Наверное, любая нормальная девушка решила бы, что теперь между нею и парнем, все должно было измениться, но я была не из числа таких девушек. Ненависть после этого не исчезла, она, как и раньше была крепка. А мы просто не говорили о случившемся, словно так и должно быть. И при этом неожиданно начавшаяся связь получила продолжение, и я была не против. Я понимала, что в этом нет никакой романтики, что это не любовь, и такие отношения вряд ли бы устроили любую другую девушку, только ничего не могла с собой поделать. Этот особый вид извращенности не должен был приносить мне удовольствия, ведь я унижала свое достоинство, и все же я хотела этого сама. К тому же у меня не было с кем обсудить все случившееся. У меня появилась маленькая грязная тайна, и я была совсем одна. По крайней мере, в душевном смысле.

Теперь мы, не сговариваясь, начали организовывать такие вечера, когда никого не было дома. Во мне оставалась ненависть, потому что одна часть меня, не могла Ирвингу простить того, как он ушел от меня в тот вечер. А другая часть моего сознания и тела, хотела получить его, хотя бы таким способом. И пусть этот способ не одобрили бы мои друзья, не поняли бы родители, и что моя совесть кричит «НЕТ!», я не собиралась отступать.

Мы не были вместе. Я продолжала встречаться с Лукасом, и при этом опять стала с ним прохладная, что отображалось в некотором не удовлетворении Лукаса. Он начал вести себя, как ребенок, обижаясь на глупости, которые я перестала замечать. А когда в один вечер он начал жаловаться мне на мое плохое отношение, я чуть не рассмеялась ему в лицо. Как-то мне удалось уговорить его, что это через трудности в школе, и кажется, все поутихло. Я получила мягкий поцелуй в ответ и признание в любви, которое меня вовсе не впечатлило.

Мне нечего было ответить Лукасу, это было бы подло и нелепо. Я просто позволила ему обнять себя, и думала в это время о том, что я вдруг начала играть роль роковой женщины, которую всегда исполняла Рашель, которая в конце заканчивалась разбиванием сердец. При этом я не была уверена в том, что Лукас действительно влюблен, так же до страсти, как и я. Ему льстило, что я выпускница, неприступная для многих, вдруг начала встречаться с ним, парнем младше на класс. Я делала все то, что тешило его самолюбие, чтобы заглушить свое чувство вины перед ним за обман. Хвалила его песни, внешность, стиль, даже умение шутить, и он по глупости не распознавал в этом открытой лести, которая под собой не имела весомой почвы. Я подкармливала таким образом его самолюбие. Но когда мы оставались наедине, без компании друзей, нам с ним не было о чем поговорить. Книг он не читал, старых фильмов не видел, а вечер, проведенный со мной у моря, спокойно мог променять на видео игру. Мне иногда казалось, что ему не 16, а 13, будто он ровесник Етни. Им бы как раз больше бы подошло встречаться. Но такие варианты я не рассматривала. Посмей он ее поцеловать так, как меня, я на нем разбила бы его гитару, и барабаны брата.

В любом случае, когда Лукас успокоился, снова стал безобидным и ненавязчивым малым, потому что получил свою долю внимания. Ему просто нужно было, чтобы его хвалили и говорили какой он классный. Я ему это устраивала. Написала несколько десятков смс и отсылала ему время от времени. И меня вовсе не мучило угрызение совести от таких манипуляций — каждый ведь получал то, что ему нужно. У меня была ширма, а у него старшая девушка, которая его боготворила, по крайней мере, на словах. То есть так он говорил многим своим друзьям, а я не возражала, в тайне смеясь с его детских выходок. Мне было все равно, что могли подумать об моих отношениях с Лукасом. Лишь бы никто не догадывался, что происходило на самом деле между мной и Ирвингом.

