного прошел вперед, по-прежнему отрешенно глядя вдаль, на западный горизонт. Потом он повернулся ко мне.

— Прошу прощения, мисс Горст. Вы говорили о мистере Галли. Да, он мне очень нравится. У него широкий и весьма оригинальный ум, хотя по его виду не скажешь. Немногие молодые люди его происхождения и воспитания читают за завтраком Платона — а среди его сослуживцев по сыскному отделу уж точно никто не читает! У меня никогда уже не будет сына, но имейся у меня таковой, я был бы счастлив, если бы он походил на инспектора Альфреда Галли из сыскного отдела.

— Жаль, что мне не удалось толком побеседовать с миссис Галли, — сказала я, когда мы шли обратно к дому. — Она из разряда людей, с которыми хочется сойтись поближе.

— А, Марта Тихоня, — рассмеялся мистер Роксолл. — В высшей степени умная и рассудительная молодая женщина. Она неофициальная «правая рука» Галли, знаете ли. Он полностью на нее полагается, и она не раз подсказывала мужу последний важный шаг в расследованиях, приводивший к успеху. История ее жизни наглядно свидетельствует о преимуществах самосовершенствования. Ее отец был мясным торговцем в Бермондси, но юная Марта возымела похвальное желание стать врачом. Разумеется, финансовые обстоятельства были против нее — впрочем, они нас не интересуют… А интересует нас — во всяком случае, должен интересовать — мистер Армитидж Вайс. Вам следует остерегаться этого господина, моя дорогая. Он не является украшением нашей профессии, и про него ходят слухи, вызывающие у меня серьезное беспокойство. В последнее время мистер Вайс приобрел очень большое влияние на леди Тансор, и это заставляет меня предположить, что он задумал какой-то план, в случае разоблачения которого разоблачитель подвергнется смертельной опасности.

Под пристальным взглядом мистера Роксолла я слегка смешалась: казалось, он безмолвно призывал меня открыться. Я была более чем готова присоединиться к ним с мистером Галли в их попытках установить степень причастности леди Тансор к смерти отца и миссис Краус — ведь если наши подозрения подтвердятся, и мое собственное дело тоже сильно продвинется. Но я пока еще не была готова полностью довериться даже мистеру Роксоллу. А посему решила до поры до времени помалкивать.

Перед задней дверью Норт-Лоджа мистер Роксолл остановился, положив ладонь на дверную ручку.

— Я хочу сказать вам одну вещь, мисс Горст, и буду с вами откровенен, как подобает другу. Вы прибыли в Эвенвуд с некой целью. Пускай остальные верят, что юная леди с вашими способностями и образованием может довольствоваться положением простой горничной, но я не верю. Это большой недостаток моей профессии: привычка сомневаться во всем, что мне говорят, покуда я не найду подтверждения, что говорят правду. В данном случае я не знаю, кто вы такая на самом деле и почему вы здесь, хотя и могу строить разные догадки на сей счет. Я уверен лишь, что прав в следующем своем предположении: вы, мисс Горст, не так просты, далеко не так просты, как кажетесь.

Я уже собралась ответить какой-нибудь уклончивой фразой, но мистер Роксолл поднял ладонь, останавливая меня.

— Нет, выслушайте меня, пожалуйста, дорогая моя. Чутье подсказывает мне, что вы здесь не с бесчестной целью, но, на мой профессиональный взгляд, не подлежит ни малейшему сомнению, что у вас имеется некая тайная причина выдавать себя не за ту, кем вы являетесь на самом деле… Только не пугайтесь. Я льщусь мыслью, что у меня чутье гораздо выше среднего — на протяжении многих лет оно неплохо меня кормило, — и я уверен, что вам не грозит разоблачение. Я также ясно вижу, что вы пока не желаете довериться мне, хотя и надеюсь, что такое положение вещей переменится. Ничего не говорите сейчас, дорогая. В этом нет необходимости. Думаю, мы с вами прекрасно понимаем друг друга. Я же скажу лишь одно: вы можете полностью рассчитывать на мою посильную помощь в вашем деле, ибо я не сомневаюсь, что оно чрезвычайно важное и что в свое время вы посвятите меня в него… А теперь пойдемте в дом. Становится свежо, и мы еще не доели кекс.

Оказалось, однако, что у меня есть что сказать.

Когда мы уселись у камина с полными чашками чаю, я, ободренная речами мистера Роксолла, решила поведать своему новому другу и союзнику все, что мне известно о мистере Армитидже Вайсе, в том числе о встрече последнего с Билли Яппом в «Антигалликане» и недавнем появлении Яппа в Эвенвуде.

Он выслушал меня с превеликим вниманием, а когда я умолкла, поднялся с кресла, подошел к окну и с минуту стоял там, погруженный в раздумье.

— Суини Япп. Так-так. Галли был прав.

Значит, сыщик уже подозревал Яппа (хорошо известного полиции) в убийстве миссис Краус, и следующие слова мистера Роксолла подтвердили такое мое умозаключение.

— Галли не сомневался, что это дело рук Яппа, — сказал он, снова усаживаясь в кресло. — Люди все выкладывают, если найти к ним правильный подход. Но у него не было и по-прежнему нет доказательств. Теперь, по крайней мере, мы знаем, кто подвигнул Яппа на преступление и от чьего лица он действовал. Вижу, мистеру Галли придется изрядно постараться, чтобы сохранить свое первенство. Вы обнаруживаете задатки блестящего сыщика, причем необычайно смелого — чтобы отважиться сунуться в злачное заведение вроде «Антигалликана»! Только я настоятельно прошу вас никогда впредь не делать ничего подобного… Но похоже, у мистера Вайса тоже с чутьем все в порядке. Он питает подозрения на ваш счет, что чревато для вас опасностью. Вы правильно считаете, что Яппа прислал сюда Вайс и что нам следует премного встревожиться по этому поводу. Я должен срочно телеграфировать Галли.

— Завтра мы уезжаем в Лондон, — сказала я.

— Вот как? — откликнулся мистер Роксолл. — Тогда я прошу вас соблюдать крайнюю осторожность, пока вы находитесь там. При необходимости вы в любое время найдете меня в доме номер четырнадцать по Кингз-Бенч-уок, и, пожалуйста, без крайней надобности не выходите на улицу одна. Вы обещаете мне?

— Боюсь, этого я не могу обещать, — ответила я, сокрушенно качая головой, ибо я уже планировала совершить различные экскурсии, если миледи предоставит мне известную свободу действий.

— В таком случае я попрошу Галли обеспечить вас охраной. В сыскном отделе есть один славный малый, сержант Свон. Посмотрим, что здесь можно сделать.

На том мы и порешили: мистер Роксолл посоветуется с инспектором Галли и примет все необходимые меры.

— Вы проявили исключительную деликатность, сэр, — сказала я напоследок, подымаясь с кресла, — когда не стали настаивать, чтобы я рассказала вам о себе больше, чем могу рассказать при существующем положении вещей, — хотя я вовсе не утверждаю, что ваше знаменитое чутье не подвело вас на сей раз.

— Ну разумеется, — с улыбкой промолвил он, устремляя на меня свои чудесные серые глаза. — Я ведь не говорил, что никогда не ошибаюсь.

— Но у меня есть один вопрос… если вы позволите.

— Спрашивайте.

— Почему вы заподозрили леди Тансор в причастности к убийству миссис Краус?

— Хороший вопрос, дорогая моя, просто отличный. И вполне достойный миссис Галли, обладающей замечательной способностью всегда попадать в самую точку. Такой намек — всего лишь намек и не более — содержался в короткой записке, присланной инспектору Галли неким анонимом. В настоящее время у нас нет никаких догадок насчет личности осведомителя, а потому на том пока дело и кончается… Что ж, было очень приятно, мисс Горст, — сказал мистер Роксолл, подавая мне шляпку и перчатки, — чрезвычайно приятно. О господи!

— Что такое? — встревоженно спросила я.

— Да ведь я только сейчас вспомнил, какой нынче день!

— Тридцать первое декабря?

— Вот именно. Посему я желаю вам всего наилучшего в новом тысяча восемьсот семьдесят седьмом году — в твердой надежде, что все наши усилия увенчаются успехом и сухие кости облекутся наконец плотью Правды. А теперь, дорогая моя, позвольте мне проводить вас до усадьбы. Уже смеркается, и вам лучше не ходить одной.

 

24

СНЕГ И ТАЙНЫ

 

I

Ночной гость

Мы с мистером Роксоллом расстались у ворот Парадного двора. По дороге от Норт-Лоджа у нас продолжался разговор об обстоятельствах, так или иначе связанных со смертью отца леди Тансор.

— Кажется, вы сказали, что мистер Картерет был давним другом профессора Слейка, — заметила я.

— Да, оба настоящие ученые, но с разными интересами. Мистер Картерет увлекался историей и литературой, а главной страстью моего дядюшки была филология и религиозные практики древних народов, хотя он посвятил много лет своему монументальному труду по истории языческих племен.

Я спросила мистера Роксолла, успешно ли идет работа над бумагами профессора.

— Ну, успешно — это слишком громко сказано, — рассмеялся он. — Но да, полагаю, я потихоньку продвигаюсь вперед, хотя еще многое предстоит сделать.

— Позвольте спросить, представляли ли особый интерес письма вашего дядюшки к мистеру Картерету, забранные вами из вдовьего особняка?

Мистер Роксолл, поняв мой намек, снова похвалил меня за правильный вопрос.

— Я с самого вашего прихода ждал, когда вы спросите насчет них, — сказал он. — Писем оказалось очень много, и я почти всю ночь просидел, просматривая и разбирая их. Большинство касается предметов общенаучного интереса. Однако два привлекли мое внимание. Одно из них имеет странную связь с убийством Феба Даунта.

У меня похолодело под ложечкой, и я в смятении отвела глаза в сторону.

Мистер Роксолл обеспокоенно спросил, все ли со мной хорошо.

— Я в полном порядке, благодарю вас, — заверила я, хотя и понимала, что мое лицо говорит об обратном.

От мадам я уже знала, что отец поэта, преподобный Ахилл Даунт, получил назначение в Эвенвудский приход через ходатайство своей второй жены, мачехи Феба Даунта, состоявшей в родстве с покойным лордом Тансором. Теперь от мистера Роксолла я узнала, что он был также довольно известным ученым-классиком и библиографом, прославившимся как составитель «Bibliotheka Duportiana» — полного каталога Эвенвудской библиотеки, в который мистер Картерет внес вклад в виде комментариев к собранию манускриптов.

Оказалось, незадолго до нападения на мистера Картерета доктор Даунт подготовил к публикации перевод Ямвлиха — древнегреческого писателя, чье имя иногда упоминал мистер Торнхау в ходе наших занятий, но чьих сочинений я не читала.

Гранки перевода пастор отправил профессору Слейку, желая получить мнение специалиста о проделанной работе, но вскоре написал еще одно письмо с просьбой переслать гранки некоему Эдварду Глэпторну, сотруднику юридической фирмы «Тредголд, Тредголд и Орр», тоже обладавшему глубокими познаниями о творчестве Ямвлиха. Об этой-то просьбе и шла речь в одном из писем, забранных мистером Роксоллом из вдовьего особняка.

— А упомянутая мной связь, мисс Горст, — сказал адвокат, — заключается в следующем: под именем Глэпторн скрывался Эдвард Глайвер, убийца Феба Даунта.

Этот факт был мне уже известен из статьи мистера Вайса в «Лондонском ежемесячном обозрении», присланной моей опекуншей, но я выразила подобающее удивление.

— Еще более интересным, пожалуй, — продолжал мистер Роксолл, — представляется мнение моего дядюшки о названном джентльмене (а он был истинным джентльменом), выраженное в нескольких письмах к доктору Даунту. Хотя лично они не встречались, между ними состоялась короткая переписка на предмет перевода Ямвлиха, и мистер Глайвер — или Глэпторн, или как там его звали по-настоящему — произвел на моего дядюшку самое благоприятное впечатление и как человек, и как ученый, каковое впечатление подтвердил доктор Даунт, несколько раз с ним встречавшийся. Дядюшка испытал тяжелейшее потрясение, когда всего через год узнал, что сей приятный во всех отношениях господин повинен в убийстве сына его друга.

В словах мистера Роксолла не содержалось ни намека на то, что он оправдывает преступление, совершенное моим отцом; тем не менее они доставили мне глубокое удовлетворение, поскольку прибавили весу благоприятному отзыву мистера Хизерингтона о характере моего родителя.

— Вы упомянули и о втором письме, — сказала я, когда мы уже собирались разойтись в разные стороны.

— Да, — ответил мистер Роксолл. — Мне показалось, оно… наводит на определенные мысли.

— То есть?

— Из ответа моего дядюшки на одно из писем друга явствует, что мистер Картерет пользовался помощью дочери, свободно владевшей французским языком, в ходе работы над историей семейства Дюпоров, каковой монументальный труд моего дядюшку попросили завершить после смерти мистера Картерета.

Я недоуменно спросила, почему это представляется существенным.

— Да вот почему. Мой дядюшка упоминает о том, что мистер Картерет с дочерью приводили в порядок бумаги, имевшие отношение к первой жене лорда Тансора, леди Лауре, которая, уже состоя в браке с милордом, провела довольно долгое время за границей, словно предвосхищая длительное пребывание мисс Картерет на Континенте после смерти Феба Даунта.

— За границей? — переспросила я.

— Похоже, главным образом она проживала в бретонском городе Ренн. Странный эпизод. Очень странный.

— Боюсь, я по-прежнему не понимаю, — сказала я.

— Я тоже, дорогая моя, — улыбнулся мистер Роксолл. — Но чутье подсказывает мне, что сей факт имеет важное значение, хотя мы, увы, не сможем сделать никаких выводов ни из него, ни из прочих интересных обстоятельств, обсуждавшихся в разговоре с инспектором Галли, покуда туман не начнет рассеиваться, а я надеюсь и верю, что такое рано или поздно произойдет.

По давней традиции, установившейся еще в XIV веке — после того, как 31 декабря Черная смерть унесла старшего сына семейства, — Дюпоры не праздновали Новый год, и миледи с удовольствием соблюдала эту традицию. В любом случае ужин в канун нового, 1877 года получился на редкость скучным.

Никаких гостей, разумеется, не было, и я не особо старалась произвести приятное впечатление. Миледи же, напротив, находилась в превеселом расположении духа и, вопреки своему обыкновению, щебетала без умолку, перескакивая с одной пустяковой темы на другую, снова и снова перечисляя места, где намеревалась побывать со мной, и людей, с которыми хотела меня познакомить. Она настолько утомила меня своей болтовней, что под конец я чуть не выла от досады.

Мистер Рандольф отсутствовал неизвестно где, а его брат сидел погруженный в угрюмое раздумье, лишь изредка отпускал колкие замечания и бросал на нас с миледи мрачные взгляды.

После ознакомления с третьим Разъяснительным Письмом мистер Персей стал предметом моего повышенного внимания, хотя я старалась не выдавать своего интереса. Незаметно наблюдая за ним, молча поглощающим ужин, я вспоминала нашу недавнюю встречу в церковном портике, когда молодой человек рассердился на меня, что я пресекаю все его попытки «протянуть мне руку дружбы», как он выразился. Я сожалела, что не выказала большей готовности к сближению, но здесь уже ничего не могла поправить. Впрочем, его вспышки раздражения и его подозрения относительно моих чувств к мистеру Рандольфу вселяли в меня известную надежду, ибо могли свидетельствовать не столько об уязвленной гордости, сколько об огорчении, вызванном моей холодностью. Я думала также о надписанном экземпляре «Мерлина и Нимуэ», преподнесенном мне мистером Персеем, — сейчас, по прошествии времени, я допускала, что сей жест имеет больше значения, чем мне показалось поначалу. Возможно, завоевать любовь мистера Персея Дюпора будет не так трудно, как я думала, хотя брак с ним по-прежнему представлялся делом неосуществимым. Все же теперь у меня появилась надежда, что он обладает чувствительным сердцем и я занимаю в нем хоть какое-то место.

— Как поживает мистер Роксолл? — спросила миледи после ужина, когда мы с ней перешли в гостиную.

— Обыкновенно поживает, — раздраженно буркнула я, не отвлекаясь от изучения ковра под ногами.

— Право слово, Алиса, — расстроенным тоном промолвила она, — вы сегодня весь вечер чем-то недовольны. Что могло испортить вам настроение сейчас, когда нам с вами предстоит столько интересного? Или вы не хотите ехать в Лондон?

— Хочу, конечно.

— Надеюсь. Поездка пойдет вам на пользу.

Ничего не отвечая, я хватаю с ближайшего столика книгу с последней пьесой мистера Теннисона «Королева Мария» и делаю вид, будто читаю; но почти сразу строчки начинают расплываться перед моими утомленными глазами, книга выпадает из моих рук, и я бессильно откидываюсь на спинку кресла.

— Алиса! — испуганно вскрикивает леди Тансор. — Вам дурно?

Услышав тревогу в голосе матери, мистер Персей, сидевший в дальнем углу комнаты с нераскрытым «Тинсли мэгэзин» на коленях, вскакивает с места и быстро подходит к нам.

— Успокойтесь, матушка, — слышу я его голос, — я обо всем позабочусь. Как вы себя чувствуете, мисс Горст?

— Голова немножко кружится, — лепечу я, — но прошу вас, не волнуйтесь. Ничего страшного, правда. Легкое переутомление, вот и все. Я плохо спала прошлой ночью.

— Тем не менее, — настойчиво говорит он, — нам нужно отвести вас в вашу комнату, а затем послать за Пордейджем.

Я пытаюсь заверить, что в этом нет необходимости, но мистер Персей грубовато и взволнованно пресекает мои возражения и зовет одного из лакеев, стоящих за дверью. Только тогда я осознаю, что он взял мои руки — осторожно, но решительно — и теперь легонько растирает. Конечно, мне следовало бы тотчас же отстраниться от него, но я этого не делаю, ибо испытываю восхитительное чувство покоя и безопасности от прикосновений теплых белых пальцев наследника Дюпоров.

Меня уложили в постель, и вскоре после ухода доктора Пордейджа (который заставил меня содрогнуться от отвращения, потрогав мой лоб холодной влажной ладонью, но правильно указал на необходимость хорошенько выспаться) я погрузилась в глубокий сон.

Я проснулась среди ночи от легкого шевеления под боком и рывком села в постели.

Из щели между оконными портьерами на кровать падала полоса бледного лунного света, и в ней я увидела спящую рядом женщину.

Я окликаю ее по имени. Она открывает глаза, сонно смотрит на меня и бормочет:

— Алиса, дорогая… Я разбудила вас?

Я встаю с постели и зажигаю свечу. Миледи садится, с распущенными по плечам и спине длинными волосами. Она кажется какой-то маленькой, и в следующий миг я понимаю почему.

На ней мужская ночная сорочка. Из свободно ниспадающих рукавов видны только самые кончики тонких пальцев, просторные складки полностью скрывают фигуру, на груди слева вышит герб Дюпоров и под ним инициалы «Ф. Р. Д.».

Это ночная рубашка ее покойного возлюбленного.

Я застыла со свечой в руке, ошеломленно уставившись на миледи, на чьем лице — белом, как надетая на ней сорочка, — плясали тени от трепещущего свечного пламени.

Где же она хранила эту сокровенную реликвию? У нее поистине поразительная способность к сокрытию и утаиванию всего и вся. Потом она заговорила:

— Мне плохо спалось. Меня беспокоили сны, до странного яркие сны, в которых мне являлись вы, милая Алиса, но одновременно будто бы и не вы. Вот я и поднялась к вам удостовериться, что все в порядке. Но вы спали — так мирно спали! Я решила прилечь рядышком с вами, буквально на минутку, но потом и сама заснула. Ну не чудесно ли? Чтобы мигом погрузиться в блаженный сон! У вас такая удобная кровать, гораздо удобнее моей.

Миледи издала тихий, безрадостный смешок и медленно откинулась обратно на подушки.

— Вам надобно вернуться в свои покои, — ласково промолвила я, ставя свечу на столик и присаживаясь на край постели. — Пойдемте, я отведу вас вниз. Или вы забыли, что завтра мы едем в Лондон? Вам следует выспаться.

— Выспаться? О, если бы я могла! Но у меня не получается, никогда не получается.

Я протягиваю миледи руку, но она не шевелится.

— Ну же, пойдемте, — сказала я. — Сегодня ночью вы выспитесь, поверьте мне.

Она наконец дает мне руку, и мы выходим за дверь и спускаемся вниз — но прежде я кладу в карман халата синий флакончик с каплями Бэттли, присланными мне из аптеки «Дж. М. Праудфут и сыновья», что на Маркет-сквер в Истоне.

Миледи без возражений принимает капли, поверив на слово, что они совершенно безвредные и просто помогут ей заснуть.

