Джон Кольер

Сборник новелл "На полпути в ад"

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР ДЖОНА КОЛЬЕРА

" - Умоляю вас, сэр, - воскликнула она... - вы мне одно скажите: куда я попала?

- В Ад, куда же еще! - ответил он, рассмеявшись от всего сердца.

- Ох, вот счастье-то! - воскликнула девушка. - А я было решила, что это Буэнос-Айрес.

- Они почти все так думают, - заметил наш герой, - из-за этого лайнера".

Такой диалог происходит в новелле "Дьявол, Джордж и Рози" между двумя последними персонажами, и он отражает принципы, с которыми ее автор подходил к построению своих прихотливых, барочных, гротескных и большей частью фантастических сюжетов. Писатель, как то типично для создателей английской философско-нравоописательной притчи от Свифта до Мюриэл Спарк, брал за основу либо чисто фантастическое допущение, либо ситуацию, вполне правдоподобную и даже житейскую, однако напряженную до абсурда и гротескно заостренную, как, например, в рассказах "Другая американская трагедия", "Дождливая суббота" или "Бешеные деньги". Но в рамках фантасмагории или абсурда действие развивалось в согласии с определенными закономерностями, персонажи поступали именно так, как диктовали их характер и коллизия, в которую они попадали по воле автора.

Старинная мудрость гласит, что в каждом безумии есть своя логика. Есть она и в приведенном разговоре. Поскольку в наш просвещенный и механизированный век ладья Харона превратилась в огромный лайнер, а расстояние между Землей и Адом, как убедительно продемонстрировали читателю, - немалое, Хароновы "пассажирки" логично заключают, что пересекли океан; а Буэнос-Айрес мнится им потому, что для большинства из них он и вправду равнозначен прельстительному раю - нечто вроде голубой мечты Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах: пошлый вариант -пошлого счастья. И Рози, по природе чуждая пошлым идеалам, вполне естественно радуется, что не угодила в Буэнос-Айрес: ад для нее предпочтительней. Можно видеть, что тут все взаимообусловлено и вытекает одно из другого, так как безумный фантастический мир кольеровского повествования существует по своим законам, не менее строгим, нежели законы реального мира, даром что они зачастую действуют по зеркальному принципу - с обратным знаком, как, скажем, в рассказе "На полпути в ад", где над эскалатором в преисподнюю красуется "наоборотное" табло "Держитесь неправой стороны". Да и фантастическая вселенная новелл Кольера нередко не только выявляет и выражает реальность с ее абсурдными несоответствиями, но суть та же реальность, однако увиденная в немыслимом ракурсе и требующая совсем другой оценки. Так, ад как две капли воды похож на серое жилое предместье большого промышленного города (в данном случае Лондона), от какового уподобления читателю рукой подать до вывода, что предместье-то и есть самый натуральный ад ("Дьявол, Джордж и Рози").

Легкость, с которой сосуществуют, сопрягаются, взаимопроникают и отождествляются реальность и фантасмагория, пожалуй, самая примечательная черта творческой манеры английского писателя Джона Генри Нойеса Кольера (1901- 1980), чья литературная биография не лишена известной парадоксальности, какой отмечено и его сравнительно небольшое наследие. Он родился в семье потомственных интеллигентов, вхожих в великосветские круги, получил прекрасное образование на дому, печататься начинал в частных или малотиражных изданиях. Он долгое время (в 20-30-е годы) редактировал поэтический раздел журнала "Тайм энд тайд", имевшего хождение преимущественно в среде верхнего эшелона гуманитарной интеллигенции.

В определенном смысле Кольер был космополитической фигурой. Еще до войны он побывал в Голливуде, где успешно сотрудничал в качестве сценариста с середины 30-х годов (последний его сценарий относится к 60-м). В 1940 или 1941 году он уехал в США, спустя четверть века после войны перебрался во Францию, затем вернулся на родину, где и умер. По всем объективным данным он, таким образом, принадлежал к рафинированному кругу "высоколобых" литераторов. Тем не менее писателем "для избранных" он не был.

Романы Кольера, получившие лестную оценку у знатоков и любителей изящного, были в свое время достаточно популярны и выходили общедоступными многотиражными изданиями, хотя теперь они скорее достояние истории литературы - тонкие, острые и довольно смелые по тогдашним канонам нравоописательные бурлески "Жена-обезьянка" (1930) и "Обори гнусного беса" (1934), а также антиутюпия "Круг замкнулся" (1932), изображавшая разоренную и разрушенную войной Англию 1995 года. Однако подлинную славу по обе стороны Атлантики принесли ему рассказы, печатавшиеся в различных периодических, преимущественно американских, изданиях и отдельными сборниками: "Еще никто не вернулся" (1931; первая книга новелл, вышедшая ничтожным тиражом, "Дьявол и прочие" (1934), "Весь секрет в мускатном орехе" (1943), "Выдумки на сон грядущий" (1951). Новеллы Кольера пользовались таким успехом, что в англоамериканской критике появился и какое-то время имел хождение термин "a Collier story" ("рассказ в манере Кольера"), образованный по аналогии с "well-made story" ("хорошо сработанный рассказ"). Следует признать - и читатель настоящей книги с этим, надеемся, согласится, - что кольеровские новеллы действительно "сработаны" на славу.

Одна из причин популярности рассказов Кольера, думается, та, что в его творчестве слились английская и американская школы новеллы. Сгущенный гротеск Э. По, "черный юмор" фантазий А. Бирса, невозмутимая интонация и непредрекаемые скачки концовок, характерные для О. Генри, накладываются у Кольера на свойственные английской новелле пристальное внимание к материальному окружению персонажей, морализующую тенденцию, мастерство комедии нравов, нередко переходящей в сатиру на нравы, и парадоксальное "обыгрывание" обыденного с выворачиванием наизнанку привычных штампов, шаблонов и стереотипов поведения и мышления, что с блеском делали Оскар Уайльд или старший современник Кольера Олдос Хаксли.

Художественная дидактика Кольера, как и разоблачение им нормативных шаблонов, - явление особого свойства. Он порой завершает свои микропритчи, извлекая "мораль" и преподнося ее читателю, можно сказать, на блюдечке: "Девушки, легкомысленно отказывающиеся от низкорослых голубоглазых мужчин, рискуют остаться при собственном интересе" ("На полпути в ад"). Верить ему в таких случаях не рекомендуется - он явно пародирует облегченное душеспасительное чтиво. Речь в этом рассказе идет вовсе не об уроке девушкам, а о несостоятельности самоубийства как выхода из жизненных трудностей вообще и о глупости самоубийства на почве неразделенной любви в частности. Банальная вроде бы самоочевидность, прописная истина, но истина истине рознь. К прописям, выработанным человечеством за века социального и нравственного взросления, писатель относился с полным уважением и доверием в отличие от истин мнимых, продиктованных нормативной моралью стяжательства и эгоизма и освященных образом жизни двух стран, которые Кольер хорошо знал и где, за редким исключением, разворачивается действие его произведений, Великобритании и США.

Героиня маленького романа Мюриэл Спарк "Умышленная задержка" (1981) вспоминает, как в детстве ее заставляли для улучшения навыков чистописания переписывать сентенции типа "Честность - Лучшая Политика" и "Не все то Золото, что Блестит": "Приходится признать, что сии наставления, над которыми я тогда не задумывалась по своему детскому легкомыслию, но в которых усердно украшала завитушками прописные буквы, оказались, к моему удивлению, совершенно истинными. Им, может быть, недостает великолепия Десяти Заповедей, зато они ближе к существу дела".

Об истинности этих наставлений (как, впрочем, и библейских заповедей во главе с первейшей из них - "Не убий") и о ложности софизмов, которыми их подменяют, собственно, и писал Кольер, поскольку во всех его произведениях толкуется о неотвратимом, пусть принимающем фантастические, если не сказочные, формы воздаяния за отступление от истин и слепое следование мнимостям. При этом трудно не заметить, что забвение общечеловеческих нравственных норм, как правило, сопровождается у его персонажей истовой, подчас до одурения, преданностью социальным фикциям и догмам, возводимым в абсолют, как в рассказах "Без посредства Голсуорси" и "Каната хватает", главные действующие лица которых прекрасно сочетают моральное бесстыдство с нежно лелеемым комплексом британского "офицера и джентльмена" и "сахиба" на службе в колониях.

По верному наблюдению американского литературоведа Г. X. Уоттса, "рассказы Кольера лишь укрепляют в благоразумном читателе ощущение морального и интеллектуального благополучия" {Contemporary novelists/ Ed. J. Vinson. - Lnd. : St. James Press, 1976, p. 295.}. Естественная, добавим, реакция со стороны читателя благоразумного, с которым, понятно, ни когда не случится того, что происходит с персонажами Кольера; эти постоянно попадают в неприятные положения, терпят фиаско, губят других и сами гибнут по причине своего неблагоразумия, а проще сказать - глупости, открывающей дорогу пороку. Порок же у Кольера неизменно бывает наказан (что, однако, далеко не всегда сопровождается торжеством добродетели), за нарушение моральных истин и заповедей обязательно следует расплата.

И пороки, и грехи, и глупость, о которой говорится у Кольера, довольно древнего происхождения, но с тех незапамятных времен, когда они были впервые осознаны как таковые, человечество, обогатив их новыми формами, мало что изменило в них по существу. "Не. убий" так и осталось "Не убий" (рассказы "Перестраховка", "Другая американская трагедия", "Ночью все кошки черны", "Ловец человеков", "Бешеные деньги", "До встречи на Рождество"), "Не укради" осталось "Не укради" ("Вариации на тему", "Творческое содружество"), "Не прелюбодействуй" осталось "Не прелюбодействуй" ("Всадница на сером коне", "На добрую память", "Каната хватает", "В самом Аду нет фурии... ") и запрет вожделеть к чужому тоже сохранил свой изначальный однозначный смысл ("Зеленые мысли", "Бешеные деньги", "Все отменяется", "Карты правду говорят"). Глупость в рассказах Кольера предстает все той же глупостью, а чванство - чванством, равно как вульгарность, тупая самовлюбленность, торжествующее невежество и т. п. Его персонажи в буквальном смысле слова ловятся на собственные пороки и на собственных пороках, пытаясь достичь благополучия, успеха, богатства и прочего в обход нравственности, - "Ловец человеков", "Все отменяется", "Карты правду говорят", "Каната хватает", "Перестраховка", "Спящая красавица", "Дождливая суббота" и многие другие новеллы.

Что там ни говори, а стойкий моральный подтекст изображаемого отличительное качество британской литературной традиции.

А так как пороки, с которыми имеет дело эта традиция, особой новизной не отмечены, о чем уже говорилось, то и в сюжетах кольеровских новелл можно иной раз распознать знакомые модели, хотя осмыслены они и представлены, разумеется, в пародийном, гротескно стилизованном "ключе". В "Другой американской трагедии" проглядывает история про Красную Шапочку, в рассказе "Дьявол, Джордж и Рози" угадывается миф об Орфее и Эвридике, обрамляющая новелла распространенного в литературах Востока цикла сказок (или рассказов) Попугая присутствует в "Хищной птице", а сказочный сюжет о спящей красавице очевиднейшим образом использован в одноименной новелле. Возникают и вполне оправданные ассоциации с сюжетными и композиционными решениями, предложенными в свое время другими авторами. Так, "Зеленые мысли" отчетливо перекликаются с "Цветением странной орхидеи" Г. Дж. Уэллса, а "Перестраховка" приводит на память классическую схему хрестоматийного рассказа О. Генри "Дары волхвов".

Что касается нечистой силы, то она выступает у Кольера в полном соответствии с амплуа, отведенным ей в фольклорной и литературной традиции: как враг рода человеческого, обманутый и посрамленный лукавым смертным ("На полпути в ад", "Кино горит", "Дьявол, Джордж и Рози", "Когда падает звезда"), как коварный и красноречивый соблазнитель мефистофелевского толка ("Правильный шаг"), как орудие высшей справедливости и воздаяния по заслугам ("Придуманный мистер Вельзи").

Древние пороки, однако, предстают в рассказах Кольера в одеждах вполне современных - и в переносном, и в прямом смысле: "Никогда еще желтый жилет не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе, обеспеченную жизнь, умение нравиться" ("Все отменяется"). Но и обряженные с иголочки, они под пером Кольера выглядят не привлекательней, чем в библейские времена, а то и еще уродливее, потому что измельчали. Соединение тупости, глупости, беспардонности и веры в собственную непогрешимость, известное под именем британского снобизма, явно не смотрится в сопоставлении с образцами ветхозаветной гордыни и взывает не столько к праведному пафосу изобличения, сколько к желанию изничтожить острым сатирическим пером, с чем Кольер справляется весьма успешно ("Каната хватает"). А в одной из крайне малочисленных у него новелл с открытой политической тенденцией объектом сатиры становится качество, распространенное среди соотечественников писателя и заключающееся в несколько параноидальном стремлении объяснять собственные ошибки происками враждебных сил и "рукой Москвы" ("Без посредства Голсуорси").

Придерживаясь истины, Кольер показывает древние грехи зависти и вожделения трансформированными - в духе времени - в жадность к деньгам вообще, а к чужим - в особенности; она становится сущностью его персонажей и двигателем действия в таких рассказах, как "Бешеные деньги", "Перестраховка", "Другая американская трагедия", "Ночью все кошки черны", "Все отменяется", "Спящая красавица", "Зеленые мысли", "Карты правду говорят", "Чудеса натурализма". Лики жадности весьма разнообразны, но читатель не найдет среди них ни одного симпатичного; правда, столь же малоприятны у Кольера и облики всех остальных пороков в их "оцивилизованном" варианте.

Мишенью гротесков Кольера становятся не только современные нравы, но и социальные явления - замкнутый на себя мир кинобизнеса ("Кино горит", "Все отменяется", "Гей О'Лири"), индустрия производства бестселлеров и литературных репутаций ("Вариации на тему", "Творческое содружество"), самоновейшие помрачения разума типа возведенного в культ психоанализа ("Толкование сновидения"). А коль скоро исконные глупости человеческого рода показаны автором в современном их бытовании, то и ведомство, в обязанности которого от сотворения мира входит насаждать пороки и глупости, одновременно их наказывая, тоже претерпевает существенную модернизацию. Фантазия Кольера по части выдумки непередаваемо комичных и в то же время логически обоснованных форм и признаков такой модернизации дьявольского промысла неисчерпаема и парадоксальна. Ее венец - концепция ада как претворенного в вечность образа существования мелкобуржуазного лондонского предместья ("Дьявол, Джордж и Рози") или как безостановочно, без перерывов и выходных, работающего второразрядного танцевального зала ("Правильный шаг"). Точность и расчетливая аккуратность в описаниях самых ничтожных мелочей свойственны Кольеру, бесстрастно ироничному создателю своей фантастической реальности, которую он выстраивает с учетом ее сказочных закономерностей и извращенной, однако на свой лад последовательной логики - именно ею определены, скажем, форма и направление зеленых (в буквальном значении) мыслей мистера Маннеринга из одноименной новеллы или поведение орангутана-литератора ("Вариаций на тему").

Выраженное фантастическое начало или, на худой конец, незначительное гротескное смещение действительности - а последнее показательно даже для бесспорно реалистических рассказов "Бешеные деньги", "На добрую память" или "Все отменяется" - служит у Кольера, помимо прочего, той же цели, достижению которой способствует и его отточенный, сдержанный, описательный, чуть-чуть манерный и окрашенный более или менее явной иронией стиль, - созданию дистанции между автором и читателем. Фантастика Кольера качественно иного порядка, чем, например, у Гоголя или Булгакова При всей невероятности, непостижимости ситуаций в повести "Нос" и романе "Мастер и Маргарита" фантастическое в них воспринимается как своеобразное продление реальности, ее дополнительная модификация. Читатель способен отожествить себя с персонажами Гоголя и Булгакова - не демонического ряда, конечно, а лицами реального плана. У Кольера такое отожествление невозможно: его интеллектуальные комедии нравов разыгрываются на замкнутой площадке сконструированной художественной действительности, где реальное, жизнеподобное и откровенно сказочное равно далеки от читателя.

Кольер строит свои новеллы как заведомые литературные опыты - не изображение жизни, но иронический, граничащий с сарказмом комментарий к несообразностям жизни, и от читателя он не ждет сопереживания изображенному здесь читатель призван правильно осмыслить рассказанное и извлечь из притчи надлежащий "урок". Этот подход, родственный брехтовскому принципу отчуждения, показателен для английского эстетизма рубежа веков; среди традиций, питавших творчество Кольера, ближайшим образом заявляет о себе традиция О. Уайльда, автора "Кентервильского привидения".

Учитывая огромную популярность в Советском Союзе наследия О. Уайльда, Э. По и О. Генри, остается пожалеть, что Джон Кольер приходит к русскому читателю с большим опозданием. Но период наибольшего увлечения Кольером в Англии и США пришелся на конец 30-х-40-е годы, время, когда советским людям было не до изящных умозрительных фантазий. Когда же во второй половине 50-х годов современная зарубежная литература вновь стала широко переводиться в Советском Союзе, Кольер у себя на родине как-то незаметно выпал из литературного обихода - как выпало его имя из престижного ежегодника "Кто есть кто": в выпуске 1958 года статья о нем еще имелась, а в 1959 году ее уже не было. И даже смерть писателя, на которую откликнулся американский журнал "Тайм", британская "Тайме" обошла молчанием.

Писательская слава имеет свои приливы и отливы, но опыт показывает, что меткое и талантливое слово, однажды произнесенное в литературе, в ней остается и находит своего благодарного читателя. Рассказы Джона Кольера вошли в классический фонд британской новеллы XX века. Пришел черед их автору встретиться и со своим русским читателем.

В. Скороденко

НА ДНЕ БУТЫЛКИ

Перевод. Макарова М. , 1991 г.

Фрэнклин Флетчер мечтал пожить красивой жизнью: тигровые шкуры, прекрасные женщины. Правда без шкур он, пожалуй, мог бы и обойтись. Но, увы, прекрасные женщины тоже были недосягаемы. И на службе, и в доме, где он снимал квартиру, все девушки напоминали ему то мышей, то котят или кошек и, как правило, не очень стремились соответствовать рекламным образцам. Другие никогда ему не встречались. В тридцать пять лет он покончил с бесплодными мечтаниями и решил, что пора поискать утешение в хобби, в этом жалком подобии счастья.

Он с хищным видом слонялся по глухим закоулкам, высматривая в витринах у старьевщиков и антикваров, что бы ему, черт возьми, эдакое поколлекционировать. На одной захудалой улочке он набрел на невзрачный магазинчик, в чьей пыльной витрине одиноко красовалась бутыль с великолепной моделью парусника внутри. Было в этом паруснике нечто родственное самому Фрэнклину, и ему захотелось узнать, сколько эта бутыль стоит.

Магазинчик показался ему тесным и голым. Вдоль стен ютились несколько обшарпанных полок, сплошь уставленных бутылками самой разной формы и величины, внутри которых можно было разглядеть множество вещиц, интересных лишь тем, что их упрятали в эти бутылки. Пока Фрэнклин их изучал, отворилась боковая дверца, и, шаркая, вышел хозяин, морщинистый старичок в старомодной шляпе. Появление покупателя, похоже, удивило его и обрадовало. Он показал Фрэнку несколько букетов, райских птиц, панораму Геттиебергской битвы, миниатюрные японские садики, даже высохшую человеческую голову-все, все в бутылках.

- А что на той дальней полке? - спросил Фрэнк.

- Так, кое-какие безделицы. К обитателям тех бутылок принято относиться весьма скептически. Но мне они нравятся.

Он извлек несколько из пыльного полумрака. В первой оказалась дохлая муха, в других не то конские волосы, не то соломенные стебли, а в прочих и вовсе ни на что не похожие клочья.

- Милости прошу, - предложил старик, - на любой вкус джинны, духи, сивиллы, демоны и тому подобное. Полагаю, многих из них упрятать в бутылку куда труднее, чем ваш парусник.

- Но позвольте! Джинны в Нью-Йорке... - перебил его Фрэнк.

- Именно. Именно здесь можно обнаружить бутылки с самыми незаурядными джиннами. Минуточку терпения. Пробка очень тугая...

- Тут что, действительно один из... этих? - осторожно спросил Фрэнк. Вы хотите выпустить его?

- А почему бы нет? - сказал старик и, оставив в покое пробку, перенес бутыль ближе к свету. - Ну да, один из "этих"... Силы небесные! Гм, "почему бы нет"! Глаза у меня совсем уже не видят. Ведь чуть не откупорил. Здесь обитает пренеприятнейший субъект, да-да! Надо же! Как хорошо, что я не сумел вытащить пробку. Поставим его обратно. Так, в нижнем углу справа. Не забыть бы сделать наклейку с надписью. Ну, а этот образчик уже не так опасен.

- И что там? - спросил Фрэнк.

- По моим данным, самая прекрасная девушка в мире, - ответил старик, не знаю, насколько это вас заинтересует. Сам я ни разу не выпускал ее из бутылки. Давайте поищем что-нибудь более привлекательное.

- Почему же, с научной точки зрения, довольно любопытно... - попробовал возразить Фрэнк.

- Наука наукой, а что вы на это скажете? - Старик вытащил пузырек с крохотным, напоминающим насекомое существом, почти незаметным под слоем пыли. - Послушайте.

Фрэнк приложил пузырек к уху. Кто-то слабеньким голоском шептал: "Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать. Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать", - без конца повторяя всего четыре слова.

- Боже, что это?

- Кумекая Сивилла собственной персоной. . Редчайший экземпляр. Слышите, теперь она предсказывает результаты скачек.

- Действительно, редчайший, - согласился Фрэнк. - И все же хотелось бы взглянуть на ту, которую вы отложили. Преклоняюсь перед красотой.

- И в душе художник, я? - улыбнулся старик. - В таком случае вам просто нужно подобрать себе надежный, умелый, способный выполнить любое ваше приказание экземпляр. Уж поверьте. Ну вот, например, этот. Рекомендую, не раз его испытывал. Очень хорош. Обслужит по первому разряду.

- Если так, почему же у вас нет дворца, тигровых шкур и прочего, чем в таких случаях обычно обзаводятся?