А что было между нами? Любая девушка, мечтающая о том, что ее любовью будет принц на белом коне, могла бы сказать, что я больная, ненормальная, извращеннка, не понимающая толку в любви. Я была бы с ней согласна, почти. И все же я придерживалась другого мнения. Я приняла то, что люблю Ирвинга, а также то, что он не достанется мне просто так, хотя и не знала причин этого. И все же она была, пусть Ирвинг не говорил мне о своих причинах держать нас на расстоянии. Я видела, что каждый раз, когда он уходил от меня после близости, то ненавидел нас обоих. Вот именно это резало по сердцу больнее всего. Меня разрывали на куски не понятные и противоречивые чувства, и его нерешительность делала выбор этих отношений мучительнее.

Одним из правил игры было то, что мы об этом не говорили. Мы могли спорить о том, какой фильм будем смотреть вечером с малышней, утверждать друг другу, что Limp Bizkit хуже Linkin Park, до хрипоты решать, где отмечать Новый год. Но о происходящем между нами, мы не говорили никогда — табу, наложенное скорее Ирвингом, чем мной, но я как всегда поддалась на это. Родители уже перестали пугаться нашим ссорам и обращать на них внимание, а начали шутить по этому поводу. Это было хорошо, если не догадывались они о том, что происходит под самым ихним носом, скорее всего никто не догадывался.

— Начиная спор, они потом ищут для него тему, — смеялся отец, говоря это маме. А я все никак не могла понять, почему мама, которая всегда знала, когда я лгу, не видела наших с Ирвингом настоящих переглядываний. После той первой ночи я все боялась, что она просто взглянет на меня и ей станет ясно, как я изменилась за одну ночь, и престала быть девушкой. Но нет, она рассказывала о том, как они съездили в Лондон, показала те вещи, что купила именно для меня и как им было весело выбирая все это. А я сидела, сжав колени и сцепив пальцы, боясь, лишний раз дыхнуть, или нервно глянуть в сторону Ирвинга. Мне казалось, хватит любого взгляда или движения, чтобы выдать нас с головой. А Ирвинг выглядел таким веселым и беззаботным, что вполне можно было поверить, что вчера вечером посмотрев телевизор, мы разбежались по своим комнатам, и больше ничего не было.

После того, как я поняла, что не будет ни наказания, ни разоблачение, все вошло в свою странную, одновременно старую и новую колею. Мы ссорились и устраивали тайные встречи, в этом была наша гармония. Так прошел ноябрь, мне исполнилось 17, и Ирвинг перестал себя винить за то, что лишил меня девственности. Как всегда это я поняла сама, а не услышала от него. Я так хорошо научилась угадывать и распознавать настроение на его лице, что практически всегда знала, о чем он думает в ту или иную минуту. Только вот когда он думал о прошлом, я не могла ничего понять. Эти чувства и темы были самыми запретными. Но я не касалась ни тех, ни других интересующих меня тем. Возможно, тогда был такой момент, что меня это практически устраивало.

Во мне боролась одновременно страсть к нему, которой я раньше не знала, и которую могла утолить, лишь рядом с ним. А также со своей совестью, которая время от времени давала о себе знать. Это бывало так: сегодня мне все равно и я готова отдаваться ему, завтра, я мучимая сомнениями, словно всплываю на поверхность волн, чтобы глотнуть воздуха, и понять, куда я двигаюсь. Совесть говорила мне о том, что я поступаю не правильно, позволяя ему, да и себе тоже, эту странную, неискреннюю близость. Но все аргументы разлетались в пух и прах, если я видела Ирвинга, и его глаза при виде меня горели. Мы словно говорили друг другу — я скучаю, но по-особенному, и не знаю, какой бы еще девушке этого хватало.

Наш второй раз был совершенно спонтанным. Тогда я еще не готова была поверить, что позволю себе такую вольность, как вести сексуальную жизнь с Ирвингом, и не просто позволю, а еще и буду нею наслаждаться. Но разум думал об одном — разум решал по-другому.