— Ну вот, — шепчу я, накрывая ее одеялом и гладя по волосам. — А теперь спите.

— Милая Алиса, — сонно бормочет она, смыкая веки.

С полчаса я сижу там у камина с дотлевающими углями. Убедившись наконец, что госпожа крепко спит, я беру свечу и на цыпочках выхожу в гостиную.

 

II

Письменная улика

Ключ повернулся в маленькой замочной скважине с такой же легкостью, как и в прошлый раз, когда я впервые отперла потайной шкапчик за портретом Энтони Дюпора. Заглянув в него, я увидела недоброе чернобородое лицо Феба Даунта, пристально смотрящее на меня с фотографического портрета в темной глубине тайника.

Нервно прислушиваясь, не раздастся ли какой звук в смежной спальне, я дрожащими руками торопливо развязала тесемку на первой пачке писем, поставила свечу на стол и принялась читать.

Письма были разложены в хронологическом порядке. В первом, написанном в ноябре 1852 года из лондонского дома Даунта на Мекленбург-сквер, содержался пространный рассказ о похоронах герцога Веллингтона. Во всех последующих я тоже не нашла ничего интересного или важного, помимо свидетельств страстной взаимной любви между автором посланий и мисс Картерет, которую он постоянно называл самыми нежными словами.

Во второй пачке тоже не оказалось ничего достойного внимания: страница за страницей Даунт подробно описывал, как он проводит время в столице без возлюбленной, с кем встречался, где обедал, что сказал имярек в клубе, каких лестных отзывов от критиков удостоились его поэмы. Еще он длинно рассказывал о различных деловых поручениях лорда Тансора (всегда выполнявшихся к полному удовлетворению последнего), и с равно утомительной обстоятельностью описывал разные мелкие происшествия, случавшиеся с ним во время разъездов.

Потом, в письме из четвертой пачки, я нашла нижеследующий короткий постскриптум, который тотчас переписала стенографическими знаками на лист почтовой бумаги:

Любимая моя! Пишу в спешке. П. только что был здесь. Он готов и, похоже, понимает, что от него требуется, — но не надумала ли ты отказаться от своего плана? Зная, на что П. способен, я по-прежнему сомневаюсь насчет твоей затеи — хотя я очень постарался втолковать малому, что П. С. К. не должен пострадать и что нам нужны только бумаги. Надеюсь , я преуспел в своих стараниях, но полной уверенности нет, а значит, доля риска остается. Напиши немедленно — собственно говоря, достаточно одного слова: «да» или «нет». Прошу тебя, непременно уничтожь письмо.

Письмо было датировано 21 октября 1853 года — за четыре дня до смертельного нападения на мистера Пола Стивена Картерета (безусловно, именно он подразумевался под инициалами «П. С. К.») в лесу у западных ворот парка.

Я торжествовала. Наконец-то я раздобыла доказательство — неоспоримое письменное доказательство — непосредственной причастности миледи к нападению на ее отца и последовавшей трагедии. Она заверяла мистера Вайса, что не осталось ни единой улики, связывающей ее со смертью отца, но она солгала. Вот они, слова на бумаге, которые, как предупреждал мистер Вайс, порой имеют роковые последствия.

Из постскриптума явствовало также, что нападение на мистера Картерета совершил один человек, загадочный «П.», очевидно нанятый Фебом Даунтом по поручению мисс Картерет — точно таким же образом мистер Вайс по распоряжению миледи нанял Билли Яппа для убийства миссис Краус.

Несколько прояснилась и цель заговора: заполучить некие бумаги, находившиеся у мистера Картерета. Потом меня осенило.

Видимо, мистер Картерет обнаружил документы, свидетельствующие о существовании законного наследника, способного лишить Феба Даунта радужных перспектив. Возможно даже, он наткнулся на них в ходе работы над историей рода Дюпоров, в которой ему помогала дочь. А если так — значит, смерти мистера Картерета, Феба Даунта и миссис Краус действительно связаны с наследопреемством Дюпоров, как и предполагают инспектор Галли с мистером Роксоллом.

 

III

Встреча в тумане

На следующее утро миледи позавтракала одна в своих покоях, как она порой делала. Я тоже поела в одиночестве, в утренней гостиной внизу — к моему разочарованию, мистер Персей откушал рано и уехал в Истон по делам поместья.

В самом начале одиннадцатого, под обложенным снеговыми облаками небом, мы с миледи торопливо спустились по ступенькам крыльца, ежась от пронизывающего ветра, уселись в карету, накрыли пледом колени и отправились на железнодорожную станцию.

С нами ехала новая горничная, Виолетта Аллардайс — туповатая толстушка, трепетавшая и перед госпожой, и передо мной, но довольно исправно выполнявшая свои обязанности, хотя и не всегда к полному моему удовлетворению.

Эмили (я уже привыкала мысленно и в общении наедине называть миледи по имени, как она просила) поначалу казалась подавленной, но решительного нежелания разговаривать не выказывала. Ни одна из нас ни словом не обмолвилась о ночном происшествии, и по прибытии поезда на вокзал настроение у нее стало улучшаться. На подъезде к Гросвенор-сквер она уже снова с энтузиазмом говорила о своих планах на ближайшие дни.

Когда карета остановилась у дома, снег валил крупными хлопьями, устилая мостовые, крыши и крыльца белым покровом, пока еще незапятнанным. Пряча лицо от ветра в палантин, усеянный тающими снежинками, Эмили сразу же прошла в дом. А я немного задержалась у кареты, с наслаждением подставляя лицо летящему снегу и прислушиваясь к восторженному визгу детей, доносящемуся из-за соседнего дома.

В первый день мы ужинали у лорда и леди Бенефилд на Парк-лейн — неподалеку от бывшего особняка покойного лорда Тансора, в саду которого мой отец убил Феба Даунта. Я внимательно наблюдала за Эмили, когда мы подъезжали, но если она и испытывала душевную боль, оказавшись рядом с местом смерти своего жениха, то никак не выдала своих чувств.

Рассказывать о вечере в подробностях нет необходимости. Достаточно сказать, что меня представили примерно дюжине чрезвычайно непримечательных особ высокого звания; что мы ели с тончайшего фарфора, пили из чистейшего хрусталя и вели пустые светские беседы, а в начале второго ночи вернулись на Гросвенор-сквер.

По пробуждении утром мы обнаружили, что снегопад прекратился и улицы сплошь покрыты грязной снежной кашей, изрядно затрудняющей движение по ним. Это, однако, не ослабило решимости Эмили выполнить все намеченные планы, и потому, невзирая на сложности, мы умудрились нанести визиты нескольким изысканно одетым, беззаботно-праздным дамам в Мэйфере, единодушно выразившим радость от знакомства со мной. Затем мы обозрели Королевскую коллекцию в Букингемском дворце, осмотрели полотна голландских художников в резиденции герцога Бедфорда на Белгрейв-сквер, посетили дневной концерт в Филармоническом обществе, сходили на вечернее представление в театр и уже ближе к ночи поужинали вдвоем в гостинице Грийона, где Эмили, похоже, хорошо знали.

На второй день, прошедший в том же духе, мы среди всего прочего посетили собор Святого Павла, где по настоянию Эмили поднялись в знаменитую Галерею Шепотов. Перед уходом оттуда она пожелала продемонстрировать мне акустические особенности Галереи и велела пройти в другой ее конец и приложить ухо к стене.

— Вы слышали меня? — возбужденно спрашивает она, когда я возвращаюсь.

— Нет, — отвечаю я. — А что вы прошептали?

— Да так, ничего особенного. Один маленький секрет, которым я думала поделиться с вами, — говорит она с разочарованным вздохом. — Интересно, почему вы меня не услышали? Наверное, сегодня здесь слишком много народа. Ну ладно, пойдемте отсюда.

Мы спустились вниз, сели в заляпанную грязью карету и покатили по сумеречным слякотным улицам в Тауэр, а потом, под зарядившим ледяным дождем, на выставку восковых фигур мадам Тюссо, где по настоятельному желанию Эмили заплатили дополнительные шесть пенсов, чтобы осмотреть Комнату Ужасов. День завершился великолепным ужином в роскошном особняке банкира Дюпоров, мистера Джаспера Дайнвера, где присутствовали известные персоны из финансовых и политических кругов.

Полагаю, я хорошо справилась со своими обязанностями в тот вечер и превосходно сыграла отведенную мне роль. Сообразно с требованиями ситуации, я была то застенчива, то мило кокетлива, то беспечна, то серьезна. Разодетая в позаимствованный пышный наряд, я слушала внимательно и сочувственно, льстила и восхищалась, поддразнивала и шутила — в зависимости от пола, возраста и характера собеседника. К своему удивлению, я вдруг начала понимать, что тоже обладаю обаянием, с помощью которого умудряюсь пленять мужчин, одновременно производя наилучшее впечатление на их жен. Одним словом, я блистала — к явному удовольствию Эмили.

Господи, как она гордилась мной! Словно творением рук своих! Но в действительности, конечно же, дело обстояло ровно наоборот. Я переделала ее. Она была моим творением, хотя еще не понимала этого.

День за днем я наблюдала медленное, но неотвратимое превращение Эмили Тансор из холодной, надменной баронессы, неуязвимой в своей красоте и власти, в снисходительную, отзывчивую и ранимую женщину, обнаружившую — передо мной одной — неожиданную способность к импульсивной любви.

С другими она по-прежнему держалась высокомерно и сурово, но не со мной. Куда подевалось каменное сердце, надежно защищенное от всяких посягательств? Казалось, я нашла ключ от этих неприступных врат — точно так же, как нашла ключ от потайного шкапчика, где хранились письма покойного возлюбленного миледи.

Покинув Музей мадам Тюссо, мы вернулись на Гросвенор-сквер, чтобы отдохнуть часок перед званым ужином.

Я теперь занимала просторную и уютную комнату на третьем этаже, с окнами в сад позади дома; она была во всех отношениях лучше мансардной каморки, где меня разместили в прошлый раз.

Сняв плащ, шляпу и сапожки, я уселась в кресло и вытянула гудящие ноги к камину, с удовольствием предвкушая час одиночества, но тут в дверь постучали.

Это оказался сияющий Чарли Скиннер — он вместе с мистером Пококом сопровождал нас в поездке.

— Письмо, мисс, — доложил он, по-солдатски козыряя и вручая мне нефранкированный конверт.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарила я, шутливо отдавая честь. — Как вам Лондон?

— Жутко грязный, мисс. — Он снова козырнул и зашагал прочь.

В конверте, адресованном просто «мисс Горст», содержался голубой листочек с несколькими строчками, написанными петлистым почерком с наклоном влево.

Глубокоуважаемая мисс Горст!
Виффен Свонн (сержант).

Смею сообщить Вам, что мой начальник, инспектор Альфред Галли, беспокоясь о Вашей безопасности, предписал мне повсюду сопровождать Вас, следуя за Вами на почтительном расстоянии, всякий раз, когда Вы пожелаете выйти из дома одна. Я почту за великую честь охранять Вас и посылаю сию записку, дабы попросить Вас оказать мне любезность и по возможности скорее выйти на улицу, чтобы я знал в лицо Вас, а Вы меня.

Я стою на углу Брук-стрит и не уйду отсюда, покуда не встречусь с Вами.

Засим остаюсь, мисс Горст, Ваш покорный слуга

Мистер Роксолл сдержал слово. С усталым вздохом я снова натянула сапожки, надела плащ и шляпу и спустилась вниз, чтобы познакомиться с моим новым защитником.

На углу Брук-стрит я огляделась по сторонам в поисках сержанта Свонна, но не увидела никого похожего на образ, рисовавшийся в моем воображении.

Сыщик в штатском представлялся мне человеком внешне непримечательным: худым, гибким, одетым во все темное, каковые атрибуты, полагала я, позволяют незаметно проникать во все закоулки жизни. Но я не видела поблизости никого, кто отвечал бы моему представлению о сержанте Свонне. Собственно говоря, там вообще никого не было, ибо стоял крепкий мороз, сгущался туман и все здравомыслящие люди сидели по домам у каминов, как следовало бы и мне.

Я расхаживала взад-вперед еще несколько минут, все сильнее досадуя, что меня вытащили на улицу в такую собачью погоду, и уже собиралась вернуться домой, когда из сумеречного тумана выступил низенький, плотный господин в очках, в ярко-желтом клетчатом плаще свободного покроя и светло-коричневом котелке.

— Мисс Горст, полагаю?

У него был самый низкий и самый хриплый голос из всех, какие мне доводилось слышать, похожий на рычание огромного злого пса.

— Да, — ответила я. — А вы?..

— Сержант Виффен Свонн из сыскного отдела, к вашим услугам, мисс. Надеюсь, вы здоровы и благополучны.

— Вполне, благодарю вас, сержант Свонн, — ответила я, — только замерзла немножко.

— В отличие от меня вы не привыкли к такому, мисс, вот и все.

— Вы правы, сержант, — выразительно произнесла я, все еще сердясь, что он заставил меня ждать. — К такому я действительно не привыкла.

— У меня была причина, чтобы не подходить к вам сразу, мисс.

Его предостерегающий взгляд не на шутку встревожил меня и заставил полностью переменить изначальное мнение о характере и способностях сержанта. Со своей жидкой светлой бородкой и маленькими блеклыми глазками он на первый взгляд производил впечатление человека бесцветного и безобидного; но сейчас за затуманенными стеклами очков горело ровное пламя грозной решимости.

— За вами следили от самого дома, мисс. Высокий тощий тип лет сорока, чисто выбритый, лопоухий, на указательном пальце левой руки нет одной фаланги, слегка прихрамывает. Знаете такого?

— Уверена, что нет, — ответила я, нервно озираясь.

— Я так и думал, — фыркнул сержант Свонн.

— Вы говорите, он следил за мной?

— Вне всякого сомнения.

— А где он сейчас?

Сержант поманил меня от фонаря, под которым я стояла в круге света, подальше в тень.

— Он вон там, мисс. Он хотел бы перемолвиться с вами словечком, коли вы не возражаете.

От удивления я на миг лишилась дара речи. Потом, разумеется, я твердо заявила, что ни при каких обстоятельствах не стану разговаривать с незнакомцем, и попросила сержанта Свонна немедленно проводить меня до дома.

— Конечно, я провожу вас, мисс, — сказал он, — сообразно с приказом инспектора Галли. Но, прошу прощения за смелость, я бы посоветовал вам переменить свое решение и сообщить мне, когда и где вам будет удобно встретиться с ним. Вы будете не одна, вы же знаете. Я не оставлю вас ни на секунду. Не бойтесь, я ручаюсь за вашу безопасность. В ответственные моменты со мной шутки плохи.

— Но с какой стати мне встречаться с совершенно незнакомым человеком? — спросила я, озадаченная и испуганная пуще прежнего.

— Полагаю, это в ваших интересах, мисс, — ответил сержант Свонн. — Я несколько раз разговаривал с инспектором Галли о разных делах, имеющих отношение к вам. Кроме того, я знаю этого малого.

— Знаете?

— Безусловно. Его зовут Конрад Краус.

 

25

СЛАБЫЙ ЗАПАХ ФИАЛОК

 

I

Сержант Свонн записывает

Назавтра в девять часов утра я, согласно договоренности, явилась в гостиницу «Замок и сокол» на Сент-Мартинз-ле-Гранд, Олдерсгейт.

Когда я спускалась к завтраку, Чарли Скиннер вручил мне два письма.

Одно было от мистера Роксолла, извещенного инспектором Галли о моей встрече с сержантом Свонном накануне вечером.

«Это неожиданный и, несомненно, очень важный поворот событий, — писал он, — и я рад, хотя и нисколько не удивлен, что Вы отважно согласились встретиться с мистером К. Под присмотром сержанта Свонна Вы будете в полной безопасности — он один из лучших людей Галли. Бог Вам в помощь, дорогая моя. С нетерпением жду вестей от Вас».

Во втором, от миссис Ридпат, сообщалось, что она с радостью примет меня нынче утром на Девоншир-стрит, как я просила.

Эмили собиралась сегодня с утра посетить своего адвоката, мистера Дональда Орра, по какой-то надобности, и все наши намеченные мероприятия были перенесены на вторую половину дня. Около половины девятого я незаметно выскользнула из дома.

Сержант Свонн ждал меня на углу. Он сделал вид, будто не знаком со мной, и пошел следом на расстоянии нескольких ярдов, когда я направилась к гостинице на Олдерсгейт, которую он сам и предложил для моей встречи с сыном убитой миссис Краус.

Последний сидел в углу пустого столового зала, безучастно уставившись в грязное окно. Высокий и сухощавый, с желтоватым лицом, он производил впечатление вечно недоедающего человека; судя по развороту плеч и крупным рукам, некогда он обладал здоровым, крепким телосложением, но за многие годы лишений и невзгод приобрел почти болезненную худобу.

Сержант Свонн предполагал или даже знал наверное, что мистеру Краусу около сорока лет, но выглядел он на удивление моложаво и легко сошел бы за двадцатилетнего, если бы помылся, подстригся, несколько раз плотно поел и переоделся в чистое.

Сержант вошел в зал первым, перекинулся с мистером Краусом парой слов, а потом подал мне знак подойти к столу.

— Не желаете ли перекусить, мисс Горст? — спросил он.

Я поблагодарила его, но сказала, что предпочла бы поскорее покончить с нашим делом.

— Хорошо, мисс, — кивнул сержант. — Уверен, вы не станете возражать, если я буду делать записи.

Засим он положил на стол блокнот в черном кожаном переплете, раскрыв на чистой странице, достал из внутреннего кармана плаща огрызок карандаша и выжидательно посмотрел сначала на меня, потом на мистера Крауса. Через несколько мгновений он нетерпеливо опустил карандаш и недовольно воззрился на последнего.

— Эй, Конрад, — прорычал он, — мы явились сюда по твоей просьбе, так что тебе лучше сообщить нам, зачем мы тут. У мисс Горст в распоряжении не весь день, да и у меня тоже.

Проигнорировав слова сержанта, Конрад положил на стол нечистую руку и принялся чертить пальцем невидимые завитушки на столешнице.

— Пожалуйста, мистер Краус, — мягко промолвила я.

Он поднял глаза и посмотрел на меня несчастным, жалобным взглядом, словно испуганный ребенок, которого принуждают сделать что-то, что он страшно не хочет делать, поскольку боится наказания. У меня сердце сжалось от жалости.

— Вы очень похожи на нее, мисс.

Он снова уставился в окно. Сеял мелкий дождь, и по грязному стеклу ползли мутные извилистые струйки.

— На кого я похожа, мистер Краус? — спросила я, а сержант принялся писать в блокноте.

— На ту даму. Мисс Картерет.

— Вы говорите о леди Тансор, Конрад… можно мне называть вас по имени?

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно силясь что-то вспомнить, потом кивнул.

— Откуда вы знаете мисс Картерет, нынешнюю леди Тансор? Можете рассказать мне?

Сердце у меня забилось учащенно: ведь возможно, этот косноязычный бедолага располагал сведениями, способными пролить свет на причину убийства его матери.

— Мы с ма плыли с ней на корабле, — сказал он. — Корабль мне понравился, но вот дилижансы нисколько. Мы долго ехали на дилижансах. Меня в них тошнило.

— А куда вы ехали на дилижансах, Конрад? — спросила я.

— Ма сказала, в город Карлсбад. Там жил дедушка.

Не переставая писать, сержант Свонн слегка подтолкнул меня локтем, видимо давая понять, что считает эту информацию отправной точкой в новой многообещающей линии расследования.

Далее я спросила, зачем они поехали в Карлсбад. Он ответил, что не знает, а знает только, что мисс Картерет заплатила ма, чтобы она за ней ухаживала.

— И еще дала красивое платье, — добавил он. — Ма любила красивые платья. У вас красивое платье, мисс. Ма понравилось бы.

— Что вы делали в Карлсбаде, Конрад? — спросила я потом, но он лишь потряс головой и снова принялся водить пальцем по столу.

Тогда мне пришел в голову другой вопрос:

— А полковник? Полковник Залуски. Он был с вами в Карлсбаде?

Конрад поднял взгляд и кивнул:

— Полковник — да. Мы там и нашли его. В Карлсбаде.

— Что значит «нашли»? Мисс Картерет разыскивала его?

— Ма говорила, она ищет кого-то… не знаю зачем. И вот однажды вечером она нашла полковника, а потом мы с ней снова долго ехали на дилижансах. Только тогда она уже была не мисс Картерет.

— То есть она вышла замуж за полковника? — спросила я.

Снова кивок.

— Но это нам и так известно, Конрад. Вы наверняка хотели сообщить мне что-то другое. Что именно?

Он молчал, упершись взглядом в стол.

Сержант Свонн уже обнаруживал явные признаки нетерпения: ерзал на стуле и притопывал башмаком по деревянному полу.