- Все это у меня уже было. Он устроил. Кстати, с этой бутылки и началась моя коллекция. Все, что здесь собрано, тоже он достал. Сначала я потребовал себе дворец, с картинами, мрамором, рабами и с упомянутыми вами тигровыми шкурами. А потом приказал на одну из шкур уложить Клеопатру.

- Ну и что вы о ней скажете? - взволнованно спросил Фрэнк.

- Для человека разбирающегося очень недурна, - ответил старик. - Мне все это очень скоро надоело. И я подумал: "Мне бы магазинчик, буду себе торговать бутылками со всякой всячиной". Попросил своего малого. Он мне и Сивиллу добыл, и того чуть было не выпущенного нами свирепого дружка. Все остальное тоже он.

- Значит, он в этой бутылке? - спросил Фрэнк.

- В этой, в этой. Послушайте сами.

Фрэнк приложил ухо к стеклу. Надрывающий душу голос молил: "Выпустите меня. Умоляю. Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только выпустите. Я не причиню вам зла. Ну выпустите. Хоть ненадолго. Выпустите меня. Исполню любое ваше желание. Ну, пожалуйста... ". Фрэнк взглянул на старика.

- Надо же, он действительно здесь, в бутылке.

- Разумеется, здесь, - обиженно сказал старик. - Не стану же я предлагать вам пустую бутылку. За кого вы меня принимаете, молодой человек? По правде говоря, мне не хочется с ним расставаться, я к нему привязан, но вы все же мой первый покупатель, я столько лет ждал.

Фрэнк снова поднес к уху бутылку: "Выпустите меня. Выпустите. Ну, пожалуйста. Испо... "- Боже! - вырвалось у Фрэнка. - И он все время так?

- Наверное. Признаться, я редко его слушаю. Предпочитаю радио.

- Похоже, бедняге там несладко, - с сочувствием заметил Фрэнк.

- Возможно. Кажется, они не любят свои бутылки. А мне бутылки очень нравятся. Есть в них некая притягательность. Помнится, я как-то...

Но тут Фрэнк его перебил: - Скажите, он действительно неопасен?

- Помилуйте, совершенно безвреден. Некоторые считают их коварными, дескать, сказывается восточная кровь, и вообще - никогда не замечал за ним ничего подобного. Я часто его выпускал; он все как просишь выполнит-и опять в бутылку. Должен сказать, это настоящий профессионал.

- Неужели может выполнить любое желание?

- Любое.

- И сколько вы за него возьмете? - спросил Фрэнк.

- Ну, не знаю. Миллионов десять.

- Ого! Я не миллионер. Но если он действительно так хорош, не уступите ли вы его в рассрочку?

- Не волнуйтесь. Хватит и пяти долларов. У меня действительно есть все, что я хотел иметь. Вам завернуть?

Фрэнк отсчитал пять долларов и поспешил домой, изо всех сил стараясь не разбить драгоценную ношу. Войдя в комнату, он тут же вытащил пробку. Из бутылки вырвалась мощная струя прогорклого дыма, который мгновенно сгустился, превратившись в увесистого, шести с лишним футов великана типично восточной наружности, со свисающими складками жира, крючковатым носом, с мощным двойным подбородком и свирепо поблескивающими белками глаз - вылитый кинорежиссер, только покрупней калибром.

Фрэнк, не сразу сообразив, что бы такое попросить, приказал принести шашлык, кебаб и рахат-лукум. Через секунду все было перед ним.

Оправившись от изумления, Фрэнк отметил, что принесенные кушанья отменного качества и к тому же искусно разложены на золотых, отполированных до зеркального блеска блюдах с тончайшей гравировкой. Судя по всему, он действительно получил первоклассного слугу. Фрэнк ликовал, но виду не показывал.

- Золотые блюда превосходны, - небрежно обронил он. - А теперь приступим к делам более важным. Мне необходим дворец.

- Слушаю и повинуюсь, - почтительно вымолвил смуглый великан.

- Солидный, построенный с соответствующим размахом, в удобном месте, с соответствующей мебелью, соответствующими картинами, мраморными статуями, драпировками и прочими соответствующими вещами. Побольше тигровых шкур. У меня к ним слабость.

- Все будет исполнено, господин.

- Вообще я в душе художник, - пояснил Фрэнк. - Твой прежний хозяин это сразу понял. Так вот, из любви к искусству я вынужден потребовать, чтобы на каждой из шкур лежало по молодой женщине. Они могут быть блондинками, брюнетками, пышными как Юнона и миниатюрными, томными и живыми, всякими - но обязательно красивыми. И не стоит их одевать. Не выношу одежду, это такая пошлость. Ну что, справишься?

- Справлюсь, господин.

- Я жду, действуй.

- Покорнейше прошу вас на минутку закрыть глаза, когда вы их откроете, обнаружите все, что только что перечислили.

- Ладно, - согласился Фрэнки добавил: - Только без шуточек у меня.

Итак, он закрыл глаза. Со всех сторон доносилось приятное, с легким присвистом жужжание. Отсчитав ровно минуту, Фрэнк открыл глаза и огляделся. Над ним и впрямь возвышались своды дивного дворца, укомплектованного полным набором колонн, статуй, картин и прочего доступного лишь воображению великолепия, к тому же его взгляд то и дело упирался в тигровые шкуры, на которых возлежали ослепительные юные красавицы в первозданном, не опошленном одеждами виде.

Трудно передать восторг, охвативший Фрэнка. Он будто пчелка, ненароком залетевшая в цветочный магазин, перепархивал от одной тигровой шкуры к другой. И всюду его встречали чарующей улыбкой, и каждый взгляд манил смелым или тайным призывом. Здесь легкая краска смущения и потупленные глаза, а чуть поодаль жаркий румянец страсти. Вот плечо, оживший мрамор. А вот призывающие к объятью руки, но какие! Кто-то пытается не выдать чувства, напрасные старанья. Кто-то откровенно радуется его любви.

- Я прекрасно провел время, - признался Фрэнксвоему джинну час спустя. - Лучше просто некуда.

- В таком случае осмелюсь попросить вас об одной милости, - сказал великан, занятый в этот момент приготовлением собственного ужина. Назначьте меня дворецкими главным распорядителем развлечений, избавьте меня от моей мерзкой бутылки.

- Что ж, я не против, - великодушно согласился Фрэнк. - Ты так хлопотал, старался, у меня язык не повернется, чтобы приказать тебе убраться обратно в бутылку. Изволь, дворецким так дворецким, только уговор - без стука ко мне не входить, сам понимаешь. И еще - никаких шуточек.

Расплывшись в подобострастной улыбке, джинн исчез, а Фрэнк устремился к своему гарему, где и провел вечер с не меньшей приятностью, чем вышеупомянутый час.

В чудных наслаждениях мелькали неделя за неделей, но постепенно Фрэнк сделался чуть blase {Пресыщенный (фр. )}, начал привередничать (от этого его не спас бы и лучший из лучших джиннов), все чаще находил поводы для недовольства.

- Слов нет, они необыкновенно милы, - однажды заявил он своему дворецкому, - особенно для того, кто действительно умеет ценить такую прелесть, но, видимо, все же далеки от совершенства, иначе бы они мне не надоели. Да, я ценю красоту, но истинную; мне нужна бесспорно прекрасная женщина. Забирай своих красавиц. Вместе с тигровыми шкурами. Оставь мне только одну шкуру.

- Слушаю и повинуюсь, - сказал джинн. - Готово.

- И на эту шкуру помести саму Клеопатру. Не успел он моргнуть, перед нам очутилась Клеопатра, и надо признаться, она была просто великолепна.

- Здравствуйте! - сказала царица. -Это я, и опять на какой-то тигровой шкуре!

- Опять! - изумленно воскликнул Фрэнк, тут же вспомнив старика из магазина. - Можешь ее унести. Елену Прекрасную, пожалуйста.

Через миг Елена Прекрасная была ему доставлена.

- Здравствуйте! - сказала Елена. - Это я, и опять на какой-то тигровой шкуре!

- Опять! - снова воскликнул Фрэнк. - Проклятый старикашка! И эту забирай. Королеву Гвиневеру.

Супруга короля Артура слово в слово повторила реплики своих предшественниц; то же самое Фрэнк услышал от мадам Помпадур, леди Гамильтон и прочих прославленных красавиц, которых ему удалось вспомнить.

- Теперь мне понятно, почему у этой старой развалины такой жалкий вид! Старый греховодник! Загубил мне все удовольствие! Ну да, я ревнив; кому охота быть вторым после какого-то старикашки. Где же мне отыскать существо, достойное объятий ценителя совершенной красоты?

- Если вы удостоите вниманием вашего покорного слугу, - отозвался джинн, - то я напомню вам об одной бутылочке, той самой, которую мой прежний хозяин ни разу не откупоривал, ибо я принес ее, когда подобные вещи потеряли для него всякую прелесть. А ведь считается, что в этой бутылке спрятана прекраснейшая из всех земных красавиц.

- Да, да, припоминаю, - оживился Фрэнк. - Сейчас же принеси мне эту бутылку.

Через несколько секунд бутылка стояла перед ним.

- Отпускаю тебя до вечера, - сказал Фрэнк своему дворецкому.

- Благодарю, мой господин. Я тогда слетаю в Аравию, навещу свое семейство, давненько их не видел. - И он с поклоном растворился в воздухе. А Фрэнк принялся сосредоточенно откупоривать бутылку, что почти сразу ему удалось.

Перед ним предстала девушка невероятной красоты. Все его предыдущие именитые гостьи выглядели бы рядом с ней сущими ведьмами.

- Где я? - изумленно промолвила красавица. - Что это за чудный дворец? Почему подо мной расстелена тигровая шкура? И кто этот юный прекрасный принц?

- Да ведь это я, - в восторге завопил Фрэнк, - я! День промелькнул как одно райское мгновение. Фрэнк и не заметил, как снова появился джинн, нагруженный провиантом для ужина. Конечно же, Фрэнк собирался разделить трапезу со своей чаровницей, благодаря которой он узнал истинную любовь. Даже джинн при виде такой красоты закатил свои свирепые глазищи.

Во время ужина взбудораженный любовью Фрэнк внезапно вскочил и помчался в сад: сорвать для любимой розу. И тогда джинн подошел к гостье, вроде бы долить в ее бокал вина, и зашептал ей в самое ухо: "Не знаю, помнишь ли ты меня. Я из соседней бутылки. Как часто я любовался тобой сквозь стекло".

- О да, я хорошо вас помню. Тут вернулся Фрэнк. Джинн поспешно умолк и старательно напряг литые мышцы, демонстрируя красу и мощь смуглого торса.

- Не бойся, милая. Это всего-навсего джинн. Не обращай на него внимания. Скажи, ты действительно меня любишь?

- Ну конечно, - сказала красавица.

- Нет, ты скажи, что любишь. Почему ты не ответила мне "люблю"?

- Я так и сказала. Ну конечно. Как ты просил. Столь неопределенный ответ, словно туча, омрачил все его счастье. Закравшиеся в душу сомнения безжалостно отравляли минуты упоительного блаженства.

- О чем ты думаешь? - спрашивал Фрэнк.

- Так, ни о чем, - следовал ответ.

- Так-таки ни о чем? - не отступался Фрэнк, и начиналась очередная ссора.

Раза два он даже прогонял ее в бутылку. И она подчинялась, с загадочно-мстительной улыбкой.

- Почему она так улыбается? - спросил он у джинна, которому как-то рассказал о своих мучениях.

- Кто ее знает, может, у нее там любовник.

- Ты шутишь! - воскликнул Фрэнк, холодея от ужаса.

- Да, просто диву даешься, насколько просторными бывают некоторые бутылки, - сказал джинн.

- Выходи! - тут же заорал. Фрэнк. - Кому сказано, выходи!

Его возлюбленная послушно выбралась наружу.

- Есть там кто-нибудь, кроме тебя?

- А что, такое бывает? - спросила она с плохо разыгранным удивлением.

- Отвечай на мой вопрос, - требовал Фрэнк. - Отвечай: да или нет.

- Да или нет, - повторила она, доведя его до полного бешенства.

- Ах ты потаскушка, лживая, лицемерная потаскушка! - крикнул Фрэнк. Сейчас я сам туда влезу. И если кого-нибудь найду, моли Бога за себя и за него.

С этими словами он невероятным усилием воли протиснулся в узкое горлышко и внимательно изучил каждый сантиметр: никого не было. И вдруг сверху донесся непонятный звук. Он поднял голову и увидел, как в горлышко ввинчивается пробка.

- Что вы делаете? - закричал Фрэнк. - Закупориваем бутылку, - ответил его джинн.

Фрэнк разразился проклятьями, потом перешел на просьбы и в конце концов на униженные мольбы.

- Выпустите меня, - упрашивал он. - Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только выпустите меня.

Однако у джинна нашлись другие неотложные дела. В чем Фрэнк тут же убедился, имея горькую возможность наблюдать за ретивым их выполнением сквозь прозрачные стены своей тюрьмы.

На следующий день его бутыль схватили, со свистом домчали до знакомого грязного магазинчика и запихнули на полку с остальными, мало чем отличающимися бутылками.

Там он и пробыл целую вечность, погребенный под толстым слоем пыли и обессилевший от ярости, которая охватывала его при мысли о том, чем занимаются его вероломная возлюбленная и джинн в его же собственном чудном дворце.

Однажды в магазинчик забрели моряки, и, узнав, что в бутылке Фрэнка находится прекраснейшая в мире девушка, они скинулись всей командой и выкупили ее. Откупорив бутыль уже в открытом море и обнаружив там всего лишь бедолагу Фрэнка, матросы были разочарованы неописуемо и тут же весьма грубо им воспользовались.

НИЧЕГО, КРОМЕ ХОРОШЕГО

Перевод. Загот М. , 1991 г.

Доктор Рэнкин был крупным мосластым мужчиной, из тех, на ком даже новенький костюм кажется старомодным, - так выглядят костюмы на фотографиях двадцатилетней давности. Это объяснялось тем, что туловище у него было широким и плоским, будто составленным из упаковочных коробок. Лицо со взглядом деревянной статуи тоже было словно из-под топора; волосы, не ведавшие расчески, походили на парик. Огромные ручищи отнюдь не были изящными, такие записываются в плюс доктору небольшого провинциального городка, где жители и поныне сохранили типичную для селян склонность к парадоксам, полагая: чем больше твои лапы схожи с обезьяньими, тем легче тебе сделать какую-нибудь тонкую работу, например, удалить миндалины.

Доктор Рэнкин как раз и был прекрасной иллюстрацией данной теории. Скажем, в это конкретное ясное утро он просто цементировал большой кусок пола в погребе - не бог весть какая ювелирная работа, - но его огромные неизящные ручищи трудились размеренно и неторопливо, и было ясно: они никогда не оставят в теле пациентов тампон, а шрам на теле никогда не будет уродливым.

Доктор оглядел дело рук своих со всех сторон. Что-то подровнял тут, что-то пригладил здесь и, наконец, убедился, что заплата сработана на совесть, профессионал не сделает лучше. Он подмел остатки осыпавшейся земли, бросил в огонь. Уже хотел убрать инструмент, но еще раз прошелся по поверхности рукой мастера, то бишь мастерком, и заплатка стала совершенно заподлицо с остальным полом. В эту минуту высшей сосредоточенности хлопнула дверь веранды - будто выстрелила маленькая пушка, - доктор Рэнкин, вполне понятно, подскочил как ужаленный.

Он нахмурил брови, навострил уши. Две пары тяжелых ног затопали по вибрирующему полу веранды. Открылась дверь в дом, и посетители вошли в холл, с которым погреб был связан напрямую одним лестничным пролетом, к тому же весьма коротким. Он услышал посвистывание, потом Бак и Бад закричали: - Док! Эй, док! Клюет!

То ли доктор не был в тот день расположен к рыбалке, то ли, как свойственно людям крупным и грузным, от неожиданного испуга у него начисто пропала жажда общения, то ли ему просто хотелось спокойно довершить работу и посвятить себя делам более важным, нежели рыбалка, - так или иначе, на призывный клич друзей он не отозвался. Вместо этого он весь превратился в слух - друзья еще немного покричали, потом, естественно, оставили это занятие и перешли на диалог - в голосах зазвучали раздраженные и удивленные нотки.

- Наверное, куда-то смылся.

- Оставим записку - мы у ручья, приходи.

- Можно сказать Айрин.

- Но ее тоже нет. Уж она-то куда подевалась?

- По идее, должна быть дома.

- По идее! До чего ты, Бад, наблюдательный. Посмотри на этот стол. Столько пыли, что расписаться можно...

- Т-с-с! Смотри!

Видимо, последний из говорящих заметил, что дверь в погреб приоткрыта и внизу горит свет. В следующую секунду дверь широко распахнулась, и Бад с Баком глянули вниз.

- Док! Вон ты где!

- Ты что, не слышал, как мы тут глотки драли? Подслушанное не сильно обрадовало доктора, тем не менее он улыбнулся своей деревянной улыбкой, глядя, как его друзья спускаются по ступенькам.

- А я еще подумал - неужели кто-то пришел, - сказал он.

- Да мы орали как резаные, - возмутился Бак. - Думали, никого дома нет. uде Айрин?

- В гостях, - ответил доктор. - В гости уехала.

- Эй, а это что? - спросил Бад. - Чем ты тут занимаешься? Закапываешь одного из своих пациентов?

- Вода через пол сочится, - объяснил доктор. - Наверное, какой-нибудь ключ забил неподалеку.

- Не может быть! - воскликнул Бад, в котором тут же проснулся агент по продаже недвижимости с его высокоэтическими принципами. - Док, между прочим, этот дом тебе продал я. Не хочешь ли ты сказать, что я подсунул тебе рухлядь, из-под которой бьет источник?

- Вода была, это факт, - буркнул доктор.

- Док, можешь посмотреть на геологическую карту местности в клубе "Кивание". Лучшей подпочвы нет во всем городе.

- Похоже, он продал тебе товар с гнильцой, - вставил Бак, ухмыляясь.

- Ни в коем случае! - вскричал Бад. - Ты вспомни. Когда док сюда приехал, он в недвижимости ни черта не смыслил. Факт, разве нет? Тыкался, как слепой котенок!

- А какой драндулет он купил у Теда Уэббера! - заметил Бак.

- Он бы и дом Джессопа купил, если бы я ему позволил, - сказал Бад. Но я не из тех, кто втирает очки клиенту.

- Даже последнему лопоухому обормоту-горожанину, - уточнил Бак. - Кто другой обязательно его надул бы, - продолжал Бад. - Может, кто-то и надул. Только не я. Я рекомендовал им этот дом. Он и Айрин въехали сюда сразу, как только поженились. Разве я стал бы селить дока в рухлядь, у которой под фундаментом бьет ключ?

- Ладно тебе, - отмахнулся доктор, придя в смущение от такой совестливости. - Наверное, сильные дожди прошли, вот и все.

- Ух ты! - воскликнул Бак, глядя на вымазанный конец кирки. - Глубоко копнул! До глины добрался?

- До глины четыре фута, - сказал Бад.

- Восемнадцать дюймов не хочешь? - спросил доктор.

- Четыре фута, - повторил Бад. - Могу показать карту.

- Ладно. Хватит спорить, - остановил их Бак. - Так что, док? Как насчет порыбачить, а? Клев нынче что надо.

- Не могу, ребята, - сказал доктор. - К больным надо идти.

- Э-э, док, живи и жить давай другим, - процитировал Бад. - Пусть отдохнут от твоего лечения, глядишь, выздоровеют. Или ты весь город решил уморить?

Всякий раз, когда на свет божий извлекалась эта шутка, доктор опускал глаза долу и с улыбкой бурчал себе под нос: - Извините, братцы, но не могу.

- Ну, что ж, - с разочарованием в голосе проговорил Бад. - Коли так, мы, пожалуй, пойдем. Как Айрин?

- Айрин? - переспросил доктор. - Лучше не бывает. Уехала в гости. В Олбени. Поездом, в одиннадцать часов.

- В одиннадцать часов? - повторил Бак. - В Олбени?

- Я сказал Олбени? - удивился доктор. - Я имел в виду Уотертаун.

- У нее там друзья? - спросил Бак.

- Миссис Слейтер, - ответил доктор. - Мистер и миссис Слейтер. Айрин девчонкой жила с ними по соседству, на Сикамор-стрит.

- Слейтер? - теперь удивился Бад. - По соседству с Айрин? В Уотертауне таких нет.

- Что значит "нет"? - возмутился доктор. - Айрин мне вчера весь вечер только про них и говорила. Получила от них письмо. Вроде бы эта миссис Слейтер ухаживала за Айрин, когда ее матушку положили в больницу.

- А я говорю "нет", - стоял на своем Бад.

- Ну, так она мне сказала, - заявил доктор. - Конечно, с тех пор много лет прошло.

- Послушай, док, - сказал Бак. - Мы с Бадом там выросли. Родственников Айрин знаем всю свою жизнь. Бывало, из их дома просто не вылезали. Так вот, никаких Слейтеров по соседству никогда не было.

- Может, эта женщина снова вышла замуж, - предположил доктор. - А раньше жила под другой фамилией.

Бад покачал головой.

-Когда Айрин ушла на станцию? -спросил Бак.

- С четверть часа, - ответил доктор.

- Ты ее не подвез? - спросил Бак.

- Она захотела прогуляться, - сказал доктор.

- Мы шли со стороны Мейн-стрит, - сообщил Бак. - И с ней не встретились.

- Может, она пошла через пастбище, - предположил доктор.

- Ну, это все ноги собьешь, да еще с чемоданом, - усомнился Бак.

- У нее небольшая сумка с одежонкой, вот и все, - уточнил доктор.

Бад продолжал качать головой.

Бак посмотрел на Бада, потом на кирку, на свежий, еще не застывший цемент.

- Боже правый! - воскликнул он.

- Господи, док! - поразился Бад. - Чтобы ты пошел на такое?

- Что вы несете, черт вас дери, шуты безмозглые! - взъярился доктор. Вы на что намекаете?

- Источник! - пробурчал Бад. - Как это я сразу не понял, что источником тут и не пахнет.

Доктор взглянул на цементную заплату, на кирку, на вытянувшиеся лица друзей. Его собственное лицо побагровело.

