Моего кота Джанета стошнило за задней дверью. Незнакомый с ним человек решил бы, что в мой сад с дороги свернула большая цистерна с рвотными массами и расплескала весь свой груз, и теперь Джанет изучает состав продукта. Но меня ему не провести. С самого первого дня, когда десять лет назад Джанет — несмотря на имя, это здоровенный котяра мужского пола — неуклюже вступил в мою жизнь, он проявил себя истинным мастером извержения содержимого желудка, титаном срыгивания. Это не имеет никакого отношения к тому, что последнюю пару лет он болеет. Джанет всегда был таким. Иногда, сидя в нескольких футах от него, я замечаю, что кот начинает изображать движения рэперов группы «Run-D.M.C.» из ремикса 1997 года, и успеваю подсунуть ему под морду разворот газеты или картонную коробку, таким образом предотвратив катастрофу. Но ни один человек не способен семь дней в неделю круглосуточно стоять на антитошнотной вахте. На сей раз кот хотя бы проявил благоразумие и очистил желудок на улице.

— Нет необходимости убирать, — заявила моя приятельница Мэри, указывая на Джанета и итоги его рвоты. Она с другом Уиллом заночевала в моем доме, и их, как и меня, разбудил другой мой кот Ральф, начавший с пяти утра вымяукивать свое имя. — Подожди пару дней, придет лиса и все сожрет.

— Думаешь? — с сомнением произнес я.

— Точно. Лисы всегда подъедают рвоту собаки моей матери.

— Что правда, то правда, — с содроганием кивнул Уилл. Этим жестом он одновременно демонстрировал несокрушимую веру в слова своей подружки и собственное отвращение к пожиранию чужой рвоты.

— Ра-а-а-альф! — провопил Ральф, опровергая наши преждевременные гипотезы, что его утренняя сессия громогласного обнародования собственного имени успела завершиться.

У меня много друзей, которые любят животных, но самые знающие, конечно, Мэри и Уилл. В тот день, когда я с ними познакомился на рынке подержанных пластинок, они сообщили, что накануне весь вечер наблюдали, как оса грызет скамью. Эта информация задала тон нашей дружбы, которая была основана наполовину на восторгах по поводу греческого прогрессивного рока семидесятых годов и на разглядывании фотографий сов и зайцев, сопровождаемом возгласами: «Здорово! Превосходно! Отлично!» Если я выбираюсь на природу, то готов завести дружбу со всяким, у кого четыре ноги или на ком есть перья или шерсть, но что касается интересных фактов, таковыми не владею. Уилл и Мэри другие. Если я планирую с ними прогулку, приходится набрасывать минут сорок пять на их замечания по поводу редкого гриба или особенности какой-нибудь птицы. Меня это вполне устраивает: дышу свежим воздухом, получаю удовольствие от ходьбы и одновременно узнаю много нового. Вчера, например, наблюдая за Мэри, открыл для себя, как выглядит вальдшнеп. Гуляя, она внезапно воскликнула: «Мать честная, ты только посмотри! Это же вальдшнеп!»

Кто бы мог подумать, что Мэри и Уилл станут для меня символами хорошего времени. За полтора года до нашего знакомства, весной 2009 года, я расстался со спутницей, с которой прожил девять лет. Через две недели после этого от невыявленной опухоли мозга скоропостижно скончался один из друзей. А затем я узнал, что у моей бабули — единственной оставшейся в живых из бабушек и дедушек — последняя стадия рака легких. Я остался один в слишком большом для меня доме, где все, как мне казалось, разваливалось на части, с четырьмя из шести кошек, которых мы завели с моей бывшей, Ди. И вот здесь, в провинции Норфолк, где не жил никто из моих близких, до меня стало доходить, что я не очень-то старался обзавестись новыми знакомыми.

С Ди мы решили поделить кошек не поровну, а на треть и две трети: так лучше для самих животных с точки зрения окружающей среды и возможности справиться со стрессом. Иными словами, Ди взяла двух молоденьких, которые друг друга любили. А мне достались четыре старых ворчуна, каждый из которых считал остальных отменными говножуями.

Рыжий франт Ральф, любитель промяукать под окном спальни в пять утра свое имя, жил в постоянном страхе моей металлической сушилки для белья, его оскорблял вид чисто вымытых рук, и он имел обыкновение приносить на спине в дом слизней. Его сильный, жилистый брат Шипли норовил незаконно полакомиться супом, постоянно на всех шипел, но обычно расслаблялся, если его поднимали и переворачивали вниз головой. Неуклюжий Джанет постоянно задевал хвостом зажженные свечи, рискуя подпалить шерсть. У него было слабое сердце и заболевание щитовидной железы. Чтобы он не умер, мне приходилось каждый день ухищряться незаметно скармливать ему две маленькие розовые таблетки.