— Ну же, Конрад, — грозно пророкотал он голосом, похожим на далекие раскаты грома. — Давай выкладывай. Что ты хотел сказать мисс Горст?

— Я ничего не хочу сказать. Просто хочу получить свое обратно, — с неожиданной горячностью выпалил он.

— Что ты хочешь получить обратно? — спросил сержант. — Ну говори же.

— Довольно, сержант, — вмешалась я. — Что вы хотите вернуть себе, Конрад? Я постараюсь помочь вам.

— Бумажный листок, где она писала.

— А куда, по-вашему, он делся? Вы знаете?

— Его забрал тот мужчина, — ответил Конрад. — Высокий мужчина, что в мой день рождения приходил к ма, и они еще долго разговаривали — он взял листок у ма, когда она ушла из дома и не вернулась. Но листок-то был мой, только мой и больше ничейный, хотя я и не мог прочитать ни слова. От него пахло ею, всегда пахло ею. Она велела мне отнести его в почтовую контору, но я не отнес, уж больно хороший дух от него шел. Я положил его в карман и ничего никому не сказал, даже ма. А когда мы воротились домой, я спрятал его в своей комнате и доставал каждую ночь, чтобы вспоминать миссис Залуски, ведь она была такая красивая, как королева из сказок, что рассказывал дедушка, пускай и обошлась с нами плохо. Они думали, я хотел обидеть ту девочку во Франценбаде, а я и не думал никого обижать — просто хотел подружиться с ней. И вот, нам с ма пришлось бежать из города среди ночи, а денег на дилижанс у нас не было, и мы шли пешком, покуда ма не раздобыла денег, чтобы добраться до дома.

— Значит, ты очень долго хранил тот исписанный листок, да? — спросила я. — Пока не стал совсем взрослым?

— Да, мисс, — ответил Конрад. — А потом ма нашла его. Сперва она страшно осерчала, но после похвалила, что я его сохранил: мол, от него нам будет большая польза и теперь мы сможем заплатить миссис Туриппер за жилье. Я не понял, о чем она, ведь то ж были не деньги, а просто исписанный бумажный листок с запахом как от миссис Залуски. Но ма сказала, для нас он все одно что деньги… А потом пришел мужчина, высокий мужчина с тростью, и она отдала мой листок ему, а он сбросил ма в реку. Я точно знаю. Ма сказала, он старый друг, но я-то знаю, никакой он не друг. Я ненавижу мужчину с тростью. Ненавижу! Ненавижу! Он забрал мою бумагу, а после убил ма.

Наступило напряженное молчание, Конрад снова поводил пальцем по столу, потом жалобно поднял на меня печальные глаза, полные мольбы.

— В общем, я хочу свое обратно, мисс. Листок с ейным запахом, таким чудесным запахом. Ма говорила, это фиалки. Больше мне ничего не надо. Думаю, мужчина с тростью забрал бумагу, чтобы отдать обратно миссис Залуски. Так я думаю. Вы ейная дочь, мисс? Вы ведь можете вернуть мне мой листок, раз вы ейная дочь, хотя у вас другое имя. А почему, кстати? Или можете дать мне другой с таким же запахом. Он непременно должен пахнуть так же. Вы обещаете, мисс?

Он откинулся на спинку стула и устало закрыл глаза, словно ему стоило огромных усилий произнести столько много слов.

— Конрад, посмотрите на меня. Прошу вас.

Он медленно поднял веки и обратил взгляд на меня. И тогда я увидела, какие у него красивые глаза. Теплые, темно-карие, как у мистера Рандольфа, с длинными черными ресницами, и такая в них стояла тоска, что к собственным моим глазам подступили слезы.

— Я не ее дочь, Конрад, — сказала я, — и не знаю, где находится ваша бумага. Но если найду, обязательно отдам вам.

— Спасибо, мисс. Только теперь я не понимаю, кто вы такая. Ну почему я всегда так плохо соображаю?

— Еще один вопрос, Конрад, — сказала я, уже собираясь уходить. — Вы говорили, ваша матушка пошла на встречу с мужчиной, забравшим исписанный листок, в ваш день рождения. Когда это было? Вы знаете дату?

Сержант Свонн снова поспешно достал блокнот.

— Через пятнадцать дней от начала сентября, — с трогательной уверенностью ответил Конрад. — Это я всегда помню. Ма всякий раз говорила мне, когда пора начинать счет, ведь я умею считать аж до пятидесяти, хотя не знаю грамоте.

— И дело было в ваш последний день рождения?

Он утвердительно кивнул.

— Пожалуйста, повторите еще раз, Конрад, — с ободряющей улыбкой попросила я. — Кому ваша матушка отдала листок?

— Ну я ж говорил, — сказал он, опять отворачиваясь к окну. — Высокому мужчине с тростью. И с большими усами.

Сержант Свонн во второй раз захлопнул блокнот.

— Думаю, здесь мы больше ничего не узнаем, — отрывисто произнес он, вставая и нахлобучивая котелок. — Если вы не против, мисс, сейчас мы втроем вернемся в кебе на Гросвенор-сквер, высадим вас там, а потом я и наш друг прокатимся в отдел, для короткого разговора. Кажется, вы сказали, что я вам больше не понадоблюсь сегодня?

— Совершенно верно, сержант. Весь остаток дня я буду сопровождать леди Тансор.

— Вот и славно. Ну, Конрад, пойдем. Инспектор хочет повидаться с тобой. Ты ведь помнишь инспектора?

Конрад кивнул.

Мы вышли из гостиницы и быстро нашли кеб, доставивший нас на Гросвенор-сквер.

Дверь на мой стук открыл Чарли.

— Доброго утра, мисс, — поприветствовал он меня, вытягиваясь в струнку и козыряя.

Потом он бросил взгляд на кеб, в окошке которого маячили физиономии сержанта Виффена Свонна и Конрада Крауса.

— Никому ни слова, Чарли, — прошептала я, быстро проходя мимо него.

— Никому ни слова, мисс, — откликнулся он, затворяя за мной дверь.

 

II

Однорукий военный

Получасом позже я опять незаметно выскользнула на улицу и на сей раз направилась пешком к дому миссис Ридпат на Девоншир-стрит.

Конечно, мне следовало сообщить моему охраннику, куда я собираюсь пойти, но я решила, что на сегодня с меня уже довольно общения с сержантом Виффеном Свонном, да и шла я к миссис Ридпат по сугубо личному делу, о котором не хотела ставить в известность инспектора Галли, а через него и мистера Роксолла.

Я достигла Девоншир-стрит за пятнадцать минут до условленного времени, но, чувствуя легкую усталость, все же постучалась в переднюю дверь.

Горничная впустила меня и, взяв мои плащ и зонтик, проводила до гостиной.

Уже собираясь доложить о моем приходе, она повернулась ко мне и прошептала:

— Хозяйка ожидает вас, мисс, но джентльмен еще не ушел.

— Джентльмен?

— Он не назвал свое имя, мисс.

Затем она тихонько постучалась, и мы вошли.

Миссис Ридпат, сидевшая на оттоманке у камина в глубине комнаты, встрепенулась и уставилась на меня со смятением в лице. Ее гость сидел спиной ко мне.

Рослый и широкоплечий, с шапкой густых золотистых волос, завивавшихся колечками на мускулистой шее, он как раз подносил к губам бокал левой рукой. Пустой правый рукав твидового норфолкского сюртука свешивался с подлокотника кресла.

— Эсперанца, дорогая моя! — воскликнула миссис Ридпат, явно еще не оправившаяся от неожиданности. — Кажется, вы пришли немного раньше, чем мы договаривались?

Она быстро подошла ко мне, поцеловала в щеку, а потом провела к оттоманке и усадила рядом с собой. Только тогда я получила возможность посмотреть в лицо ее гостю.

А лицо у него оказалось поразительной красоты, ну в точности как у какого-нибудь великого саксонского короля или доблестного викинга, какими они рисуются в воображении: обветренное, чисто выбритое, если не считать роскошных висячих усов, со светло-голубыми глазами, яснее и прозрачнее которых мне не доводилось видеть.

— Дорогая, позвольте представить вам капитана…

— Уиллоби, — перебил джентльмен, подымаясь с кресла, чтобы обменяться со мной рукопожатием. — Джон Уиллоби.

Теперь сомнений не оставалось: у него нет одной руки. Я тотчас вспомнила мужчину, которого видела на мосту через Эвенбрук в день, когда миледи и мистер Армитидж Вайс выезжали на прогулку в ландо.

— Да, — сказала миссис Ридпат, невесть почему избегая моего вопросительного взгляда. — Капитан Джон Уиллоби. А это… Джон… мисс Эсперанца Горст, я вам часто о ней рассказывала.

— Для меня большая радость и честь познакомиться с вами, мисс Горст, — промолвил капитан Уиллоби, отпуская мою руку и садясь.

Наступило неловкое молчание: капитан Уиллоби постукивал пальцами своей единственной руки по подлокотнику кресла, а миссис Ридпат натянуто улыбалась с самым сконфуженным видом.

Потом мы обменялись замечаниями по поводу недавнего снегопада и еще несколькими ничего не значащими фразами. Наконец я не выдержала.

— Думаю, я вас знаю, сэр, — заявила я, собравшись с духом и посмотрев капитану Уиллоби прямо в глаза.

— Вряд ли, дорогая моя… — начала миссис Ридпат, но капитан Уиллоби не дал ей договорить.

— Не надо, Лиззи, — сказал он. — Мисс Горст права. Полагаю, она действительно меня знает, по крайней мере в лицо, а потому вправе узнать обо мне побольше.

— Как вам угодно. — Миссис Ридпат сложила руки на коленях, всем своим видом являя неохотное смирение.

— Ничего не поделаешь, Лиззи. Глупо отрицать очевидное, вы же понимаете. Да, мисс Горст, вы и вправду видели меня прежде, хотя только издали, а раз такое дело — выложу вам все начистоту.

Он откашлялся, скрестил ноги и откинулся на спинку кресла.

— Вам надлежит знать обо мне следующее. Я являюсь… прошу прощения, являлся… одним из старейших друзей вашего отца. Мы с ним были очень разные во всех отношениях — смею сказать, на свете не нашлось бы двух людей, более непохожих друг на друга. Я считался неплохим спортсменом и легко обгонял на скачках любого лестерширца, пока русские не отстрелили мне руку, а ваш уважаемый батюшка и в седле-то едва держался. Тем не менее мы с ним крепко сдружились с первой же встречи и оставались закадычными друзьями, даже когда обстоятельства разлучали нас.

— А где вы познакомились с моим отцом, капитан Уиллоби? — спросила я.

— В школе, в Итоне. Он был колледжером, разумеется, королевским стипендиатом. Мы, оппиданы, квартировали в городе, но я сразу тесно сошелся с вашим батюшкой, и уже скоро он ходил ко мне завтракать и хранил кое-какие вещи в моей комнате — Длинная Палата, где жили колледжеры, была мрачноватым местом. Она частенько вспоминалась мне в Скутари… Ваш батюшка был очень умным — умнее умного. Провалиться мне на месте, если я понимаю, как у него все умещалось в голове. «Всезнайка» — так мы прозвали его, когда он поступил в школу. Учился он просто блестяще, лучше всех. Порой даже учителям было трудно тягаться с ним в знаниях, не говоря уже о нас. Я-то всегда был болваном каких поискать, но для Глайвера это не имело значения.

— Глайвер? Вы знали моего отца под этим именем?

— В школе — да. Эдвард Глайвер.

— Не Глэпторн?

— Нет, — ответил капитан Уиллоби после короткого раздумья. — Глэпторном он стал позже, когда поселился здесь, в Лондоне.

— Видимо, в школе вы знали также и Феба Даунта, — предположила я.

Капитан Уиллоби слегка поменял позу и достал трубку.

— Вы не возражаете, если я закурю, мисс Горст?

— Нисколько.

Прошла еще минута, пока он извлек из кармана кисет, набил трубку и поднес к чашечке зажженную спичку. Потом он снова откинулся на спинку кресла, выпустив сизый клуб ароматного дыма.

— Так о чем мы говорили? — спросил он.

— О Фебе Даунте, — ответила я. — Я высказала предположение, что в школе вы знали и его тоже.

— Немного.

Представлялось совершенно очевидным, что вдаваться в данную тему капитан не намерен, а потому я задала другой вопрос:

— Капитан Уиллоби, не вы ли тот самый таинственный друг, о котором мне говорили мадам Делорм и мистер Торнхау?

На сей раз ответ последовал незамедлительно.

— Вы можете считать меня таковым.

— Тот самый человек, с кем я должна связаться, поставив на окно две зажженные свечи в случае, если мне понадобится помощь?

— Опять-таки можете считать меня тем самым человеком.

— А как вы вообще оказались вовлечены в эту историю?

— Все очень просто, — сказал капитан, попыхав трубкой. — После вашего рождения и перед самым своим отъездом из Парижа на Восток ваш батюшка написал мне письмо с просьбой присмотреть за вами, если меня когда-нибудь попросят о такой услуге, ну и я, разумеется, немедленно ответил своему дорогому старому другу согласием.

— Но потом он умер, — заметила я.

— Совершенно верно, — промолвил капитан Уиллоби, окутанный клубами дыма.

— А потом?

— В прошлом году мадам Делорм письменно сообщила мне, что сейчас сложились удобные обстоятельства для того, чтобы приступить к исполнению плана вашего батюшки. Разумеется, я тотчас пришел в состояние боевой готовности и поспешил принять все необходимые меры. Все шло гладко, и ко времени вашего прибытия в Эвенвуд я уже нанял в деревне дом. Возможно, вы знаете — дом викария.

Да, я знала — маленький двухэтажный домик неподалеку от церкви. И теперь я вспомнила, как Сьюки однажды обмолвилась, что там поселился новый жилец, отставной военный, страшно нелюдимый.

— С тех пор каждый божий день, — продолжал капитан, — утром, в полдень, ранним вечером и на ночь глядя, по любой погоде, я совершаю обход парка и непременно останавливаюсь на минуту перед западным фасадом усадьбы, чтобы поглядеть на некое окно. Не увидев в нем горящих свечей, я продолжаю путь с облегченным сердцем. Кажется, однажды туманным утром вы видели меня там?

— А в другой раз на мосту, — сказала я, — когда мимо вас проехала в ландо леди Тансор со спутником.

— А, значит, вы меня и тогда видели?

— Так то были вы! — вскричала я, внезапно осененная догадкой. — Вы выпустили меня из мавзолея!

Капитан Уиллоби кивнул.

— Счастливое стечение обстоятельств, моя дорогая. Никаких тебе горящих свечей, просто солдатское чутье — и немного везения.

Оказалось, во время полуденного обхода он случайно заметил меня на тропе, ведущей к мавзолею, и решил на обратном пути сделать крюк, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке.

Явившись к мавзолею вскоре после ухода миледи и услышав мои отчаянные вопли, доносящиеся из мрачной усыпальницы, капитан поначалу впал в смятение, не зная, как меня оттуда вызволить. Потом он припомнил, как его сосед, словоохотливый мистер Трипп, обмолвился однажды, что ключ от мавзолея хранится в пасторате. Преодолев быстрым шагом немалое расстояние, он взял у священника ключ, сославшись на желание утолить архитектурный интерес к интерьеру здания.

— Чертовски повезло, конечно, что старик оказался дома, — признал капитан. — Но я бы так или иначе вытащил вас оттуда, даже если бы мне пришлось прибегнуть к артиллерии, чтобы снести двери.

Натурально, мне захотелось расцеловать своего спасителя, что я и сделала, к великому его смущению.

— Ну, ну, довольно телячьих нежностей, — проворчал он, тщетно пытаясь принять суровый вид. — Я просто выполнял свой долг, знаете ли.

Прежде чем продолжить расспросы, я позволила капитану сделать еще несколько глубоких затяжек из трубки.

— А теперь, капитан Уиллоби, скажите мне одну вещь, — промолвила я затем. — Вы что, действуете строго по приказу?

— По приказу? Как вас понимать?

— У меня скопилось много важных вопросов насчет моего отца, на которые я жажду получить ответы. У меня сильное впечатление, капитан Уиллоби, что вы знаете о нем гораздо больше, чем полагаете возможным рассказать мне, и что вы охотно поведали бы все, что знаете, когда бы не были связаны неким образом. Я просто подумала, может, вы выполняете чьи-то приказы, как, впрочем, и подобает солдату?

В продолжение всего нашего разговора с капитаном Уиллоби миссис Ридпат хранила молчание, хотя по-прежнему находилась в явном замешательстве. Однако сейчас, прежде чем капитан успел ответить, она порывисто встала и позвонила в колокольчик, вызывая служанку.

— Какой же неучтивой вы меня, верно, считаете, дорогая моя! — воскликнула она. — Вы уже добрую четверть часа в доме, я еще не предложила вам перекусить. Вы ведь не прочь подкрепиться, правда?

Через минуту явилась служанка за приказаниями. Когда она удалилась, миссис Ридпат снова села и ласково взяла мою руку.

— Вы должны знать, дорогая моя, что мы с капитаном Уиллоби не вольны в своих действиях. Как вы уже поняли, мы во всем следуем распоряжениям мадам Делорм, в свою очередь связанной обязательствами перед вашим дорогим отцом. Вы можете называть распоряжения мадам «приказами», коли вам угодно, но мы не вправе ни отменять, ни игнорировать их. Так будет не всегда. Наступит день…

— Непременно наступит, — перебила я, желая избавить славную женщину от неловкости, — а потому я не стану более докучать вам, миссис Ридпат, но буду терпеливо ждать дня, когда все наконец разъяснится. Только прошу вас ответить еще на один вопрос: каким образом вы оказались вовлечены в планы моего отца?

— Это длинная история, моя дорогая, — сказала она, — и поверьте мне, сейчас не время ее рассказывать. Впрочем, полагаю, мадам не сочла бы необходимым скрывать от вас следующее обстоятельство: я была одной из ваших предшественниц в Эвенвуде. Тогда меня звали Лиззи Брайн.

Лиззи Брайн. Я вспомнила, как Эмили однажды сказала: «У меня была горничная по имени Элизабет Брайн, исправно служившая мне». Мистер Покок тоже мельком упоминал про нее, а также про ее брата, Джона Брайна, работавшего у мистера Пола Картерета во вдовьем особняке.

Миссис Ридпат поняла по моему лицу, что я что-то вспомнила.

— Вижу, вы слышали обо мне, — промолвила она.

— Да.

— Тогда я расскажу вам еще кое-что, дорогая моя, и буду считать, что пока я сказала достаточно… Когда после смерти мистера Феба Даунта стало известно, что мисс Картерет — как она тогда именовалась — собирается отбыть на Континент, я, разумеется, подумала, что она возьмет меня с собой. Однако мисс Картерет заявила мне, что ей нужна служанка, владеющая французским и немецким, а потому она собирается нанять новую горничную. После ее отъезда из Эвенвуда покойный лорд Тансор уволил меня и моего брата. Я не говорю, что с нами обошлись дурно: мы получили превосходные рекомендации и достаточно денег, чтобы покинуть Англию, где у нас не было будущего, и начать новую жизнь в Америке. Джон купил в Коннектикуте участок земли под ферму, а я поступила домоправительницей к мистеру Натану Ридпату, бостонскому банкиру… Об остальном можете догадаться сами. Я вышла замуж за мистера Ридпата и начала заниматься самосовершенствованием, ибо всегда тянулась к знаниям и зачитывала до дыр все немногочисленные книги, какие умудрялась раздобыть. Натурально, перво-наперво я выучила французский и немецкий — не столько назло моей бывшей госпоже (хотя не стану отрицать, я испытывала известное удовлетворение, с легкостью овладевая языками, из-за незнания которых меня в свое время уволили), сколько из желания угодить мужу, превратившись из простой деревенской девушки в особу образованную… Но всего через полгода после свадьбы мистер Ридпат скончался. Он оставил мне изрядное состояние, и я возвратилась в Англию при деньгах. Я купила этот дом и с тех пор живу здесь.

Я слушала миссис Ридпат с превеликим вниманием, ведь меня живо интересовали любые, даже самые незначительные сведения, касающиеся прошлого Эмили, а в истории Лиззи Брайн угадывались туманные намеки на некие чрезвычайно важные, хотя пока неявные, факты.

— Каким же образом вы познакомились с моим отцом? — спросила я.

— Еще в мою бытность горничной мисс Картерет мы — мой брат Джон и я — заключили с вашим отцом соглашение.

Она умолкла.

— Соглашение?

— Проживая в Лондоне, ваш отец — известный нам тогда под именем мистер Глэпторн — нуждался в осведомителях обо всех происходящих в Эвенвуде событиях, особенно с участием мисс Картерет и мистера Феба Даунта.

— Понимаю, — сказала я. — Но как вы опять встретились после вашего возвращения из Америки?