Я проснулась в субботу позже всех, конечно пропустила тот момент, когда домашние разбрелись по городу по своим делам. Мама поехала в свою кондитерскую, забрав с собой Майкла, отец на работу. А Етни и Майя, пользуясь тем, что не будет взрослых, сбежали от домашних заданий и уборки, если не к морю, то значит к друзьям. Гора посуды меня, конечно же, не обрадовала, так как сегодня была их очередь. Ну, ничего, потом когда я поеду к маме в магазин, в то время там уже будет и отец, помогать ей, то предательски их сдам. Я уже третью субботу подряд мыла посуду. Хотя то что отец помогает маме — это громко сказано, скорее поедает разную выпечку с кофе, и наслаждается газетой. Как же я любила по вечерам в субботу бывать там с ними. Наблюдать за родителями и понимать, насколько мы счастливы, или же понимать, что родители могут жить счастливо и любить друг друга даже спустя 17 лет после свадьбы. Мамино кафе начало разрастаться, и теперь, когда добавились еще столики в соседнем помещении, оно было довольно таки популярным. Даже среди моих друзей. Это ведь удобно, можно опробовать что-то из продукции, которую хочешь купить, или просто посидеть и отведать настоящей выпечки, а не фабричной штамповки.

А Ирвинг, как я понимала, еще не вернулся с утренней прогулки. Мне просто не хотелось думать о том, что он мог проводить даже утреннее время с Нен. Особенно в субботу. Будто мне мало видеть их вечерами вместе.

На то утро прошла неделя с нашего первого раза. Я чувствовала себя хорошо, и мое настроение мало было назвать позитивным. Я снова начала верить в то, что может игра и не принесет ощутимого вреда. Я не была склонна думать, что должна чувствовать себя обманутой — положа руку на сердце, я могла точно сказать, что хотела тогда Ирвинга. И если бы мне представился шанс вернуться назад и все изменить, то я снова бы отдалась ему. Вот так просто.

Я лишь умылась с утра, и даже не успев поесть, занялась посудой. Зайдя на кухню, я так и не о чем другом не могла думать. Ее вид меня угнетал, как и необычайно пустой дом. Никто не бегал с футбольным мячом вокруг меня и не подбивал его на одной ноге, попадая время от времени в шкафы. На кухне не валялись перчатки или ракетки Етни, не было любимых заколок Майи или миленьких зверюшек, которые она изредка любила таскать с собой, но только дома. Я даже и не думала, как пусто выглядит кухня, когда отец не раскладывает свои газеты и журналы, и не пахнет мамиными блинчиками. Мне явно оставили всего несколько штук тех, что она пожарила с утра, только это было уже довольно давно, и они успели остыть, и потерять весь свой яркий вкус. Разглядывая их некоторое время, я все же решила что съем их, с повидлом, сыром, или даже маслом, то, что мне оставили. Но прежде посуда. Она будто смотрела на меня и говорила: Помой нас, Флекс! Я не могла проигнорировать такой призыв.

Что-то, напевая себе под нос, я дала время своему сознанию ни о чем не думать. Именно потому я взялась за посуду — пока руки работали, мозг отдыхал. И если обрабатывал минимальную информацию, вряд ли она касалась ситуации с Ирвингом. Можно было ни о чем не думать, посвятить время лишь себе. Такого мне давно уже не удавалось сделать. Если только до того, как Ирвинг поселился в этом доме, да и моем сердце.

Как и просил отец, теперь поверх коротеньких ночнушек, маечек и шортиков, я надевала халат, махровый, длинный, до самых пят. И довольно огромный, что ним я запросто обматывала Етни и Майю вместе. Майкл же просто утопал в нем.