И наконец — Медведь. Ему перевалило за пятнадцать лет, и в нем было что-то от неугомонного готического поэта. Голос напоминал стенания призрака животного девятнадцатого века, только я никак не мог решить какого. Как и Джанет, в иерархии наших прежних отношений Медведь был котом Ди. Более того, он так и сохранил стигмат любимчика моей бывшей. Хотя меня любил больше — в этом мы были с Ди согласны. Тому свидетельствовали явные признаки: Медведю нравилось устроиться у меня на коленях и, мурлыкая, заглядывать в глаза. Он никогда не забирался в корзину с вещами из прачечной и не гадил точно в карман моего халата и даже не писал мне на ноги, если мы ссорились.

В первые месяцы после разрыва с Ди коты неумолимо напоминали о наших давно угасших отношениях. Их истории были нашими общими, а многочисленные прозвища прозвучали бы фальшиво, если бы я произносил их при посторонних в доме, который делил с ней одной. На карте Норфолка эти четыре зверушки были самыми близкими и болезненными точками под названием «Мы». И, хотел я того или нет, определяли мое первое лето в роли холостяка.

Но затем случилось нечто неожиданное: мне стало комфортнее. Я стал чувствовать себя лучше, свободнее, самим собой. Вместо того чтобы нестись встречаться с разбросанными по всей стране старыми друзьями, попытался познакомиться с новыми, по соседству, и это мне на удивление легко удалось. Я узнал Норфолк и полюбил этот край. Каждый день съедал по яблоку, прекратил принимать витамины в таблетках и хотя бы раз в неделю выбирался на долгую пешую прогулку по окрестностям. Сам не заметил как — впервые за взрослую жизнь — ни разу за год не простудился. В тридцать пять стал стройнее и здоровее, чем в двадцать. И хотя возникли тревоги, что после разрыва с Ди я поддался настроению жить одним моментом, их подавляло возрастающее ощущение счастья. Прошло полтора года, и моя жизнь наполнилась друзьями, танцами, ссорами с котами, попытками что-то отремонтировать своими руками, прогулками на свежем воздухе. Я меньше торчал перед экраном телевизора. Котов, разумеется, детьми не считал, но связь с домом все больше напоминала отношения отца-одиночки с огромным обожаемым проблемным ребенком. Первый из моих домов, который я полюбил. Грубая конструкция начала шестидесятых годов, так называемый дом-перевертыш: кухня не на первом этаже, а на третьем, самом верхнем. Но в нем каждую неделю что-нибудь ломалось. Времена, когда я мог поддерживать его на уровне и покупать новую мебель, остались далеко позади. Но я по ним не скучал, даже удивлялся: неужели это так много для меня значило? Коты здоровы и счастливы, у меня есть теплое, сухое место, где спать, и тихое место, где работать и читать, — вот что самое главное.

Меня обуревало кружившее голову ощущение новых возможностей, когда я просыпался утром один. Но понимал, что эта новизна долго длиться не может, и сколько бы я ни испытывал счастья, оно таит в себе пустоту. До прошлого года я жил с женщиной, наши отношения продолжались почти всю мою взрослую жизнь, и это казалось мне естественным состоянием человека. Однако мне нравилось одиночество. По крайней мере, я так себе твердил.

— Ты не рассказал, как все прошло на прошлой неделе, — обратилась ко мне Мэри.

— Нормально, — ответил я и добавил: — Даже хорошо. Можно сказать, чудесно.

— Значит, собираешься еще с ней встречаться?

— Не исключено. Но скорее всего просто в качестве друга.

— Пижон, — усмехнулся Уилл. — Таких привередливых я еще не видел.

— Знаю, — согласился я. — Настоящий кошмар.

— Ра-а-альф, — мяукнул Ральф.

Последние четырнадцать месяцев я не испытывал недостатка в людях, которые горели желанием отправить меня на свидания, но из этого мало что получалось. И причиной тому чаще всего было мое душевное состояние. Это касалось и Бет, ради которой я в прошлую пятницу сел в поезд и отправился в Лондон. Забавная любительница литературы, соблазнительная брюнетка, она обожала животных и классический рок семидесятых годов и теоретически подходила мне не хуже других. За пару недель до этого мы провели приятный день у реки в Норидже, а затем отправились в художественный музей.

— Если мы и дальше собираемся встречаться, то я должна тебя кое о чем предупредить, — объявила Бет вечером.

Я напрягся, готовясь к неизбежному. Мне за тридцать, найдутся силы принять. Что там у нее: семеро детей от восьми разных отцов? Или она борется за право участвовать в телевизионном реалити-шоу?

— Мой кот Нейл доставляет кое-какие неудобства.

— Вот как? — Я успокоился: успел перевидать на своем веку множество кошек, которые доставляли неудобства.

— Да, он у меня озорник. Недавно мы сидели с соседом по квартире и его подружкой. И вдруг является Нейл и буквально давится, будто у него что-то застряло в горле. Я бросаюсь к нему и вынимаю из пасти использованный презерватив своего соседа. Кончилось тем, что… все вылилось мне на руки.