— Я приехала сюда в пятьдесят седьмом году, — сказала миссис Ридпат. — Устроившись здесь наилучшим образом, я предприняла поездку в Париж — я давно мечтала побывать там, а теперь у меня были не только деньги и время на подобное путешествие, а еще знание языка… Однажды, совершенно случайно, я увидела в витрине художественной лавки на набережной Монтебелло восхитительные акварели, выставленные на продажу. Внутри я застала некоего англичанина, разговаривавшего с дамой за прилавком, судя по всему приходившейся ему женой. Я тотчас узнала вашего отца, хотя он сильно изменился со времени последней нашей встречи, и он тоже меня узнал — но мы оба не подали виду, что знакомы. Я купила одну из акварелей и вышла прочь, но через минуту он догнал меня, и таким образом наше знакомство возобновилось… Вскоре после моего возвращения в Лондон он и его жена, представлявшиеся мистером и миссис Эдвин Горст, перебрались на авеню д’Уриш по приглашению мадам Делорм. Мы продолжали переписываться, и спустя время он обратился ко мне — как и к капитану Уиллоби — с просьбой поучаствовать в грандиозном плане по возвращению своего законного наследства через вас, его единственного ребенка. На каковую просьбу я с превеликой охотой согласилась, дабы исправить чудовищную несправедливость, причиненную вашему отцу и вам моей бывшей госпожой.

Свет, благословенный свет правды теперь пробивался сквозь туман неведения и сомнений. Я поцеловала миссис Ридпат и поблагодарила, что она открылась мне — пускай далеко не полностью, как мы обе понимали.

— Итак, мисс Горст, — сказал капитан Уиллоби, вставая с кресла и выпрямляясь во весь свой могучий рост, — теперь вы знаете немножко больше, чем знали по пробуждении нынче утром. Наконец-то нас с вами представили друг другу, чему я сердечно рад.

— Я тоже рада, капитан Уиллоби, — откликнулась я. — Искренне рада.

— Конечно же, я снова буду на страже, когда вы вернетесь в Эвенвуд, — продолжал он, — и надеюсь, свечи в вашем окне так и не загорятся. Но вот Лондон — совсем другое дело. Лондон город немаленький. Везде и не поспеешь, знаете ли. А потому я настоятельно прошу вас соблюдать осторожность, особенно когда вы выходите из дома одна. Вы должны немедленно послать весточку Лиззи, если вдруг почувствуете, что вам угрожает опасность со стороны некоего юриста — вы понимаете, о ком я, — и она призовет на подмогу кавалерию. Вы ведь так и сделаете, верно?

После ухода капитана Уиллоби миссис Ридпат дала мне записку от мистера Торнхау, разошедшуюся с посланием к мадам, только что ею отправленным.

Мы с мадам очень тревожимся, маленькая принцесса, что ты глубоко расстроена сведениями о твоем отце, которые ей пришлось сообщить тебе. Посему напиши по возможности скорее, чтобы заверить нас обоих, что с тобой все в порядке. Уже пришло время перейти к заключительной стадии нашего Великого Предприятия. Это станет, как прекрасно понимает мадам, тяжелейшим испытанием даже для твоего незаурядного ума и силы духа. Не буду ничего больше писать сейчас, повторю лишь: мы с мадам по-прежнему нисколько не сомневаемся, что твои усилия увенчаются полным успехом и все, несправедливо отнятое у твоего отца, будет возвращено тобой.

Прочитав записку мистера Торнхау, я допила чай и собралась уходить.

— До свидания, милая Эсперанца, — сказала миссис Ридпат у двери. — Я рада, что теперь мы с вами немного лучше понимаем друг друга, у меня просто камень с души свалился. Мне было крайне неприятно скрывать от вас, кто я такая на самом деле. Не знаю, что скажет мадам, когда я доложу, что открылась вам, но лично я, право слово, не вижу в этом никакого вреда. Итак, еще раз до свидания, милое дитя. Ваш отец премного гордился бы вами.

На улице меня уже ждал кеб, нанятый по распоряжению миссис Ридпат. Когда он тронулся с места и покатил на Гросвенор-сквер, я откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза.

Еще несколько маленьких, но важных шагов было сделано на пути к моей великой цели и к долгожданному восстановлению моего отца в правах. Но что еще ждало меня впереди?

 

26

СТАРИК С БИЛЛИТЕР-СТРИТ

 

I

Первая и последняя встреча

Я должна была явиться к обеду в половине второго, и до назначенного времени оставалось всего десять минут, когда Чарли открыл дверь на мой настойчивый стук.

— Леди Тансор уже вернулась от мистера Орра? — спросила я.

— Да, мисс, — ответил он, лихо козыряя. — Полчаса назад.

Я бегом бросилась в свою комнату, переоделась, заново причесалась и торопливо спустилась в столовую залу ровно в тот момент, когда прозвенел колокольчик к обеду.

— Чем вы занимались утром, дорогая? — спросила Эмили, принимаясь за суп.

Я сказала, что гуляла.

— Гуляли? Сегодня погода не располагает к прогулкам.

— О, мне все равно, — беспечно говорю я. — По-моему, Лондон очарователен при любой погоде.

— Весьма оригинальное мнение, — отвечает она, промокая салфеткой губы. — И куда же вы ходили?

Ответ у меня уже готов.

— В Риджентс-парк, а потом в «Пантеон-базар».

— «Пантеон-базар»! Как интересно! Сама я ни разу там не была, разумеется. «Пантеон» предназначен для народа попроще, вам не кажется? Не забывайте, дорогая, вам теперь следует посещать только самые респектабельные заведения.

— О, это вполне респектабельное заведение, — весело отвечаю я, не показывая виду, что уязвлена презрительным тоном Эмили.

— Ну конечно. Я не имела в виду ничего такого, дорогая.

Она кладет салфетку на стол и пригубливает бокал с ликером.

— Но мне не хотелось бы, чтобы мою компаньонку — и подругу — видели в заведениях подобного сорта. Одно дело магазины, знаете ли, и совсем другое — торговые ряды. Вам следует посещать только лучшие из первых. Вы никогда не встретите в торговых рядах мисс Миранду Фокс-Мор или мисс Элеонору де Фрейтас. Они ни при каких обстоятельствах не пойдут туда. Вы купили что-нибудь?

— Нет, — ответила я. — Я хотела купить вам подарок в благодарность за вашу доброту, что вы взяли меня с собой в Лондон, но там такой огромный выбор! Я так и не решила, что вам может прийтись по вкусу.

— В любом случае, я ценю ваше доброе намерение, — промолвила она с холодным облегчением. — К слову о добрых намерениях, дорогая: вы прекрасно выглядите в моих старых платьях, но вам пора обзавестись собственным гардеробом. На следующей неделе, перед отъездом, мы с вами отправимся на Риджент-стрит и посмотрим, что здесь можно сделать.

После обеда, во исполнение нерушимых планов Эмили, мы в свежевымытой карете поехали в Музей практической геологии, вызвавший у нее бурный восторг, а меня повергший в смертельную скуку. Оттуда мы покатили в Вестминстерское аббатство, где мне понравилось гораздо больше и где я с удовольствием задержалась бы на несколько часов, но уже скоро Эмили потащила меня обозревать следующую достопримечательность — после посещения каждой из них она ставила галочку в заранее составленном списке всех мест, которые считала нужным показать мне, новому человеку в столице.

День пролетел быстро, и вскоре нам настало время ехать на Сент-Джеймс-стрит, на торжественный ужин в доме сэра Маркуса Леверета, нашего бывшего посла в Португалии, — и ужин оказался поистине торжественным.

У меня голова шла кругом от множества известных и привилегированных особ, коим меня представляли: герцоги и графы, послы и почетные члены, иностранные принцы и набобы, судьи и банкиры, генералы и адмиралы, жены, дочери, матери и титулованные вдовы, все в великолепных нарядах, с изысканными прическами, в ослепительно сверкающих драгоценностях. Немало было там и красивых молодых холостяков — все завидные женихи, но ни один не вызвал у меня ни малейшего интереса.

Наступила пятница, и еще одно тягостное утро с утомительными разъездами в тряской карете по слякотным улицам, окутанным грязной пеленой тумана с копотью. После обеда, однако, Эмили пожаловалась на недомогание и послала за своим лондонским врачом, доктором Мэнли.

— Мне очень жаль, Алиса, — сказала она после ухода доктора, — но боюсь, нам придется отказаться от наших планов на сегодня. Я понимаю, вы разочарованы, как и я, но ничего не попишешь. Доктор Мэнли настоятельно рекомендует мне отдохнуть, так что вам придется развлекать себя самой. Вы же не возражаете, дорогая, правда? Пока мне не станет лучше.

Натурально, я удручена сверх всякой меры: ну как же, ведь я лишилась счастливой перспективы трястись в карете по грязным шумным улицам, чтобы полчаса потаращиться на какую-нибудь очередную городскую достопримечательность, а потом провести весь вечер, стараясь понравиться виднейшим представителям английского высшего света.

Здесь, пожалуй, мне следует сделать одно признание, свидетельствующее о не всегда удобной сговорчивости моей совести. Испытывала ли я нравственные угрызения, когда мне столь щедро расточала милости двадцать шестая баронесса Тансор, одна из самых красивых и богатых женщин в Лондоне, вызывающая всеобщее восхищение? Да. Но находила ли я, невзирая на укоры совести, тайное удовольствие в привилегиях, проистекающих из моей дружбы с этой незаурядной особой? Безусловно. Какая девятнадцатилетняя барышня, с малым знанием светского общества, не почувствовала бы себя польщенной подобными знаками внимания? Как и любая другая неискушенная молодая девица, я была подвержена соблазнам суетного мира, пленяющего взор мишурным блеском, и исполнена желания отдаться им при случае.

Да, мне не хватало воли оставаться самой собой, когда меня всячески баловали, ублажали, обихаживали, и я позволяла себе от души наслаждаться происходящим — лишь одно омрачало удовольствие: подобно второй тени, суровый призрак Долга неотступно следовал за мной по золоченым залам, сидел рядом со мной за ломящимися от яств столами, и проникал в мои сны, настойчиво призывая отказаться от тщеславия и эгоизма в пользу прежней целеустремленной решимости, заставляющей забывать обо всем, помимо миссии, возложенной на меня судьбой.

Оставив Эмили в спальне, я удалилась к себе, чтобы поразмыслить, как бы получше распорядиться своей неожиданной свободой.

Я понимала: куда бы я ни решила отправиться, мне следует поставить в известность сержанта Свонна. Однако, не питая особой симпатии к своему защитнику, я в конечном счете рассудила, что не подвергнусь никакой опасности, коли буду держаться людных улиц.

Пока я листала путеводитель Мюррея, меня вдруг осенила оригинальная мысль, приведшая меня в возбуждение.

Я разыщу мистера Джона Лазаря, если он еще жив.

Воодушевленная внезапной идеей, я накинула плащ, сбежала вниз по лестнице и, задыхаясь, попросила Чарли нанять для меня кеб.

— Докуда, мисс? — осведомился он.

— Биллитер-стрит, Сити. Будьте так добры, Чарли, — ответила я, прикладывая палец к губам.

Он подмигнул, козырнул и вышел прочь.

Дом стоял неподалеку от перекрестка с Леденхолл-стрит — наполовину деревянное покосившееся здание с грязными мутными окнами и обитой гвоздями дверью устрашающего вида, над которой болталась облупленная вывеска с изображением парусного корабля и намалеванной краской надписью «Дж. С. Лазарь, судовой агент».

Я постучала, подождала немного, потом постучала еще раз, но никто так и не отозвался. Я подумала, что мистер Лазарь все-таки умер, а дом пустует, и уже собралась уходить, но тут дверная ручка медленно повернулась.

На пороге передо мной стоял хилый, сгорбленный старик, о чьи ноги ласково терся молодой бело-рыжий кот.

— Добрый день, мисс. Чем могу быть полезен?

Вопросительное выражение его лица внезапно изменилось.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он, убирая со лба жидкую прядь седых волос. — Не имел ли я чести встречать вас прежде?

— Полагаю, нет, сэр, — ответила я. — Но вы мистер Джон Лазарь, верно?

— Да, он самый.

Так он жив! Он стоит передо мной — человек, которому мой отец был обязан жизнью.

— Не обессудьте, мисс, — промолвил старик, — если я поинтересуюсь, какое у вас ко мне дело.

— Я здесь потому, что вы некогда знали моего отца, — ответила я. — Я Эсперанца Горст, дочь Эдвина Горста.

— Дочь Эдвина Горста! — вскричал он. — Ужели такое возможно? Входите, входите, пожалуйста!

С многословными изъявлениями радушия мистер Лазарь провел меня в низкую комнату, пыльную и темную. Все стены там от пола до потолка были увешаны картинами с изображением кораблей, сухопутными и морскими картами, выцветшими рисунками экзотических птиц и цветов, разнообразными топографическими видами атлантических островов, где мистер Лазарь побывал за долгие годы профессиональной жизни.

Он предложил испить чаю, я согласилась, и мы беседовали целый час или даже дольше. Мистер Лазарь рассказал множество мелких, но чрезвычайно интересных для меня подробностей о времени, проведенном с моим отцом на Мадейре. Он сохранил самые живые воспоминания о тех далеких днях, но они не добавили почти ничего нового к сведениям, почерпнутым мной из его мемуаров. Я в свою очередь поведала старику все, что знала о жизни моих родителей после бегства с Мадейры и о смерти моего отца в Константинополе в 1862 году.

Один вопрос занимал меня больше всего.

— Мистер Лазарь, — наконец решилась я, — вы, случайно, не знаете, что за бумаги содержались в шкатулке, которую мой отец попросил вас отвезти в Англию и отдать на хранение своему поверенному?

— Они носили конфиденциальный характер, и потому я, разумеется, не расспрашивал, — ответил старик. — Но из однажды оброненного вашим батюшкой замечания я понял, что в шкатулке содержались своего рода мемуары — возможно, дневниковые записи или более пространное повествование о его жизни.

Сердце так и подпрыгнуло у меня в груди.

— А не помните ли вы имя поверенного?

Я говорила спокойным голосом, но вся обмерла в ожидании ответа.

— Мистер Кристофер Тредголд, — без малейшего колебания сказал старик. — Кажется, бывший работодатель вашего отца. Он вышел из фирмы после того, как с ним приключился удар. Однако у меня сложилось впечатление, что он выступал скорее в качестве друга, нежели юридического представителя.

— В таком случае следует предположить, — заметила я, — что бумаги остались на хранении у мистера Тредголда.

— Этого я не могу знать, понятное дело, — промолвил мистер Лазарь.

— И вы больше не общались с мистером Тредголдом?

— Боюсь, нет. Не желаете ли еще чаю, дорогая?

Я понимала, что наш разговор очень утомил мистера Лазаря и что последний вопрос он задал единственно из врожденной учтивости, а посему вежливо отказалась и встала, собираясь откланяться.

— Теперь я вижу, что вы похожи на него не только внешне, — сказал славный старик, когда я вышла на холодную грязную улицу. — Вы и характером пошли в отца — человека в высшей степени незаурядного, знакомство с которым, пусть и короткое, я считаю одним из знаменательнейших событий в своей жизни. Я никогда больше не встречал такого, как он, и никогда уже не встречу, конечно же. Да хранит вас Бог, дорогая. Заходите еще при случае, коли желаете. Гости нынче редкость в моем доме.

Я твердо намеревалась еще не раз наведаться на Биллитер-стрит — не только для того, чтобы попробовать выпытать еще какие-нибудь сведения у человека, знавшего Эдвина Горста, но и потому, что я прониклась искренней приязнью к немощному престарелому джентльмену, некогда вернувшему моему отцу волю к жизни, надежду и целеустремленность. Однако, как мне стало известно впоследствии, вскоре после моего визита он скончался, и, таким образом, первая наша встреча оказалась и последней.

 

II

Преследование

Я покинула дом на Биллитер-стрит в глубокой задумчивости и, поглощенная своими мыслями, даже не заметила слежки за собой.

Только на Фенчерч-стрит, случайно оглянувшись на часы церкви Святого Дионисия, я увидела своего преследователя — коренастого мужчину лет сорока, с круглой красной физиономией, не по возрасту седыми волосами и совершенно прямыми густо-черными бровями. Я сразу его узнала: Диггз, слуга мистера Армитиджа Вайса, приезжавший с ним на Рождество в Эвенвуд.

Я прибавила шагу, но мой преследователь не отставал.

Что ему нужно? Грозит ли мне опасность от него? Во всяком случае не здесь, на полной народа улице.

Как и при встрече с грабителем на дороге из Истона, я вдруг исполнилась негодования. Да как смеют Диггз и его хозяин запугивать меня, столь нагло преследуя на людных улицах! Мгновенно осмелев, я решила было повернуться и встретиться с Диггзом лицом к лицу — даже начала искать взглядом какое-нибудь орудие, но потом, к счастью, здравый смысл возобладал.

Кеб — нужно найти кеб.

Опять шел дождь, сгущались сумерки, по тротуарам текли толпы людей, возвращавшихся со службы из Сити, и свободных кебов нигде поблизости не наблюдалось. Поначалу мне казалось, что я иду правильно, ведь я постаралась хорошенько запомнить путь по карте в Мюрреевском справочнике. Однако вскоре я углубилась в кварталы убогих доходных домов и тогда поняла, что заблудилась.

Помню удары кузнечного молота по наковальне и громкое шипение пара, доносившиеся из мануфактурной мастерской поблизости; крики и площадную брань у дверей кабака; враждебные подозрительные взгляды встречных.

Где я? Где искать безопасности? Медленно наползающий мрак, глухие стены и зловещие темные переулки, ледяные струи дождя в лицо и мучительное чувство беспомощности.

Наконец я все же вышла на Флит-стрит и пустилась бегом. Диггз по-прежнему не отставал, но я уже приближалась к спасительному — как я надеялась — месту.

Еще не достигнув стоянки кебов, я увидела, что там нет ни одного экипажа. Следует ли мне разыскать мистера Пилгрима на Шу-лейн, как он настойчиво советовал сделать в случае, если мне вдруг снова понадобится помощь? Безусловно, сейчас именно такой случай. Но где же находится Шу-лейн?

В следующий миг из тумана выплыли два кеба и остановились на стоянке. Возница второго экипажа, с кнутом в руке, начал спускаться с козел.

— Пожалуйста! — задыхаясь, выпалила я. — Помогите мне! Меня преследуют.

Кучер стянул с лица шарф.

— Ба, снова вы, мисси. И что же стряслось на сей раз? — спросил не кто иной, как мистер Соломон Пилгрим собственной персоной.

Испытывая огромное облегчение, но все еще трепеща от страха, я боязливо оглянулась на Диггза.

— Вон тот седой мужчина…

— А ну-ка, забирайтесь в кеб, — промолвил мистер Пилгрим, открывая передо мной дверцу.

Я так и сделала. Через несколько секунд Диггз подошел и враждебно уставился на моего спасителя.

— Занято, — прорычал дородный кучер, закрывая дверцу и с самым угрожающим видом сжимая в кулаке рукоять кнута.

Ничего не сказав, лишь метнув напоследок воинственный взгляд, Диггз неторопливо зашагал прочь. Я высунулась из окошка и смотрела ему вслед, покуда он не растворился в текущей по тротуару толпе.

— Опять попали в неприятности, мисси? — спросил мистер Пилгрим, качая крупной круглой головой. — Похоже, он и вправду шел за вами.

— Я не знаю, кто он такой и почему преследовал меня, — сказала я, стараясь сохранять самообладание, хотя у меня ныло под ложечкой от страха. — Но я страшно рада видеть вас, мистер Пилгрим, и снова благодарю вас за доброту.

— Всегда к вашим услугам, мисси, и вы в любое время найдете меня здесь, как я говорил. Вы пойдете дальше пешком — чего я вам не советую делать — или Солу Пилгриму отвезти куда-нибудь?

Я на мгновение задумалась. Нет, на Гросвенор-сквер я пока не поеду.

— Кингз-Бенч-уок, Темпл, — сказала я. — Дом номер четырнадцать.

 

III

Разговор на Кингз-Бенч-уок

До дома мистера Роксолла мы доехали за считаные минуты.

Я тепло попрощалась с мистером Пилгримом и уже скоро сидела в кабинете мистера Роксолла, рассказывая о своем недавнем приключении, — правда, я не обмолвилась, почему я покинула Гросвенор-сквер одна, не поставив в известность сержанта Свонна. И не упомянула, что и впредь намерена поступать так же в случае необходимости.

— Надеюсь, вы простите меня, дорогая, — сказал мистер Роксолл, когда я закончила, — если я осмелюсь заметить, что вы несколько разочаровали меня, снова безрассудно подвергнув себя опасности. Но сделанного не воротишь, и, слава богу, на сей раз все обошлось.

Он держался доброжелательно, но я ясно видела, что он недоволен.