- Уж не спятил ли я? - вопросил он. - Или это спятили вы? Вы намекаете на то, что я... что я Айрин... мою жену... так, ну ладно! Идите отсюда! Да, идите и зовите шерифа. Скажите, пусть явится сюда и начнет копать. Давайте, шагом марш!

Бад и Бак переглянулись, переступили с ноги на ногу и снова застыли.

- Идите, идите, - настаивал доктор.

- Прямо не знаю, - вымолвил Бад.

- Ну, вообще-то побудительные мотивы у него были, - заметил Бак.

- Бог свидетель, - согласился Бад.

- Бог свидетель, - подтвердил Бак. - И ты свидетель. И я. И весь город. Только докажи это суду присяжных.

Доктор приложил руку к голове.

- Что такое? - воскликнул он. - Это еще что? Куда вы клоните? На что намекаете?

- Вот тебе и на, оказались на месте преступления! - задумчиво произнес Бак. - Сам видишь, док, как вышло. Тут надо как следует мозгами пошевелить. Мы ведь с тобой давние дружки. Кореша, можно сказать.

- Кореша-то кореша, но подумать надо, - подхватил Бад. - Дело ведь серьезное. Да, были побудительные мотивы, но закон есть закон. И по закону могут привлечь за соучастие.

- Ты что-то сказал про побудительные мотивы, - непонимающе произнес доктор.

- Сказал, - согласился Бак. - И ты - наш друг. Если считать, что у тебя смягчающие вину обстоятельства...

- Надо тебя как-то выручать, - сказал Бад.

- Смягчающие вину обстоятельства? - переспросил доктор.

- Раньше или позже, кто-нибудь все равно бы тебя просветил, - заверил его Бак.

- Могли просветить и мы, - признал Бад. - Только... Знаешь, думали, а за каким чертом?

- Могли, - подтвердил Бак. - И едва не просветили. Пять лет назад. Когда ты на ней еще не женился. И полгода не прошло, как ты здесь поселился, но мы как-то к тебе прониклись. Думали, надо бы тебе намекнуть. Говорили между собой об этом. Помнишь, Бад?

Бад кивнул.

- Вот ведь как бывает, - сказал он. - Насчет дома Джессопа я тебе сразу все выложил на тарелочке, все как есть. Ни за что бы не позволил, док, чтобы ты его купил. Ну, а женитьба-это штука деликатная. Могли сказать, да не сказали. . - Да, тут мы виноваты, - откликнулся Бак.

- Мне уже пятьдесят, - сказал доктор. - Наверное, для Айрин я староват.

- Да будь тебе хоть двадцать один, будь ты хоть Джонни Вейсмюллер {Вейсмюллер Джонни - прославленный исполнитель роли Тарзана. (Здесь и далее примеч. переводчиков. )}, ни черта бы не изменилось, - уверил его Бак.

- Я знаю, многие считают, что идеальной женой ее не назовешь, - сказал доктор. - Может, так оно в есть. Она молода. Полна жизни.

- Да перестань ты! - резко бросил Бак, глядя на сырой цемент. - Ради бога, док, перестань. Доктор провел рукой по лицу.

- Не всем нужно одно и то же, - сказал он. - Я суховат. Про меня не скажешь, что у меня душа нараспашку. А Айрин - она человек живой, общительный.

- Это точно, - согласился Бак.

- А хозяйка из нее никудышная, - продолжал доктор. - Сам знаю. Но ведь мужчине не только это требуется. Она умеет наслаждаться жизнью.

- Угу, - поддакнул Бак. - Что было, то было.

- Это меня в ней и привлекает, - пояснил доктор. - Потому что самому мне этого не дано. Ну, хорошо, нельзя сказать, что она очень умна. Пусть даже она дурочка. Мне все равно. Пусть лентяйка. Пусть она неорганизованная, у нее семь пятниц на неделе - пусть! Я сам организован так, что дальше некуда. Зато она умеет наслаждаться жизнью. И это прекрасно. Значит, она сохранила детскую наивность.

- Да. Если бы это было все, - сказал Бак.

- Но, - продолжал доктор, выкатывая на него глаза, - тебе, похоже, известно что-то еще.

- Это известно всем, - уточнил Бак.

- Скромный, приличный человек приезжает сюда и берет в жены местную потаскушку, - с горечью произнес Бад. - И никто ему ни слова. Все просто наблюдают.

- И посмеиваются, - добавил Бак. - А мы с тобой, Бад, вместе с остальными.

- Мы ей сказали, чтобы наперед поостереглась, - вспомнил Бад. - Мы ее предупредили.

- Кто ее только не предупреждал, - сказал Бак. - Но потом всем опостылело. Когда дело дошло дошоферни...

- Но мы, док, мы никогда, - взволнованно доложил Бак. - Особенно после твоего приезда.

- Город будет за тебя, - заверил Бак.

- Толку от этого, если судить будут в суде графства, - заметил Бад.

- Господи! - внезапно воскликнул доктор. - Что же мне делать? Что же мне делать?

- Давай как-нибудь ты, Бад, - сказал Бак. - У меня звонить в полицию рука не поднимется.

- Спокойно, док, - заговорил Бад. - Не убивайся. Слушай, Бак. Когда мы сюда вошли, на улице никого не было, верно?

- Вроде никого, - подтвердил Бак. - Но что мы в погреб спустились, этого точно никто не видел.

- Значит, в погреб мы не спускались, - подытожил Бад, подчеркнуто обращаясь к доктору. - Ты понял, док? Мы покричали наверху, покрутились в доме минуту-другую и убрались восвояси. А в погреб не спускались.

- Если бы это было так, - с тяжелым сердцем выдавил из себя доктор.

- Ты просто скажешь, что Айрин пошла прогуляться и так и не вернулась, - поучал Бак. - А мы с Бадом поклянемся, что видели, как она ехала из города с каким-то типом... ну, допустим, в "бьюике". Все поверят, не сомневайся. Мы это провернем. Только попозже. А сейчас нам надо смываться.

- Главное, ты запомни. Стой на своем. Мы сюда не спускались и вообще тебя сегодня не видели, - повторил Бад. - Пока!

Бак и Бад поднялись по ступенькам, осторожничая сверх всякой меры.

- Ты лучше эту... эту штуку прикрой, - посоветовал Бак на прощанье, полу обернувшись.

Оставшись один, доктор сел на пустой ящик и обхватил голову руками. Он так и сидел в этой позе, когда дверь веранды снова хлопнула. На сей раз он не вздрогнул. Просто стал вслушиваться. Открылась и закрылась дверь в дом. Женский голос прокричал: - Э-гей! Э-гей! Я вернулась. Доктор медленно поднялся.

- Я внизу, Айрин! - откликнулся он. Дверь в погреб отворилась. У основания ступеней стояла молодая женщина.

- Представляешь! - воскликнула она. - Опоздала на этот дурацкий поезд.

- О-о! - понимающе воскликнул доктор. - Назад шла через поле?

- Ну да, как последняя дура, - посетовала жена. - Надо было голоснуть и перехватить поезд через две-три остановки. Да мне сразу это в голову не пришло. В общем, зря только ноги била. А вот если бы ты меня сразу подбросил до станции, я бы поспела.

- Возможно, - не стал спорить доктор. - Ты на обратном пути никого не встретила?

- Ни единого человечка, - ответила она. - А ты свое месиво месить кончил?

- Боюсь, все придется переделать, - высказал опасение доктор. Спускайся сюда, дорогая, посмотришь сама.

ВЕЧЕРНИЙ ЦВЕТОК

Перевод. Загот М., 1991 г.

Обнаружено в блокноте, который за 25 центов приобрела в универмаге "Брейсис" мисс Сэди Бродрибб.

21 МАРТА. Сегодня я принял решение. Раз и навсегда поворачиваюсь спиной к миру буржуазии, который ни в грош не ставит поэта. Ухожу прочь, рву связи, сжигаю мосты...

И вот свершилось! Я свободен! Свободен, как пылинка, что пляшет в луче солнечного света! Свободен, как комнатная муха, что путешествует первым классом на громадном океанском лайнере! Свободен, как мои стихи! Свободен, как пища, которую буду вкушать, как бумага, на которой пишу, как отороченные овечьей шерстью удобные шлепанцы, которые я буду носить.

Еще утром у меня только и было денег, что на трамвайный билет. А сейчас я здесь, ступаю по этому бархату. Вы, конечно, сгораете от желания узнать, где же он, этот рай; наладить сюда поездки, все здесь испоганить, прислать сюда своих родных и близких, а то выбраться и самим. Впрочем, этот дневник едва ли попадет вам в руки раньше, чем я отдам концы. Так что могу и рассказать.

Я нахожусь в гигантском универмаге "Брейсис" и счастлив так, как бывает счастлива мышь, что забралась в самую середину огромной головки сыра. Я счастлив-и мир больше ничего обо мне не услышит.

Весело, весело заживу я теперь, ничего мне не страшно позади свернутых в рулоны ковров, которые окружают меня почти глухой стеной, этот потаенный уголок я намерен выстлать стегаными пуховыми одеялами, покрывалами из ангоры и роскошными темно-синими подушками. Гнездышко будет укромнее некуда.

Я проник в это святилище сегодня, ближе к вечеру, и вскоре услышал, что шаги вокруг стали стихать- пришло время закрывать магазин. Теперь моя задача предельно проста - увернуться от бдительного ока ночного сторожа. Уворачиваться - это мы, поэты, умеем.

Я уже провел свою первую мышиную разведку. Тихонько, на цыпочках, пробрался до отдела канцтоваров и, соблюдая меры предосторожности, метнулся назад, прихватив с собой лишь вот эти письменные принадлежности, предметы первой необходимости для поэта. Сейчас я их отложу и отправлюсь в поход за другими вещами, насущно необходимыми: пища, вино, мягкая кушетка, ладно скроенная домашняя куртка. Эта келья будит в моей душе нужные струны. Здесь я буду писать.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ, РАННЕЕ УТРО. Наверное, нет в мире человека, который испытал бы столь сильные, столь противоречивые чувства, какие выпали на мою долю вчера вечером. В это невозможно поверить. И все же... Как интересна становится жизнь, когда события принимают подобный оборот!

Как и намеревался, я выполз из своего убежища и застал невиданную дотоле картину: свет и тьма соперничали за право владения этим большущим магазином. Центральный лестничный пролет был наполовину освещен; ярко-лилово, будто на гравюрах Пиранези {Пиранези Джиованни - итальянский гравер XVIII в. }, в переменчивой игре света и тени нависали круговые галереи. Изящная паутина лестниц, летучие стрелки перекидных мостов реальность граничила со сказкой. Шелка и бархат излучали мерцание, какое исходит от привидений, полуобнаженные манекены жеманно улыбались и простирали руки в обезлюдевший воздух. Никаких признаков жизни, лишь холодно поблескивают кольца, клипсы и браслеты.

Я полз вдоль поперечных проходов, совершенно объятых тьмой, и ощущал себя мыслью, которая бродит по мозговым извилинам спящей кордебалетки, мечтающей выбиться в солистки. Разумеется, мозг у нее куда меньше, чем универмаг "Брейсис". К тому же в универмаге сейчас, в отличие от ее мозга, нет мужчин.

Ни одного - кроме ночного сторожа. Я совершенно о нем забыл. Прокравшись через открытое пространство антресольного этажа и обняв стойку, на которой висели греющие душу и тело пледы, я услышал равномерный гулкий стук - так могло стучать и мое собственное сердце. Но тут мне со всей очевидностью открылось - стук идет извне. Это были шаги, и звучали они всего в нескольких футах от меня. В мгновение ока я схватил пышную накидку, замотался в нее и застыл, выбросив одну руку, подобно Кармен, исполненной глубочайшего презрения.

Мне повезло. Он прошел мимо, позвякивая своим нехитрым снаряжением на цепочке, мурлыча что-то себе под нос, на глазах словно чешуя-след преломившихся лучей сверкающего дня. "Иди себе в тщете мирской", - прошептал я и позволил себе беззвучно усмехнуться.

И тут же усмешка замерла на моих губах. Сердце екнуло. Страх снова подкатил к горлу.

Я боялся пошевельнуться. Боялся повернуть голову и посмотреть по сторонам. Чувствовал: за мной наблюдает нечто, и это нечто видит меня насквозь. Это была не просто паника, какую способен пробудить в человеке простой сторож. Первый импульс был естественным: оглянись! Но глаза отказывались повиноваться этому импульсу. Я словно прирос к месту и продолжал смотреть прямо перед собой.

Глаза пытались убедить меня в том, во что мозг отказывался верить. И они своего добились. Я понял, что смотрю прямо в чьи-то глаза, глаза человеческие, только большие, какие-то плоские, светящиеся. Как у существ, предназначенных для ночной жизни, которые выползают из своих укрытий в зоопарке при искусственном голубом свете, имитирующем свет луны.

Обладатель этих глаз находился от меня в десятке футов. Сторож прошел между нами, причем к нему он был ближе, чем ко мне. И все-таки его не заметил. Но и я, судя по всему, смотрел на него несколько минут подряд. И не заметил тоже.

Он стоял, чуть откинувшись на низкий помост, где на полу, усыпанном красновато-желтыми листьями и отороченном пышными домоткаными рюшами, красовались свежелицые восковые девушки в ярких спортивных костюмах в елочку, мелкую и крупную клетку. Он прислонился к юбке одной из этих Диан, и складки юбки скрывали его ухо, плечо и отчасти правый бок. Сам он был одет в неяркий, но модный костюм из шотландского твида с богатым рисунком, расписную с кружевами рубашку оливково-розово-серого цвета, замшевые туфли. Он был бледен, как существо, извлеченное из-под могильного камня. Длинные, худые руки кончались свободно висевшими ладонями, походившими не на ладони вовсе, а на эдакие прозрачные плавники или дымчатые шифоновые облачка.

Он заговорил. Это был не голос, но какой-то подъязычный посвист.

- Для новичка совсем неплохо!

Я сообразил, что он делал мне комплимент - не без легкой издевки - по поводу моей довольно дилетантской попытки замаскироваться. Заикаясь, я вымолвил: - Простите. Я не знал, что здесь еще кто-то живет.

Оказалось, что я против воли пытаюсь имитировать его свистящее подшепетывание.

- О да, - поддержал меня он. - Здесь живем мы. И это прекрасно.

- Мы?

- Да, все мы. Смотрите!

Мы стояли у края первой галереи. Он обвел вокруг длинной рукой, указывая на все пространство магазина. Я взглянул. Но ничего не увидел. И ничего не услышал, кроме тяжелых шагов сторожа, удалявшихся куда-то в бесконечную даль, кажется, к подвальному этажу.

- Ну что, видите?

Знаете, бывает такое чувство, когда пристально всматриваешься в глубь полутемного вивария? Видишь какую-то кору, голыши, несколько листьев больше ничего. И вдруг камень испускает вздох - оказывается, это жаба. А вот и хамелеон, а вот и свернувшийся кольцом уж, а это богомол затаился среди листьев. Оказывается, вся эта застекленная штуковина кишмя кишит жизнью. И думаешь: а вдруг и здесь, по эту сторону стекла, то же самое? И, поеживаясь, глядишь себе на рукав, смотришь под ноги.

Это самое чувство охватило меня и в магазине. Я огляделся и ничего вокруг не увидел. Огляделся второй раз - и увидел пожилую даму, она выбиралась из-за громадных часов. А вот три девушки, стареющие инженю, донельзя истощенные, они жеманно улыбались перед входом в парфюмерный отдел. Волосы торчали тонким пушком, эдакой блеклой осенней паутинкой. Мужчина, такой же хрупкий и бесцветный, с внешностью полковника-южанина, он стоял и разглядывал меня, а сам при этом поглаживал усищи, которым могла бы позавидовать любая креветка. Из-за портьер и занавесей выплыла убогая дамочка, не исключено, имевшая литературные пристрастия.

Все они обступили меня, попархивая и посвистывая, будто кисея покачивалась на ветру. Глаза широко распахнуты и лучатся, но как-то плоско. А радужная оболочка начисто бесцветная.

- Совсем свеженький!

- Это же детектив! Надо позвать Людей Тьмы!

- Я не детектив. Я поэт. Я распростился с мирской суетой.

- Он поэт. Он пришел к нам. Его нашел мистер Роско.

- И он нами восхищается.

- Надо познакомить его с миссис Вандерпэнт. Меня отвели к миссис Вандерпэнт. Она оказалась местной матроной преклонных лет, почти совершенно прозрачной.

- Так вы поэт, мистер Снелл? Здесь вы найдете вдохновение. Я, пожалуй, могу претендовать на звание местной долгожительницы. Пережила три слияния и один капитальный ремонт-избавиться от меня им не удалось!

- Дорогая миссис Вандерпэнт, расскажите, как вы вышли на свет божий и вас едва не купили, приняв за картину Уистлера.

- Ну-у, это было еще до войны. Тогда я была поплотнее. Да, святая правда - приняли за картину, совсем уж покупать собрались, но у кассы вдруг спохватились - рамы - то нет. А когда за мной вернулись...

- ... Ее уже не было.

Их смех напоминал стрекот кузнечиков-вернее, привидений кузнечиков.

Уистлер Джеймс-английский художник XIX в.

- А где Элла? Где мой бульон?

- Уже несет, миссис Вандерпэнт. Сейчас, минутку.

- Прямо наказание, а не девчонка! Знаете, мистер Снелл, кто она? Найденыш! Она не совсем нашего круга. .

- В самом деле, миссис Вандерпэнт? Поразительно!

- Много лет, мистер Снелл, я жила тут совершенно одна. Когда в восьмидесятые годы наступили кошмарные времена, я решила укрыться здесь. Я была тогда молоденькой девушкой, и многие, спасибо им за доброту, даже называли меня красоткой, но мой несчастный папа обанкротился. В те дни для молоденькой девушки в Нью-Йорке "Брейсис" значил многое, поверьте, мистер Снелл. Мне казалось ужасной сама мысль, что приходить сюда наравне со всеми я больше не смогу. И я перебралась сюда навсегда. Я по-настоящему встревожилась, когда после кризиса тысяча девятьсот седьмого года тут начали появляться другие. Но скоро успокоилась, ибо это оказались милейшие люди! Судья, полковник, миссис Билби...

Я поклонился. Меня представляли.

- Миссис Билби пишет пьесы. Она из старого филадельфийского рода. Вам с нами будет очень уютно, мистер Снелл.

- Для меня это большая честь, миссис Вандерпэнт.

- Ну и, разумеется, вся наша милейшая молодежь пришла сюда в двадцать девятом. Их несчастные папы решили расстаться с жизнью, прыгнув вниз с крыш небоскребов.

Я вовсю раскланивался и присвистывал. На представление ушло немало времени. Кто бы мог подумать, что в "Брейсисе" живет так много народу?

- А вот наконец и Элла с моим бульоном. Тут я заметил, что молодежь не так уж и молода, несмотря на их улыбки, вежливые ужимки, платьица инженю. А вот Элле еще не было и двадцати. Одетая во что-то поношенное, она тем не менее напоминала живой цветок на французском кладбище или русалку среди коралловых полипов.

- Иди сюда, глупенькая! - Миссис Вандерпэнт тебя заждалась. Бледность ее была не такая, как у них; не мертвенная бледность чего-то, лежавшего под могильным камнем, лишь изредка способная вяло блеснуть. Ее бледность была сродни жемчужной.

Элла! Жемчужина этой самой далекой, самой сказочной пещеры! Маленькая русалка! И кто она здесь? Девочка на побегушках, ей перекрывают воздух существа, у которых вместо пальцев побелевшие от смерти... щупальца! Красноречие изменяет мне.

28 МАРТА. Итак, я довольно быстро свыкаюсь с моим новым полуосвещенным миром, с моим странным обществом. Постигаю замысловатые законы тишины и маскировки, которые довлеют над внешне независимыми прогулками и сборищами полночного клана. Как люто ненавидят они сторожа - именно его существование вынуждает их соблюдать эти законы, вносит ложку дегтя в бочку меда их праздных бдений!

- Гнусное, вульгарное создание! От него разит этим наглым солнцем!

На самом деле это вполне привлекательный молодой человек, для ночного сторожа даже очень молодой - не удивлюсь, если окажется, что его ранили на войне. Но местная публика готова разорвать его на части.

А со мной они очень милы. Им льстит, что в их рядах появился поэт. И все же я не могу ответить им взаимностью. У меня слегка стынет кровь в жилах, когда я вижу, с какой неизъяснимой легкостью даже пожилые дамы паучихами перебираются с одного балкона на другой. Или меня коробит оттого, что они унижают Эллу?

Вчера мы весь вечер провели за бриджем. А сегодня будут ставить пьеску миссис Билби "Любовь в царстве теней". Хотите верьте, хотите нет, но к нам в гости на спектакль стройными рядами придет другая колония-из "Уанамейкерса". Видимо, люди живут во всех больших магазинах. Считается, что приглашенным оказана большая честь, ибо мое новое общество - отъявленные снобы. Они с ужасом рассуждают о парии, который оставил заведение высокого пошиба на Мэдисон-авеню и теперь влачит жалкое и сумбурное существование в захудалом кафетерии. И с какой трагедией они пересказывают исчорию обитателя "Альт-манса" - тот столь пылко возлюбил висевшую на манекене клетчатую куртку, что в критическую минуту появился из тьмы и вырвал ее из рук покупателя. Как я понял, вся колония "Альтманса" в страхе перед расследованием была вынуждена перебраться резко вниз по социальной лестнице, в грошовую забегаловку. Что ж, пора собираться на спектакль.

14 АПРЕЛЯ. Мне удалось поговорить с Эллой. Раньше я не осмеливался - меня не покидает чувство, что хоть одна пара белесых глаз украдкой за мной наблюдает. Но вчера вечером, во время спектакля, на меня вдруг напала икота. Мне строго было велено идти в подвал и разрешиться от недуга там, среди мусорных ящиков, куда сторож не заглядывает никогда.

И вот там, во мраке, где стойко ощущался запах крыс, я услышал сдавленное рыдание.

- Что это? Это ты? Это Элла? Что с тобой, дитя мое? Почему ты плачешь?

- Они даже не разрешили мне посмотреть спектакль.

- И это все? Право, не нужно так расстраиваться.