Признаю, ситуация исключительная, но, по правде говоря, поведение Нейла меня не встревожило, даже когда во время второго свидания темой рассказа Бет стало соитие, внезапное появление кота и интимные части тела ее прежнего приятеля. Понимал: она потрясающая женщина, а я идиот, потому что не стремлюсь к сближению. Но будь она в три раза веселее и привлекательнее и не имей под боком кота, которому доставляет удовольствие жевать презервативы и впиваться когтями в мужские яйца, я и тогда бы уходил со свиданий в том же неопределенном состоянии духа. С настроением человека, год с небольшим назад порвавшего самую главную связь в своей жизни и, буду откровенен, пока не расположенного стремиться к новым серьезным отношениям.

Кроме всего прочего, я не слишком усердствовал сближаться с женщинами, ярыми любительницами кошек, отчасти потому, что в моей натуре все усложнять, отчасти помня о нескольких неприятных инцидентах с энтузиастками-кошатницами из той половины процента, благодаря которым дурная слава закрепилась и за всеми остальными — симпатичными и вполне уравновешенными. И еще не мог избавиться от мысли, что в прошлом, если не считать Ди, меня тянуло только к тем женщинам, кто не любил кошек либо у кого была на них аллергия. Давние дела — можно было бы объяснить случайным совпадением, но мой небольшой опыт одинокого тридцатилетнего мужчины свидетельствовал о другом. Вот, например, разговор, состоявшийся с привлекательной ирландкой с телевидения, которая в перерыве музыкального фестиваля в Саффолке брала у моего приятеля интервью для программы «Глас народа».

Я: Кого вы слушали в эти выходные?

Привлекательная ирландка: «Black Mauntain». Они лучше всех.

Я: Да, мне тоже очень понравилось. За год ходил на их выступления три раза.

Привлекательная ирландка: Я тоже. Обожаю стоунер-рок семидесятых. Кстати, мне понравились ваши брюки. Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

Я: Пишу книги и веду пару газетных колонок.

Привлекательная ирландка: Да ну? Круто! И что за книги?

Я: Разные. Две последние главным образом о кошках.

Привлекательная ирландка: О кошках?

Я: Да. И еще две о гольфе.

Привлекательная ирландка: О гольфе? Странно! Ненавижу кошек! Они такие противные!

Кого я пытался одурачить? Конечно, мне не удастся жить счастливо бок о бок с женщиной, активно не любящей кошек или хотя бы ворчливо их терпящей. Мне приходилось встречать потрясающих антикошатниц, но, как правило, те, кто ненавидит кошек, стараются все подмять под себя и уверены, что мир обязан им своим существованием. Другие должны им во всем уступать, как бы дурно они сами с ними ни обращались. Черчилль и Рузвельт любили кошек. Гитлер и Наполеон — ненавидели. Разумеется, упрощенный взгляд на вещи, но о многом свидетельствует. Как я могу смотреть кому-то в глаза, если мне заявляют, что не любят кошек? Даже Кате, моей бывшей квартирантке и закоренелой собачнице, нравился Медведь.

— Ральф мне нравится, а Медведя я люблю, — призналась она перед тем, как съехать. — А два других — обыкновенные коты.

Я отвез Уилла и Мэри на железнодорожную станцию в паре миль от своего дома, и мы распрощались. А когда вернулся, обнаружил Шипли вниз головой на большой круглой подушке, которая до того, как навсегда обросла его шерстью, являлась моей. Слева от него на полу сидел Джанет и, как часто в эти дни, тяжело дышал. Я решил не гладить его и не трепать по загривку — не сомневался, что он все еще меня не простил за то, что я напичкал его лекарствами. Процесс занимал двадцать минут. Я хитроумно прятал таблетки в мякиш из индюшачьего мяса, однако одна всегда вываливалась и прилипала то к моей штанине, то к стулу, то к спине другого кота. Медведь в это время находился в том месте, которое, когда я покупал дом, именовалось в документах агентства по продаже недвижимости «балконом», но в последние годы служило его дополнительным жильем под открытым небом.

Стоило мне лечь с книгой на диван, как появился Ральф. В этот день я не доставал сушилку для белья и уже больше часа не мыл рук, поэтому он пребывал в хорошем настроении. «Ра-а-альф!» — крикнул он, забираясь на меня и принимаясь топтать грудь. Хоть Ральф и не воткнул в нее флаг, украшенный лозунгом: «Кошки правят!», мы оба понимали, что на уме у него именно это.