— Разумеется, я не могу — и не стану — требовать, чтобы вы заблаговременно предупреждали сержанта Свонна о любых ваших одиночных вылазках. Я лишь настоятельно прошу вас — ради собственного своего спокойствия, если не ради вашего — принять в соображение, что этого требует благоразумие. А теперь давайте закончим этот неприятный разговор и перейдем к делу. Насколько я понимаю, нам есть что обсудить?

Обрадованная возможностью приступить наконец к цели своего визита, я сказала, что меня интересует, удалось ли узнать у Конрада Крауса еще что-нибудь существенное, но прежде чем мистер Роксолл успел ответить, раздался стук в дверь и вошел инспектор Галли.

— Вот кто нам все и расскажет, — промолвил отставной юрист, подымаясь с кресла, чтобы поприветствовать гостя.

— Мисс Горст совершила сегодня маленькую эскападу, — сообщил он инспектору. — Не так ли, мисс Горст?

Натурально, мне пришлось рассказать мистеру Галли, как меня преследовал слуга мистера Вайса.

— Артур Диггз? — спросил инспектор.

Мистер Роксолл поинтересовался, известно ли что-нибудь про Диггза в сыскном отделе.

— Самую малость, — ответил инспектор. — Бывший моряк. Последние три года служит у Вайса. Больше ничего.

— Но почему он преследовал меня? — спросила я.

— Гадать не имеет смысла, — сказал мистер Роксолл, — так давайте и не будем. Хотя я лично предполагаю, что таким образом мистер Вайс хотел дать вам понять, что не спускает с вас глаз. — Яппа он присылал в Эвенвуд с той же целью.

Потом разговор перешел на Конрада Крауса.

— Мне удалось прояснить еще кое-какие моменты, связанные с прошлыми делами леди Тансор и миссис Краус, — доложил мистер Галли. — Вероятно, вам любопытно узнать, что мы имеем к настоящему времени? Отлично, значит, так… Постараюсь покороче.

Он достал блокнот и откашлялся.

— Первое. Мисс Картерет отбывает на Континент, с полного одобрения своего знатного родича; дата отъезда — девятнадцатое января тысяча восемьсот пятьдесят пятого года или около того; знакомый знатного родича рекомендует в спутницы немецкоговорящую горничную, недавно овдовевшую; имя немецкоговорящей особы — миссис Барбарина Краус; вместе с ними едет сын миссис К., Конрад, девятнадцать лет, здоровый рослый парень, но с умственными недостатками.

Второе. Пункт назначения мисс Э. К. — Карлсбад, где проживает свекор миссис К.; дата прибытия — начало февраля пятьдесят пятого; заявленная цель визита — принимать воды; настоящая цель визита — найти мужа; подходящая партия вскоре найдена в лице полковника Тадеуша Залуски, отставного офицера польской армии, неимущего.

Третье. Мисс Э. К. и полковник З. сочетаются браком; дата бракосочетания — двадцать третьего марта пятьдесят пятого года, согласно информации, полученной из местных источников; в самом скором времени брачному союзу ниспосылается счастливый дар (шутейный вопрос: уж не действие ли богемских вод?): в городе Осек рождается сын, нареченный Персеем; дата рождения — Рождество пятьдесят пятого года.

Четвертое. Семейство Залуски возвращается в Англию с трехмесячным наследником; знатный родич, премного довольный, встречает их в Эвенвуде седьмого апреля пятьдесят шестого года; миссис З. купается в милостях знатного родича; в ноябре того же года рождается второй сын, Рандольф; окончательный триумф миссис З. — преемственность рода Дюпоров обеспечена.

Пятое. Мисс Э. К., ставшая миссис З., по королевской лицензии становится миссис З.-Д. (Залуски-Дюпор), законно назначается преемницей своего знатного родича; по смерти последнего (в ноябре шестьдесят третьего) мужнина фамилия отсекается, бывшая мисс Э. К. становится Эмили Грейс Дюпор, двадцать шестой баронессой Тансор, владелицей Эвенвуда.

— Еще что-нибудь? — спросил мистер Роксолл.

— Неприятности в городе Франценбаде, связанные с Конрадом и — прошу прощения, мисс Горст, — одной местной девушкой, — ответил инспектор. — Ситуация накаляется. Обращение в полицию. Бегство миссис К. с отпрыском. Миссис З. остается без горничной. Вот вкратце и все — больше Конрад ничего не может или не хочет рассказать нам.

— А бумага — драгоценная бумага Конрада, пахнущая фиалками? — спросила я. — О ней мы знаем что-нибудь?

Послюнив пальцы, инспектор Галли снова полистал блокнот.

— Письмо, надо полагать. Содержание неизвестно. Адресат? Тоже неизвестен, но можно предположить, что знатный родич, лорд Тансор.

Соединив воедино все сведения, вытянутые из Конрада, инспектор изложил нам следующую версию событий.

Конрад ждет, чтобы взять письмо и отнести в почтовую контору; но, запечатывая конверт, миссис Залуски случайно опрокидывает на него флакончик духов, и Конраду приходится ждать, когда он высохнет.

Парень отправляется в почтовую контору, но письмо так и не уходит по адресу, поскольку он безумно влюблен в прекрасную и недосягаемую миссис Залуски и в простодушной своей любви оставляет пропитанное духами письмо у себя. Читать он не умеет, но бумага исписана ее рукой и пахнет ею, а все остальное не важно.

В конце концов миссис Краус и сын — видимо, оставленные своей госпожой на произвол судьбы после происшествия во Франценбаде — после многих тягот возвращаются в Англию. Конрад прячет письмо в своей комнате, но каждый день достает из тайника, потому что исходящий от него запах фиалок напоминает о прекрасной сказочной королеве.

Так все и продолжалось бы, если бы мать однажды не обнаружила драгоценный листок бумаги.

— По всей видимости, помимо слабого запаха фиалок, — сказал мистер Росксолл, — в письме содержалось нечто такое, что миссис Краус смогла использовать в качестве сильного оружия против своей бывшей работодательницы, на которую она явно затаила зло. Вне всяких сомнений, содержание письма является ключом ко всему нашему делу — ключом, отмыкающим все тайны. Но оно стало также и смертным приговором для миссис Краус. Сколь бы неприятной особой она ни была, она не заслуживала такой участи. С ней поступили чудовищно, друзья мои, просто чудовищно.

Он потряс головой.

— А что за человек была миссис Краус? — спросила я, вспомнив противную старуху в гостинице «Дюпор-армз».

— По словам инспектора, — ответил мистер Роксолл, — в своих стараниях выбиться в люди она не брезговала никакими средствами. Ее отец, как вы, кажется, упомянули, Галли, был немецким иммигрантом, часовщиком по профессии. Она получила начальное образование, таким образом освоив кое-какие навыки, необходимые для благовоспитанной девицы, и вышла замуж за Манфреда Крауса, подмастерье своего отца. Но после смерти мужа она сошлась с неким Лемюэлем Берлапом, мелким мошенником и жуликом, хорошо известным полиции. Затем она поступила в услужение в дом герцога Исткаслского, в силу чего и была впоследствии рекомендована мисс Картерет в спутницы в путешествие на Континент. По возвращении в Англию миссис К. с сыном одно время жили у Берлапа, но после отправки последнего на каторгу… в каком году было дело, Галли?

— В шестьдесят седьмом, — не задумываясь, ответил инспектор.

— Точно, в шестьдесят седьмом. Когда Берлапа отправили на каторгу, миссис К. снова пришлось самой зарабатывать на хлеб разными не слишком честными способами. Время идет, жизнь становится все тяжелее, но потом она находит письмо.

— Ага, письмо, — повторил инспектор. — Мы опять вернулись к письму, мистер Роксолл.

— Совершенно верно, Галли, — сказал юрист. — К сожалению, мы вынуждены предположить, что оно уже уничтожено. Однако, хотя начертанные на бумаге слова, скорее всего, навсегда утрачены для нас, я уверен, что где-то остался незримый след правды, которую мы по-прежнему можем угадать или вывести логически. Да, я по опыту знаю, что всегда что-то остается — как тонкий аромат фиалок, пленявший Конрада на протяжении многих лет. Нам нужно вынюхать эту правду и поименовать словами. И мы это сделаем, непременно сделаем. Это всего лишь вопрос времени.

Мужчины умолкли, но я почувствовала, что оба они пытаются нащупать некую важную мысль, еще не обретшую отчетливости.

— Время, — произнес мистер Роксолл после значительной паузы.

Он поднес к губам сложенные ладони и закрыл глаза, словно чтобы получше обдумать смысл слова.

— Имеет решающее значение? — предположил инспектор.

Мистер Роксолл не ответил, но по-прежнему сидел с закрытыми глазами, постукивая пальцами друг о друга.

— О чем задумались, мистер Роксолл?

Старый юрист открыл глаза и добродушно взглянул на инспектора.

— Я просто задался вопросом, почему мисс Эмили Картерет пустилась на поиски мужа чуть ли не сразу после смерти своего возлюбленного жениха. Странно, вы не находите?

 

IV

Неприятная перспектива

Вплоть до последнего дня наше пребывание в Лондоне протекало без особых событий. Эмили, по предписанию врача все еще сидевшая дома, требовала, чтобы я составляла ей компанию; и мне, к великому моему огорчению, приходилось тоже сидеть на Гросвенор-стрит, часами читая вслух или обсуждая книги, новости общественной жизни, скучные дела леди или мисс Имярек и прочая, и прочая.

Порой, однако, Эмили впадала в меланхолию и апатию и тогда просто просила меня посидеть рядом, с моим незаконченным шитьем, пока она лежала на диване под пледами, молча глядя на хмурое лондонское небо за окном.

После обеда она обычно засыпала на час-полтора, а я откладывала работу и пристально разглядывала ее спящее лицо. Временами мне казалось, будто она умерла — таким спокойным, бледным и безжизненным оно было. Один раз я даже взяла зеркальце и поднесла к ее губам, дабы убедиться по запотевшему стеклу, что она еще дышит.

Несмотря на признаки надвигающейся старости, которые Эмили искусно скрывала и которых никто, кроме меня, даже не замечал, поразительная красота ее черт — полные рельефные губы, длинный тонкий нос, изящно изогнутые брови и точеные скулы, все в обрамлении роскошных черных волос — не переставала восхищать меня. Однажды я достала блокнот и попыталась запечатлеть на бумаге ее облик, пока она спала, — ведь мадам и мистер Торнхау всегда считали, что у меня незаурядные способности к рисованию, каковой талант, как я теперь знала, достался мне от матери; но получившийся портрет столь сильно уступал оригиналу, что я вырвала страницу и бросила в камин.

Я невольно задумалась, какие же образы витают за этими сомкнутыми веками с длинными ресницами. Похоже, дневной сон Эмили не тревожили кошмары, одолевавшие ее по ночам. Может статься, ей грезились озаренные солнцем дни далекого прошлого, когда она еще не омрачила свою жизнь преступными деяниями, не стала соучастницей предательства и убийства — когда она была просто мисс Эмили Картерет, очаровательной дочерью мистера Пола Картерета из вдовьего особняка в Эвенвуде, еще не ведающей ни мук нечистой совести, ни губительного яда дурных предчувствий.

Перечитав сейчас написанное выше, я в очередной раз поражаюсь двойственности и переменчивости тогдашних своих чувств к леди Тансор. Ведь я уже знала, что она разрушила жизнь моего отца, и должна была ненавидеть ее за это, как велела мадам, мой обожаемый ангел-хранитель. Конечно, я хотела, чтобы она понесла наказание за все содеянное. Когда я сидела там и смотрела на спящую женщину, своим вероломным предательством толкнувшую моего отца на убийство и лишившую меня всех благ, на какие я имела право по рождению, я опять исполнялась решимости и ожесточалась сердцем; но когда она просыпалась и сонно улыбалась мне, лениво шевелясь под грудой пледов, весь мой праведный гнев мигом улетучивался.

Иногда (как в описываемый день) я даже начинала всерьез сомневаться, что мне по плечу затеянное Великое Предприятие. Ведь я так молода, так неопытна, так мало подготовлена к опасному заданию, с которым меня прислали в Эвенвуд. Я обмирала от ужаса при мысли о предстоящих испытаниях и изнывала под бременем ответственности, возложенным на меня мадам и моим отцом.

Такие вот тягостные мысли проносились в моей голове в последний день нашего пребывания на Гросвенор-сквер. Я сидела возле спящей Эмили с нераскрытой книгой на коленях, размышляя о последних событиях, и в своей глубокой задумчивости не заметила, как она проснулась.

— Алиса, милая, вы здесь, — сонно пролепетала она с томной улыбкой, — как всегда, когда я пробуждаюсь. Словно памятник Терпению. Такая замечательная девушка… такая замечательная подруга.

Эмили сказала еще несколько добрых слов, с нежностью и неподдельной искренностью. И снова, как я ни противилась, решимость моя начала таять под действием ее колдовских чар. Да неужто же она и вправду виновна в преступлениях, в которых ее обвиняют и мадам, и мистер Роксолл? Возможно, она совершила их вопреки своей воле и совести, движимая сначала слепой любовью к Фебу Даунту, а потом отчаянным страхом разоблачения?

Она до сих пор терзается угрызениями совести, о чем со всей очевидностью свидетельствуют ночные кошмары, постоянно одолевающие ее, а значит, заслуживает снисхождения. Так рассуждала я, завороженная сонным взглядом Эмили; но потом в мгновение ока чары рассеялись.

— Да, кстати, — вдруг промолвила она небрежно-властным тоном, — доктор Мэнли посоветовал мне уехать из Англии до конца зимы. Он полагает, перемена климата пойдет мне на пользу. Я займусь приготовлениями к отъезду сразу по нашем возвращении в Эвенвуд. Пожалуйста, позвоните, чтобы подали чаю. У меня во рту пересохло.

Не промолвив боле ни слова, она взяла журнал, раскрыла и принялась читать.

Я чуть не лишилась дара речи от неожиданности.

— Уехать из Англии? На какой срок?

Эмили подняла на меня глаза и сняла очки.

— Полагаю, это мне решать.

— Вы сейчас говорите со мной как с подругой или как с платной компаньонкой? — спросила я по возможности спокойно.

Ответ последовал незамедлительно.

— Вы забываетесь, Алиса, — резко произнесла она, посуровев лицом. — Наша дружба здесь ни при чем. Я намерена внять совету доктора Мэнли, вот и весь разговор.

Я поняла, что протестовать не имеет смысла. Она не сочла нужным посоветоваться со мной, но приняла решение, руководствуясь единственно своими желаниями, — снова как моя госпожа, а не как настоящая подруга, какой хотела казаться. Так вот, значит, что такое дружеское равноправие в ее понимании.

Господи, какая же я легковерная дурочка! Ведь мадам предупреждала, чтобы я не рассчитывала на неизменную благосклонность леди Тансор, даже когда между нами установятся близкие отношения, ибо нашу дружбу всегда будет отравлять ее гордыня, эгоизм и постоянное желание сохранить превосходство надо мной.

— Складывается впечатление, будто вы не хотите ехать со мной, — сказала она, вперив в меня ледяной взгляд. — Это так?

— Вовсе нет. — Я заставила себя примирительно улыбнуться и, подавшись вперед, взяла ее руку. — Ничего приятнее для меня и быть не может — и уж, конечно, я хочу этого больше всего на свете, если речь идет о пользе для вашего здоровья.

Хотя Эмили промолчала, было заметно, что она несколько смягчилась, услышав мои почтительные слова, и потому я, всем своим видом изобразив воодушевленный интерес, спросила, куда мы отправимся.

— Я еще не решила окончательно, — ответила она. — Но доктор Мэнли посоветовал поехать на Мадейру.

 

27

ИСКУШЕНИЕ МИСТЕРА ПЕРСЕЯ

 

I

Мистер Персей принимает мою сторону

— На Мадейру!

В один момент все мои планы пошли кувырком. События принимали не просто совершенно непредвиденный, а и крайне нежелательный оборот. Великое Предприятие требовало, чтобы я отбросила все личные соображения и изыскала способ выйти замуж за мистера Персея, пусть я по-прежнему считала, что такое мне не под силу. Отсрочка могла оказаться роковой — сейчас объясню почему.

Эмили недавно сообщила мне, что старший сын намерен в скором будущем поселиться в одном из многочисленных лондонских домов, принадлежащих семейству Дюпоров, поскольку в столице ему будет удобнее заниматься своей литературной карьерой. Персей Дюпор в Лондоне! Наследник баронства Тансоров — и поэт вдобавок! Да все богатые и знатные одинокие девицы тотчас начнут виться вокруг него, точно мухи вокруг горшка с медом, — как мистер Морис Фицморис и другие поклонники вьются вокруг его матери.

Эмили связывала с любимым сыном много честолюбивых надежд, но сильнее всего хотела, чтобы он рано женился и произвел на свет наследника, ибо она не меньше своего предшественника жаждала продления рода Дюпоров. А вдруг по возвращении с Мадейры я обнаружу, что он попался в сети какой-нибудь хитролукавой красавицы или — упаси боже! — влюбился, тем самым поставив крест на мечте моего отца о восстановлении своих законных прав через меня? Почувствовала ли я укол ревности при мысли, что он может отдать свое сердце другой, пускай сама почти не надеялась выйти за него замуж? Не стану скрывать — да. Вдобавок ко всему меня премного обеспокоило упоминание о Мадейре. Действительно ли доктор Мэнли порекомендовал своей пациентке отправиться туда — или здесь кроется какой-то опасный подвох?

Приведенная в замешательство неожиданным поворотом событий, я начала склоняться к предположению, что Эмили стало известно, кто я такая на самом деле, и что она вовсе не собирается ехать на Мадейру, а просто ведет со мной какую-то тонкую игру, чтобы сперва помучить, а потом разоблачить меня.

Услышав в моем невольном восклицании тревогу, вызванную подобными мыслями, Эмили снова уставилась на меня пронзительным взглядом.

— Почему вас так удивляет мое желание отправиться на Мадейру? — раздраженно осведомилась она. — По словам доктора Мэнли, лучшего места для поправки здоровья не найти и там приятное английское сообщество. Многие мои знакомые тоже рассказывали мне о благотворном влиянии тамошнего климата, но вам, похоже, совсем не хочется туда ехать. Почему?

— Просто я плохо переношу качку — а до Мадейры плыть долго.

Я рассчитывала, что Эмили отнесется к такому объяснению сочувственно, но она, напротив, возмутилась еще сильнее.

— Право слово, Алиса, до чего же вы эгоистичны! Разве мое здоровье для вас не важнее незначительных временных неудобств? Меня удивляет, очень удивляет, что вы говорите такое.

Эмили продолжает сурово выговаривать мне, и я осознаю всю нелепость моих недавних страхов: ведь она просто-напросто остается самой собой — испорченным ребенком, каким всегда была и всегда будет, тщеславным, эгоистичным и нетерпимым даже к малейшим проявлениям своеволия со стороны тех, кого она считает ниже себя, то есть почти всех на свете. Теперь, когда ко мне вернулась уверенность, что она по-прежнему пребывает в неведении относительно моей подлинной личности, я решаю подчиниться со смиренными извинениями — тем более что прекрасно понимаю: отговорить Эмили от намерения отправиться на Мадейру все равно не удастся сейчас, пока она кипит негодованием и обидой.

Мои покаянные слова оказывают мгновенное действие: ее взгляд смягчается. Я звоню, чтобы подали чаю, и вскоре спокойствие восстанавливается.

— Итак, дорогая, нам нужно продумать наши планы, — говорит она, когда входит служанка, чтобы зажечь лампы. — Мне понадобятся новые наряды, разумеется, и вам тоже, а посему мы отложим отъезд в Эвенвуд до завтрашнего вечера и совершим поход на Риджент-стрит, как я вам обещала. Боже мой, я уже чувствую прилив сил! Доктор Мэнли прав: я слишком долго не выезжала из Англии. Перемена места и благословенное солнце — вот что мне необходимо для поднятия духа.

Затем Эмили осеняет мысль написать сэру Маркусу Леверету — спросить, не может ли он договориться о приличном жилье для нас в Лиссабоне, нашем первом порту захода по пути на Мадейру.

— Бумагу мне… скорее, дорогая моя!.. и что-нибудь, чем писать!

Охваченная возбуждением, она нетерпеливо указывает на бюро.

— Нам надо все записывать по ходу дела, знаете ли, — говорит она, когда я возвращаюсь к дивану с несколькими листами почтовой бумаги и карандашом. — Всего ведь и не упомнишь.