- Я так несчастна.

И она поведала мне свою трагическую историю. Что вы об этом скажете? Когда она была маленькой девочкой, шестилетней сопливой девчонкой, она забрела в дальний угол магазина и где-то под прилавком заснула, а мама ее тем временем примеряла новую шляпку. Когда девочка проснулась, магазин был погружен во тьму.

- Я начала плакать, и тут они все повыходили и взяли меня. "Если мы ее отпустим, она все расскажет", - волновались они. А другие предлагали: "Нужно позвать Людей Тьмы". - "Пусть остается здесь, - решила миссис Вандерпэнт. Будет мне исправной служанкой".

- А кто эти Люди Тьмы, Элла? Когда я здесь появился, они их тоже поминали.

- Вы разве не знаете? О-о, это ужасно! Ужасно!

- Расскажи, Элла. Поделись со мной. Ее всю затрясло.

- Знаете гробовщиков, из фирмы "Конец пути", они ходят по домам, когда люди умирают?

- Да, Элла.

- Так вот, в их похоронном бюро, как и здесь, как в "Гимбелсе", как в "Блумингдейлсе", живут люди, такие, как эти.

- Какая мерзость! Но чем же они там пробавляются, в этом похоронном бюро?

- Мне почем знать? Туда присылают покойников, для бальзамирования. И те, кто там живет... они просто кошмарные! Даже наши и то перед ними робеют. Но если кто-то умирает или сюда на свою беду, забирается какой-нибудь взломщик, забирается и видит наших и может кому-нибудь рассказать...

- Так, так. Продолжай.

- Тогда наши посылают за теми, за Людьми Тьмы.

- Боже правый!

- Да, наши убирают труп в отдел медицинских товаров... труп или взломщика, связанного накрепко, если это взломщик - и посылают за теми, а сами все прячутся... потом те приходят... Господи! Я их однажды видела. Прямо черная тьма, тьма на двух ногах. Стра-ашно!

- А потом?

- Они заходят, где лежит покойник или бедняга-взломщик. У них там есть воск... и все прочее, что надо. А когда они уходят, на столе остается лежать восковой манекен. А уж потом наши его одевают, в костюм там или купальник, и ставят рядом с остальными манекенами, и никто ничего не замечаег.

- Но они ведь тяжелее других, эти манекены? Должны быть тяжелее.

- Нет. Совсем не тяжелее. Я думаю, там таких уже много-бывших покойников.

- Господи помилуй! И что, они и с тобой хотели так обойтись, с малым ребенком?

- Да, но миссис Вандерпэнт сказала, что я буду ее служанкой.

- Мне не нравятся эти люди, Элла.

- Мне тоже. Так хочется увидеть живую птичку.

- Сходи в отдел зоологии.

- Нет, это не то. Мне надо, чтобы она сидела на ветке с листочками.

- Элла, давай встречаться почаще. Будем приползать сюда и встречаться здесь. Я расскажу тебе про птичек, и про ветки, и про листочки.

1 МАЯ. Последние несколько вечеров в магазине только и разговоров было, что о грандиозном слете в "Блумингдейлсе", отовсюду доносился взволнованный шепот. Наконец долгожданная ночь наступила.

- Еще не переоделся? Ровно в два выходим. - Роско назначил себя (либо был назначен) моим поводырем и охранником.

- Роско, я ведь совсем новичок. Как подумаю, что надо выйти на улицу, у меня поджилки трясутся.

- Чепуха! Бояться нечего. Выскальзываем наружу по двое или по трое, встаем на тротуаре, ловим такси. Ты что, в старые времена никогда ночью на улицу не выходил? А коли выходил, значит, нас видел, и не раз.

- Боже правый, верно! Еще часто чесал в затылке: кто же это такие? Вон, значит, кто. Но, Роско, я весь в поту. И дыхание перехватывает. Боюсь, не простыл ли.

- Раз так, тебе лучше остаться. Не ровен час чихнешь, вся вечеринка может пойти насмарку.

Я решил довериться их жесткому этикету, который во многом диктовался боязнью быть обнаруженными, и оказался прав. Скоро все они ушли, прошуршав, как листья, косо летящие на ветру. Я тут же переоделся во фланелевые брюки, парусиновые туфли и модную спортивную рубашку - весь этот товар поступил в магазин только сегодня. Потом нашел уединенное местечко, вдали от накатанного маршрута сторожа. Там в поднятую руку манекена я вложил широкий лист папоротника, который изъял в отделе цветов, - сразу получилось молоденькое весеннее деревце. Ковер был песчаного цвета, как песок на берегу озера. Белоснежная салфетка, два пирожных, каждое украшено вишенкой. Оставалось только вообразить себе озеро и найти Эллу.

- Ой, Чарлз, что это?

- Я поэт, Элла, а когда поэт встречает такую девушку, как ты, его тянет на природу. Видишь это дерево? Пусть оно будет нашим. А вон озеро - более красивого я в жизни не видел. Вот трава, цветы. И птицы, Элла. Ты говорила, что любишь птиц.

- О-о, Чарлз, ты такой милый. Мне кажется, я слышу, как они поют.

- А это наш ленч. Но прежде чем приняться за еду, сходи за скалу и посмотри, что там.

Я услышал ее восторженный вскрик - она увидела летнее платье, которое я принес для нее. Когда она вернулась, весенний день одарил ее приветливой улыбкой, а озеро засияло ярче прежнего.

- Элла, теперь давай перекусим. Будем радоваться жизни. А потом поплаваем. Тебе так пойдет любой из этих купальников!

- Чарлз, давайте просто посидим и поговорим.

Мы сидели и говорили, а время растворилось, как во сне. Не знаю, сколько мы могли так просидеть, забыв обо всем на свете, если бы не паук.

- Чарлз, что вы делаете?

- Ничего, милая. Просто дрянной паучок, он полз по твоему колену. Это мне, конечно, привиделось, но иногда такие фантазии хуже реальности. Вот я и попробовал его поймать.

- Не надо, Чарлз! И уже поздно! Очень поздно! Они вот-вот вернутся. Мне пора домой.

Я отвел ее домой - в подвальный этаж, в кладовку с кухонной утварью - и поцеловал ее на прощанье. Она подставила мне щечку. Интересно, почему только щечку?

10 МАЯ. - Элла, я тебя люблю.

Прямо так и сказал. Мы уже несколько раз встречались. Целыми днями я мечтал о ней. Даже дневник не вел. А уж о стихах не могло быть и речи.

- Элла, я тебя люблю. Давай переберемся в салон для новобрачных. Что ты так испугалась, милая? Хочешь, вообще уедем отсюда. Поселимся в небольшом ресторанчике в Центральном Парке, помнишь такой? Там вокруг тысячи птиц.

- Прошу тебя... прошу тебя, не говори так!

- Но я люблю тебя, люблю всем сердцем.

- Ты не должен.

- А вот оказалось, что должен. Ничего не могу с собой поделать. Элла, только не говори мне, что ты любишь другого.

Она всхлипнула.

- Увы, Чарлз, люблю.

- Любишь другого, Элла? Одного из этих? Я думал, ты терпеть их не можешь. Наверное, это Роско. Только в нем и сохранилось хоть что-то человеческое. Мы с ним говорим об искусстве, о жизни, обо всем прочем. И он похитил твое сердце!

- Нет, Чарлз, нет. Он такой же, как остальные. Я их всех ненавижу. Меня от них с души воротит.

- Тогда кто же это?

- Он.

- Кто?

- Сторож.

- Не может быть!

- Может. От него пахнет солнцем.

- Боже, Элла, ты разбила мне сердце.

- Ты можешь остаться моим другом.

- Да, конечно. Я буду тебе как брат. Но как вышло, что ты его полюбила?

- О-о, Чарлз, это было так прекрасно. Я думала о птицах и замечталась, забылась. Только ты меня не выдавай, Чарлз. Они со мной знаешь что сделают? - Ну что ты! Не бойся. Продолжай.

- Ну, я замечталась, и тут появляется он, выходит из-за угла. А мне и деваться некуда-на мне было голубое платье. А вокруг всего несколько манекенов, и те в нижнем белье.

- Так, дальше, пожалуйста.

- Что мне оставалось делать? Я скинула платье и застыла как вкопанная.

- Понятно.

- Он остановился прямо возле меня, Чарлз. Посмотрел на меня. И коснулся моей щеки.

- И ничего не заметил?

- Нет. Она была холодная. Но, Чарлз, при этом он заговорил со мной... сказал: "Ай да крошка, вот бы таких на Восьмой авеню побольше". Какой прелестный комплимент, правда, Чарлз?

- Лично я сказал бы "на Парк-авеню".

- Ой, Чарлз, не становись похожим на них. Иногда мне кажется, что ты начинаешь походить на них. Велика ли разница, Чарлз, какую улицу назвать? Комплимент от этого не стал хуже.

- Может, и не стал, но сердце мое разбито. И как ты добьешься его взаимности? Ведь он живет в другом мире.

- Да, Чарлз, его - мир-Восьмая авеню. Я хочу перебраться туда. Чарлз, ты и вправду мой друг?

- Я тебе как брат, но сердце мое разбито.

- Я скажу тебе, что хочу сделать. Скажу. Я снова туда встану. Тогда он меня увидит.

- И что?

- Может, он снова со мной заговорит.

- Элла, дорогая, ты просто себя терзаешь. Себе же делаешь хуже.

- Нет, Чарлз. На сей раз я ему отвечу. И он заберет меня с собой.

- Элла, я не могу этого слышать.

- Тес! Кто-то идет! Я увижу птиц, Чарлз, настоящих птиц, увижу, как растут цветы. Это они вернулись. Тебе надо идти.

13 МАЯ. Последние три дня стали для меня настоящей пыткой. И вот сегодня я не выдержал. Ко мне подсел Роско. Сидел рядом и долго смотрел на меня. Потом положил руку на плечо.

- Что-то ты совсем раскис, старина, - посочувствовал он. - Может, выбраться в "Уанамейкерс" и покататься на лыжах?

На его доброту я не мог не ответить откровенностью.

- Нет, Роско, это не поможет. Дело мое гиблое. Я не могу есть, не могу спать. Даже писать и то не могу, понимаешь?

- Что с тобой? Затосковал по дневному свету?

- Роско... я влюбился.

- В кого-то из продавщиц? Из покупательниц? Но учти, Чарлз, это категорически запрещено.

- Нет, Роско, ни то, ни другое. Но все равно, надежды на взаимность никакой.

- Дорогой дружище, мне больно видеть тебя таким. Давай я помогу тебе. Выговорись, облегчи душу.

И тут... это было какое-то наваждение. Меня прорвало. Я ему доверился. Видимо, доверился, как же иначе? Во всяком случае, я не собирался выдавать Эллу, мешать ее бегству, силком держать здесь, пока ее сердце не потеплеет ко мне. Если такие намерения у меня все же были, то только подсознательные, клянусь!

Так или иначе, но я выложил ему все. От начала до конца! Он выслушал меня с сочувствием, но в этом сочувствии я уловил скрытое неодобрение.

- Ты ведь отнесешься к моей тайне с уважением, а, Роско? Кроме нас, знать об этом не должен никто.

- Не беспокойся, старина, буду нем как могила. И прямиком направился к миссис Вандерпэт - наверное. Во всяком случае, вечером атмосфера изменилась. Люди бледными промельками скользят мимо меня, нервно улыбаются, в этих улыбках что-то жуткое, садистское, замешенный на страхе восторг. Стоит мне к кому-то обратиться, отвечают уклончиво, смущаются и тотчас исчезают прочь. Вечер танцев почему-то отменили. Эллу я найти не могу. Придется выползать отсюда. Буду искать ее снова.

ПОЗДНЕЕ. Господи! Свершилось. В отчаянии я пошел в кабинет управляющего - оттуда сквозь стеклянные стены просматривается весь универмаг - и встал на вахту. Ровно в полночь появились они, небольшая группа, будто муравьи тащили свою жертву. Жертвой этой была Элла. Они отнесли ее в отдел медицинских товаров. Ее и еще кое-что.

Когда я возвращался сюда, навстречу прошествовала порхающая, шипяще-свистящая орава - это были Люди Тьмы, в паническом экстазе они оглядывались через плечо, стремясь остаться незамеченными. Спрятался и я. Как описать эти мрачные, утратившие человеческие черты существа, бесшумные словно тени? Они отправились туда... где была Элла.

Что мне делать? Выход один. Надо найти сторожа. И все ему рассказать. Мы с ним спасем Эллу. А если сила окажется на их стороне... что ж, тогда оставлю этот дневник на прилавке. Завтра, если буду жив, успею его забрать до открытия магазина.

Если нет, смотрите в витрины. Ищите там три новых манекена: двое мужчин - один из них с виду романтик - и одна девушка. У нее голубые глаза, настоящие васильки, а верхняя губа чуть приподнята.

Ищите нас.

А их выкурите отсюда! И уничтожьте - раз и навсегда! Отомстите за нас!

БЕШЕНЫЕ ДЕНЬГИ

Перевод. Муравьев В. , 1991 г.

Гуараль отвез телегу пробковой коры на шоссе, к перпиньянскому грузовику. Он возвращался домой, тихо-мирно шел рядом со своим мулом, ни о чем особенно не думал, и вдруг мимо него прошагал полуголый умалишенный, каких в здешней части Восточных Пиренеев никогда не видывали.

У них в деревне водились два-три головастых идиота, но этот был не такой. И не был он изможденный и буйный, как старик Барильеса после пожара. И не было у него крохотной усохшей головенки с языком-болтушкой, как у Любеса-младшего. Совсем какой-то небывалый полудурок.

Фуараль про себя окрестил его оголтелым: слепит и прыщет, будто солнце, в самые глаза. Красное тело так и прет из цветных лохмотьев-красные плечи, красные колени, красная шея, и широкое круглое красное лицо так и прыщет улыбками, словечками, смешками.

Фуараль догнал его на гребне горы. Тот уставился вниз, в долину, точно остолбенел.

- Боже мой! - сказал он Фуаралю. - Нет, вы только посмотрите!

Фуараль посмотрел: все было как всегда.

- Это я, дурак, - сказал полоумный, - шастаю, значит, туда-сюда по чертовым Пиренеям неделю за неделей и вижу все одно и то же: луга, березняк;сосняк, водопады, зеленым-зелено, словно тебе поднесли миску haricots verts! {Зеленых бобов (фр. ). } А вот же чего я все время искал! Почему никто не сказал мне об этом?

Как было отвечать на такой дурацкий вопрос? Ну, да умалишенные сами спрашивают, сами отвечают. Фуараль наподдал мулу и стал спускаться по дорожке, но полоумный шел с ним вровень.

- Что же это такое, господи? - говорил он. - Кусок Испании перетащили через границу, что ли? А может, это лунный кратер. Воды, наверное, никакой? Боже мой, ну и красногорье кругом! Смотрите-ка, а земля желто-розовая! Это деревни там виднеются? Или кости вымерших чудищ? Мне здесь нравится, говорил он. - Мне нравится, как смоковницы разверзают скалы. И как косточки разверзают смоквы.

О сюрреализме слышали? Вот он, сюрреализм жизни. А это что за роща? Пробковый дубняк? Похоже на окаменелых циклопов. О, дивные циклопы, вас обдирают донага разбойники-смертные, но я своей малой кистью на малом куске холста воскрешу вас к жизни в вашем пробчатом облачении!

Фуараль, уж на что человек не набожный, все-таки счел за благо перекреститься. Дурень нес околесицу всю дорогу, два или три километра. Фуараль отвечал ему "да" или "нет" либо хмыкал.

- Это моя земля! - голосил помешанный. - Ее сотворили для меня! Какое счастье, что я не поехал в Марокко! Это ваша деревня? Изумительно! А дома-то, поглядите - в три, в четыре этажа. Почему они - выглядят так, точно их нагромоздили пещерные жители - да-да, пещерные жители, не нашедши в скалах никаких пещер? А может, тут и скалы были да осыпались - вот оголенные пещеры и сгрудились на солнцепеке? Почему у вас нет окон? Нравится мне эта желтая колокольня. В испанском духе. А здорово, что колокол висит в железной клетке! Черный, как ваша шляпа. Мертвый. Может, потому здесь и тихо? Мертвый звук-висельник в лазури! Ха-ха! Разве не забавно? Или вам не по нутру сюрреализм? Тем хуже, друг мой, ибо вы, кстати, как раз и есть сырье для сновидений. Мне нравится, что вы все в черном. Тоже небось на испанский манер? Вы как прорехи в белом свете.

- До свидания, - сказал Фуараль.

- Погодите минутку, - попросил чужак. - Где бы мне тут приютиться? Гостиница у вас есть?

- Нету, - сказал Фуараль, заворачивая во двор.

- Вот черт! - сказал чужак. - Ну у кого-нибудь хоть можно переночевать?

- Нет, - сказал Фуараль. Дуралей был малость озадачен.

- Ладно, - сказал он наконец. - Пойду, по крайней мере, осмотрюсь.

И пошел по улице. Фуараль видел, как он заговорил с мадам Араго, и та покачала головой. Потом он сунулся к пекарю, пекарь тоже дал ему от ворот поворот. Он, однако же, купил у него каравай хлеба, а у Барильеса сыра и вина, сел на скамеечку, подзакусил и давай шляться по косогорам.

Фуараль решил за ним приглядеть и отправился на деревенскую верховину, откуда виден был весь склон. Дурень шатался без всякого толку: ничего не трогал, ничего не делал. Потом он вроде как стал пробираться к усадебке с колодцем, за несколько сот ярдов от деревни.

А усадебка-то принадлежала Фуаралю, через жену досталась: хорошее местечко, был бы сын, там бы и жил. Завидев, что чужака понесло в ту сторону, Фуараль пошел за ним без лишней, сами понимаете, спешки, но не так чтобы медленно. И точно, на месте оказалось, что дурень тут как тут, заглядывает в щели ставен, даже дверь подергал. Мало ли что было у него на уме.

Фуараль подходит, тот оборачивается.

- Здесь никто не живет? - спрашивает.

- Нет, - сказал Фуараль.

- А кто хозяин? - полюбопытствовал чужак. Фуараль не знал, что и ответить. Потом все-таки признался, что он и есть хозяин.

- А мне вы дом не сдадите? - спросил чужак.

- Для чего? - спросил Фуараль.

- Как то есть! - сказал чужак. - Чтобы жить.

- Зачем? - спросил Фуараль. Чужак тогда выставил руку, загнул большой палец и говорит, нарочито медленно.

- Я, - говорит, - художник, живописец.

- Ага, - говорит Фуараль.

Чужак загибает указательный палец.

- Я, - говорит, - смогу здесь работать. Мне здесь нравится. Нравится обзор. Нравятся те два ясеня.

- Ну и хорошо, - говорит Фуараль. Тогда чужак загибает средний палец.

- Я, - говорит, - хочу прожить здесь шесть месяцев.

- Ага, - говорит Фуараль.

Чужак загибает безымянный.

- Прожить, - говорит, - в этом доме. Который, с вашего позволения, выглядит на желтой земле точно игральная кость посреди пустыни. Или он больше похож на череп?

- Ого! - говорит Фуараль.

А чужак загибает мизинец и говорит: - За сколько франков - вы разрешите мне - жить и работать в этом доме шесть месяцев?

- Зачем? - говорит Фуараль.

Тут чужак аж затопотал. Вышел целый спор; наконец Фуараль взял верх, сказав, что в здешних краях никто домов не снимает: у всякого свой есть.

- Но мне-то надо снять этот дом, - сказал чужак, скрежеща зубами, чтобы картины здесь рисовать.

- Тем хуже для вас, - сказал Фуараль. Чужак разразился воплями на каком-то неведомом наречии, едва ли не сатанинском.

- Ваша душа, - сказал он, - видится мне крохотным и омерзительно кругленьким черным мраморным шариком на выжженном белом солончаке.

Фуараль сложил в щепоть большой, средний и безымянный пальцы, а указательным и мизинцем ткнул в сторону чужака: пусть его обижается.

- Сколько вы возьмете за эту лачугу? - спросил чужак. - Может, я ее у вас куплю.

И Фуараль с большим облегчением понял, что это, оказывается, простой, обычный, жалкий идиот. У него и штанов-то нет, чтоб как следует прикрыть задницу, а он зарится на этот прекрасный крепкий дом, за который Фуараль просил бы двадцать тысяч франков, было бы у кого просить.

- Ну! - сказал чужак. - Так сколько же? Фуаралю надоело зря время терять, и он былне прочь напоследок слегка позабавиться, вот они сказал: Сорок тысяч.

- Дам тридцать пять, - отозвался чужак. Фуараль от души расхохотался.

- Хорошо смеетесь, - заметил чужак. - Я бы такой смех, пожалуй, нарисовал. Изобразил бы, как сыплются свежевырванные с корнями зубы. Ну и как? Не отдадите за тридцать пять? Задаток могу прямо сейчас.

И, вытащив бумажник, этот полоумный богатей зашуршал одним, двумя, тремя, четырьмя, пятью тысячефранковыми билетами перед носом Фуараля.

- Останусь буквально без гроша, - сказал он. - Но на худой-то конец я ведь могу его перепродать?

- С божией помощью, - сказал Фуараль.

- А что, стану-ка я сюда ездить, - сказал тот. - Боже ты мой! Да за шесть месяцев я здесь столько понарисую - на целую выставку. В Нью-Йорке все с ума свихнутся. А я снова сюда и наработаю еще на одну выставку.

Фуараль, ошалев от радости, даже и не пытался что-нибудь понять. Он стал неистово нахваливать свой дом: затащил покупателя внутрь, показал ему печку, выстукал стены, заставил заглянуть в трубу, в сарай, в колодец...

- Ладно, ладно, - сказал чужак. - Отлично. Все отлично. Побелите стены. Подыщите мне какую-нибудь женщину - прибираться и стряпать. Я поеду обратно в Париж и вернусь с вещами через неделю. Слушайте: занесите в дом тот вон стол, два-три стула и кровать. Остальное я сам привезу. Вот ваш задаток.