По мере того как человек стареет, такое понятие, как счастье, оценить все труднее. Даже если оно кажется всеобъемлющим, в нем всегда найдутся какие-то прорехи и трещинки. Иногда нахлынет волна грусти. У меня она часто связана с тем, что рядом нет человека, с которым я мог бы поделиться этими котами. Вот как теперь, когда недавно ушли друзья и я остался в доме один. Четыре кота на человека — перебор, явно больше, чем шесть на двоих. Катя это точно угадала. Но четыре мои кота не абсолютная цифра — это два кота плюс очаровательная, сверхчувствительная рок-звезда и пожилой академик, которые лишь случайно оказались ростом всего в один фут и покрыты шерстью. Медведь постоянно ранит мне сердце своими огромными слезящимися глазами и тихим «мяу» — совсем не таким громким, как обычное кошачье мяуканье, но задевающим за душу заключенным в нем главным вопросом. Его можно перевести приблизительно так: «Ну, скажите на милость, почему я кот?» Я купил ему мятную мышку и несколько ломтиков индейки (решил, что примерно в это время день его рождения), но это показалось недостаточным. В глубине души я чувствовал, что он предпочел бы последний роман Джонатана Франзена или новый документальный фильм Вернера Герцога, о котором я слышал много хорошего. Немного нашлось бы в повседневной жизни откровений, поколебавших бы мои основы так же сильно, как если бы открыли способ измерить коэффициент умственного развития Медведя и оказалось бы, что он обыкновенный простак. Я знаком с этим котом более десяти лет и думаю, что изучил его интеллектуальные способности. Даже если ничего не означает его одухотворенное мяуканье и можно объяснить случайностью исчезновения Медведя всякий раз, когда я начинаю подготовку к очередным переменам в доме, и его ласки, когда я болен или мне грустно. Но не приходится сомневаться, что характер Медведя сформировали девять законных кошачьих жизни плюс еще семь или восемь, которые он получил в качестве особого бонуса.

По мимике нельзя найти двух более отличных друг от друга котов, чем Медведь и Ральф. Медведь в постоянной тревоге, о чем свидетельствует выражение его огромных, словно блюдца, глаз. Медведя нашли в пластиковом пакете с братиками и сестричками на крутом повороте шоссе. В детстве он полностью облысел из-за аллергии на блох, а затем шерсть у него снова вылезла из-за аллергии на препараты против блох. Он перенес отравление угарным газом, какой-то дикий драчун прокусил ему горло, и у него развилась астма. Ему оборвали уши, шесть недель Медведь находился в самоволке в Южном Лондоне, десятки раз менял местожительство, и его жестоко гоняла Бисквит, кошка моих соседей, потому что вид кота портил настроение этой любительнице комедийного сериала «Бабе лето». Посмотришь на Медведя и сразу видишь все его прошлые бедствия, а вместе с ними невзгоды остального мира. Если справедливо, что глаза — окна в кошачью душу, то по сравнению с глазами Медведя глаза остальных котов кажутся сделанными из матового стекла.

Несколько месяцев назад мой дом приходили оценивать агенты по продаже недвижимости. Мы с Ди должны были решить, сколько мне следует заплатить, чтобы выкупить ее долю ипотеки. Я вышел заварить чай одному из агентов, а когда вернулся, то заметил, что они с Медведем пристально смотрят друг на друга. У них был вид много лет не встречавшихся давних соперников, один из которых увел у другого вожделенную работу вкупе с любовью его юности.

— Вот это да! Кто это? — спросил агент.

— Медведь, — ответил я.

— Потрясающе! Такое впечатление, что в нем сидит человек.

— Знаю, — кивнул я. — Многие так говорят.

В отличие от других котов Медведь не позволял вселенной праздно вращаться вокруг себя. Он внимательно и с волнением изучал каждую молекулу.

Ральф, наоборот, почти всегда излучал самодовольство: это животное любило себя до такой степени, что, выходя утром на прогулку, заявляло о себе в третьем лице. Но оба они ждали от меня чего-то. Нервничали в присутствии незнакомцев и чего-то у меня просили, только я не мог определить, что именно. Ральф был не из тех котов, которые довольствуются тем, что просто находятся рядом. Когда он забирался ко мне на грудь, то не признавал полумер. Требовал к себе персонального внимания и обожания. В одном отношении это было прекрасно: Ральф, вероятно, являл собой самого величественного из моих котов. Мне прожужжали все уши, твердя, какой он красивый. Ральф же умудрялся дать всем понять, что дарит особое удовольствие, разрешая погладить себя по своим роскошным бакенбардам. Но накопление опыта неизменно сопровождается риском. Подобно Джиму Моррисону на вершине славы группы «The Doors», он представлял парадоксальное соединение красоты и сомнительной личной гигиены. Ральф был из тех котов, которые, если бы им предоставили возможность самим заботиться о себе, были бы окружены роем ненасытных мух, сопровождающих их, как голодные чайки корабли.

Возможно, это объясняется степенью их обожания животного, которое по сути своей являет для них соединение льва и юного Уоррена Битти, но к Ральфу постоянно липнет всякая мелкая живность. Последний пример — вторжение на нашу кухню слизней. Разгар зимы и слизни — таких ассоциаций в моей голове никогда не возникало. Но именно в декабре их многоцветная команда поползла в дом через самую большую из множащихся дыр в стене, и они стали нагло попадаться на глаза. Сначала я заметил парочку шевелящихся в раздатчике кошачьего корма — омерзительные безрукие и безногие дети, играющие в жуткой отхожей яме. Спустя неделю обнаружил в миске, куда только что высыпал «Кантри крисп» из коробки, которой дней десять не касался, странную продолговатую коричневую ягоду малины. Но что больше всего возмущало — она шевелилась. Видимо, ознакомившись с другими котами и найдя их неподходящими хозяевами, твари принялись цепляться на спину Ральфа. Неприятное открытие, особенно когда я валялся перед телевизором на диване, а Ральф восседал на мне. Хотя эффект удавалось приглушить, если я представлял, что вижу гарцующую на маленькой лошадке змею.