До самого вечера Эмили лихорадочно составляет списки вещей, которые нам понадобятся в путешествии, и делает различные заметки на память. На следующее утро мы едем в карете на Риджент-стрит. Эмили бледна, она явно плохо спала ночью, хотя и не вызывала меня посидеть с ней. Но по прибытии к месту назначения она оживляется, и мы проводим добрых три часа в роскошных магазинах с огромными витринами, где Эмили обслуживают с величайшим подобострастием, покуда она не помечает галочками все пункты в своих списках. Наконец мы возвращаемся на Гросвенор-сквер, чтобы отдохнуть перед отъездом на вокзал.

Когда наша карета трогается прочь от дома, я бросаю рассеянный взгляд в окошко.

На углу Норт-Одли-стрит стоит мужчина. Седоволосый, с густыми черными бровями.

На следующий вечер мы с Эмили ужинали вдвоем в Красно-золотой столовой зале.

Мистер Рандольф все еще не вернулся из Уэльса, где опять гостил у своего друга мистера Риса Пейджета, а мистер Персей работал над новой поэмой, уединившись наверху. Позже, однако, он спустился в гостиную, где мы с Эмили читали у камина.

— Персей, милый, вот и ты, — проворковала она, когда он вошел. — Иди сюда, посиди с нами. Нам недоставало тебя за ужином.

В присутствии матери он, само собой, был вынужден держаться со мной любезно, тем более что после нашего возвращения из города мы с ним увиделись впервые. Усевшись на диван рядом с матерью, он принялся скучающим тоном задавать вполне предсказуемые вопросы. Хорошо ли я провела время в Лондоне? Какие достопримечательности показались мне наиболее интересными? Не правда ли, набережная Виктории — одно из величайших чудес нашего времени? На эти и прочие вопросы я отвечала учтиво, но коротко, чувствуя на себе проницательный взгляд Эмили.

— А теперь, насколько я понимаю, — продолжал он с едва заметным раздражением, — вы собираетесь в более далекое путешествие. На Мадейру, я слышал.

Эмили закрыла книгу и отложила в сторону. Мистер Персей поинтересовался, что она читала.

— Да так, — небрежно промолвила она, — путеводитель по Мадейре, составленный мистером Харкортом.

Мистер Персей взял книгу, бегло полистал и уже собирался закрыть и положить на место, когда вдруг недоуменно нахмурился.

— Откуда у вас эта книга? — спросил он, пролистывая страницы назад, к самому началу. — Она не из нашей библиотеки — здесь нет экслибриса.

К моему изумлению, его мать залилась краской.

— Она принадлежит мистеру Шиллито.

— Шиллито? А как она у вас оказалась?

Эмили при всем своем старании не сумела скрыть смущение. На моей памяти она впервые столь явно смешалась, и мне до смерти захотелось узнать, в чем же причина. Однако, даже под пытливым взглядом сына, она быстро овладела собой.

— Ну, если это тебя интересует, — сказала она, — мистер Вайс попросил ее для меня у мистера Шиллито и затем любезно прислал на Гросвенор-стрит.

Похоже, объяснение не понравилось наследнику.

— Ах, мистер Вайс! — воскликнул он с иронической улыбкой. — Я мог бы и сам догадаться. Похоже, он сделался для вас совершенно незаменимым, матушка.

Эмили слегка напряглась, но, похоже, никакие высказывания обожаемого сына не могли вывести ее из себя.

— Вовсе нет, милый, — произнесла она спокойным тоном, — но после смерти твоего отца, как тебе известно, мистер Вайс стал добрым другом мне и нашей семье, и я по-прежнему ценю его советы.

— Не мистер ли Вайс посоветовал вам, куда поехать, чтобы поправить здоровье?

— Нет. Он просто одобрил рекомендацию доктора Мэнли.

— Понятно. А сам-то мистер Вайс бывал на Мадейре?

— Не думаю. Но вот его друг, мистер Шиллито, хорошо знает остров, ибо в свое время прожил там несколько месяцев. Разве ты не помнишь, милый? Удивительное дело, но он припомнил, что встречал там некоего господина по имени Горст. Любопытное совпадение, правда?

— По-моему, ничего странного, — ответил мистер Персей. — На свете наверняка много людей с такой фамилией, и, вполне возможно, один из них гостил на острове тогда же, когда там находился Шиллито. В любом случае — какое это имеет значение?

Я исполнилась признательности к молодому человеку, принявшему мою сторону, и он понял мои чувства. На мой благодарный взгляд он ответил легким наклоном головы, и между нами пробежала искра симпатии. Даром что мимолетное, ощущение это премного взволновало и воодушевило меня.

— Ну как какое? — теперь говорила Эмили сыну. — Ведь возможно, упомянутый мистером Шиллито господин приходится родственником Алисе.

— Кажется, мисс Горст сказала, что не знает ни о каких связях своей семьи с Мадейрой, — я прав, мисс Горст?

Я подняла глаза от книги, которую с показным вниманием читала, и ответила утвердительно.

— Но это ничего не значит, — возразила Эмили. — Ваша опекунша, мадам Берто, могла и не знать, что ваш отец посещал Мадейру.

Мистер Персей во второй раз отвечает за меня.

— Право слово, матушка. Мисс Горст с полной определенностью заявила, что не знает ни о каких семейных связях с Мадейрой, и этого вполне достаточно. Даже если встреченный Шиллито господин по имени Горст является ее отцом, я повторяю: какое это имеет значение?

— Мне просто кажется, что Алисе было бы интересно узнать что-нибудь новое о своем родителе — особенно сейчас, когда она сама собирается посетить Мадейру.

— Полагаю, это мисс Горст самой решать, — замечает мистер Персей, и они оба вопросительно смотрят на меня.

— Если вы не против, — говорю я, — я бы предпочла переменить тему. Я никогда не знала отца и всегда находила в своем неведении известного рода утешение, которого не хотела бы лишиться.

— Вот видите, матушка? — говорит мой новый защитник. — Мисс Горст неприятна эта тема, так что давайте покончим с ней.

— Хорошо, милый. — Эмили снисходительно улыбается. — Вижу, ты сегодня не в духе. Думаю, ты слишком усердно работал и слишком много курил. Но если вам угодно — ради бога, оставим разговоры про Мадейру. В любом случае я уже устала. Пожалуй, лягу сегодня пораньше.

Засим она берет книгу, позаимствованную у мистера Шиллито, целует сына и покидает комнату, даже не взглянув на меня.

 

II

Я надеваю новую маску

Когда Эмили выходит и дежурный лакей тихо затворяет за ней дверь, я остаюсь наедине с мистером Персеем.

После неловкого молчания, так и не придумав, что сказать, я встаю и собираюсь удалиться, но мистер Персей тотчас вскакивает с дивана.

— Прежде чем вы уйдете, мисс Горст, я хочу сказать вам одну вещь. Вы меня выслушаете? Это касается нашего разговора, произошедшего после вашей прогулки с моим братом у озера.

Немного поколебавшись, он прочищает горло и продолжает:

— Мне не следовало говорить с вами в таком тоне, и я надеюсь, вы простите меня. Я обещаю впредь вести себя лучше.

Его слова дышат простодушной искренностью, трогающей мое сердце; я ведь понимаю, чего стоило такому гордецу обратиться ко мне в столь непривычной для него манере.

Я отвечаю, что никогда не посмела бы ждать извинений от старшего сына миледи, в каком бы тоне он ни счел нужным разговаривать со мной, и мистер Персей слегка наклоняет голову, давая понять, что оценил мои слова. Затем я благодарю, что он взял мою сторону в вопросе предполагаемого путешествия на Мадейру.

— О, здесь благодарности не требуется, — откликается он. — Похоже, у вас есть свои причины не хотеть ехать туда, а у меня имеются свои основания желать, чтобы матушка восстанавливала здоровье в любом другом месте.

— Но похоже, она уже приняла решение, — замечаю я, — и мне, разумеется, придется ехать с ней, куда она прикажет.

— Посмотрим, что тут можно сделать. Вообще-то матушка должна учитывать ваши пожелания в данном вопросе, ведь вы явно стали для нее чем-то большим, нежели просто платная компаньонка. Она осталась совсем одна после смерти отца и, скажем так, попала под сомнительное влияние. Но общение с вами пошло ей на пользу, мисс Горст, за что я вам глубоко признателен.

— Могу вас заверить, сэр, я всегда буду служить вашей матушке со всем усердием, как она того заслуживает.

Он в свою очередь заверяет меня, что нисколько в этом не сомневается. Пожелав доброй ночи, я двигаюсь к двери, но он заступает мне путь.

— С вашего позволения, мисс Горст, я хочу сказать вам еще одно.

В прекрасных темных глазах мистера Персея — столь похожих на глаза матери! — отражаются языки пламени, горящего в камине за моей спиной. Внезапно у меня пересыхает в горле, и сердце начинает биться учащенно.

— Помнится, в ходе нашего предыдущего разговора вы любезно дали мне пояснения касательно вашего отношения к моему брату. Вы заявили, что ваши чувства к нему носят непредосудительный характер — кажется, вы именно так выразились?

Да, подтверждаю я, он все правильно помнит.

— В таком случае, мисс Горст, не скажете ли вы, какого рода чувства питает мой брат к вам?

— Вероятно, сэр, — отвечаю я, слегка растерявшись, — с этим вопросом вам следует обратиться к мистеру Рандольфу Дюпору.

— У нас с братом нет обыкновения откровенничать друг с другом. — Его голос теперь звучит чуть холоднее, и красивое лицо становится чуть суровее. — Как вы уже поняли, мисс Горст, у нас с Рандольфом нет ничего общего, решительно ничего. Даже в детстве мы жили каждый своей жизнью, и так продолжается поныне. Известная дистанция между нами объясняется также и моим положением в семье. Мой брат, обладая веселым компанейским нравом, пользуется всеобщим расположением. Он метко стреляет, слывет знатоком верховой охоты с собаками, и я открыто признаю его превосходство в бильярде. Но в нем нет ни честолюбия, ни упорства, ни прочих черт характера, свойственных Дюпорам. Если вдруг со мной приключится несчастье и он унаследует матери вместо меня — какая тогда будет польза в бильярде? Самые важные вещи — я говорю, разумеется, о семейных интересах и прежде всего о нашем долге перед предками, от которых мы унаследовали все, чем сейчас владеем… так вот, самые важные вещи не имеют для моего брата ни малейшего значения. А для меня они значат все.

Мистер Персей снова говорит в обычной своей манере, и я снова вижу перед собой будущего двадцать седьмого лорда Тансора, надменного и холодного.

— Мы с братом давно уже стали совсем чужими людьми, — продолжает он. — Вот почему я осмелился спросить вас, мисс Горст, считаете ли вы, что он питает к вам столь же непредосудительные чувства, какие, по вашему заверению, вы питаете к нему.

Как мне ответить? Я не сомневаюсь, что мистер Рандольф любит меня и хочет на мне жениться; но, даже невзирая на свое твердое намерение отвергнуть его брачное предложение, я решаю не открывать правды его брату, ибо уверена, что из этого не выйдет ничего хорошего ни для мистера Рандольфа, ни для меня. Возможно, мне и не помешало бы возбудить немного ревности в мистере Персее, но существует опасность, что она непоправимо повредит делу, а мне нельзя так рисковать.

Посему я смело встречаю выжидающий взгляд мистера Персея и отвечаю, что я не вправе говорить за мистера Рандольфа Дюпора, но что у меня нет никаких оснований считать, что его отношение ко мне отличается от моего отношения к нему. Я сожалею о своей лжи, но при виде просветлевшего лица молодого человека тотчас понимаю, что поступила правильно, сказав неправду.

— Так значит, я ошибался? — спрашивает он после короткого раздумья.

— Ошибались в чем?

— В своем предположении, что между вами и моим братом существует взаимный интерес сугубо личного характера?

— Он вам так сказал? — спрашиваю я, хотя уверена, что ничего подобного он не говорил.

— Повторяю, у нас с Рандольфом нет обыкновения откровенничать друг с другом.

— Мистер Рандольф очень добр ко мне, — признаю я. — Но, как вы сами изволили заметить, у него веселый компанейский нрав, и не стану скрывать, мне приятно его общество, а ему — мое. Но что касается до взаимного интереса сугубо личного характера, если употребить ваше выражение, так ни о чем подобном не идет и речи.

— Рад это слышать, — только и говорит мистер Персей, но я вижу в его глазах облегчение, которое даже он не в силах скрыть.

Он направляется следом за мной к двери, мы молча спускаемся в вестибюль, где опять останавливаемся под портретом турецкого корсара.

— Вы упомянули о неком сомнительном влиянии на ее светлость… — нерешительно замечаю я.

— Думаю, вы поняли, какого… гм… джентльмена я имел в виду.

— Позвольте спросить, считаете ли вы, что он причастен к решению вашей матушки отправиться на Мадейру?

— Не исключено, — отвечает мистер Персей, — хотя его мотивы мне пока непонятны. Но одного того, что такая вероятность существует, вполне достаточно. Завтра я поговорю с матушкой на эту тему. Итак, мисс Горст, желаю вам доброй ночи.

Он без улыбки кланяется мне и переводит взгляд на застекленную парадную дверь.

— Вижу, дождь уже кончился. Пожалуй, я прогуляюсь по террасе. Мне нужно многое обдумать. Еще раз доброй ночи, мисс Горст.

 

III

Возвращение мистера Рандольфа

По пути наверх я сталкиваюсь с миссис Баттерсби, выходящей из комнаты мистера Рандольфа. Мы с ней не виделись уже несколько недель — никаких приглашений на чай от нее больше не поступало.

Я приветствую домоправительницу и спрашиваю, вернулся ли мистер Рандольф. Я совершенно не ожидала встретить ее здесь в десять часов вечера — ведь она давно уже должна была закончить все приготовления к приезду мистера Рандольфа, коли таковые требовались.

— Полагаю, он прибудет завтра утром, вместе с мистером Рисом Пейджетом, — следует ответ. Затем миссис Баттерсби слегка приседает, улыбается загадочной улыбкой, исполненной непонятного превосходства, и удаляется.

Вернувшись к себе, я сажусь за стол с намерением написать мадам обо всех событиях последних дней, проведенных в Лондоне, и о нашем сегодняшнем разговоре с мистером Персеем, но вскоре бросаю перо и укладываюсь спать.

Я страшно устала, но заснуть никак не получается. Я ворочаюсь в постели, покуда часовенные куранты не бьют шесть. С шумящей головой я встаю, одеваюсь и спускаюсь вниз, чтобы подышать холодным утренним воздухом.

Несколько времени я хожу взад-вперед по Библиотечной террасе, но головокружение все не проходит. Над Эвенбруком стелется тонкий туман, но день обещает быть ясным, и, хотя сейчас только январь, уже чувствуется, что зима медленно разжимает свою хватку.

Немного погодя я иду на Парадный двор. Отсюда хорошо видна подъездная аллея, по которой шагает какой-то человек. Вскоре я признаю в нем капитана Уиллоби, совершающего утренний обход. Подойдя ближе, он останавливается и приветственно приподнимает шляпу; я машу рукой в ответ, и он продолжает путь.

При виде капитана мой измученный ум слегка успокаивается. Я уже собираюсь вернуться в дом, когда замечаю еще двух человек, спускающихся с Горки к мосту.

Я стою и смотрю на них, покуда они не достигают Парадного двора. Один из них — смуглый молодой мужчина аскетического вида, другой — мистер Рандольф.

— Мисс Горст! Какая же вы ранняя пташка! — восклицает последний.

Затем он с обычной сердечностью представляет мне своего спутника, мистера Риса Пейджета, а меня рекомендует как компаньонку своей матери. Однако ничто в его поведении не свидетельствует о том, что я значу для него нечто большее, чем просто матушкина компаньонка, да и по виду мистера Пейджета никак не скажешь, что он осведомлен о нежных чувствах своего друга ко мне. Я предполагала, что мистер Рандольф откроется лучшему другу, но он явно еще не сделал этого.

— Мы приехали вчера поздно вечером, — сообщает мистер Рандольф, — и заночевали в «Дюпор-армз». Но Пейджету позарез захотелось встать пораньше, чтобы пройтись пешком и позавтракать здесь.

— Надолго ли вы в Эвенвуд, мистер Пейджет? — спрашиваю я.

Он бросает вопросительный взгляд на товарища.

— Мы с Пейджетом уедем до полудня, — отвечает за него последний. — Нам надо в город. Мы уже вдоволь насладились дикой природой. Теперь нам подавай кирпич, известку да дым — по крайней мере, в ближайшие дни. Пейджету нужно уладить одно дело, а я буду его проводником в столице.

— Видите ли, какое дело, мисс Горст, — говорит мистер Пейджет с очаровательным певучим акцентом. — Я бедная деревенская мышь. Ни разу в жизни не был в Лондоне — странно, конечно, но так уж сложилось.

— А когда вы вернетесь в Эвенвуд? — спрашиваю я.

— У нас нет определенных планов, — отвечает мистер Рандольф. — Возможно, через несколько дней. А если вдруг загуляем — через неделю.

— Значит, вы не знаете о намерении леди Тансор отправиться на Мадейру?

Он удивлен, но воспринимает новость с непонятным облегчением.

Еще несколько минут мы беседуем на предмет предстоящего путешествия. Мистер Рандольф начинает заметно нервничать и бросать многозначительные взгляды на друга, который молча изучает песок под ногами с почти виноватым видом, приводящим меня в еще сильнейшее недоумение.

— Ну, пойдем, Пейджет, — наконец говорит мистер Рандольф. — Прогулка по свежему воздуху сделала свое дело. Я готов съесть целую лошадь. Вы позавтракаете с нами, мисс Горст?

Я отказываюсь, сославшись на необходимость дописать письмо.

Мы заходим в дом вместе.

— Ступай туда, — говорит мистер Рандольф другу, указывая на дверь утренней гостиной. — Мне нужно перемолвиться парой слов с мисс Горст.

Когда мистер Пейджет уходит, он поворачивается ко мне.

— Ну что ж, Эсперанца, похоже, обстоятельства опередили нас. Я надеялся поговорить с вами о… ну… о том, о чем у нас шла речь на прогулке. Но теперь, видимо, придется подождать до вашего возвращения с Мадейры. Сегодня, к сожалению, никак не получится. У нас с Пейджетом много дел, а заночуем мы в гостинице «Георг» в Стамфорде — боюсь, нам нужно уехать ранним поездом. Но возможно, оно и к лучшему. Уверен, матушка не даст вам ни минуты свободного времени. Полагаю, она уже вовсю составляет списки! Мадейра, а? По словам Шиллито, там здорово.

Он умолкает, явно не зная, что еще сказать. Потом вдруг светлеет лицом и восклицает:

— Ох, меня ведь ждет тарелка котлет, если Пейджет еще не умял все!

С натянутой улыбкой он желает мне всего доброго и быстро удаляется в утреннюю гостиную. Я озадачена нервным и неловким поведением мистера Рандольфа, но очень рада, что наш с ним конфиденциальный разговор отложился до моего возвращения с Мадейры.

Вторую половину утра я провела с Эмили в ее покоях. Перед самым обедом в дверь постучали, и вошел мистер Персей.

— Прошу прощения, мисс Горст, — промолвил он. — Вы не оставите нас наедине? Мне нужно поговорить с матушкой по личному делу.

Эмили вызвала меня только к часу чаепития. Она сидела в гостиной у камина, с раскрытым географическим атласом на коленях.

— Подите сюда и сядьте, дорогая Алиса, — возбужденно сказала она. — Наши планы изменились. Мы не едем на Мадейру. Персей убедил меня, что лучше в Италию.

— В Италию?

— Он предложил отправиться во Флоренцию. Персей поедет с нами — у него появился замысел восхитительной поэмы о Данте и Беатриче. Ну не чудесно ли?

 

28

НА ЮГ

 

I

Нежданный гость

Таким образом, было решено: мы едем во Флоренцию.

Мистер Персей немедленно сам занялся всеми приготовлениями, и мы покинули Эвенвуд в конце января 1877 года, переночевали на Гросвенор-сквер, а утром сели на ранний поезд до порта отплытия. Я страшно радовалась, что путешествие на Мадейру отменилось, и собиралась в полной мере использовать представившуюся возможность уловить в брачные сети мистера Персея, как мне было велено.

Мистер Рандольф с товарищем приехали на Гросвенор-сквер раньше нас. В утро нашего отъезда они оба вышли на крыльцо проводить нас. Мистер Рандольф, против обыкновения молчаливый и внутренне напряженный (как и мистер Пейджет), поцеловал мать и холодно пожал руку мистеру Персею. Мы неловко обменялись несколькими прощальными словами, и два друга вернулись в дом.

Когда мы отъезжали, я мельком увидела обоих — они стояли, сдвинув головы, сразу за дверью. Мистер Рандольф даже не соизволил помахать мне рукой на прощанье.

До вокзала мы доехали в гробовом молчании, в высшей степени унылое трио. Мистер Персей пребывал в сумрачно-молчаливом настроении, я размышляла о странной перемене, произошедшей в мистере Рандольфе, а Эмили, полагаю, думала совсем о другом.