- Нет, нет, - сказал Фуараль. - Все надо сделать честь по чести, при свидетелях. Потом вот приедет законник, он выправит какие надо бумаги. Пошли со мной в деревню. Я позову Араго, он человек надежный. Еще Гиза, он очень надежный. И Винье, он надежный, как могила. Разопьем бутылку старого вина, у меня есть, я поставлю.

- Прекрасно! - сказал ниспосланный богом юродивый.

В деревню и пошли. Явились Араго, Гиз, Винье, надежные, как каменная стена. Задаток был уплачен, вино откупорено, чужак заказал еще, в дом набилась куча народу. Кого не пустили, те стояли снаружи, слушали доносившийся хохот. Можно было подумать, будто в доме свадьба или какое-нибудь безобразие. Фуаралева старуха и та выходила постоять в дверях, показать себя людям.

Спору нет, было в этом сумасшедшем что-то умопомрачительное. Вечером, после его ухода, они основательно потолковали о нем между собой.

- Слушаешь его, - сказал коротышка Гиз, - и точно пьян, ни гроша не потратив. Вроде и понятно, и непонятно - как по воздуху летишь; и смех берет.

- А мне как маслом по сердцу смазали: вдруг показалось, будто я богач богачом, - сказал Араго. - И не то что вот у меня, скажем, схоронено свое в дымоходе, а как если бы... ну, как если хоть сори деньгами - не переведутся.

- Мне он нравится, - сказал коротышка Гиз. - Мы с ним друзья.

- Это ты чепуху мелешь, - сказал Фуараль. - Он же полоумный. А дела с ним у меня.

- Я подумал, пожалуй, он и не такой уж полоумный, когда он сказал, что твой дом глядит из земли как старый череп, - сказал Гиз, неспроста небось отводя глаза.

- Может, даже и не обманщик? - спросил Фуараль. - Если хочешь знать, он еще сказал, будто дом похож на игральную костяшку посреди пустыни. Так как же, череп или костяшка?

- Я, говорит, из Парижа, - сказал Араго. - И прямо тут же: я, мол, американец.

- Да, да. Что и говорить, самый настоящий обманщик, - подтвердил Кес. Может статься, мошенник из мошенников-недаром разъезжает по всему свету. Но, к счастью, вдобавок полоумный.

- Вот и покупает дом, - сказал Лафаго. - Были б мозги при нем, он бы - этакий-то обманщик - забрал его себе, и все тут. А так покупает. За тридцать пять тысяч франков!

- Человек полоумный, будь он семи пядей во лбу, все равно что вывернутый мешок, - сказал Араго. - А если он вдобавок набит деньгами, то...

- ... то деньги так и сыплются, - продолжил Гиз.

Чего же лучше-то. Все с нетерпением поджидали чужака. Фуараль побелил дом, прочистил дымоходы, повсюду прибрал. И уж будьте уверены, хорошенько все обыскал на случай, если покойный тесть три года назад где-нибудь что-нибудь схоронил, а тот дурень об этом как-нибудь прослышал. С парижанами, с ними держи ухо востро.

Чужак возвратился, и его пожитки целый день перевозили на мулах от шоссе, где они были сгружены с машины. К вечеру все собрались в доме - свидетели, помощники и прочие. Оставались сущие пустяки - получить денежки.

Фуараль намекнул на это деликатней деликатного. Чужак заулыбался, без всяких проволочек сходил в комнату, куда свалили его скарб, и живо принес какую-то книжечку, всю из маленьких billets, вроде тех лотерейных, какие пробуют вам всучить в Перпиньяне. Он оторвал верхний билетик.

- Пожалуйста, - сказал , он, протягивая билетик Фуаралю. - Тридцать тысяч франков.

- Не пойдет, - сказал Фуараль.

- Что еще за новости? - удивился чужак.

- Таких бумажечек я навидался, - сказал Фуараль. - И написано на них, друг мой, было не тридцать, а триста тысяч. Только потом тебе говорят, что они не выиграли. Нет, мне бы лучше деньгами.

- Это и есть деньги, - сказал чужак. - Все равно что деньги. Предъявите это, и вам выдадут тридцать тысячефранковых кредиток, таких самых, какие я вам дал в тот раз.

Фуараль слегка опешил. В здешних краях принято рассчитываться под конец месяца. Опасаясь сорвать сделку, он положил бумажонку в карман, распрощался и пошел в деревню следом за остальными.

Чужак освоился и вскоре со всеми перезнакомился. Фуараль, у которого на душе кошки скребли, исподволь выспрашивал его. Оказалось, что он и правда из Парижа - там он жил; и в самом деле американец - оттуда родом.

- А во Франции, значит, родственников нет? - спросил Фуараль.

- Никаких родственников.

Так-так-так! Ну, Фуараль надеялся, что с деньгами все обойдется. Однако дело-то было не только в деньгах. Никаких родственников! Тут не мешало поразмыслить. Фуараль отложил это дело на потом, чтобы толком обмозговать как-нибудь ночью, когда сон на глаза не пойдет.

В конце месяца он взял свою бумажонку и отправился за деньгами. Дуралей сидел под ясенем почти нагишом и знай себе разрисовывал кусок холста. И что бы, вы думали, он взялся рисовать? Да паршивые оливы Рустана, с которых на людской памяти ни оливки не сняли!

- В чем дело? - сказал полоумный. - Я занят.

- Вот, - сказал Фуараль, протягивая бумажку. - Мне деньги нужны.

- Ну и какого же дьявола, - спросил тот, - вы пристаете ко мне, а не получаете свои деньги?

Фуараль еще ни разу не видел его таким сердитым. Хотя вообще-то известно: тронь весельчака за мошну - и куда все веселье делось?

- Послушайте-ка, - сказал Фуараль, - это дело очень серьезное.

- Нет, уж лучше вы послушайте, - сказал, чужак. - Вот эта штука называется чек. Я дал его вам, а вы с ним ступайте в банк. В банке вам дадут деньги.

- В каком банке? - спросил Фуараль.

- В вашем банке. В любом банке. В перпиньянском банке, - сказал чужак. - Поезжайте в Перпиньяв, и дело с концом.

Фуаралю все же очень хотелось получить наличными, и он объяснил, что он человек бедный, а в Перпиньян целый день проездишь, и слишком это накладно выходит для такого, как он, самого что ни на есть бедного человека.

- Ну вот что, - сказал чужак. - Сами знаете, что барыш вы отхватили преизрядный. Не мешайте мне работать. Езжайте с чеком в Перпиньян, оно того стоит. Я вам свое заплатил с лихвой.

Фуараль смекнул: верно, Гиз наболтал, что, мол, дом не по цене продан. "Ладно же, недомерочек, мы об этом поразмыслим на досуге, долгим дождливым вечерком". Однако делать было нечего. Пришлось надеть черный праздничный костюм, доехать на муле до Эстажеля, пересесть на автобус, и автобус привез его в Перпиньян.

А в Перпиньяне хуже, чем в обезьяннике. Тебя толкают, на тебя пялятся, хихикают тебе в лицо. Если у человека дело - ну, скажем, в банке - и он стоит на тротуаре перед входом, чтобы к этому банку присмотреться, так его за пять минут с полдюжины раз отпихнут на мостовую; спасибо, коль жив останешься.

Ну, все же Фуараль попал наконец в банк. Там, как зайдешь, глаза разбегаются. Медные перила, полированное дерево, часы не меньше церковных, и чучела в халатиках сидят-копошатся в деньгах, точно мыши в сыре.

Он встал в сторонку и прождал с полчаса, но никто его словно не замечал. Наконец какое-то чучелко подозвало его к медным перилам. Фуараль порылся в кармане и вытащил чек. Чучелко поглядело на него, как на простую бумажку. "Пресвятая дева!" - подумал Фуараль.

- Хочу обменять на деньги, - сказал он.

- Состоите вкладчиком нашего банка?

- Нет.

- Угодно открыть счет?

- Деньги мне выдадут?

- А как же. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь. Распишитесь на обороте чека. Вот, возьмите. Распишитесь здесь. Благодарю вас. Всего хорошего.

- А тридцать тысяч франков? - воскликнул Фуараль.

- С этим, дорогой мосье, придется подождать - чек надо учесть в расчетной палате. Зайдите через неделю.

Фуараль отправился домой, порядком ошеломленный. Неделя прошла тревожно. Еще днем он более или менее рассчитывал получить свои деньги, а ночью только закрывал глаза, как ему казалось: вот он входит в банк, и все чучела в халатиках дружно клянутся, что первый раз его видят. Однако он кое-как перетерпел и точно в назначенный срок снова появился в банке.

- Угодно чековую книжку?

- Нет. Мне просто деньги. Деньги мне.

- Всю сумму? Хотите закрыть счет? Так-так. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь. Фуараль расписался.

- Пожалуйста. Двадцать девять тысяч восемьсот девяносто.

- Но, мосье, ведь было тридцать тысяч!

- Но, дорогой мосье, сборы.

Фуараль понял, что тут ничего не поделаешь. Он ушел с деньгами в кармане. Неплохо, конечно. Но остальные сто десять франков! Это же хуже гвоздя в сапоге.

Дома Фуараль сразу пошел разговаривать с чужаком.

- Я человек бедный, - сказал он.

- Я тоже, - сказал чужак. - У меня гроша лишнего нет, чтобы приплачивать вам за то, что вы не умеете получать деньги по чеку.

Такой гнусной лжи свет еще не видывал. На глазах ведь у Фуараля чужак оторвал один чудной верхний billet в тридцать тысяч франков из маленькой книжечки, а там их оставалась еще целая пачка! И опять же тут ничего нельзя было поделать: простого честного человека всегда водят за нос и топчут ногами. Фуараль отправился домой и спрятал свои несчастные двадцать девять с чем-то тысяч в коробочку за камнем дымохода. Другое дело, были бы это круглые тридцать тысяч. Какая дикая несправедливость!

Да, тут было о чем подумать вечерами, и Фуараль крепко поразмыслил. Он решил, что одному, пожалуй, не справиться, и позвал Араго, Кеса, Лафаго, Винье, Барильеса. Только Гиза не позвал. Это ведь Гиз, а не кто другой наболтал чужаку, будто он переплатил за дом, и вообще его растревожил. Так что пусть Гйз идет гуляет.

Прочим он все объяснил очень доходчиво.

- Родственников нигде в наших местах нет. А в книжечке, дорогие друзья, сами видели-десять, двенадцать, пятнадцать, а может быть, и двадцать этих чудных маленьких billets.

- А если кто-нибудь за ним явится? Кто-нибудь из Америки?

- Да ушел куда-то, ушел пешком, по-дурацки, как пришел, так и ушел. Что угодно может случиться с полоумным, который болтается без дела и сорит деньгами.

- Это верно. Все может случиться.

- Но надо, чтоб случилось, пока законник не приехал.

- И это верно. Пока что даже кюре его не видел.

- Дорогие друзья, на свете должна быть справедливость. Без нее ни туда ни сюда. У человека, у честного человека, нельзя вынимать из кармана сто десять франков.

- Нет, такое недопустимо.

Ночью эти честнейшие люди покинули свои дома, высокие известково-белые строения, продырявленные черными тенями и в лунном свете еще больше, чем в солнечном, похожие на груды выцветших костей среди пустыни. Без лишних разговоров взошли они по склону и постучались в дверь к чужаку.

Через недолгое время они возвратились и один за другим, опять-таки без лишних слов, скользнули в свои черным-черные двери, вот и все.

Целую неделю деревня на первый взгляд жила по-прежнему. Разве что глухие темные провалы, эти прорехи в беспощадном свете, стали глубже. И в каждой черной глуби затаился человек с двумя замечательными billets по тридцать тысяч франков. Хорошо: тут и глаза ярче, и одиночество приятнее, и человек, как сказал бы тот художник, подобен фабровскому тарантулу, неподвижно поджидающему в глубине своей норы пеструю муху.

Но того художника теперь уже трудновато было припомнить. Его болтовня, его смешочки и даже его предсмертный всхлип никакого эха не оставили. Все это минуло, словно раскаты и вспышки вчерашней грозы. Так что, исключая заботы утренние и вечерние, которые привычно заслоняли жизнь, никто из дому не вылезал. Жены их почти не решались с ними заговаривать, а сами они были слишком богаты, чтобы разговаривать между собой. Гиз узнал, в чем делодело-то было не тайное, кроме как для посторонних, - и Гиз прямо-таки взбесился. Но жена пилила его с утра до вечера, и ему некогда было разбираться с соседями.

Под конец недели Барильес вдруг возник в дверях своего дома. Большие пальцы он заложил за пояс, лицо его потеряло свинцовый оттенок и приобрело сливовый, осанка выражала сердитую решимость. Он перешел улицу к дому Араго, постучался и прислонился к дверному косяку. Араго вышел и прислонился напротив. Они поговорили кое о чем, так, вообще, потом Барильес, отбросив окурок сигареты, вскользь и между прочим упомянул один участочек на земле Араго, где имелись сарай, виноградник и оливковая роща.

- Черт, ей-богу, знает, - сказал Барильес. - От червяка прямо нынче спасенья нет. А так, в былые времена, рощица-то не пустяки стоила.

- Именно что черт, - сказал Араго. - Вот хочешь верь, хочешь не верь, друг дорогой, а я, бывало, имел с этой рощицы, что ни год, добрые три тысячи франков.

Барильес издал те звуки, которые в здешних местах сходят за хохот.

- Ты меня прости! - сказал он. - Мне послышалось, ты сказал - три тысячи. Три сотни-это конечно. Если, скажем, случится хорошая погода, то три сотни можно шутя выручить.

Поговорили сначала вежливо, потом насмешливо, злобно, яростно и отчаянно; закончили сердечным рукопожатием, и участочек был продан Барильесу за двадцать пять тысяч франков. Позвали свидетелей: Барильес отдал один billet и получил пять тысяч сдачи от Араго из коробочки, хранившейся в дымоходе. Сделка всех порадовала: видать, дело пошло.

Оно и правда пошло. Тут же на месте начались pour parlers {Переговоры (фр. ). } на предмет продажи мулов Винье Кесу за восемь тысяч; потом Любес продал Фуаралю свой подряд на пробку за пятнадцать; дочь Рустана была сосватана за брата Винье с приданым в двадцать тысяч; и медная рухлядь мадам Араго пошла общим счетом за шестьдесят пять франков, после ожесточенной торговли.

Один лиш Гиз остался ни при чем; впрочем, Любес по пути домой, изрядно накачавшись, сунулся за порог к изгою и внимательно оглядел его жену Филомену сверху донизу, с головы до ног, раза три. Интерес его был вялый и неуверенный; но все же с лица Гиза сошло горькое и угрюмое выражение.

Но это было только начало. Вскоре торговля оживилась и торговать стали по-крупному. Бум, он бум и есть. Сдачу что ни день выкапывали из-под плитняка, извлекали из соломенной матрасной трухи, доставали из дырок в балках и тайников в стенах. Когда эти замороженные суммы оттаяли, деревня расцвела, будто орхидея, прянувшая из сухого стебля. Вино лилось рекой и орошало каждую сделку. Давние недруги шли на мировую. Увядшие девицы обнимали юных женихов. Богатые вдовцы женились на молоденьких. Иные из людишек поплоше носили не снимая праздничные костюмы: к примеру, тот же Любес, коротавший вечера в доме Гиза. А Гиз вечерами гулял по деревне, угрюмости его как не бывало, и приценивался к упряжи у Лафаго и к отличному Ружью у Рустана. Поговаривали о празднестве, особом и небывалом, после сбора винограда - но поговаривали шепотом, чтобы кюре не прослышал.

Фуараль, признанный главарь, не пожелал ударить в грязь лицом и сделал потрясающее предложение. Он предложил ни больше ни меньше чем проложить дорогу для грузовиков от шоссе на гребне горы до самой Деревни. Ему возражали: придется, мол, бог знает сколько заплатить работникам.

- Это да, - сказал Фуараль, - только мы потом и сами внакладе не останемся. Столько и полстолько возьмем за свой продукт.

Предложение прошло. Деревенские мальчишки и те приобщились к выгодам. Барильес переименовал свою лавочку в "Кафе-мороженое, вселенское и пиренейское". Вдова Луайо предложила помещение, стол и даже одежду одиноким женщинам; по вечерам она принимала избранных гостей. Барильес съездил в Перпиньян и вернулся с распрыскивателем, который должен был удвоить урожай с его нового оливкового участка. Любес тоже съездил и вернулся с ворохом дамского белья, и белье это измышлял разве что дьявол. Съездили туда два-три отпетых картежника - и вернулись с новенькими сверкающими колодами - как ни сдай, а на руке словно одни короли да тузы. Съездил и Винье - и вернулся с вытянутой физиономией.

Торговали все размашистее, и все больше требовалось наличных. Фуараль выступил с предложением: - Съездим-ка мы все в Перпиньян, все, как один, зайдем в банк, шлепнем на конторки наши billets и покажем чучелкам, кто настоящие-то богачи. Да у них и денег на нас вряд ли хватит!

- Свои сто десять они возьмут, - сказал Кес.

- Плевать на сто десять! - заявил Фуараль. - А уж потом, друзья мои дорогие, потом - ха-ха! - грешим один раз! Говорят, эти-то, которые там, у них одного запаху на пятьдесят франков! С ума сойти! Ковры на лестницах, все рыжие, любую гадость захочешь - пожалуйста! Завтра!

- Завтра! - подхватили они хором; и назавтра все отправились в Перпиньян с сияющими лицами, разодевшись будто на праздник. Всякий дымил, как паровоз, и все помыли ноги.

Путешествие выдалось на славу. Они останавливались у каждого кафе и все, что там ни есть, спрашивали почем. А в Перпиньяне они шли сомкнутым строем; и если на них пялились, то наши друзья не оставались в долгу. Переходя дорогу к банку, Фуараль спросил: - А где же Гиз? - и притворился, будто ищет его взглядом. - Разве ему ничего не причитается?

Тут они все расхохотались. И хоть ты что, не могли принять серьезный вид. Так, давясь от хохота, они один за другим прошествовали в дверь-вертушку, и наконец она крутнулась за последним из них.

ВЫ ОПОЗДАЛИ ИЛИ Я СЛИШКОМ РАНО?

Перевод. Евдокимова Н. , 1991 Г.

За городом я приемлю нормальный, общепринятый порядок вещей, поступая точно так же, как поступает любой другой: рано встаю, ем когда положено, в дождь поднимаю воротник пальто. Я понимаю причины, обусловившие необходимость утреннего бритья, и бреюсь поутру изо дня в день.

Другое дело в городе. Когда я живу в городе, меня не влекут к себе часы "пик", олицетворяющие в моем восприятии картину "Грачи прилетели". Прилив и отлив у какой-либо подводной пещеры не пугает меня больше, чем приток и отток у хладных зевов контор и жарких зевов ресторанов. Не нахожу ни хода времени, ни необходимости дождя, ни смысла в трезвости, ни радости в питии, ни целесообразности в платежах, ни планомерности в жизни. Существую в чужеродном лабиринте как насекомое среди людей или же как человек в муравейнике.

Презираю жалкое превосходство хмурого дня над беззвездной ночью. Портьеры у меня всегда задернуты; сплю я, когда глаза закрываются, ем, когда спохвачусь, а читаю и курю непрерывно, разрешаю душе беспрепятственно покидать мое ущербное неухоженное тело и редко докучаю ей расспросами по возвращении.

Моя квартира - в одном из самых каменных домов старинного квартала "Инне Корт". Прислугу не держу, так как вечно собираюсь на той неделе за город, хотя порой задерживаюсь на месяцы и даже... не знаю на сколько времени. Делаю умопомрачительные запасы сигарет, а из еды - что в голову придет: пусть меня ничто не отвлекает от пейзажей Сатурна или от неописуемых тургеневских садов, пусть ничто не понуждает выходить на улицу.

На руках у меня ужасающие следы ожогов от сигарет; они догорают, зажатые между пальцами, покуда я прохаживаюсь в компании женщин с кошачьими головами. Ничто не кажется мне причудливым, когда я выныриваю из таких грез, разве что я отогну портьеру и выгляну на площадь. Тогда порой приходится надавливать ладонями на сердце, чтоб возобновить дыхание, о котором я совершенно позабыл.

Во скольких поездках, любовях и местностях меня то и дело подстерегала и в пух и прах разбивала переполненность блюдца, не позволяющая моей руке загасить сигарету. Привычка, ведающая; подобными мелочами, потребовала какой-нибудь другой емкости. Я встал, удерживая при себе мысли, как держишь в руках до краев наполненный бокал, и откочевал в ванную, направляемый смутным воспоминанием о мыльнице, которая лежала там заброшенная, как пустая раковина на пустынном берегу опустошенного разума. Но поглощенная Бог ведает каким морским валом, эта скорлупа исчезла, а мои оживающие глаза, поначалу бесцельно перебегавшие с предмета на предмет, вскоре вновь потребовали моего полного возвращения из грез (бедняга Крузо!), чтобы воззриться на пробковый коврик, на свежий, мокрый, поблескивающий отпечаток голой ноги.

Не много времени мне понадобилось, чтобы убедиться: я сух, облачен в пижаму и комнатные туфли, меня никак не назовешь свежевымытым. Более того, след ноги, где отпечатки пальцев округлы как отборный жемчуг, не был ни длинным, как у мужчины, ни когтистым, как у медведя; не был он и следом моей конечности. Это была ножка женщины, нимфы, пеннорожденной Венеры. Я вообразил, будто мой скитальческий дух вернул мне спутницу с брега какого-то обетованного моря, из какой-то более удачливой раковины.

Пылающими глазами впивал я влажный отпечаток; под моим взглядом он подсыхал. Вбирал его не воздух, а я - я ни с кем не делился. Разглядывал днями и ночами, обстраивал ладные виноградинки крутыми стопами, столь же изящными щиколотками, пропорционально округлыми лодыжками. Я вычислил колени, бедра, груди, предплечья, плечи, пухлые ладошки и удлиненные пальцы, полную шею, маленькую головку, длинный локон зеленовато-золотых волос, подобный изгибу морской волны.

Где появился один босой след, там появится и другой; я не сомневался, что в скором времени удостоюсь лицезреть тусклое поблескивание ее волос. При этой мысли я тотчас же ощутил волчий аппетит и принялся беспокойно слоняться из комнаты в комнату.