Джанет — кота так назвали, потому что сорванцы с Ист-Энда, у которых Ди взяла его, заявили, что это кошка, — был моим вторым после Ральфа по неопрятности и отсутствию личной гигиены котом. Или даже первым, если принять версию Кати, что Ральф и Медведь вовсе не коты. Он таскает в дом старые фантики из-под конфет и пакеты из-под чипсов, которые находит плавающими на мелководье в прудике в глубине моего сада. Джанет может принести на своей шкуре целый гербарий разнообразных веток или немалую часть мастики со свежеогрунтованных ворот соседа. Но неухоженный вид — вообще-то не его вина. В юности он был большим, мускулистым котом. Но позапрошлой весной, когда мы расставались с Ди, перенес кризис дисфункции щитовидной железы и настолько похудел, что походил на старую черную тряпку, которой вытирают пыль. Начав принимать лекарства, Джанет прибавил в весе и стал выглядеть лучше, но не таким веселым и беззаботным котом, как раньше. Это особенно заметно во время борцовских схваток, на которые его все еще пытается подбить Шипли. Отношения этих двух моих котов очень похожи на дружбу — нечто вроде связи маленького брата с большим братом, когда маленький брат никак не может понять, почему его большой компаньон предпочитает отправиться на прогулку или снова смотреть «Она написала убийство», а не повозиться на ковре, сцепившись всеми четырьмя лапами.

Из тех моих котов, которые коты, каждый очень социален и любит находиться на людях. Хотя подозреваю, что в случае с Шипли это происходит оттого, что невозможно подчинять себе и запугивать людей, если их нет рядом. Они первыми и часто единственными приветствуют моих гостей. Так случилось, когда через пару недель после визита Мэри и Уилла меня навестил приятель Майкл, хиппи-фолк-музыкант. Стоило ему переступить порог, как Шипли обрушил на него град вопросов. Майклу, который жил в собственном мире, трудно было в них разобраться, но кот, к счастью, вскоре успокоился и занялся страстной любовью с бархатной кепи музыканта, неосторожно оставленной на диване без присмотра.

Многие — и среди них Ди — раньше считали, что Шипли следует поместить в кошачий аналог Борстала или приговорить к трудовой повинности, но я с ними не согласен. Следуя за мной по пятам и грубо попирая мою личность, он пытается сообщить, что нуждается в любви. Надо взять кота на руки и перевернуть вниз головой — и тогда лепите из него все, что угодно. Это мое мнение разделяет обожающая Шипли соседка Дебора.

— Сегодня утром Шипли снова выступил, — обычно сообщает она. — Ругался почем зря, наговорил мне много обидного, но потом мы обнялись, и он успокоился.

Ни Дебора, ни ее муж Дэвид, ни я не переживаем: мы люди и знаем, как за десять секунд превратить Шипли из буяна в ласковое мурлыкающее существо. Но если вы сами из семейства кошачьих, спокойны по характеру или от возраста, если физически не в состоянии перевернуть дебошира вверх ногами, то его постоянное присутствие может показаться утомительным. Ральф достаточно крепок и, наверное, сумел бы перевернуть Шипли, однако терпит его дурачества. Но если тот особенно расходится, показывает, кто из них сильнее, и невозмутимо лупит головой о ближайшую твердую поверхность. Медведь, не терпящий прямых проявлений насилия, старается не попасться на пути. Джанет, некогда бурно приветствовавший его выпады, теперь в раздражении предпочитает скрыться в каком-нибудь тихом уголке.

* * *

В следующем месяце выпал снег — досадно, потому что, по совету Мэри, я несколько недель нарочно не убирал все, что перед задней дверью натошнил Джанет. Дело обернулось спором с Мэри и Уиллом: я поставил десять фунтов на то, что остатки субстанции останутся нетронутыми до Пасхи. Меня заинтересовало, как долго рвотные массы способны сохраниться в дикой природе. Но основная причина, почему я решил оставлять их неубранными, — желание познакомиться и, если возможно, подружиться с лисой, научиться видеть хорошее в дурном, не обращая внимания на изъяны ее характера: склонность к поеданию рвоты других животных.

Лисы к нам давно не заглядывали. Лет десять, с тех пор как Джанет подружился с одной из них в городском саду на юго-востоке Лондона, где находилась моя прежняя квартира. Жалкое на вид существо, похожее на лису не более, чем выброшенная в сточную канаву лисья шкура. Но Джанет с радостью просиживал рядом с ней на газоне — ничего не делая, просто проводя время. Его поведение мне показалось демонстративно недискриминационным по отношению к бедному старикану — ведь кот в ту пору был в расцвете сил и, если бы захотел, мог бы легко завоевать уважение гораздо более крепкого и энергичного альфа-зверя.