Тремя днями раньше, около десяти утра, спускаясь по лестнице из Картинной галереи, я услышала хруст гравия под колесами экипажа, въезжающего на Парадный двор, а спустя несколько минут узнала от Баррингтона о прибытии нежданного гостя.

— Мистер Армитидж Вайс, мисс. Он изъявил желание — весьма настойчиво — повидаться с ее светлостью по срочному делу.

Я тотчас побежала обратно наверх, чтобы взять ключ от чулана, откуда ранее подсматривала за двумя конспираторами. Заняв позицию в своем укрытии, я достала блокнот и карандаш, чтобы застенографировать их разговор.

Через одно из желтых круглых окошек я видела Эмили, сидевшую на приоконном диванчике и смотревшую на мистера Вайса раскрытыми до предела глазами — черными, непроницаемыми. Последний размашистым шагом расхаживал перед ней взад-вперед, со вздернутыми плечами, с выражением ярости на волчьем лице. Высокий, долговязый, в бутылочного цвета бархатном сюртуке, узких темно-красных панталонах со штрипками поверх блестящих штиблет, он представлял собой гипнотическое зрелище. Единственное, что пришло мне в голову при виде его, это жуткая картинка с красноштанным господином, вооруженным огромными ножницами, из книжки Гофмана, которую мистер Торнхау часто читал мне в детстве.

— Не едете! — в бешенстве рычит он. — Не едете! Когда я велел вам — то есть посоветовал — ехать! Как еще мы сможем выяснить, кто такая на самом деле ваша новая подруга? Уверяю вас, она знает, что господин по имени Горст, встреченный там Шиллито, приходится ей отцом, — просто не признаётся. На острове наверняка остались люди, помнящие Горста, а теперь вы заявляете, что не едете! Сколько раз я повторял вам: ваша драгоценная компаньонка не та, за кого себя выдает, и она представляет для нас опасность. Однако вы по-прежнему доверяете ей! Теперь мы упустили великолепный шанс докопаться до правды о мисс Эсперанце Горст. Я недоволен, миледи, крайне недоволен!

Для пущей выразительности он сильно ударяет тростью по полу, с самым угрожающим видом.

— Персей возражал против моей поездки на Мадейру, — со спокойным вызовом говорит Эмили.

— Персей! Вы предпочитаете следовать советам вашего самовлюбленного сыночка? Да что он знает о нашем деле или о наилучшем способе все уладить? Вы с таким же успехом могли посоветоваться с его тупоумным братцем!

Человек послабее духом оробел бы под презрительно-оскорбленным взглядом Эмили, но мистер Вайс продолжает яростно сверкать на нее глазами.

— Я не спрашивала мнения сына по данному вопросу, — хладнокровно произносит она, демонстрируя замечательное самообладание. — Персей заподозрил, что решение насчет Мадейры — пускай доктор Мэнли первый порекомендовал мне лечиться там — я приняла под вашим влиянием, а вы прекрасно знаете, как он к вам относится, Армитидж. Одного этого подозрения для него оказалось достаточно: он явился ко мне и в самых настойчивых выражениях попросил, чтобы я поехала в любое другое место. Я поняла, что он прав. Я совершенно не хотела на Мадейру. Утомительное морское путешествие, потом скучное прозябание на острове, где практически не с кем общаться, — нет, такое меня не устраивает. Помимо тепла мне нужны простор и свобода. Сын предложил поехать в Италию, а его намерение сопровождать нас полностью совпало с моими желаниями. Так что все решено и улажено. Мы едем во Флоренцию.

Упрямство Эмили приводит мистера Вайса в еще сильнейшую ярость. Он нависает над ней, похожий теперь на громадное хищное насекомое.

— Идиотка! — шипит он, отбросив напускную учтивость. — Почему вы меня не слушаете? Она здесь, чтобы навредить вам. Неужели вы не видите этого? Я еще не выяснил, зачем она здесь и кто ее прислал, но глупо думать, что она не дочь Горста — таких совпадений не бывает. Чутье подсказывает мне: мы начнем понимать, какую тайную цель преследует она, как только установим, кем являлся он.

— Я уже спрашивала вас и спрошу еще раз, — бесстрастно говорит Эмили. — Почему вы так уверены, что Алиса обманывает нас? Каким своим поступком она вызвала у вас подозрения?

Мистер Вайс со вздохом усаживается на диванчик рядом с ней и, взяв за руку, вкрадчиво спрашивает:

— Скажите, миледи, знакомы ли вы с неким мистером Джоном Лазарем?

Она отвечает, что никогда о таком не слышала.

— Мистер Джон Лазарь — бывший судовой агент, проживающий на Биллитер-стрит в Сити. Так вот: по-вашему, какие у вашей обожаемой компаньонки могут быть причины для визита к этому джентльмену?

Не дождавшись ответа, он отпускает руку Эмили и принимается с самым многозначительным видом изучать свои тщательно наманикюренные ногти.

— Вероятно, мне следовало упомянуть, — произносит он знающим тоном, от которого у меня все холодеет внутри, — что большую часть своей профессиональной жизни мистер Джон Лазарь занимался виноторговлей на атлантических островах и обретался на Мадейре.

На лице Эмили отражается легкое беспокойство, хотя оно не идет ни в какое сравнение с ужасом, охватывающим меня при словах мистера Вайса. Ну и тупица же я! Разумеется, он осведомлен о моем визите на Биллитер-стрит — ведь его слуга Диггз следил за мной.

— Подумайте сами, — настойчиво продолжает мистер Вайс. — Откуда, по-вашему, мисс Горст узнала, кто он такой и где живет? Шиллито ей точно не говорил. Значит, кто-то другой.

— Кто-то другой? Но кто?

— Если мы это узнаем, — отвечает он, теперь совершенно спокойно, — мы узнаем все.

Эмили встает с диванчика и начинает расхаживать по комнате, прижав ладони к вискам.

— Это уже слишком! — восклицает она. — У меня сейчас голова лопнет от всех ваших инсинуаций. Я должна слушать голос сердца, а сердце говорит мне, что Алисе нечего скрывать и всему этому есть самое невинное объяснение. Чтобы я переменила свое мнение, вам нужно предъявить доказательства, Армитидж, веские доказательства. Они у вас имеются? Нет. Во всем виноват Шиллито. А что сам он думает на сей счет? Он по-прежнему полагает, что задолго до встречи на Мадейре знал мистера Горста под другим именем?

— Увы! — вздыхает мистер Вайс. — Шиллито едва ли сможет подтвердить свое мнение.

— Я так и знала! — торжествующе восклицает Эмили.

— Что вы знали, миледи?

Он медленно поднимается на ноги и становится лицом к лицу с ней.

— Знаете ли вы, к примеру, — продолжает мистер Вайс, — что вчера вечером на Финсбери-сквер на мистера Шиллито напали два головореза, зверски избили и бросили умирать.

Пораженная новостью, Эмили невольно ахает.

— На мистера Шиллито напали! Да что вы такое говорите?

— Я говорю, миледи, что мой старый друг Шиллито, изувеченный самым чудовищным образом и в настоящее время лишенный речевой и двигательной способностей, по прогнозам врачей, не протянет и недели. Любой другой человек уже скончался бы от столь тяжких телесных повреждений, но Шиллито всегда славился крепким черепом.

— Алиса здесь совершенно ни при чем, — настаивает Эмили. — Разумеется, я страшно потрясена, но это обычное уличное нападение, вне всяких сомнений. Он был ограблен?

Мистер Вайс вынужден признать, что преступники действительно забрали у Шиллито кошелек и золотые часы, но тут же добавляет:

— Конечно же, было очень умно представить дело случайным уличным нападением. Но свидетель происшествия, кофейный лоточник, немногим ранее видел, как эти два мерзавца разговаривали — в фамильярной манере, по его выражению, — с неким высоким, хорошо сложенным, закутанным в шарф господином. Отсюда я заключаю, что ни о какой случайности здесь не идет речи и что ограбление являлось не основной целью, а всего лишь вознаграждением за работу.

Эмили слегка теряется, но быстро овладевает собой и снова спрашивает, какое я могу иметь отношение к нападению на мистера Шиллито.

— Ну, возможно, не прямое, — неохотно признает мистер Вайс. — Но если косвенное, о котором она сама не догадывается? Я бы сказал, что мисс Горст безусловно причастна к делу. Ибо здесь, как в случае с мистером Джоном Лазарем, я угадываю направляющую руку Призрака.

— Призрака? — Эмили иронически усмехается.

— Так я называю неведомую нам силу, руководящую ходом событий, — поясняет мистер Вайс. — Проще говоря — человека, стоящего за мисс Горст подобием бесплотного призрака.

— Вы городите чушь, — с презрительным смехом отвечает Эмили. — Я сыта по горло вашими дикими обвинениями и беспочвенными подозрениями. Сначала мы имеем господина, с которым Шиллито мельком встречался двадцать лет назад и который может быть, а может и не быть отцом Алисы. А теперь еще и вашего таинственного Призрака. Безусловно, они не могут являться одним и тем же лицом — ведь вы наводили справки в Париже и доподлинно узнали, что отец Алисы, Эдвин Горст, умер и похоронен на кладбище Сен-Винсен. А если ваш Призрак не Эдвин Горст, тогда кто он и зачем — если даже он действительно существует — прислал Алису сюда? Нет, Армитидж, увольте меня от необходимости выслушивать подобный вздор.

Поняв наконец, что она непреклонна в своей решимости защищать меня, мистер Вайс слегка кланяется в знак неохотного повиновения.

— Хорошо, миледи. — Он примирительно улыбается, хотя явно уязвлен ее своеволием. — Мы не станем говорить о мисс Горст, покуда я не предъявлю вам доказательства, каких вы требуете. Дабы показать вам свое великодушие — пожалуйста, езжайте во Флоренцию, коли хотите. Но только при одном условии, на котором я решительно настаиваю. — Он вытягивает руку и самым бесцеремонным образом берет Эмили за подбородок. — Думаю, вы знаете, в чем оно заключается.

Она стоит неподвижно и холодно молчит.

— Вы должны будете дать мне ответ, когда вернетесь.

Наступает долгая пауза.

— Не бойтесь, вы получите ответ, — наконец бросает Эмили, резко отстраняясь от него. Потом она снова садится на приоконный диванчик и прижимается щекой к стеклу — ее излюбленная поза.

— В таком случае я желаю вам доброго пути, миледи, — с притворной любезностью говорит мистер Вайс, после чего берет шляпу с тростью и покидает комнату, тихонько напевая себе под нос.

После ухода мистера Вайса Эмили не шелохнулась, но продолжала задумчиво смотреть в окно. Я на цыпочках вышла из чулана, заперла дверь и побежала в свою комнату.

Представлялось совершенно очевидным: я нахожусь в опасной ситуации. Похоже, в настоящее время Эмили не придает значения подозрениям мистера Вайса, но сомнения — пусть сколь угодно малые — наверняка посеяны в ее душе. А он явно исполнен решимости предоставить доказательства моей двуличности, которых она потребовала. Что же касается нападения на мистера Шиллито, здесь мистер Вайс определенно ошибается — конечно же, оно не имеет отношения ко мне или к Великому Предприятию.

Следует упомянуть еще об одном происшествии, случившемся в тот день, сколь бы несущественным оно ни показалось мне поначалу.

Погода стояла холодная, и я замерзла, пока переписывала в Секретный дневник подслушанный разговор, а когда решила растопить камин, обнаружила, что он не заправлен. Я позвонила миссис Баттерсби, чтобы спросить, почему в камине нет угля, но на звонок явился Баррингтон.

— Где миссис Баттерсби? — спросила я.

— С вашего позволения, мисс, — отвечал дворецкий по обыкновению заупокойным тоном, — она испросила у ее светлости небольшой отпуск, чтобы навестить больную родственницу в Лондоне — кажется, тетушку. Она уехала вчера вечером.

Меня немного уязвило, что Эмили мне ничего не сказала, но поскольку событие это представлялось совершенно незначительным, я скоро о нем забыла.

После того как одна из служанок заправила и разожгла камин, я до самого ужина просидела за письмом к мадам, где сообщала о нашем скором отъезде и обещала часто писать из Италии. Я также отослала в Норт-Лодж короткую записку, где просила мистера Роксолла в случае надобности писать мне во Флоренцию poste restante, в постскриптуме добавляла несколько слов о нападении на мистера Шиллито. Ответ пришел очень скоро.

Дорогая мисс Горст!
М. Р. Дж. Роксолл.

Ваша просьба будет выполнена.

История с Шиллито — весьма странный и неожиданный поворот событий. Я пока не вижу в ней смысла, хотя она премного меня заинтересовала, ибо наверняка как-то связана с нашими делами. Но не думайте ни о ней, ни о мистере Вайсе. Во Флоренции Вы будете в безопасности, а когда вернетесь, я и другие станем присматривать за Вами.

Засим остаюсь искренне Ваш

 

II

Палаццо Риччони

До Флоренции мы добрались без происшествий. Мистер Персей не пожелал задерживаться во Франции дольше необходимого, поскольку относился с явной неприязнью — и я бы сказала, с необъяснимым предубеждением — к стране и ее обитателям. Мы сразу же со всей возможной скоростью устремились на юг, в Лион и Авиньон, потом в Канны, где остановились на прекрасной вилле покойного лорда Брума, а оттуда в Ниццу.

Путешествие в Италию, вдоль гористого и лесистого Лигурийского побережья было восхитительным, даже когда с неспокойного Средиземного моря налетали обычные для января дожди — на мой взгляд, они лишь придавали дополнительное романтическое очарование и живописность маленьким рыбацким деревушкам, лимонным рощам и сосновым лесам, мимо которых мы проезжали.

Вдали от Англии настроение Эмили быстро исправилось, да и у мистера Персея расположение духа заметно улучшилось. Хотя он часто надолго погружался в безмолвное раздумье, по мере нашего приближения к месту назначения он держался со мной все любезнее, а утром, когда мы пересекли границу Италию, его поведение разительно переменилось.

— Италия! — воскликнул он, опуская окошко кареты и полной грудью вдыхая свежий теплый воздух. — Самая прекрасная и восхитительная страна в мире! Безмерно превосходящая Францию во всех отношениях.

Со столь нелепым утверждением я решительно не могла согласиться, о чем и сообщила мистеру Персею, собрав все свое мужество. Последовал шутливый словесный поединок: он превозносил природные красоты Италии и достоинства итальянского характера, а я равно страстно защищала страну своего рождения. Вскоре в ход пошли самые дурацкие доводы и заявления, и в конце концов мы дружно рассмеялись и обратились к Эмили с просьбой рассудить, кто из нас взял верх в споре.

— Я не приму ничью сторону, — промолвила она, улыбаясь нам обоим по-матерински снисходительной улыбкой. — И Франция, и Италия великие страны, хотя обеим далеко до старой доброй Англии. Но верно, мой сын просто подшучивает над вами, Алиса, зная, что вы росли во Франции.

— Вы же знаете, я никогда не шучу, — сказал мистер Персей. — Я всегда совершенно серьезен. Уверяю вас.

Проведя три замечательных дня в Пизе, где мы устроились со всеми удобствами в гостинице «Гран Бретанья», мы наконец совершили последний переезд до Флоренции.

Ровно в два часа пополудни, под звон колоколов, мы высадились под безоблачным лазурным небом у великолепного палаццо Риччони, рядом с церковью Санта-Мария Новелла.

Мистер Персей приобрел палаццо у своего крестного отца, лорда Инверавона; еще он владел домом в сельской местности — виллой Кампези, расположенной неподалеку от монастыря Валломброза.

Палаццо имело значительные размеры: четыре этажа, тридцать с лишним комнат — гораздо больше, чем нам требовалось. Разумеется, нас сопровождала новая горничная Эмили, мисс Аллардайс, а также один из эвенвудских лакеев, крепко сложенный парень примерно моего возраста (выбранный мистером Пококом предпочтительно перед Чарли Скиннером, к великому недовольству последнего). Они двое, вместе с угрюмым итальянским поваром, его женой и дочерью, составляли весь наш маленький штат слуг.

Заняв просторную комнату на втором этаже под кабинет, мистер Персей немедленно приступил к работе над новой поэмой и собранием сонетов, начатым еще в Англии. Литературному труду он ежедневно посвящал по много часов, и первые две недели мы с ним практически не виделись — разве только изредка, когда он присоединялся к нам с Эмили за ужином.

Горя желанием показать мне все городские достопримечательности, Эмили вставала ни свет ни заря, чтобы составить список всех дворцов, церквей и прочих архитектурных памятников, которые хотела осмотреть вместе со мной утром. Однако днем она, утомленная утренними экскурсиями, отдыхала в своих покоях, предоставив меня самой себе.

Вечером нас ждали светские мероприятия — скучные ужины с самыми видными обитателями города из числа итальянцев и англичан, приемы, маскарады, опера или театр. Когда даже Эмили уставала от всех этих развлечений, мы на несколько дней перебирались на виллу Кампези, чтобы подышать свежим воздухом и вдоволь нагуляться по лесистым долинам. Иногда мы ездили в деревушку Този с ее знаменитым каменным крестом, великолепными горными видами, бурными речками и глубокими темными лощинами, густо заросшими где сосновым лесом, где буково-каштановым. Хотя листва с деревьев уже облетела, они в бессчетном множестве своем свидетельствовали об уместности превосходного сравнения, употребленного Мильтоном при описании несметного воинства мятежных ангелов.

Я не собираюсь давать здесь подневный отчет о нашем времяпрепровождении во Флоренции. О трех событиях, однако, я должна поведать вам, что сейчас и сделаю, приведя выдержки — при необходимости дополненные и расширенные — из Секретного дневника, который я, разумеется, взяла с собой в Италию.

Итак, начнем.

 

29

ИТАЛЬЯНСКАЯ ВЕСНА

Флоренция, февраль — апрель 1877 г.

 

I

Сан-Миниато

14 февраля 1877 г.

В День святого Валентина мистер Персей довольно рано вернулся с Понте Веккьо, где работал над пейзажными описаниями для новой поэмы о Данте и Беатриче. Обычно после таких вылазок он запирался в своем кабинете, но сегодня заявил, что ему надоело работать. Не желаю ли я пройтись с ним до Сан-Миниато-аль-Монте — после того, как он перекусит? Польщенная приглашением, сделанным в самой сердечной манере, я с радостью согласилась, ибо со времени прибытия во Флоренцию мне еще ни разу не представлялась возможность побыть наедине с мистером Персеем.

Ниже следует рассказ о первом из трех событий, взятый из моего Секретного дневника.

Наша первая прогулка

Мы выходим из города через Порта Сан-Миниато. Обсаженная кипарисами дорога круто поднимается к церкви Сан-Сальваторе-аль-Монте; от нее открывается чудесный вид на город — панорама, приводившая в восторг Микеланджело, по словам м-ра П.

Спокойная беседа общего характера, покуда мы не двигаемся в обратный путь.

М-р П. (внезапно меняя тему): Вы довольны вашим нынешним положением, мисс Горст?

Э. Г. (изрядно удивленная): Вполне, благодарю вас.

М-р П.: И вам не хочется получить от жизни больше, чем вы имеете сейчас?

Э. Г. (не вполне понимая, к чему он клонит): Зачем мне менять то, что меня полностью устраивает?

М-р П.: Каждый человек должен стремиться преуспеть в жизни.

Э. Г.: Большинство людей считают подобное желание непозволительной роскошью. Они слишком заняты борьбой за выживание.

Похоже, мистер Персей несколько сбит с толку моими якобинскими речами. Следует пауза. Потом он спрашивает, разве мне не хочется избавиться от состояния рабской зависимости — ведь именно в таком состоянии я нахожусь, пускай оно и дает мне известные выгоды.

Я спрашиваю, как бы я смогла избавиться от зависимости, даже если бы хотела, если у меня нет возможности избрать другой жизненный путь, нет за душой ничего, помимо моих скромных дарований, и нет никаких перспектив, кроме созданных собственными силами.

М-р П. (после недолгого раздумья): Существуют иные виды зависимости, гораздо более приятные и почетные, чем нынешнее ваше подчиненное положение. Вы никогда не думали, что однажды выйдете замуж?

Натурально, у меня сердце так и подпрыгивает от этого вопроса, пусть и заданного совершенно безразличным тоном.

Я спрашиваю (приняв слегка обиженный вид), разве может особа в моем положении рассчитывать на брак, который избавит ее от необходимости самой пробивать себе дорогу в жизни. Намек довольно прозрачный, но мистер Персей на него не отзывается, лишь кивает и говорит: «Пожалуй, вы правы».

На обратном пути у Порта Сан-Миниато мы попадаем в большую толпу и в давке ненадолго теряем друг друга.

Когда мы снова встречаемся, мистер Персей спрашивает, подумываю ли я о возвращении во Францию или теперь я считаю своей родиной Англию.