С безответным одобрением я отметил, что к присутствию богини небесчувственна даже неухоженная мебель: замерла, чистенькая и опрятная, как провинциалы в музее. Под незримыми ножками божества новыми цветами расцвел ковер, словно зовут ее не Венера, а Персефона. В открытое окно лился солнечный свет и потоки теплого воздуха. Когда же это я успел раздернуть гардины, как бы высылая приглашение солнцу и воздуху? Быть может, она сама это проделала? Однако немыслимо уследить за всякими пустяками, как они ни прелестны. Я возмечтал увидеть глянец ее волос.

- Прости меня за то, что я смирялся с бледностью усопших! Прости, что я беседовал с женщинами, которые пахли как львицы! Покажи мне свои волосы!

Меня грызла жестокая тоска по существу, которое все время находилось рядом. "А вдруг, - подумал я, проснувшись в своей неведомо почему свежей постели, - а вдруг она ужасающе вынырнет в темноте, белоснежная как мрамор и такая же холодная!" И в тот же миг ощутил прерывистые дуновения тепла у себя на щеке и понял, что она дышит совсем рядом. Обхватить руками было нечего, кроме воздуха. Днями напролет слонялся я из угла в угол, причем кипящая кровь во мне выла как собака на луну: "Здесь ничего, кроме пустоты".

Убедил себя, что это вздор. Я видел след красы, ощущал тепло жизни. Постепенно божественную невидимость начнет преломлять один орган чувств за другим, покуда божество не предстанет как изваянное из хрусталя, а потом - из плоти и крови. И стоило мне только переубедить себя, как я увидел на зеркале налет ее дыхания.

Я увидел, как неведомо откуда взявшиеся цветы раздвинули свои лепестки, когда она уткнулась в них лицом. Поспешив туда, я уловил аромат - не цветочный, а ее волос.

Я повалился на пол и разлегся как пес на пороге, где один или два раза в сутки мог ощутить легкое дуновение - это колыхалась на ходу ее юбка. Я ощущал движение ее тела или же кратковременное потускнение света там, где она двигалась; я ощущал биение ее сердца.

Порой, как бы краешком глаза, я видел (а может, мне казалось, будто вижу) не ее ослепительную кожу, нет, но солнечные блики на ее плоти, которые исчезали, стоило мне пошире распахнуть глаза.

Теперь я знал, где она движется и как движется, но меня губило сомнение, ибо двигалась она не по направлению ко мне. Возможно ли существование еще одной жизни, которая для нее ощутимее моей, а для меня еще менее осязаема, чем мое божество? Или божество томится тут у меня в нежеланном заточении? Неужели все эти движения, все эти передвижения не в мою сторону, - всего лишь перемещения женщины, мечтающей о побеге?

Трудно сказать. Я думал, что пойму все, если услышу ее голос. Или пусть она слышит меня.

Денно и нощно я ей твердил: - Заговорите со мной. Дайте мне услышать ваш голос. Скажите, что вы меня простили. Скажите, что вы здесь навеки. Скажите, что вы моя.

Денно и нощно я вслушивался в пустоту, ловя ответ.

Я ждал в невыразимом молчании, подобно звездочету, который в такой же кромешной тьме ждет луча света от звезды, в существование которой у него есть все основания верить. В конце концов, когда я утратил и веру и надежду, до меня донесся звук... или же нечто, столь же недалеко ушедшее от звука, сколько блик света на ее щеке от кожи щеки.

С тех пор, живя одними лишь барабанными перепонками, не шевелясь, не дыша, я ждал. А призрачный звук нарастал: он проходил различные, бесконечно малые ступеньки громкости. Вот - звук за секунду перед дождем; вот - трепыханье крылышек, бессвязное бормотание воды; вот - слова, унесенные ветром; вот - слова на иностранном языке; причем звуки становились все отчетливее, ближе.

Временами меня подводил слух, точно так же как других подводит зрение: глаза вдруг застилаются слезами, как раз перед тем как предстоит вновь увидеть издавна любимое лицо после непередаваемо долгой разлуки. Или вдруг на нее нападало молчание, и тогда я уподоблялся путнику, идущему на журчание ручья и внезапно переставшему слышать это журчание из-за того, что ручей нырнул в кущу деревьев или ушел под воду. Но свой "ручей" я находил заново, и с каждым разом он становился чище и отчетливее. Уже можно было различить слова: я расслышал слово "любовь", расслышал слово "счастье".

Но вот уши мои полностью распахнулись, и я услышал сдержанное "ах", даже сам шелест раздвигаемых губ. Она еще что-нибудь произнесет!

Каждый звук был четок как колокольчик. Она сказала: - Ах, дивно! Тишина такая, Гарри здесь хорошо работается. А угадай, каким чудом нам достался этот дом! Предыдущего владельца нашли мертвым в кресле, и с тех пор говорят, будто здесь водятся привидения.

КОГДА ПАДАЕТ ЗВЕЗДА

Перевод. Евдокимова Н . 1991 г.

В аду, как и в прочих известных нам местностях, условия созданы - хуже некуда. Приспособленные к окружающей среде, энергичные и честолюбивые дьяволы на них почти не реагируют. Надеются улучшить свою участь, а рано или поздно стать демонами высших категорий.

В кишащей массе посредственных заурядных дьяволов-трудяг любые эскапистские стремления в достаточной степени улаживаются благодаря развлечениям, аналогичным радио и телевидению: можно мельком поглядеть то, что там выдают за рай, остальное же время - оглушительная реклама.

Однако бывают там ленивые, никчемушные, совершенно недьявольские дьяволы, только и мечтающие, как бы выбраться из ада со всеми его прелестями, а некоторым даже удается осуществить эту свою мечту. Начальство не тратит излишних усилий на то, чтобы водворить беглецов на место: они, как правило, повсюду не справляются с порученной работой и лишь становятся обузой для общества.

Кое-кто из беглецов поселяется на всяких там миниатюрных планетоидах, бессистемно разбросанных по внешней кромке Плеяд. Эти крохотные мирки вздымаются подобно зеленым атоллам средь вековечной сини. Здесь дезертиры сколачивают себе жалкие хижины и влачат убогое существование, промышляя дилетантской ловлей душ человеческих. Живут как бичкомеры, с каждым годом становятся на год жирнее и ленивее, зато сравнивают себя с мятежниками работоргового судна "Баунти".

Когда им хочется разнообразия, они заплывают в лазурный эфир, порою достигая даже скалистых берегов Рая, - только для того, чтобы хоть краем глаза увидеть девушек, которые, само собой разумеется, ангельски прекрасны.

Скалистые берега Рая, можете быть уверены, утыканы летними санаториями и хорошо ухоженными купальными пляжами. Попадаются также тихие лиманы и не пользующиеся популярностью "дикие" пляжи, где эфир умывается в сапфировых волнах, набегающих на вызолоченные скалы, равно как на песок такой зернистости, что при виде его всякий мало-мальски порядочный старатель немедля схватился бы за лопату и лоток. Здесь, где не наткнешься на ангела-спасателя с распахнутыми крылами, купаться строжайше запрещено. А все потому, что иной раз сюда заносит кого-нибудь из засекретившихся, акулоподобных беглых дьяволов, и заплывший сюда против всяких правил должен быть готов расхлебывать последствия. Однако вопреки риску, а может-благодаря ему, кое-кому из младшего райского поколения хлеба не давай, а дай нарушить хоть какое-то правило (впрочем, это характерно для младших поколений практически повсюду).

И вот в одно прекрасное утро некая восхитительная юная ангелица появилась в одном из запретных приморских гротов. Погода стояла на славу, а сердечко красавицы трепетало точь-в-точь как струны ее арфы. Ангелица предчувствовала, что ее блаженное состояние может с минуты на минуту расцвести, обернувшись состоянием еще более блаженным. Она долго сидела на нависающей скале и пела-звонко, как жаворонок в утреннем небе. Потом встала, одну за другой приняла несколько балетных поз, сама не зная для чего, и в конце концов белой лебедью порхнула в упоительный эфир.

А там вблизи берега на отмели околачивался немолодой, ожиревший, совершенно неинтересный дьявол, имея целью не что иное, как подглядывать за купальщицами. При виде прелестного создания в старом распутнике возникло неодолимое щекочущее томление; оно вскипело в черном закосневшем сердце наподобие пузыря в котле со смолой. Дьявол извернулся и ухватил ангелицу, как могла бы ухватить красавицу-купальщицу акула, и впавшую в обморочное состояние умчал к себе на маленькую зеленую планетку, доставил на покосившуюся веранду своей хижины, которая как ни в чем не бывало высовывалась из-за скал на обозрение всему миру, точь-в-точь наподобие рыбацкого шалаша, какие встречаются на любом из тропических островов.

Придя в себя, ангелица охнула и в ужасе воззрилась на омерзительного похитителя, на его пузо, складками собравшееся над залоснившимся ремнем, на рваные джинсы, с грехом пополам прикрывающие дьяволиное естество. А дьявол, вооружась ножницами, уже орудовал вовсю: отрезал прочь крылья, бережно подбирая перышки.

- Вот, - приговаривал он, - очень удобно будет прочищать трубку. Люблю курить на рыбалке. А вот моя любимая удочка; она прочнее и длиннее, чем кажется. Закидываю ее в самую глубь общежитии Ассоциации Молодых Христиан. Наживка тамошняя - один из приятнейших снов, когда-либо мне приснившихся. Я храню их вон в том ведре, можешь достать любой наудачу и насадить на крючок.

- Противные, липкие, извиваются! - взвизгнула она, отшатнувшись от открывшегося ей зрелища. - Ни за что на свете не прикоснулась бы!

- Ты уж, пожалуйста, прикоснись, - сказал он, - если хочешь отведать сердце и "сладкое мясо" {"Сладкое мясо" - щитовидная и поджелудочная железы.} молодого нежного студента-богослова.

- Как-нибудь сама прокормлюсь, - заявила она, скривив губки. - Я ничего не ем, только мед, да цветы, да еще, если уж сильно проголодаюсь, яйцо колибри.

- Воображала! - обиделся он. - Задавака! Если. ты думаешь разыгрывать из себя утонченную леди, то лучше передумай. Мягкий, глупый, добросердечный - это старина Том Бревнохвост, пока и поскольку его гладят по шерстке! Но осени меня крестом - и я превращусь в грубияна, хулигана, драчуна. Будешь насаживать наживку, когда я велю, а кроме того - мыть посуду, а также драить полы, и делать уборку, и готовить обед, и гнать самогон, и застилать кровать...

- Постели? - переспросила она. - Свою постель я как-нибудь заправлю. А что до вашей...

- Застели одну, и хватит, - прервал он, - и вознесусь я на тебе обратно в рай, а уздечкой мне послужит букетик маргариток. Я сказал "кровать". Это единственное число, а будь оно множественным-стало бы еще более единственным в своем роде. Тут он так расхохотался, что чуть не лопнул. Ангелица сочла эту шутку очень и очень плоской.

- Я знаю, что нарушила правила, - молвила она. - И знаю, что теперь ты можешь заставить меня работать на тебя и делать всю черную работу. Но на самом-то деле мой проступок-не грех, а потому ты не вправе навязывать мне такую судьбу, которая хуже смерти.

- Хуже смерти, вон оно что? - Самолюбие дьявола было уязвлено. - Это показывает, много ли ты в таких вещах разбираешься.

- Если бы я захотела разбираться в них получше, - отвечала она, - то вас в наставники не выбрала бы. - Даже если бы я сделал тебе сверкающее ожерелье, - сказал он, - из слез невинных хористок?

- Благодарю вас! - произнесла она. - Оставьте при себе свою мишуру, а я оставлю при себе свою добродетель.

- Мишуру! - сказал он с негодованием. - Все ясно, ты ничего не смыслишь в ювелирном деле, да и в добродетели тоже. Ладно, милочка, не один способ придуман, чтобы укрощать огнедышащих дракончиков!

Однако старый сластолюбец рассудил, не приняв во внимание небесного воина. В последующие дни он ее обхаживал и так и эдак, но ни тирания, ни неуклюжая лесть отнюдь не перевешивали контраста белоснежной добродетели и его прокопченного цвета лица. Когда он хмурился, она его побаивалась, когда же улыбался, она его ненавидела с такой силой, с какой никто и нигде не ненавидел ни единого дьявола.

- Да я могу, - пригрозил он, - упрятать тебя в бутылку с виски, а уж оттуда тебе волей-неволей придется вылезти, как только первый же подвернувшийся покупатель, рыцарь плаща и костюма, вытащит пробку.

- Давайте, - согласилась она. - Он будет не противнее вас и такой же зануда.

- Возможно, - сказал он. - Хотя, насколько я понимаю, твой опыт обращения с покупателями в плаще и костюме крайне скуден. Я скормлю тебя устрице, откуда ты выйдешь заточенной в жемчужину, и обменяют тебя, при очень нескромных обстоятельствах, на вагон и маленькую тележку целомудрия, которое ты так высоко ставишь.

- Закричу во весь голос "КУЛЬТУРА"! -отвечала она весьма хладнокровно. - А жертва выхватит свой дамский пистолетик, и тогда мы обе спасемся.

- Очень мило, - сказал он. - Но ведь я могу отправить тебя на землю в качестве несовершеннолетней девушки, лет девятнадцати-двадцати. Это возраст, когда искушения подстерегают на каждом шагу, а сопротивляемость им самая низкая. А стоит тебе только согрешить, спустя семь лет аренды тебя соучастником все становится моим - душа, тело, добродетель и прочее. Именно так, - сказал он, выругавшись, - я и сделаю. Глупец я, что раньше не додумался.

Сказано-сделано. Он ухватил ее за щиколотки и метнул далеко-далеко в космические моря. Проследил, как опускается, переворачивается, поблескивает на лету ее тело, и нырнул следом как школьник за серебряной монеткой, брошенной в плавательный бассейн.

Несколько человек из простонародья, возвращаясь домой поздно вечером и переходя Бруклинский мост, показывали друг другу то, что приняли за падающую звезду; а еще позднее, выйдя на улицу после дружеской пирушки, затянувшейся на всю ночь, некий пьяный поэт вдохновился зрелищем, которое принял за розовоперстую зарю, занявшуюся в Центральном Парке и поблескивающую там сквозь ажур чахлых кустов. Однако то была вовсе не заря, а наша прекрасная юная ангелица, которая прибыла на землю в качестве молоденькой девы и успела тем временем потерять не только одежды, но и память, как это иногда случается с молоденькими девами, и блуждала меж деревьев в состоянии полнейшей непорочности.

Трудно предугадать, долго ли все это продолжалось бы, не наткнись на нашу ангелицу три добродушнейшие старые дамы, которые всегда по утрам входили в Парк первыми, дабы успеть скормить хлебные крошки своим друзьям-птичкам. Останься там наша молоденькая ангелица до часа обеденных перерывов - могло приключиться все что угодно, по-скольку при ней сохранилось очарование, и была она розовее и жемчужнее любой зари. Округлая, стройная, сочнее персиков - было, в ней что-то неудержимо притягательное.

Старые дамы, щебеча и воркуя совсем как их пернатые любимчики, с состраданием обступили это розовое совершенство, созданное из невинности и соблазнительности.

- Бедняжка! До такой крайности наверняка довел ее какой-нибудь мужчина, - прощебетала мисс Ваалстрад.

- Какой-нибудь диавол, - поправила мисс Экосез. Эта поправка немало развеселила "духа-благодетеля", незримо стоявшего неподалеку. Не в силах удержаться, он слегка ущипнул мисс Экосез, а ведь подобные знаки внимания были ей совершенно внове.

- Силы небесные! Это вы, мисс Кости? - вскричала мисс Экосез. - Правда ведь, это не вы себе позволили?

- Я? Да я вообще ничего не делала, - отвечала мисс Кости. - А что случилось?

- Я ощутила что-то вроде щипка, - сказала мисс Экосез.

- И я! - подхватила мисс Ваалстрад. - Вот прямо сию секунду.

- И я! - вскричала мисс Кости. - О Господи! Теперь мы все трое утратим память.

- Давайте со всей поспешностью отправим ее в больницу, - предложила мисс Экосез. - Сегодня Парк с утра какой-то не такой, и пташечки к нам не подлетают. Им-то сверху виднее! Через какие же испытания прошла наша бедняжечка!

Добродушные старые девы отвезли нашу прекрасную, но невезучую ангелицу в больничку для нервно-больных, где ее приняли милосердно и даже не без энтузиазма. Вскоре нашу ангелицу препроводили в маленькую палату, где стены были светло-зеленые, оттенка утиного яйца, поскольку, как выяснилось, именно такой цвет наиболее успокоительно воздействует на девиц, обнаруженных бредущими по Центральному Парку и не имеющих при себе ни одежды, ни памяти. Лечащим врачом приставили к ней некоего выдающегося молодого психоаналитика. Подобные случаи были как раз его узкой специализацией, и редко постигала его неудача, если требовалось расшевелить чьи-либо воспоминания и память.

Лукавый, естественно, притащился в больничку следом и теперь стоял там, ковыряя в зубах да наблюдая за происходящим. Он пришел в восторг, приметив, что молодой психоаналитик хорош собой - дальше некуда. Черты лица мужественны и правильны, черные глаза так и сверкают, и засверкали еще сильнее, когда психоаналитик узрел свою новую больную. Что до нее, то она стала поблескивать с отливом цвета незабудок, при виде чего дьявол снова потер руки. Все трое были довольны.

Психоаналитик был украшением своей оклеветанной профессии. Принципы у него были самые высокие, но все же не выше, чем энтузиазм по отношению к избранной им науке. Итак, отпустив медсестер, которые сопровождали больную до палаты, он уселся на стул рядом с кушеткой, на которой лежала ангелица.

- Я пришел для того, чтобы вас вылечить, - провозгласил он. По-видимому, на вашу долю выпало какое-то мучительное переживание. Вы должны рассказать мне все, что запомнили.

- Не могу, - проговорила она едва слышно. - Ничего не помню.

- Быть может, вы все еще находитесь в шоковом состоянии, - сказал наш достойный аналитик. - Дайте мне руку, дорогая, - я хочу выяснить, холодна она или тепла и есть ли на ней обручальное кольцо.

- Что есть рука? - прошептала несчастная юная ангелица. - Что есть тепла? Что есть холодна? Что есть обручальное кольцо?

- Ох, бедная девочка! - воскликнул он. - Совершенно ясно, шок был очень силен. Которые забывают, что такое обручальные кольца, тем сплошь и рядом достается покрепче остальных. Однако вот это - ваша рука.

- А это ваша? - спросила она.

- Да, это моя, - ответил он.

Больше юная ангелица ничего не сказала, лишь поглядела на то, как дрожит ее рука в его руке, а после опустила восхитительные ресницы и тихонько вздохнула. Сердце пылкого молодого ученого так и зашлось от восторга, ибо он заприметил начало индукции - того самого явления, которое неописуемо упрощает усилия психоаналитиков.

- Так-так! - произнес он наконец. - Теперь предстоит выяснить, чем вызвано выпадение памяти. Вот история болезни. Судя по всему, ударов по голове не было.

- Что есть голова? - осведомилась она.

- Вот ваша голова, - объяснил он. - А вот ваши глаза, а вот ваш ротик.

- А это? - спросила она.

- А это, - объяснил он, - ваша шея.

Очаровательная юная ангелица была самой лучшей из всех больных. Ничего-то ей не было надо, только угодить своему врачу, поскольку таков уж механизм индукции: он, врач, представляется больной ослепительно-яркой личностью из забытого детства. Естественную ее наивность усугубляла наивность амнезии, вот ангелица и приспустила простыню, которая укрывала ее до подбородка, и спросила: - А это что?

- Это? - переспросил он. - Как можно было забыть, что ЭТО? Я вот не забуду до конца жизни. Никогда не видел таких прелестных плеч.

В восторге от его одобрения, ангелица задала еще один-два вопроса и доспрашивалась до того, что наш достойный молодой аналитик вскочил со стула и принялся мерять палату шагами в состоянии неодолимого возбуждения.

- Бесспорно, - пробормотал он, - я испытываю встречную индукцию в чистейшем ее виде или по меньшей мере в наиболее интенсивном. Столь выраженный пример этого феномена должен, безусловно, стать предметом кропотливого экспериментального исследования. Свою работу я озаглавлю "Демонстративно-соматический метод применительно к случаям полной амнезии". Ортодоксы нахмурятся, ну и пусть; в конце концов, в свое время неблагосклонно косились даже на самого Фрейда.

Опустим занавес молчания над последовавшей затем сценой, ибо тайны психоаналитической кушетки - все равно что тайны исповедальни. Однако ничего святого не существовало для Тома Бревнохвоста, который к этому времени успел обхохотаться. "Право же, - думал он, - какой грех на свете может быть непростительнее, чем увести образцового молодого психоаналитика за ту черту, где он позабыл и себя, и свою карьеру, и профессиональную этику?" В определенный момент позволив себе стать видимым, коварный старый дьявол склонился над кушеткой с цинической усмешкой на обветренном лице.

- Ах, что это, родной? - вскричала юная ангелица голосом, исполненным смятения и безысходности.

- Что "это"? - попытался уточнить молодой аналитик, в тот миг как раз поглощенный своими исследованиями.

Ангелица умолкла и впала в меланхолию. Она-то знала, кого увидела, и теперь, припомнив кое-какие обстоятельства, пожалела, что не подумала о них раньше. Всем известно, что от сокрытия подобные грехи не умаляются.

- Увы, - сказала она. - Я, кажется, вновь обрела память.

- Так, значит, ты исцелилась, - вскричал аналитик в восторге. - А мой метод оказался правильным и будет единодушно принят всеми моими коллегами, по крайней мере теми, у кого пациенты хоть на четверть так же красивы, как ты! Но расскажи же мне, что ты припомнила. Прошу тебя не как врач, а как твой будущий муж.

Как легко один грех следует за другим, особенно когда возлегаешь на только что совершенном грехе! У бедняжки-ангелицы не хватило духу разрушить счастье своего избранника, сообщив, что через семь лет он вынужден будет уступить ее толстому и щетинистому врагу рода человеческого. Она промурлыкала, что заснула в ванне и что подвержена лунатизму. Этот рассказ был принят с энтузиазмом, и счастливый молодой аналитик умчался оформлять разрешение на брак.