Теперь Джанет сам напоминает ту старую лису, которая наверняка давно удалилась в великую небесную нору. Я иногда слышу, как Джанет храбро защищает дом от незваных чужих котов, но, когда глажу, чувствую, какая слабая у него спина, и замечаю, насколько он стал капризнее, особенно во время кормежки. Порой пятится и вообще ничего не ест. Как бы я хотел объяснить, что даю ему лекарство для его же блага. К концу 2010 года фраза: «Я даю это тебе, потому что люблю тебя и не хочу, чтобы ты умер» — поднялась на первое место в списке тех, которые я желал бы научиться переводить на кошачий язык, и поднялась над такими классическими, как: «Перестань сверлить меня взглядом» или «Это морковка. Тебе она не нравится».

В отличие от Медведя, Ральфа и Шипли Джанет как будто не умел выплескивать на меня свои причуды и нервозность. Если у котов существует такое психическое состояние, как навязчивый страх — а я считаю, что оно существует, — Джанет его начисто лишен. Но если сравнить его с Медведем, начинаешь понимать, что в кошачьем мире опровергается мнение, будто тревоги ускоряют старение. В свои тринадцать лет Джанет моложе Медведя на три года. Когда я познакомился с Медведем, у того во внешности уже было нечто от морщинистого гнома, но теперь он кажется моложавее Джанета.

— Как по-вашему, сколько ему лет? Попробуйте, догадайтесь, — задаю я вопрос тем, кто впервые видит Медведя.

И нередко получаю ответ: «Пять? Или шесть? Ну никак не больше восьми».

Однако надо смотреть правде в глаза: со мной живут два очень пожилых кота. И еще два, которые давно вступили в пору среднего возраста. В конце января я отнес к ветеринару второго по старшинству кота, чтобы ему сделали очередной анализ крови. Новый ветеринар говорил с сильным шведским акцентом (все ветеринары, которые лечили моих котов, говорили с каким-то акцентом). Сказал, что Джанет немного похудел, но беспокоиться, вероятно, не следует. Когда я ехал домой, хлынул дождь и смыл снег с улиц. Днем с тропинки за задней дверью исчезли последние остатки, но, как ни странно, рвота была на месте. Только теперь по краям появился зеленый оттенок, словно пятно стремилось распространиться дальше. И кто-то из котов — наверное, Шипли или Ральф, наши охотники на грызунов, — оставил неподалеку пару мышиных трупиков. Лисы исчезли. Куда же они запропастились?

С тех пор как я превратился в холостяка с котами, мою жизнь можно рассматривать с двух точек зрения. Первая: я еще молод (моложав), не обременен финансовыми или эмоциональными трудностями в лице детей от прошлых отношений, у меня есть собственный хороший дом в красивейшей части страны и любимая работа. Я могу заниматься всем чем угодно! Вторая: у меня мало денег, поскольку я выкупил долю ипотеки своей бывшей партнерши, две отрасли, приносящие мне доход, — издательское дело и журналистика — в кризисе, и я провожу дни, убирая мелких мертвых зверьков и ухаживая за больным побольше, чье состояние резко ограничивает время моих отлучек из дома. Если быть честным, то заниматься чем угодно отнюдь не в моей власти.

За те три месяца, что за задней дверью пролежала кучка кошачьей рвоты, я сильно качнулся из лагеря первой, ветреной точки зрения в сторону второй. Зима началась с чарующей темноты, но затем потянулись недели, и все больше ощущалось их засасывающее влияние. Отцу, сломавшему тринадцать месяцев назад позвоночник, нездоровилось. С тех пор как я любил, минула целая вечность, и я не представлял, познаю ли снова это чувство. Никогда мои друзья так часто не болели и не теряли работу. И в довершение ко всему в начале февраля, согласившись послужить диджеем в баре, я изрядно подпалил себе волосы на свечке в стакане.

Поверьте, случайно сжечь себе волосы — дело вовсе не приятное: во-первых, вы лишаетесь части волос, а во-вторых, если это происходит на людях, надо сохранять достойную мину и не злиться на то, что этот инцидент вызывает у окружающих веселье. Я смеялся с друзьями и незнакомцами, склоняясь в освещенной одними свечами диджейской будке, чтобы найти на пластинке бороздку с началом песни «Were An American Bond» блюз-рокеров «Grand Funk», и вдруг начал подгорать, а затем неистово хлопать себя по голове, надеясь сбить пламя. Еще час я улыбался и шутил, распространяя свой новый фирменный запах. А затем, взглянув в зеркало и обнаружив, что лишился спереди значительной части волос, раскаялся, что смеялся над Джанет, если кот задевал хвостом зажженную свечу или палочку с благовониями.

С тем же настроением и с желанием порадовать кота и побаловать вкусненьким я отправился в зоомагазин на нашей улице и купил «Эпплоз» — кошачий корм настолько высокого качества, что удивляешься, когда узнаешь, что он не подается на специальных гренках с маленьким пакетиком пармезана. Джанет все с энтузиазмом поглотил и, устроившись со мной на диване, громко замурлыкал. Но я сильно сомневался, что он мурлыкал со мной — скорее надо мной, словно хотел спросить: «Ну, и как это нравится тебе?»