Я говорю, что всегда буду вспоминать свою прошлую жизнь с любовью и благодарностью, но что теперь я не вижу причин, способных заставить меня покинуть Англию. Похоже, мой ответ нравится мистеру Персею, хотя он произносит лишь одно слово «Прекрасно!», а потом добавляет, что нам надо поторопиться, если мы не хотим опоздать к чаю.

По возвращении в палаццо Р. он благодарит меня за приятную компанию. Ничто в голосе и поведении молодого человека не свидетельствует ни о чем, помимо обычной вежливости, но все же я замечаю напряженность в его взгляде — словно он находится во власти некой непривычной сильной эмоции, которую не может ни сдержать, ни подавить.

Он поднимается по лестнице, направляясь в свой кабинет. На верхней ступеньке он на секунду оборачивается и смотрит на меня. И тогда я убеждаюсь, что не ошиблась: в сердце мистера Персея Дюпора крепнет некое чувство, как и в моем.

Так у нас с мистером Персеем установилось обыкновение почти каждый день ближе к вечеру совершать совместные прогулки — либо по городу (он хорошо знал Флоренцию, где не раз уже бывал), либо по окрестностям виллы Кампези.

С течением времени я находила все больше удовольствия в обществе мистера Персея, хотя он по-прежнему часто обнаруживал неприятную надменность и бессознательную склонность судить о вещах со своей высокой колокольни. Огонь искренней симпатии, если еще не любви, уже занялся в нем — в этом я все сильнее убеждалась по разным мелким признакам, проявлявшимся в его обхождении со мной, хотя природная сдержанность не позволяла ему открыто показывать свои чувства. Но поскольку я успела досконально изучить капризный, переменчивый нрав его матери и научилась верно истолковывать все хитрые приемы, с помощью которых она прятала свои подлинные чувства, я начала применять свои знания в случае с ним, унаследовавшим от родительницы скрытный характер.

Принимая во внимание ранимую гордость и болезненное самолюбие мистера Персея, я стала вести себя с ним столь же покорно и покладисто, как с его матерью. Хотя он частенько надолго погружался в мрачное молчание, я скоро обнаружила, что о ряде предметов он всегда готов говорить много и с большим воодушевлением: о поэзии Мильтона и Данте, теории мистера Дарвина, творчестве Боккаччо, органных сочинениях Баха-старшего (к ним питал страсть и мистер Торнхау, как ни странно) и прежде всего обо всем, что имело отношение к древнему роду, наследником которого он являлся. Когда мистер Персей, с моей подсказки, принимался рассуждать на одну из своих любимых тем, обычно наставительным менторским тоном, я всякий раз играла роль восхищенной, благодарной ученицы, жаждущей припасть к источнику глубоких знаний. Хитрость, прямо скажем, старая, но по-прежнему действенная: больше всего на свете мужчине нравится сознавать свое умственное превосходство над женщиной. В части знаний — как общего, так и специального характера — мистер Персей не мог сравниться с мистером Торнхау, но он был хорошо сведущ в нескольких интересных предметах, помимо перечисленных выше, а я умела и любила слушать. Я видела, какое удовольствие доставляет молодому человеку мое притворное преклонение перед его умом, и благодаря такой моей скрытой лести наше общение с каждым днем становилось все непринужденнее.

 

II

Письмо из Англии

Со дня нашего отъезда из Англии минуло два с лишним месяца. Долгое время Эмили оставалась в добром расположении духа; благотворный флорентийский климат и перемена окружения определенно пошли ей на пользу — а также, безусловно, временное избавление от нежелательных ухаживаний мистера Вайса и от мучительной тревоги, неотступно терзавшей ее в Англии.

Потом, в первой половине апреля, у нее появились признаки ухудшения здоровья. Лицо осунулось; волосы, которые я по-прежнему иногда расчесывала, стали ломкими и безжизненными; природная мраморная бледность кожи сменилась мертвенной белизной; и даже огромные глаза — совсем недавно пленявшие всех и каждого своей лучезарной красотой — ввалились и потускнели.

Теперь Эмили вставала поздно, без аппетита съедала легчайший завтрак, а потом апатично сидела в гостиной — часто с нераскрытой книгой на коленях — до самого обеда, после которого возвращалась в свою комнату и не выходила до чаепития. С экскурсиями по городу и светскими мероприятиями было покончено, и теперь она редко просила меня побыть с ней. Как-то утром, однако, она вызвала меня звонком.

Когда я постучала и вошла, Эмили с закрытыми глазами лежала на кушетке под клетчатым пледом. Несколько мгновений она не шевелилась и не произносила ни слова, потом открыла глаза и вгляделась в меня с недоверчивым удивлением, словно видела перед собой совершенно незнакомого человека. В правой руке она держала измятое письмо.

Ниже приводится запись из моего Дневника, сделанная позже.

Разговор с леди Т.

Я сажусь рядом с ней и беру за левую руку. Она слабо улыбается, откашливается и говорит, что хочет сказать мне одну вещь: мы должны вернуться в Англию — раньше, чем предполагалось. К моему удивлению, она признается, что ее дела пришли в критическое состояние, но в подробности не вдается. Я бросаю короткий взгляд вниз, показывая Эмили, что заметила письмо у нее в руке, и смело спрашиваю, от кого оно.

Леди Т.: От мистера Вайса. Вы, конечно же, помните мистера Родерика Шиллито, приезжавшего с мистером Вайсом в Эвенвуд на Рождество. Увы, мистер Вайс сообщает мне, что он умер.

Разумеется, я делаю вид, будто потрясена ужасной новостью, и спрашиваю: «От болезни?»

Леди Т.: Нет. Мистер Шиллито стал жертвой жестокого нападения, и врачи говорили, что он не протянет и недели. Но он прожил еще почти два месяца, хотя и утратил способность речи и движения.

Э. Г.: Мы поэтому должны вернуться в Лондон?

Леди Т.: Нет. Есть другие причины — дела, требующие внимания. Я слишком долго отсутствовала. Время летит быстро.

Она не пытается подробнее объяснить свое желание покинуть Флоренцию. Мы встречаемся взглядами; глаза у нее усталые и испуганные. Она явно хочет сказать мне о чем-то, что ее мучает. Совершив над собой усилие, она отнимает руку и с трудом садится на кушетке.

Леди Т.: Настало время поговорить начистоту, Алиса. Во имя нашей дружбы. Я должна сказать вам, что мистер Вайс подозревает вас в обмане. Он считает, что вы не та, за кого себя выдаете, и что вы приехали в Эвенвуд с целью навредить мне. Готовы ли вы еще раз поклясться мне, дорогая Алиса, что он ошибается?

Я многословно и со всем пылом оскорбленной невинности, какой только могу изобразить, даю Эмили необходимые заверения. Я снова и снова повторяю, что по гроб жизни благодарна ей за все, что она сделала для меня, бедной сироты, повысив от горничной до компаньонки и своей подруги — подруги любящей, преданной. К собственному своему удивлению, я даже умудряюсь выдавить несколько слезинок, которые не пытаюсь смахнуть со щек. Похоже, мои горячие речи удовлетворяют Эмили: она снова ложится и натягивает плед до подбородка, жалуясь на холод, хотя сегодня тепло и солнечно.

Потом она говорит, что хочет задать мне еще один вопрос.

Леди Т.: Это касается вашего визита к некоему мистеру Джону Лазарю. Можете ли вы сказать, откуда вы знаете этого джентльмена и зачем ходили к нему?

Э. Г. (изображая невинное изумление): Неоткуда… если мне позволительно спросить… откуда вы знаете, что я навещала мистера Лазаря?

Леди Т.: Пожалуйста, не сердитесь, дорогая. Вас видел один человек — друг мистера Вайса.

Э. Г.: Друг мистера Вайса? Понятно. Какая удивительная случайность! Разумеется, я охотно объясню вам, почему я разыскала мистера Лазаря, ибо мне нечего скрывать от вас. Я просто хотела убедиться, что мистер Шиллито ошибался насчет личности своего случайного знакомого с Мадейры, а потому отправила мистеру Торнхау письмо с просьбой навести для меня справки. Именно он через общих знакомых выяснил, что мистер Лазарь много лет провел на Мадейре и постоянно вращался в кругу проживавших там англичан. Вот и я пошла к нему, чтобы спросить, знал ли он кого-нибудь по имени Горст.

Леди Т.: И что же вы выяснили?

Э. Г.: Что упомянутый господин никак не может быть моим отцом, который в то время был гораздо старше и, судя по известному мне описанию его наружности, нисколько не походил на знакомого мистера Шиллито.

Успокоенная моим придуманным на ходу объяснением, Эмили с облегчением улыбается, снова откидывается на подушку и закрывает глаза.

Я с минуту сижу молча, думая, что она заснула, но потом она, к полной моей неожиданности, вдруг открывает глаза и смотрит перед собой диким взглядом.

По бедному, изрезанному морщинами лицу начинают течь слезы, и она испускает глухой звериный стон отчаяния. Я беру Эмили за руку и спрашиваю, чем она так расстроена, но она лишь мотает головой. Я говорю, что ей надо поспать, но она отвечает, что не может заснуть и уже три ночи не спала.

Э. Г.: Почему же вы не вызывали меня? Я бы вам почитала.

Не дождавшись ответа, я спрашиваю, не стоит ли ей принять капель Бэттли.

Леди Т. (встрепенувшись): Так они у вас есть?

Я приношу пузырек и даю ей дозу снотворного. Она с облегченным вздохом откидывается на спину.

— А теперь спите, дорогая, — говорю я. — Я скажу, чтобы вас не беспокоили.

Через пять минут Эмили крепко спит. Я осторожно вынимаю письмо из ее холодной руки. К моему разочарованию, в нем нет ничего существенного, помимо короткого сообщения о смерти мистера Шиллито. Я вкладываю письмо обратно в руку и на цыпочках выхожу из комнаты, оставив Эмили в объятиях опиумного сна.

 

III

На Понте Веккьо

27 апреля 1877 г.

Мы начали готовиться к возвращению в Англию, но потом по совету итальянского доктора отложили отъезд, пока Эмили не наберется сил для долгого путешествия домой. Мистер Персей воспользовался задержкой, чтобы съездить в Рим и нанести визит известному дантоведу, профессору Стефано Ломбарди, с целью обсудить с ним свою поэму. На следующий день после его возвращения во Флоренцию мы снова отправились на прогулку. Она оказалась последней.

Мистер Персей воодушевленно рассказывал о своей беседе с профессором Ломбарди и о быстром продвижении работы над поэмой. Мы также поговорили о нашем скором отъезде из Италии, и оба выразили сожаление, что здешний климат, вопреки ожиданиям, не оказал на Эмили целительного действия.

На обратном пути от крепости Бельведере мистер Персей спросил меня, не пройдусь ли я с ним до Понте Веккьо, прежде чем вернуться в палаццо Риччони.

Мост-улица Понте Веккьо, как и Риальто в Венеции, сплошь застроен лавками златокузнецов, ювелиров и прочих мастеров по работе с драгоценными камнями и металлами. Перед одним из таких заведений мы остановились.

В окне я увидела владельца — синьора Сильваджо, как гласила вывеска над дверью, — который выжидательно выглянул из-за прилавка, заметив представительного и привлекательного мистера Персея.

Разговор с м-ром П.

М-р П.: Вы позволите ненадолго оставить вас? Мне нужно кое-что забрать здесь.

Я несколько минут прогуливаюсь взад-вперед по тротуару, потом мистер Персей выходит из лавки, с маленькой бархатной коробочкой в руке.

М-р П.: Это вам.

Я беру коробочку и открываю.

Там лежит изысканнейшее кольцо с бриллиантами и рубинами, которые ослепительно сверкают в лучах предзакатного солнца, золотящих воды Арно и льющихся сквозь арки древнего моста.

Э. Г.: О, оно поистине прекрасно! Но я не понимаю… Нет, я не могу принять такой подарок.

М-р П.: Это не подарок, мисс Горст… Эсперанца. А нечто гораздо большее. Ужели вы не догадались?

Он вынимает кольцо из коробочки, потом берет мою руку и надевает его мне на палец. Я потрясена чуть не до обморока.

М-р П.: Вижу, вы ошеломлены. Но ведь вы должны понимать.

Э. Г. (в восхитительном смятении чувств): Что я должна понимать?

М-р П. (теперь улыбаясь): Что, преподнося вам кольцо, я хочу сказать, какие чувства испытываю к вам и кем хочу стать для вас. Вы его примете?

Недвусмысленные слова признания он произносит таким ровным, обыденным тоном, словно предлагает бокал вина; но в его глазах я вижу и пылкое, искреннее чувство, и страстную надежду, что я приму подразумеваемое предложение о браке. Вопреки всем ожиданиям, вопреки всякой вероятности, огонь любви разгорелся вовсю и, похоже, теперь не погаснет. Я исполняюсь ликования при мысли, что невыполнимая на первый взгляд цель, поставленная передо мной опекуншей, оказалась достигнута без особого труда и за столь краткий срок. Я выйду замуж за Персея Дюпора, будущего лорда Тансора, и через наш брачный союз кровные права моего отца восстановятся и Великое Предприятие увенчается полным успехом. Однако отрадное сознание выполненного долга не идет ни в какое сравнение с охватившей меня безмерной радостью, от которой я едва не плачу. Когда кольцо плотно охватывает мой дрожащий палец, я с полной ясностью понимаю, что люблю Персея Дюпора, что никогда в жизни не полюблю другого мужчину и что Персей Дюпор — хотя он еще не произнес заветных слов — тоже любит меня.

Произошедшее настолько неожиданно, но настолько отвечает желанию моего сердца (хотя прежде я сама не сознавала всей глубины своих чувств к Персею), что я онемеваю от потрясения. Потом я все-таки обретаю дар речи и начинаю для вида ломаться, как подобает девицам в такой ситуации — по крайней мере, как они часто делали в читанных мною романах. Я опускаю голову и заливаюсь краской; я отвожу взгляд в сторону; я снимаю кольцо и пытаюсь отдать Персею, но он настойчиво надевает его обратно мне на палец. Затем, проверяя решимость молодого человека, я высказываю все очевидные возражения — а их немало. Что скажет леди Тансор? Вне всяких сомнений, она будет против такого брака. Что скажут в свете? Скандал! Сплетни! Позор! Возможно ли поверить, что он хочет жениться на бывшей горничной своей матери? Мне нечего ему предложить — у меня нет ни денег, ни видов на будущее, ни семейных связей. Нет-нет, я совсем не пара наследнику Тансоров.

Потом я замечаю Персею, что его отношение ко мне, похоже, претерпело значительные изменения.

Э. Г.: Еще совсем недавно — когда вам казалось, что я отдаю предпочтение вашему брату, — вы относились ко мне с явной неприязнью.

М-р П. (с горячностью): Нет! Совсем наоборот, уверяю вас. Я вел себя так единственно из симпатии и пристрастия к вам. С первого взгляда на вас я понял, к чему приведет наше знакомство, если желания вообще сбываются. Но я замкнут по природе своей и не умею открыто изъявлять чувства. Однако я твердо решил измениться — я уже изменился, вы наверняка заметили это. Я слишком долго носил маску безразличия и больше не намерен этого делать. Видите, как чувство к вам развязало мне язык?

Я напоминаю Персею, как однажды он обмолвился, что наследник Дюпоров обязан выгодно жениться. Он отмахивается и говорит, что прекрасно знает все возможные доводы против нашего брака, но не придает им ни малейшего значения; что раньше он и помыслить не мог, что однажды окажется в таком положении, как сейчас, но он уже совершеннолетний и в состоянии сам принимать решения касательно своего будущего; что с момента первой нашей встречи мир для него переменился и уже никогда не станет прежним.

М-р П.: Вы сирота и приехали в Эвенвуд в качестве прислуги. Но вы рождены для иной доли; вы особа благородного происхождения, любому понятно. Я знаю это, моя мать знает и скоро узнает весь свет. Да, вы бедны, но у меня достаточно денег, и вы, дорогая Эсперанца, во всех отношениях достойны стать женой следующего лорда Тансора. Никто не станет отрицать, что я в самом деле нашел удачную партию.

Он продолжает в таком же духе. Он снова и снова повторяет, что благодаря мне стал совсем другим человеком, но это не так. Он все тот же Персей Дюпор, что экзаменовал меня на предмет Критского лабиринта в первое утро моего пребывания в Эвенвуде, просто теперь Любовь раскрыла в нем те стороны натуры, которые воспитание приучило его скрывать. Я знаю, он всегда останется гордецом, остро сознающим свое превосходство над окружающими. Он никогда не научится снисходительно относиться к людской глупости или непосредственно высказывать свои сокровенные мысли и чувства, никогда не освободится полностью от пут эгоизма. Но подобные проявления самозащитного инстинкта теперь не вызывают у меня прежнего отвращения, ибо они дают лишь самое поверхностное представление о Персее. По природе своей он гораздо лучше, чем кажется, просто изъяны характера не позволяют ему обнаруживать лучшие свои качества. Я поняла это из нашего общения в последние месяцы — из бесед и прогулок, улыбок и смеха, обоюдного доверительного молчания. Мне открылось то, что наверняка не видел еще никто на свете: потаенная душа Персея Дюпора.

В конце концов, взяв меня за обе руки, он с очаровательной церемонной любезностью задает мне вопрос, услышать который я не смела и надеяться. Изумление мое достигает предела, когда он целует мою руку, заглядывает мне в глаза и медленно произносит слова Данте, написанные после первой встречи с юной Беатриче (я позже проверила цитату): Ессе deus fortior те, qui veniens dominabitur michi.

Мы покидаем Понте Веккьо и стоим рука в руке, перед палаццо Питти. Ласточки чертят круги и зигзаги высоко в небе. Церковные колокола по всему городу отбивают время.

Я ответила Персею «да».

Персей попросил держать нашу помолвку в тайне до возвращения в Англию, чтобы он смог сообщить о ней матери в «должной обстановке», как он выразился. Кроме того, предстояло решить много вопросов юридического характера. Под конец он спросил, изрядно смущаясь, не стану ли я возражать, если он подержит кольцо у себя, покуда все не уладится. Не видя никакого вреда в подобной мере и имея собственные причины до поры скрывать нашу помолвку, я с готовностью согласилась и по возвращении домой немедленно написала мадам письмо, где сообщала потрясающую новость.

Мы покинули палаццо Риччони в начале мая. Обратное путешествие получилось долгим, ибо по дороге нам приходилось часто останавливаться, чтобы Эмили отдохнула и немного набралась сил.

Мы с Персеем сохраняли видимость обоюдного доброжелательного безразличия, лишь изредка обменивались заговорщицкими взглядами и многозначительными нежными улыбками, как и положено влюбленным в наших обстоятельствах. Порой, когда мы стояли в ожидании кареты, он ласково дотрагивался до моей руки, но при этом не произносил ни слова и часто смотрел вдаль, словно и не замечая моего присутствия рядом. Я же принимала подобные проявления чувства с наружной невозмутимостью, хотя и старалась незаметно дать понять, что отвечаю полной взаимностью.

Персей не поехал с нами в Эвенвуд из Лондона, но остался еще на несколько дней на Гросвенор-сквер — якобы… да собственно и не якобы, а на самом деле для того, чтобы сообщить мистеру Фриту, как продвигается работа над новой поэмой, и узнать его профессиональное мнение о шести-восьми песнях, сочиненных в Италии. В первую очередь, однако, он хотел проконсультироваться со своими адвокатами по различным юридическим вопросам, связанным с предстоящим браком.

Примерно за час до нашего с Эмили отъезда в Нортгемптоншир Персей пришел в мою комнату. Он выразил надежду, что уже в ближайшем будущем сможет поговорить с матерью, и добавил, что тогда мы и решим, когда лучше сделать официальное объявление о предстоящем браке. Разумеется, он получил от меня все самые уместные ответы и в награду нежно поцеловал в щеку, после чего мы расстались.

Стоял не по-весеннему ненастный день с сильным ветром и перемежающимся проливным дождем, когда наконец наша карета снова подкатила к парадным дверям огромной усадьбы Эвенвуд. Как только Эмили вышла из экипажа с помощью Джеймса Холта, героически пытавшегося держать над ней зонт, яростный порыв ветра сорвал с ее шляпы букетик бумажных цветов и стремительно унес ввысь, к башенным куполам и темным тучам, бегущим по небу высоко над ними.

Эмили вскрикнула, почти страдальчески, и проводила взглядом хрупкие бледные цветы, которые в считаные секунды исчезли без следа — словно горестный символ обреченной надежды.

— Букетик достался мне от матушки, — вздохнула она. — А теперь не видать мне его больше.

Потом она с печальной, смиренной улыбкой повернулась ко мне:

— Пойдемте, дорогая. Полагаю, уже время пить чай.

Конец четвертого акта