Враг человеческий без промедления снова стал видимым и теперь с гнусной благосклонностью взирал на свою жертву.

- Быстро сработано! - одобрил он. - Избавила меня от уймы хлопот. Другая бы, попав в Нью-Йорк, выламывалась бы чуть ли не неделю. В награду подкину тебе чемодан-другой с одежкой, чтобы твои объяснения не рассыпались, а тогда выходи за этого малого и будь счастлива. Надо отдать должное старине Тому Б. : у него даже в хвосте нет ни на волос ревности!

По правде говоря, старый негодяй понимал, что рано или поздно ангелица за кого-нибудь да выйдет замуж, а поскольку был он ревнив как демон, то смекнул, что лучше ревновать к одному, чем к двоим. Кроме того, по его мнению, с ее сторону благоразумно было выбрать хорошего кормильца и добытчика, у которого битком набиты холодильник и стенной бар, да еще в подвале хорошо работает котельная, где ночью можно будет выспаться в тепле. С этим у психоаналитиков всегда все в порядке. А окончательно склонило его в пользу данной кандидатуры следующее соображение: брак, основанный на лжи, обычно чреват и другими прегрешениями, для обоняния лукавого столь же приятными, как для нас грешных - розы далилии.

Сразу же оговорим, что в отношении последнего наш подлец был горько разочарован. Никакая жена не могла бы вести себя более по-ангельски, чем наша ангелица. Больше того, сладкие одуряющие ароматы домашних добродетелей подействовали на дьявола так угнетающе, что он устремился в Атлантик-Сити - подышать свежим воздухом. Тамошняя курортная атмосфера оказалась до того головокружительной, что он и провел там почти все семь обусловленных лет. Таким образом, ангелице почти удалось позабыть о будущем в неисчерпаемом счастии настоящего. К концу первого года она произвела на свет крепыша-мальчика, а к концу третьего - красавицу-девочку. Квартира у них была обставлена с безукоризненным вкусом; муж поднимался все выше и выше по служебной лестнице, и на всех симпозиумах психоаналитики неизменно встречали его аплодисментами. Однако, когда истекал седьмой год, опять заявился враг рода человеческого-посмотреть, как делишки. Он рассказал матери семейства, чего нагляделся в Атлантик-Сити, и подробно остановился на том, как заживут вдвоем, когда истечет ее время. С этого дня он к ней зачастил, и не только тогда, когда она пребывала в одиночестве. Он был напрочь лишен такта и позволял себе возникать перед ангелицей в такие минуты, когда даже самому толстокожему дьяволу должно быть понятно, что его присутствие обременительно. Она закрывала глаза, но враги рода человеческого через закрытые глаза видны даже лучше. Она горестно вздыхала.

- Как ты можешь горестно вздыхать в такие минуты? - спросил однажды муж. Ангелица не могла толково объяснить, и между ними едва не пролегла пропасть разрыва.

- Диву даюсь, - сказал аналитик в другой подобный раз, - не связано ли это с твоими переживаниями, накопленными до того, как ты теряла память. Возможно ли, что ты излечилась не до конца? Это подрывает мою веру в собственный метод.

Так грызла и точила его эта мысль, пока он не очутился на пороге нервного истощения.

- Труды мои пошли прахом, - заявил он в один прекрасный день. - Утратил я веру в свое великое открытие. Неудачник я. Покачусь теперь по наклонной плоскости. Пристращусь к выпивке. А вот и седой волос! Что может быть хуже старого, седого, пьяного психоаналитика, давно утратившего веру в себя и свою науку, хотя прежде ставил и то и другое превыше всего? Бедные мои детки, с каким отцом вам придется расти бок о бок! Не будет у вас ни уютного дома, ни образования, а может быть, не будет и обувки. Придется вам поджидать меня под дверью пивнушек. Подхватите комплекс неполноценности, а когда женитесь - станете вымещать свою неполноценность на своих несчастных партнерах, и их тоже придется психоанализировать.

При этих словах несчастная молодая ангелица совсем сникла. В конце концов, остались-то считанные недели. Она и подумала, что лучше уж разрушить остатки своего счастья, чем отравить жизни мужа и детей. В ту ночь она во всем созналась.

- Никогда бы не принял всерьез такие россказни, - заявил ее муж, - но ты, моя дорогая, заставила меня уверовать в ангелов, а отсюда-один шаг до того, чтобы уверовать в дьяволов. Ты вернула мне веру в науку, а такое достижение часто уподобляют изгнанию бесов. Где он? Нельзя ли на него хоть глазком глянуть?

- Проще простого, - ответила ангелица. - Поднимись в спальню пораньше обычного и спрячься в моем платяном шкафу. Когда я приду и начну раздеваться, он наверняка припожалует.

- Прекрасно, - сказал муж. - Но может быть, сегодня, когда и без этого прохладно, тебе не стоит...

- Ах, дорогой, - возразила она. - Теперь уже поздно беспокоиться о таких пустяках.

- Ты права, - согласился он. - В конце концов, я психоаналитик и, значит, придерживаюсь широких взглядов, а он - всего-навсего дьявол.

Муж тотчас взбежал наверх и затаился в супружеской спальне, а вскоре за ним проследовала ангелоподобная жена. Как она и предвидела, в определенный момент материализовался дьявол, растянулся во весь рост в шезлонге и давай посылать оскорбительные ухмылки ангелице. Он зашел настолько далеко, что выдал этому невинному созданию один из своих развлекательных щипков, когда ангелица проходила мимо.

- Худеешь, - заметил он. - Но ничего, скоро ты вернешься в прежнюю свою форму, дай только начаться нашему медовому месяцу. Ох и весело же нам будет вдвоем! Ты не представляешь, сколькому я научился в Атлантик-Сити!

В таком духе он распространялся еще какое-то время. В конце концов муж выбрался из платяного шкафа и ухватился за дьяволово запястье.

- Отпусти запястье! - Дьявол пытался высвободиться, ибо старые, толстые и сластолюбивые дьяволы подобны угрюмым и запуганным детишкам, когда за них берутся психоаналитики.

- Запястье ваше меня не волнует, - произнес психоаналитик тоном высокомерной отрешенности. - Вопрос упирается в ваш хвост.

- Хвост? - пробормотал несколько опешивший Том. - А что хвост? Что с ним неладно?

- Не сомневаюсь, что хвост очень хорош, - ответил психоаналитик. - Но насколько я понимаю, вы не прочь от него избавиться.

- Избавиться? - вознегодовал дьявол. - Во имя всей скверны, ради чего я стал бы это делать?

- О вкусах не спорят, - презрительно пожал плечами аналитик. - А в Атлантик-Сити вы видали такого типа придатки?

- Да нет, если начистоту, то не видал, - ответил павший духом враг рода человеческого.

Если начистоту, то дьяволы, внушающие нам невесть что, сами в высшей степени внушаемы. Вот отсюда и надо за них приниматься.

- Я пришел к выводу, что у хвоста происхождение чисто психиатрическое, - провозгласил психоаналитик. - Уверен, что его можно излечить без особого труда.

- А кто вам сказал, что я хочу от него лечиться? - злобно огрызнулся дьявол.

- Никто не говорил, - отвечал ученый муж безмятежным тоном. - Но вы об этом подумывали и пытались подавить в себе такую мысль. По вашему собственному признанию, вы ярко выраженный "вуайер" ("Посвященный"), неудобств такой позиции я коснусь несколько позднее. По крайней мере, вы видели то, что считается нормальным, хорошо сложенным мужчиной, и без сомнения хотели бы уследить за модой.

- Да я и так превесело провожу время, - сказал дьявол, к тому времени окончательно ушедший в глухую защиту.

Психоаналитик разрешил себе раздвинуть губы в улыбке недоверчивой и в то же время жалостливой.

- Дорогая, - обратился он к жене, - я вынужден просить тебя оставить нас вдвоем. Доверительность этих искалеченных и злосчастных душ священна.

Ангелица без промедления вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Аналитик уселся у изголовья шезлонга, на котором возлежал неудачливый дьявол.

- Значит, по-вашему, превесело проводите время? - переспросил он самым медоточивым тоном, какой только можно вообразить.

- Превесело, - вызывающе ответил враг человеческий. - И больше того, очень скоро стану проводить еще веселее.

- Конечно, у меня всего лишь гипотеза, - проговорил аналитик. - На столь ранней стадии анализа трудно ожидать чего-нибудь более весомого. Но, по моему мнению, то, что вы называете веселым времяпрепровождением, на самом деле всего лишь маска весьма глубокого нарушения психики. Отчетливо выражены психологические симптомы. Вы возмутительно растолстели, и подозреваю, что это обстоятельство, в свою очередь, дает осложнение на сердце.

- А действительно, временами у меня бывает одышка, - обеспокоился дьявол.

- Вы не против указать свой возраст? - сказал аналитик.

- Три тысячи четыреста сорок, - ответил дьявол.

- На вид я бы дал вам, по крайней мере, на тысячу лет больше, - заявил аналитик. - А впрочем, я не претендую на непогрешимость. Ясно одно: вы плохо приспособились к своему первоначальному окружению, иначе не решились бы на побег. А теперь пытаетесь совершить побег от анализа. Потому что он угрожает роскошному вашему хвосту. Сознанием-то вы понимаете, что это чудовищное уродство, но не желаете принять это к сведению.

- Прямо не знаю, - неопределенно промямлил враг рода человеческого.

- Нет, знаете, просто цепляетесь за него как за свою дьявольщину - за инфернальную отметину, - возразил аналитик сурово. - А к чему сводится эта самая распрекрасная дьявольщина? Она, полагаю, всего лишь протест, порожденный чувством непричастности, которое запросто может восходить к тому самому моменту, когда вы стали дьяволом. Даже у людей, и то родовая травма не обходится без последствий. Насколько же хуже уродиться нищим, никому не нужным дьяволом!

Злополучный враг рода человеческого заерзал, задергал бесчисленные свои подбородки и вообще стал всячески выказывать озабоченность. Тогда аналитик вбил последний гвоздь, перечислив приступы депрессии, беспричинные страхи, чувство вины, комплекс неполноценности, периоды бессонницы, неупорядоченные приемы пищи, чревоугодие, психосоматические болевые ощущения. В конце концов бедняга дьявол форменным образом чуть ли не на коленях умолял подвергнуть его психоанализу; об одном просил - назначить ему и дополнительные сеансы лечения, чтоб быстрее подействовало.

Психоаналитик охотно пошел навстречу. Жену с детьми отправил на все лето на курорт, а сам сутками напролет работал над сложным своим больным. Еще до возвращения ангелицы неузнаваемо преображенный дьявол покинул кров аналитика, одетый в жемчужно-серый костюм, сам бесхвостый, сравнительно стройный и с живым умом. Вскоре после того он обручился с некоей миссис Шлягер - вдовой, в свое время тоже побывавшей в сложных больных.

Дьявол ходил в гости к своему благодетелю, подкидывал на коленях его детишек, извинялся перед хозяйкой за все причиненные ей неудобства. Хозяйка радостно простила: в конце концов, дурные его поступки были вызваны неуправляемыми импульсами да к тому же познакомили ее с супругом, так что бывшего дьявола она теперь считала членом семьи. Бывший дьявол бывал-таки немножечко занудлив, когда пересказывал в обществе свою историю болезни, но это как раз характерно для всех, кому пошел на пользу психоанализ. В конце концов бывший дьявол подался на Уолл-стрит, где настолько преуспел, что благодетелю своему вскоре подарил первоклассную клинику.

ВЕСЬ СЕКРЕТ В МУСКАТНОМ ОРЕХЕ

Перевод. Евдокимова Н. , 1991 г.

Ваш Институт Минералогии субсидируют с десяток крупных коммерческих фирм, и почти каждая держит у нас своего постоянного представителя, который курирует тот или иной научно-исследовательский проект. В библиотеке царит дух товарищества и задымленности клуба. Мы с Логаном освоили ее раньше прочих, а потому наши два стола помещались у самого окна-"фонаря". У кромки окна, где освещение было хуже всего, ютился маленький столик - для новичков и командированных.

Как-то утром за этим столом примостился какой-то новенький. Совсем не обязательно было перелистывать снятые им с полок книги, чтобы догадаться: его специальность - не химические формулы, а статистика. Лицо у него было до того туго обтянуто кожей, что напоминало пиратскую эмблему черепа. Это, можно сказать, фирменный знак специалистов по статистике. Рот явно был приучен к жесткой дисциплине, но при малейшем попустительстве начинал судорожно подергиваться. А центром нервозной разболтанности были руки. Едва этому человеку предоставлялся случай вытянуть обе руки одновременно (скажем, с целью пододвинуть книгу), как он принимался внимательно разглядывать ладони, иногда с добрую минуту подряд. В таких случаях конвульсивное подергивание лицевых мышц вокруг рта становилось особенно заметным.

Новый сотрудник низко склонялся над столом, когда кто-либо проходил мимо, как бы стараясь свести к минимуму вероятность контакта. Но вот новенький вынул сигарету, его взгляд упал на табличку "У нас не курят", с которой никто не считался, и он тут же водворил сигарету обратно в пачку. Около полудня он растворил какую-то таблетку в стакане воды. Я предположил, что здесь налицо запущенное нервное истощение.

В перерыве, за ленчем, я поделился новостью с Логаном. Тот сказал: - Это уж точно, у бедняжки и вид-то несчастный, как у промокшего кота.

В отличие от многих меня никогда не отталкивает и не лишает естественности унылый эгоцентризм нервных или несчастных. В Логане любопытства поменьше, зато добродушия через край. Несколько дней мы наблюдали, как томится этот человек в одиночной камере своей депрессии, тогда как остальные, наслаждаясь общением друг с другом, обтекают его со всех сторон. Затем, не сговариваясь, пригласили перекурить вместе с нами.

На приглашение он и отреагировал как нервнобольной: похоже, мысленно перебрал несколько несостоятельных доводов "против" и лишь после этого согласился. Однако в столовую пошел с нами охотно, и не успели мы доесть, как он подтвердил мое подозрение: изголодался по обществу, но из молчаливой застенчивости не делал ни шага навстречу окружающим. К тому времени мы, конечно, успели выведать его имя: Дж. Чапмен Рид из корпорации "Уолз Таймен". Он перечислил целую вереницу городов, где когда-либо бывал или работал, и мимоходом упомянул, что сам родом из Джорджии. Вот и все, что он счел нужным о себе сообщить. Он весьма заметно приоткрылся, как только разговор перешел на общие материи, а порой обнаруживал напряженное, себя не щадящее остроумие - как раз такое я больше всего ценю. И он был нам трогательно благодарен за наше случайное приглашение. Поблагодарил нас, когда мы вставали из-за стола, другой раз - когда мы выходили из ресторана, и еще раз - на пороге библиотеки. Тем более естественно было пригласить его как-нибудь на днях спокойно посидеть вечерком всем вместе.

На протяжении последующих нескольких недель мы часто виделись с Дж. Чапменом Ридом и сочли, что он очень приятен в общении. Свойственна мне великая слабина к таким сухим, сдержанным типам, которые за целый вечер разок-другой вынырнут вдруг (неожиданно для всех) с сочной, меткой остротой, показывающей, какое вулканическое ядро сжато высоким давлением и обманчиво-кроткой внешностью. Мы трое могли бы даже стать настоящими друзьями, если бы сам Рид не предотвратил этот шаг - не столько сдержанностью, которую я почитал его второй натурой, сколько чрезмерной благодарностью. Он не произносил многословных речей (не тот характер), но потерявшейся собаке не нужно слов, чтобы показать, как нужны ей новые хозяева и как она ценит их доброту. Ясно было, что для Дж. Чапмена Рида наша компания была всем на свете.

В один прекрасный день в библиотеку заглянул приятель Логана - некий Натан Тимбл. Это был репортер, ему надо было скоротать где-нибудь часок в ожидании пересадки с поезда на поезд. Он уселся на столе Логана - лицом к окну, спиной ко всему помещению. Подошел я и включился в их беседу с Логаном. Пора уже было Тимблу в дорогу, как вдруг вошел Рид и уселся за свой столик. Тимбл непроизвольно огляделся по сторонам, и тут его взгляд скрестился со взглядом Рида.

Я решил понаблюдать за Ридом. После первого ошарашенного переглядывания он даже мельком не посмотрел на заезжего гостя. С минуту, если не дольше, посидел недвижно, лишь голова его все более клонилась долу рывками, словно кто-то на нее с силой нажимал. Затем поднялся и вышел из библиотеки.

- О Боже! - воскликнул Тимбл. - Да вы знаете, кто это был? Знаете, кого вы тут пригрели?

- Нет, - сказали мы. - Кого?

- Джесона Ч. Рида.

- Джесон Ч. ? - придрался я. - Нет, этот Дж. Чапмен. Ах да, понятно. И что же?

- Да вы что, газет не читаете? Не помните питтс-бургского убийства, совершенного топором?

- Не помню, - сказал я.

- Минуточку, - сказал Логан. - Примерно год назад совершилось, да? Что-то я такое читал.

- А ну вас всех! - возмутился Тимбл. - Это была сенсация на всю первую полосу. Этого вашего типа судили. Говорят, своего друга искромсал чуть ли не на кусочки. Я видел труп. Никогда в жизни не сталкивался с чем-нибудь более страшным. Фантастика! Ужас! - Однако, - заметил я, - навряд ли это дело рук нашего знакомого. Судя по всему, ему не был вынесен обвинительный приговор.

- На него пытались навесить дело, - объяснил Тимбл, - но не удалось. Должен признать, все выглядело для него как нельзя хуже. Вдвоем с жертвой. Никого из посторонних. Но отсутствовал мотив преступления. Не знаю. Хоть убейте, не знаю. Я освещал тот процесс. Ходил в зал суда каждый божий день, но так и не выработал в себе отношения к этому вашему... Не оставляйте в библиотеке топоров без присмотра, вот и весь сказ.

После этого он с нами распрощался. Я посмотрел на Логана. Логан посмотрел на меня.

- Не верю, - заявил Логан. - Не верю, что это Рид.

- Неудивительно, что у него все нервы расшатаны, - сказал я.

- Да, - сказал Логан. - Такой груз на душе невыносим. А теперь он к тому же перенесся сюда, и Риду это известно.

- Мы ему как-нибудь дадим понять, - предложил я, - что не придаем всему этому значения, хотя бы настолько, чтобы поднять газетную подшивку.

- Хорошая мысль, - одобрил Логан. Чуть погодя в библиотеку вернулся Рид; все его движения свидетельствовали о напряженном самоконтроле. Он подошел к нам-туда, где мы с Логаном сидели.

- Может, вы предпочитаете отменить свое приглашение на сегодняшний вечер? - спросил он. - По-моему, лучше будет его отменить. Я попрошу свое начальство, чтоб меня опять куда-нибудь перевели. Я...

- Постойте, - прервал Логан. - Кто сказал? Мы ничего подобного не говорили.

- Разве ваш знакомый ничего вам не говорил? - удивился Рид. Непременно что-нибудь да упомянул.

- Он сказал, что вас судили, - подхватил я. - И что вы были оправданы. С нас этого достаточно.

- Вы по-прежнему оправданы, - сказал Логан, - наша встреча не отменяется, и хватит на эту тему.

- Ох! - сказал Рид. - Ох!

- Забудьте об этом, - посоветовал Логан и уткнулся в свои бумаги.

Я обнял Рида за плечи и легонько, по-приятельски подтолкнул его к одинокому столику. Остаток дня мы старались на Рида не смотреть.

В тот вечер, когда мы встретились за обедом, нам с Логаном было, естественно, немного не по себе. Рид, наверное, это почувствовал.

- Послушайте, - сказал он, когда мы покончили с едой, - никто не возражает, если мы нынче обойдемся без кино?

- Я-то не против, - сказал Логан. - Пошли в варьете "Шансы"?

- Нет, - сказал Рид. - Я хочу пойти с вами куда-нибудь, где можно потолковать. Пошли ко мне.

- Как угодно, - отозвался я. - В этом нет необходимости.

- Нет, есть, - возразил Рид. - Лучше уж раз и навсегда покончить с этим делом.

Он впал в болезненно-нервозное состояние, поэтому мы согласились и поехали к нему, домой, где ни разу не были. Это оказалась однокомнатная квартира с раскладным диваном-кроватью и входом в ванную и кухню прямо из жилой комнаты. Хоть Рид и провел в нашем городе свыше двух месяцев, ничто в том жилище не выдавало его присутствия. Складывалось впечатление, будто комната была снята специально для нашего разговора, на тот вечер.

Мы уселись, но Рид немедленно вскочил и встал между нами, у декоративного камина.

- Я бы предпочел ничего не говорить о сегодняшнем происшествии, - начал он. - Предпочел бы проигнорировать его и забыть. Но от него не отмахнешься.

- Бесполезно уверять меня, что вы не станете об этом думать, продолжал он. - Конечно, станете. Там у нас все только об этом и думали. Направила меня фирма в Кливленд - и там прознали. Все как один думали об этом, перешептывались, ломали головы.

Видите ли, куда увлекательнее было бы, если б обвиняемый оказался, в конце концов, виновным, не так ли?

По-своему, я даже рад, что дело всплыло. Я имею в виду-между нами тремя. Большинство - не хочу, чтоб оно имело обо мне хоть крупицу знания. Вы двое - вы ко мне хорошо относились, - я хочу, чтоб вы знали обо мне все до конца. Все.

В Питтсбург я приехал из штата Джорджия, прослужил в фирме "Уоллз Таймен" с десяток лет. В бытность свою в Питтсбурге я познакомился... познакомился с Эрлом Уилсоном. Он тоже приехал из Джорджии, и мы с ним стали закадычными друзьями. Я никогда не был светским человеком, не любил ходить по гостям. Эрл стал для меня не только лучшим другом, но и чуть ли не единственным другом.

Ладно. Эрл зарабатывал больше, чем я. Он мог себе позволить особнячок на окраине города. Я, бывало, наезжал туда раза два-три в неделю. Вечера мы проводили чрезвычайно мирно. Я хочу, чтоб вы поняли: там я чувствовал себя как дома. Отношений хозяин-гость не было. Если меня клонило ко сну, я без всяких церемоний шел наверх, разваливался на кровати и задремывал на полчасика. В этом ведь нет ничего из ряда вон выходящего?