На следующий день я встал поздно, потому что накануне съездил в Лондон и вечером вернулся обратно. В поездку надел элегантную широкополую шляпу, скрывшую мою выжженную проплешину. Пара друзей похвалили мой выбор, но в вагоне поезда я заметил маленькую девочку, которая, взглянув на меня, спросила у матери что-то про цирк. Если честно, меня уже мучили опасения, как бы этот видок не пристал ко мне навсегда.

Выйдя из ванной и морщась на отражение своей изуродованной головы в зеркале, я услышал громкий звук, словно с петель пытались сдернуть давно несмазанную дверь. Я поспешил в гостиную и увидел Шипли, настороженно смотревшего в сторону ведущей на верхний этаж дома лестницы. Что-то почуяв, я стал приближаться к ней. Со стороны могло бы показаться, будто я готовлюсь к самому рискованному в мире прыжку в высоту. Мысли путались, но появилось подозрение, что источником звука может быть загнанное кошками существо. Шипли явно спал до того, как раздался шум. Ральф, еще один одержимый жаждой убийства маньяк, почивал наверху. Обогнув угол, я вышел на лестницу и увидел неловко распростертого на двух ступенях Джанета.

Он выглядел так, словно из волосатого котообразного шара выпустили воздух. Подбежав, я успел заметить, что в его глазах погасла искра жизни. Из пасти на лестницу сочилась тонкая струйка крови. Осторожно подняв кошачью лапу, я спрашивал себя, может, это временный паралич, но, хотя ни разу не присутствовал в момент смерти рядом с человеком или животным, понял — Джанет ушел. Он перенес сердечный приступ, и оставалось утешать себя мыслью, что кот недолго испытывал боль, исторгшую из него мучительный крик.

* * *

В предпоследнее лето, перед тем как мы разъехались с Ди, меня мучил кошмар, будто я в одиночку хороню на дожде старого черного кота. Я рассказал Ди о своем сне, и она заверила меня, что этого мне никогда не придется делать. Джанет был ее котом задолго до того, как мы с ней познакомились. И теперь, завернув его в одеяло, я позвонил ей. Но она не ответила. Я оставил слезное голосовое сообщение, объяснив, что случилось с Джанетом.

Ди не перезвонила до вечера. Когда пришло ее ответное голосовое сообщение, я ехал в машине к Кате и нашему приятелю Джейми, который предложил угостить меня в качестве утешения выпивкой. Удивился, что слова Ди прозвучали сочувственно, но не слишком печально, и я не услышал в них приглашения к разговору. Но затем оценил ситуацию. В первые месяцы после расставания с Ди я страшно скучал по двум другим кошкам — Пабло и Бутси. Часто поглядывал на переплет моей первой книги о кошках, и они отвечали мне трепетными, любящими взглядами. Но они находились далеко от меня, и скорее всего я их больше никогда не увижу. Сознательно отстраниться от них было смыслом выживания. Совершенно очевидно, что Ди проделала то же по отношению к другим четырем котам. Она жила на расстоянии более ста миль от меня, и мы вели раздельное существование.

В 1986 году, когда я был еще маленьким, мою вторую кошку Тэбс сбила машина. Оберегая мои чувства, отец запер меня в доме, а сам убрал с обочины трупик и похоронил в саду. Если животные умирают в ветеринарной клинике, врачи, хотя и в гораздо меньшей степени, пусть даже несколько минут, выполняют функции родителей. Но когда кот умирает дома, мы предоставлены сами себе, тем более что в радиусе двадцати миль нет ни одного близкого друга. Признаюсь: так одиноко, как в следующие два часа, мне еще не было никогда в жизни. Я даже подумывал, не зайти ли мне к соседям Деборе и Дэвиду, которые любили Джанета и недавно даже сняли сюжет с его участием — как кот на их террасе удирает от фазана. Но они были на работе. Может, позвонить ветеринару? Мое обращение покажется нелепым. Чего я от него хочу? Местная клиника не располагает санитарами и «Скорой помощью». Набрал номер своей любимой мамы. Та пришла в ужас и начала меня успокаивать.

Я отнес кота за лужайку в конец сада — при этом поразился тому, что в смерти Джанет весил почти столько же, как в лучшие годы, — и зарыл в глубине сада под яблоней. Той самой, по ветвям которой он гонял вверх-вниз наперегонки с Шипли. Подумал: не хоронил ли в этом месте прежний хозяин своих четвероногих питомцев? И вспомнил рассказ Джеки. В прошлом году у нее умерла кошка Марта. Она хоронила ее в такой же сырой день на холме в Пембрукшире, где стоит ее дом, и случайно вырыла скелет брата Марты Артура, которого семь лет назад задавила машина.

— Хорошее я представляла собой зрелище, — говорила Джеки. — С ног до головы в грязи, из глаз текут слезы, с трупом одной кошки и скелетом другой. Повезло еще, что никто рядом не прошел по тропинке.

Я с ужасом и сочувствием подумал о тех, кто одинок. Если у них умирает животное, то в отличие от меня и Джеки их не ободряет мысль, что, хотя они теперь вдалеке от друзей и близких, рано или поздно встретятся с ними, те их поддержат, и им станет легче.