Я была настолько погружена в процесс, что даже не услышала, как кто-то зашел в кухню, не то, что в дом. Когда меня внезапно обняли руки, я вздрогнула, но тут же узнала, кому они принадлежат. Забыв о воде, текущей из крана, и о том, что мои руки в пене, я обернулась и обняла Ирвинга, страстно притягивая его за шею. Его лицо было холодным, как и ладони, стягивающие с меня одежду. Я же в ответ с него. И снова это не было мечтой каждой девушки, потому что никто не хочет во второй раз сделать «это», прислоненной к холодильнику, и чувствовать, как в спинку впиваются профили магнитиков, и при этом все записки падают на пол.

В этот раз Ирвинг явно подготовился, чтобы обезопасить нас двоих. Я как-то не подумала о том, что могу забеременеть. Теперь, когда я принимала такие правила, мне нужно будет поговорить об этом с Рашель. Совесть моя была не на месте, но я не могла сопротивляться одновременно и себе и Ирвингу. Нужно было выбрать что-то одно. И я выбрала Ирвинга, наплевать полностью на совесть.

Теперь мы с ним не сговаривались, когда и как близость снова может случиться, просто, если представлялась возможность, мы пользовались ею.

Однажды, мы едва не погорели. С утра вышло так, что мама отвозила младших сама — так как у них еще были факультативы. И из-за этого у нас появилось свободное время, чуть меньше часа. Мы с Ирвингом делали вид, что угрюмо завтракаем, не смотря друг на друга, едва прожевывая еду. На самом деле, каждый из нас считал минуты до того времени, как отец выйдет за двери. Раньше мне всегда казалось он быстро уходит на работу. Но в это утро, все выглядело так, что он никогда не уйдет, а останется дома.

Только это случилось, мы просто набросились друг на друга. Ирвинг увлек меня за собой в гостиную. Его зеленые глаза, были при этом почти малахитовыми, и я не без удовольствия отмечала, как тряслись его руки, когда он прикасался ко мне.

Я сняла с себя рубашку, а Ирвинг всего лишь распустил галстук, и в это время неожиданно хлопнула входная дверь. Я в секунду была опрокинута за диван, впихнутая между стенкой и спинкой дивана, и довольно прилично ударившись даже не ойкнула. Мне ли в первой ударяться. Прошла секунда, и Ирвинг включил телевизор. Я услышала звук новостей.

— Почему ты еще дома? — удивленно прозвучал голос отца, и я затаила дыхание, веря, что отец может услышать, как я тяжело дышу. Мне стало жарко от страха, а сердце же при этом наоборот, словно остановилось.

— Жду Флекс, она еще решила переодеться — пролила на рубашку чай, — и я представила, как в доказательство он показал мою рубашку. Я не могла видеть ничего из того, что происходило в комнате, а тем более лицо отца, и очень надеялась, что он поверил Ирвингу.

— Ясно. А то думал, что ты решил сачкануть от школы, — рассмеялся отец добродушно. Я едва заметно выдохнула, как мне сразу же полегчало! — А я вот телефон и бумажник забыл. Ну я пошел. А ты не прогуливай!

— Патрик, Флекс иногда такая правильная зануда, что не позволит мне опоздать.

Отец еще раз рассмеялся, я немного недовольно поджала губы.

— Ну раз Флекс за тобой присмотрит, я спокоен. Удачи в школе.

Прошло бесконечных несколько минут, прежде чем я услышала, как хлопнула дверь, и машина отца отъехала. А за тем вниз свесилась рука Ирвинга.

Я выползла и уставилась насмешливо на него:

— Зануда? Правильная?

— Можешь доказать, что нет? — это был вызов, но я и не собиралась отказываться от такого предложения.

Ирвинг потянул меня на себя. Мы смотрели друг другу в глаза, понимая, что говорим вовсе не то, что чувствуем. И это было сейчас не важно. Я была с ним такой раскованной, какой никогда себя не чувствовала ни с кем другим. Словно вторая часть меня, о которой я не подозревала, или не хотела раньше знать, вдруг проявилась.

Ненависть приобрела совершенно другой вкус и оттенок. Она отдавала порочностью.