Итак, мой кот умер, начался дождь, рядом со мной никого не было, но в глубине души я не сомневался — могло быть хуже. «Могло быть хуже». Не помню, чтобы в свои первые двадцать пять лет пребывания на планете я когда-либо произносил эту фразу, но, повзрослев, часто повторял ее, словно мантру зрелого возраста. И то, что чувствовал сейчас, было настоящей зрелостью в самой экстремальной ее форме, какой я не испытывал за всю свою жизнь.

Люди придумали много признаков подлинной взрослости. Некоторые утверждают, что это первый автомобиль или потеря невинности. Другие — покупка первого дома или рождение первенца. Для меня это был тот момент, когда вдали от всех близких я один под дождем хоронил кота, которого двадцать минут назад держал на руках и наблюдал, как он умирает. Возвращаясь обратно по склону сада, я заметил, что сверху, из окна гостиной, на меня смотрит Медведь. Большие кошачьи, словно блюдца, глаза, капли дождя на стекле — если бы положить эту сцену на музыку, получился бы заключительный эпизод душераздирающего голливудского фильма. Незнакомые с Медведем наверняка бы решили, будто он горюет. Но он всегда выглядит так. Медведь единственный из известных мне котов, у которых постоянно такое выражение, словно он вот-вот расплачется. Джанета он не любил, но терпел, как терпел бы ранимый интеллектуал банального, легкомысленного собрата. Будет ли он тосковать по Джанету? Не исключено. Но мне кажется, что Медведь каким-то загадочным всеведующим образом уже давно знал, что должно случиться.

Я вошел в дом, сел рядом и в очередной раз удивился, насколько красиво он состарился. Правда, уши выглядели так, словно кончики погрыз огромный кролик, перепутав с черными листьями салата. Но хотя в его глазах таилась печаль, они лучились светом, а шерстка лоснилась сильнее, чем когда я с ним познакомился. Я взял кота на руки, и он крепко прижался ко мне, точно отгораживаясь от смерти. Это, вероятно, не имело никакого отношения к трагизму момента. Медведь всегда льнул к груди тех, кого любил, будто таким образом держался за жизнь.

— Надо же, — однажды сказал мне фолк-музыкант Майкл, некоторое время ухаживавший за котом. — Подобных острых ощущений, как в тот раз, когда впервые приласкал его, я с кошками не испытывал.

Это было десять лет назад, но я до сих пор ежедневно чувствую то же самое.

— Теперь нас осталось четверо, — прошептал я, и кот замурлыкал.

* * *

На следующий день после проведенного с отзывчивыми друзьями вечера в Норидже я заметил нечто странное: рвота за задней дверью исчезла, не оставив ни малейших следов своего долгого пребывания. Мэри и Уилл могут радоваться и считать себя реабилитированными. Но когда она пропала? Уже вчера? Я не знал, потому что вчера, в горе, не обратил внимания. Кто-то скажет: виной всему дождь — смыл рвоту. Но в последние недели прошло несколько ливней, и ничто не менялось. Мне это показалось подозрительным. Вчера у меня за дверью лежала груда рвоты, и по соседству не находилось ни одной голодной лисы, пожелавшей слизнуть ее. Но вот умирает кот, некогда подружившийся с остро нуждавшейся в пище отощавшей старой лисой, и на следующий день я больше не нахожу рвоты.

Вот еще одно утешение наряду с тем, что Джанет страдал недолго. В последующие дни я старался сосредоточиться на этой позитивной мысли: кот наконец воссоединился со своим старым, впрочем, не таким уж и старым, пушистохвостым другом из Лондона. Воображение рисовало картину: покинувшая тело бессмертная душа Джанета карабкается на яблоню и замечает, как бессмертная душа лисы семенит через поляну.

— А ты не спешил, — упрекнула его бессмертная душа лисы.

— Дел было много. Что тебе сказать? Мы часто переезжали. Пришлось очень многое утрясать. Понимаешь, жизнь берет свое, — ответила ей бессмертная душа Джанета.

— По дороге сюда я нашла возле двери очень вкусную рвоту.

— Это из меня, — похвасталась бессмертная душа Джанета.

— Ох, спасибо, — произнесла бессмертная душа лисы. — Очень любезно с твоей стороны. Еще там была парочка полевок. Правда, немного размокших и пожеванных. От одной, по правде сказать, осталась всего мышиная задница.

— Да, — кивнула бессмертная душа кота. — Шипли любит поедать их с морды. Только не спрашивай почему. Он тип со странностями.

— Ладно, не будем задерживаться, — предложила бессмертная душа лисы. — Мне надо тебе очень многое показать.

— Отлично!

— Только будь осторожен, не подпали хвост, когда станем проходить огненную воронку, отделяющую это измерение от другого, — предупредила бессмертная душа лисы. — Подобное случилось со мной в две тысячи втором году, и потребовалось много времени, чтобы нарастить потерянный мех.

— Хорошо.

Прежде чем они ушли, бессмертная душа Джанета помедлила. На морде появилось встревоженное выражение.

— Черт!

— Что-то не так? — спросила бессмертная душа лисы.

— Ты его нагрела ровно на десятку.