- Да, ничего из ряда вон выходящего, - произнес Логан.

- А некоторые там полагали, что есть, - пояснил Рид. - Так вот, в один прекрасный вечер я туда отправился после работы. Мы перекусили, посидели, сыграли партию в шашки. Он сделал нам обоим по коктейлю, потом я сделал нам обоим. Все нормально, не правда ли?

- Как нельзя более, - заверил его Логан.

- Потом я устал, - продолжал Рид, - ощутил неприятную тяжесть в голове. Сказал, что пойду наверх вздремну с полчасика. Этого мне всегда хватает. Ну и пошел.

Обычно я сплю крепко, очень крепко, свои полчаса, и после этого встаю освеженный. Но в тот раз мне виделись какие-то сны, а точнее-кошмары. Мне чудилось, будто я попал под бомбежку, затем послышался голос Эрла (будто бы он меня окликнул), но я не просыпался, во всяком случае, не просыпался, покуда не истекли мои тридцать минут.

Я спустился вниз. В гостиной было темно. Я окликнул Эрла и направился через всю гостиную - от лестницы к выключателю. На полпути я обо что-то споткнулся... это оказался опрокинутый торшер. Ну и грохнулся я со всего размаху - и налетел прямехонько на Эрла. Я почувствовал, что он мертв. Я встал, нашарил выключатель. Эрл лежал там, где я и полагал. Похоже было, что на него напал какой-то сумасшедший. Изрубил чуть ли не на кусочки. Господи!

Я тотчас же схватился за телефон и позвонил в полицию. Натурально, пока они туда ехали, я огляделсяпо сторонам. Но прежде всего я просто слонялся по особняку, совершенно ошеломленный. По всей видимости, я опять поднялся в спальню. У меня-то это не отложилось в памяти, но там на подушке обнаружили пятно крови. Еще бы! Я весь был покрыт кровью. Чуть ли не пропитан: я ведь на него упал. Вы можете представить ошеломленного человека? Вы можете представить, что он забрел на второй этаж и даже не сохранил об этом воспоминания? Можете?

- Конечно, могу, - сказал Логан.

- Вполне естественное состояние, - поддакнул я.

- Они-то подумали, что тем самым прижали меня к стенке, - продолжал Рид. - Так и заявили мне прямо в лицо. Идиоты! Словом, я помню, что озирался по сторонам и вдруг увидел орудие убийства. У Эрла в кухне красовалась разнообразнейшая кухонная утварь. Это была продукция одного из наших филиалов. В частности, был у него топорик для рубки мяса - такой можно увидеть в первой попавшейся мясной лавке. Он валялся в комнате на ковре.

Словом, понаехала полиция. Я рассказал все, что мог. Эрл был спокойным человеком. Не имел врагов. Да и у кого гсть такие враги? Я решил, что там побывал какой-то маньяк. Ничего не было похищено. Значит, не разбой, разве что туда нагрянул какой-нибудь полоумный бродяга, и его что-то так напугало, что он побоялся что-либо прихватить.

Кто бы там ни был, смылся он крайне аккуратно. Чересчур аккуратно для полиции. И чересчур аккуратно для меня. Искали они отпечатки пальцев, но ничегошеньки не нашли.

В делах такого рода у них разработана нескончаемая тягомотина. Не стану утомлять вас каждой подробностью. По-видимому, данная процедура оказалась несостоятельной: тот парень им не по зубам. Но, конечно, полиции хотелось произвести арест. Вот они и предъявили обвинение мне.

Дело у них было построено на частице "не". Бог их знает, на что они надеялись. Может быть, они-то рассуждали иначе. Но поймите: одно дело, если бы у них замкнулась цепь убедительных косвенных улик и мне бы все сошло с рук только благодаря тому, что разделились голоса присяжных, и совсем другое - признать, что от истинного преступника не осталось ни пуха ни пера.

Какие улики свидетельствовали не в мою пользу? То, что в доме не оказалось и следа кого-то третьего! Да это свидетельствует только о их треклятой беспомощности, больше ни о чем. Убивает человек своего лучшего друга Ни с того ни с сего? Отыскали они хоть какую-то причину, хоть какой-то мотив? Первым делом они принялись искать женщину. Умственные способности у них-как у подписчиков бульварных газетенок. Прочесали наши денежные дела-и его, и мои. Попытались даже раскрыть какую-то связь с каким-то подпольем. Господи, знали бы вы, что это такое - терпеть перед собой лица, сошедшие со страниц комиксов, и сталкиваться с умами под стать лицам! Если вас когда-нибудь обвинят в убийстве, лучше уж повесьтесь в камере в первую же ночь.

Под конец они вцепились в шашечную партию. Бедные, безвредные шашки! Во все время игры мы с ним разговаривали, понимаете ли, и порой забывали даже, чей ход. Надо полагать, есть люди, способные взбелениться в споре о детской игре, но для меня это нечто совершенно непостижимое. Вы-то сами можете себе представить, как человек убивает друга во время игры? Я не могу. Если на то пошло, эту игру мы, помнится, начинали сызнова, и не один раз, а два; первый раз-когда коктейли готовил Эрл, а второй раз-когда смешивал я. Оба раза мы забывали, кому ходить. А полиция к этому придралась. Надо было им найти хоть тень какого-то мотива, а ничего получше они не могли придумать.

Разумеется, мой адвокат не оставил от их построений камня на камне. Благодарение Господу, у нас в ту пору царило повальное увлечение - в обеденный перерыв все как один играли в шашки. Очень скоро адвокат отыскал с полдюжины сотрудников, готовых поклясться на Библии, что ни Эрл, ни я никогда не принимали эту игру всерьез, да еще до такой степени, чтобы из-за нее передраться.

С другими мотивами полиция и вовсе не могла выступить. Полное отсутствие. Оба мы - и он, и я - вели образ жизни простой, заурядный, обыденный, открытый как книга. А полиция с чем выступила? Не могла отыскать того, за отыскание чего ей платят деньги. За это она решила послать человека в камеру смертников. Дальше ехать некуда.

- Звучит странновато, - заметил я.

- Да, - поддержал он с пылом. - Вот именно странновато. Они получили то, чего добивались: девять присяжных проголосовали за оправдание, трое против, и тем самым полицейские уберегли честь мундира. Там еще оставался простор для намека, что они с самого начала вышли на верный путь поисков. Но можете себе представить, на что с тех пор похожа моя жизнь! Если вас, друзья, когда-нибудь постигнет нечто подобное, - удавитесь в камере в первый же вечер.

- Не надо так говорить, - возразил Логан. - Послушайте, вам пришлось нелегко. Хуже не бывает. Но черт возьми! Эта полоса кончилась. Теперь вы здесь.

- И мы здесь, - прибавил я. - Если это служит хоть слабым утешением.

- Служит ли утешением? - сказал Рид. - О Господи, да знали бы вы, каким еще утешением! Я никогда не смогу вам рассказать. Не горазд я на такие речи. Поймите, я затаскиваю вас в эту трущобу, а вы единственные из всего человечества относитесь ко мне по-человечески, и я на вас выплескиваю всю эту муть и даже не предлагаю ничего спиртного. Ну ладно, сейчас я вас угощу; уж этот-то напиток вам понравится.

- Я бы с удовольствием хватанул виски со льдом, - сказал Логан.

- У меня найдется кое-что получше, - заверил Рид, направляясь в кухоньку. - У нас там в Джорджии, в нашем медвежьем уголке, есть свой фирменный коктейль. Но только его надо приготовить по всем правилам. Минуточку погодите.

Он скрылся за кухонной дверью, и мы услышали, как хлопают пробки, гремят бокалы, что-то наливается и переливается. Покуда это происходило, Рид по-прежнему переговаривался с нами через порог.

- Хорошо, что я вас сюда затащил, - говорил он. - Я рад, что все выложил вам начистоту. Вы не представляете, что это значит - когда тебе верят, когда тебя понимают. О Господи! Я словно воскрес.

Он появился с тремя доверху налитыми высокими бокалами на подносе.

- Вот попробуйте, - сказал он не без гордости.

- За дни грядущие! - провозгласил Логан. Мы отхлебнули и приподняли брови в знак одобрения. Содержимое бокалов походило на некий вариант горячего напитка из хереса и сильно отдавало мускатным орехом.

- Нравится? - обеспокоенно вскричал Рид. - Немногим известен этот рецепт, и уж совсем мало кто умеет хорошо смешать. Существуют два или три ублюдочных варианта, которые готовит какое-то жалкое дурачье... позор для Джорджии, да и только. Да я готов... я готов вылить их помои им же на голову. Подождите минутку. Вы люди взыскательные. Да, клянусь Господом, взыскательные! Дам вам возможность самим судить.

С этими словами он опять метнулся в кухоньку и принялся еще ожесточеннее греметь бутылками, все еще несвязно переговариваясь с нами, восхваляя ортодоксальный вариант напитка и предавая анафеме все подделки.

- Вот, пожалуйста, - сказал Рид, появляясь с тремя бокалами, на поверхностный взгляд очень похожими на предшествующие, но с другими специями. - В этих ублюдочных порциях нет мускатного ореха, а есть сушеная от него шелуха да еще имбирь. Берите. Пейте. Сплевывайте на ковер, если угодно. Я смешаю настоящий, чтобы заглушить у вас во рту привкус вот этого. Вы только попробуйте. Вы только скажите, что вы думаете о варваре, который утверждает, будто это и есть фирменный напиток Джорджии. Давайте же. Высказывайтесь.

Мы прихлебнули. Никакой такой особой разницы. Тем не менее ответили мы так, как от нас и ожидалось.

- Ты как считаешь, Логан? - сказал я. - Вот в первом, бесспорно, что-то такое было.

- Бесспорно, - подхватил Логан. - Первый - это вещь.

- Вот, - сказал Рид, и лицо его побагровело, а глаза засверкали словно раскаленные уголья. - А этот - свиное пойло. Человеку, который именует это фирменным напитком Джорджии, нельзя доверить даже изготовление гуталина. Здесь отсутствует мускатный орех. А ведь весь секрет в мускатном орехе. Человек, который обходится без мускатного ореха!. . Да я б его!. .

Он потянул к подносу обе руки, чтоб унести на кухню, и тут обе собственные ладони попали ему в поле зрения. Он уселся как ни в чем не бывало и принялся их разглядывать внимательным образом.

КИНО ГОРИТ

Перевод. Евдокимова Н. , 1991 г.

Я дремал на песке Малибу и грезил о деньгах, как вдруг услышал одинокий крик. Это была всего-навсего чайка, стремительная снежинка в жарком бесцветном небе, но из-за крыльев, белизны и глубокого пессимизма в ее крике я подумал, что, может быть, это мой ангел-хранитель.

Тут черный телефон подал свой лживый голос из мрачных глубин прибрежного домика, и я повиновался. Звонил, разумеется, мой агент.

- Чарлз, я организовал тебе деловую встречу. Ты сегодня приглашен на обед. Слыхал о человеке по имени Махмуд?

- Он турок?

- Не исключено.

- Не слыхал.

- Не стану скрывать, Чарлз, я тоже не слыхал. Но ты уж мне поверь, он человек надежный. У него есть деньги, новые идеи, потрясающие организаторские способности - все что надо.

- Чего ему от меня надо?

- Всего.

- Не слишком ли много?

- Вот что, Чарлз, этот малый хочет делать кинокартины. Кинокартины надо ставить, Чарлз, и писать для них сценарии. А этот малый...

- Знает он мою ставку?

- Я все пытаюсь тебе сказать, Чарлз: ты получишь больше, чем твердый оклад. Намного больше.

- Где и в котором часу?

С первым ударом часов, бьющих восемь, я входил в вестибюль отеля "Биверли-Ритц". Точнехонько при последнем ударе лифтер с торжествующим видом открыл дверцу, негромко лязгнув ею, и моему взору открылась, как бриллиант "Кохинор" в ларце, персона такого важного вида, что мне на мгновенье показалось, будто это манекен, придающий отелю хороший тон. Я ошибся. Манекен всосал в себя дым сигары невообразимого размера; он обвел мрачным и проницательным взглядом убогую публику, снующую по вестибюлю, взгляд остановился на моих волосах, причесанных без особых претензий. Он узнал меня. Я узнал его.

- Мистер Ритим, с вашей стороны это очень, очень любезно. Вы проделали путь из Малибу.

- Да. Никогда ничего не делаю наполовину.

- Превосходный принцип, мистер Ритим. Я все время пытаюсь внушить его своему шеф-повару - он путешествует вместе со мной. Если мы сейчас поднимемся ко мне в номер, вы получите возможность судить, насколько мне это удалось.

Когда мы вошли в номер, Махмуд замолчал, ожидая криков удивления и восторга. Эти крики я не без труда подавил в себе. Восхитительно было услышать вопрос, заданный с едва заметной досадой в голосе: - Надеюсь, вас не раздражает такая отделка?

- Ни в коей мере. Люблю барокко; обожаю Тициана.

- Признаться, я люблю комфорт. Люблю путешествовать со своей обстановкой. Я велел произвести здесь кое-какие архитектурные переделки.

- Отличный вкус, да будет мне позволено сказать, и отличное суждение!

Он знал, что произвел на меня впечатление, но и я знал, что он хотел произвести на меня впечатление. Таким образом, мы были квиты, но, конечно, деньги по-прежнему были только у него.

- Проверим искренность вашего комплимента, - сказал он. - Доверяете ли вы моему вкусу настолько, чтобы согласиться отведать совершенно новый коктейль?

- С нетерпением жду этой возможности.

Какой приятный разговор! Кто из нас его начал? Того и гляди, мы начнем отвешивать друг другу поклоны.

Новый коктейль подавался внушительными порциями, мутновато отливая опалом, как абсент, и отличался неуловимым, но одуряющим букетом - в нем были смешаны воспоминания, сожаления, презрение... Я проглотил первую порцию; вторая поглотила меня; я вынырнул в разгаре пиршества и беседы, более жаждущий и веселый, чем когда-либо в жизни.

- Выпейте еще вина, мистер Ритим. Так вот, мы остановились на том, что я бы стал во главе возрожденной и облагороженной кинопромышленности.

- Для этого нужны только деньги и, разумеется, талант.

- Значит, вы присоединяетесь?

- Если мой агент не будет возражать. Подлый тип, предупреждаю!

- Он присоединится к нам попозже, вечером. Думаю, мне удастся потолковать с ним на его языке. Я плесну вам капельку коньяку, мистер Ритим. Выпьем за длительное и счастливое сотрудничество.

На другой день с утра пораньше я пришел в контору Джо. Наши брови дрожали, как усики муравьев при встрече.

- Ну, Джо? Я вчера что-нибудь подписывал?

- Подумай о цифре, - сказал он.

- Полно, я о ней всю ночь думал.

- Умножь ее на пять, - продолжал он с улыбкой.

- Не могу! Я не Эйнштейн.

- Вот контракт, Чарлз. Убедись своими глазами.

- Сколько же тут страниц! Эй! Что-то у него слишком много прав на бесконечные продления!

- Ты ведь сам вчера говорил: "За такую сумму - на целую вечность!"- Джо, я хотел бы перечитать этот контракт с тобой вместе, слово за словом.

- Извини, меня ждет другой клиент, - ответил Джо. - Ты ее заметил?

- Я видел в приемной что-то вроде лоскутка зари.

- Это мисс Белинда Уиндховер из Англии. Будешь выходить - взгляни еще раз, повнимательнее.

- Прежде чем я это исполню, Джо, расскажи побольше о Махмуде.

- Да что ж, - стал увиливать мой агент. - А сам-то ты что о нем думаешь?

- Похоже, он везде бывает.

- Безусловно.

- Всех знает.

- Это уж точно.

- У него поразительные глаза, Джо.

- Да, Чарлз, совершенно необыкновенные.

- Во всяком случае, - прибавил я, - у него денег куры не клюют.

- Богат как... Богат как Крез, - воскликнул Джо, вновь обретя свою обычную лучезарность.

- Наверное, он старше, чем кажется, Джо. Он описывал мне эпизод из англо-бурской войны.

- Серьезно? Ха! Ха! Я думал, ты скажешь - из крестовых походов.

- Что такое? Уж не рассказывал ли он и о них?

- Мне-то рассказывал. Конечно, чего только люди не наговорят агенту, Джо, а этот Махмуд тебе никого не напоминает? Тебе не приходилось слышать его имя?

- Я никогда не умел связать имя с лицом, Чарлз. Но клянусь тебе, до сих пор я его нигде не видел.

- Нет, не увертывайся, Джо, - сказал я тревожно. - Как по-твоему, кто он такой?

- Старик, это не мое дело - думать о том, кто такие люди. Так не пойдет. Моя работа - продавать клиентов.

- Меня-то ты продал, Джо. Будь я проклят, если не продал! Будь я проклят в любом случае! Дьявол!

- Послушай, старина. Не заводись, не стоит. В конце концов, это же кино. Подумай о людях, которым я продавал тебя раньше.

- Да, Джо. Но вот эти чертовы пункты в контракте. Ты серьезно предоставил ему право продлевать контракт до бесконечности?

- Да это ведь только оборот речи.

- Оборот речи! Ну и ну!

- В конце концов, он выдающийся организатор. Пари держу, он добьется потрясающих результатов. Работай как следует, Ритим, и перед тобой ослепительное будущее.

- Джо, этот контракт надо расторгнуть. Я неиграю.

- Очень жаль, старина, но к этому контракту невозможно придраться. Кстати, подумай о деньгах. Подумай обо мне. Агенту нужны комиссионные, Чарлз. К тому же не исключено, что Махмуд вовсе не тот, за кого ты его принимаешь. Ты автор, мечтатель; надо помнить, что ты живешь в двадцатом веке. Может, это просто старик, которому вставили обезьяньи железы еще во времена крестовых походов или около того.

- С такими-то ушами?

- Может, он тогда давал деньги в рост. Может, ему за это слегка подрезали уши.

- А когти?

- Вот что, Ритим, нечего иронизировать. Я и сам знаю этих продюсеров. У меня вкус, так же как и у тебя. Тем не менее такова кинопромышленность, сам понимаешь. С этими людьми я делаю дела. Я не могу разбирать их по косточкам только смеху ради.

- Джо, пойду-ка я прогуляюсь по улицам.

- Вот это другой разговор! Я же знал, что ты окажешься на высоте. Господи! Все на свете бы отдал, чтобы этого не было, Чарлз. На меня просто затмение нашло.

Я еще раз прошел мимо мисс Белинды Уиндховер. Она была прекрасна, как ангел. Мне-то что за дело? В тот же вечер я опять посетил отель "Биверли-Ритц", и на сей раз меня провели в номер мистера Махмуда. Хозяин был в умопомрачительном смокинге.

- Мистер Махмуд, вы случайно не участвовали в крестовых походах?

- Мистер Ритим, это было весьма увлекательное приключение.

- Выходит, вы довольно глубокий старик, не так ли?

- Да ведь человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. А я сегодня чувствую себя дьявольски молодо, дорогой Ритим. Я остановился в отеле "Биверли-Ритц"; подписал контракт с талантливым человеком, со дня на день возрожу Американскую Кинопромышленность!

- Изыди!

- Дорогой мой! Мы живем в двадцатом веке!

- Ладно, тогда пшел вон!

- Возьмите сигару.

- Послушайте. Меня голыми руками не возьмешь.

- Меня тоже. Кстати, мне пришло в голову заново экранизировать Джекила и Хайда. Я мог бы сыграть заглавную роль. Смотрите!

- Бррр!

- Слабак! В таком виде меня никто не переваривает. Помню, навестил я одну святую. Она сказала, что лучше проведет свою жизнь на раскаленных угольях, чем посмотрит на меня хотя бы еще одну секунду. По-моему, это лестно. Но вы не беспокойтесь, Ритим, мы-то с вами сработаемся, как черти в аду.

- Да! Да, конечно! Оставайтесь только, как вы есть сейчас, вот и все. Очевидно, выбора у меня нет. Я сделаю все что хотите.

- Вот это мне и нравится в писателях. Итак, с чего мы начнем делать фильмы?

- Выслушайте дружеский совет. Вам вовсе ни к чему делать фильмы. Ничего это вам не даст, кроме забот. И потом, вам придется иметь дело с уймой актеров.

- Я всегда находил, что комедианты близки мне по духу.

- По-моему, вы отстали от жизни. Не видели наших звезд.

- Дорогой Ритим, простите, но мне по чину положено уметь обращаться с людьми. Что до забот - пфф! Я заправлял одной из крупнейших организаций мироздания. Ничего, кроме воркотни и жалоб. А теперь я вышел в отставку и намерен наслаждаться жизнью.

- Так почему бы вам не держаться в тени? - спросил я. - Держались бы в тени и ничего не принимали близко к сердцу.

- Видели бы вы мой трон! Нет, дорогуша, я твердо решил заняться. Вы обдумайте сценарий. А я останусь здесь и проведу пресс-конференцию. И кстати, кое-кто должен сюда скоро прийти. Ваш превосходный агент отыскал ее для меня. Чистая английская девушка. Свежая! Неизбалованная!

- Знаю я таких.

- Полагаю, что нет, Ритим. Она еще дитя! Я сделаю из нее звезду. Вообще-то она должна уже быть здесь. - Он нажал кнопку настольного звонка. Пришла мисс Уиндховер?

- Да, сэр. Ожидает в приемной.

- Впустите.

Секундой позже вошла мисс Уиндховер, подобная все тому же лоскутку зари, затмевающая стодолларовое электрическое сияние.

- Ой, мистер Махмуд! Я... я... я...

Он ободряюще похлопал ее по руке: - Ну, ну, милочка! Право же, не стоит волноваться! Всегда помните, что вы талантливы, а это - достояние, которого не купишь ни за какие деньги. Помните. Это придаст вам уверенность в себе. Мисс Марлен Дитрих уверена в себе. Я хочу, чтобы и вы были уверены.

- Если бы вы знали, сколько я перенесла, мистер Махмуд. Борьба за крошечные роли. Дешевые меблированные комнаты. И папочка так сердится. А мамочка плачет. Почему родители всегда такие снобы? Они чудесные люди, конечно, чудесные старомодные люди. Почему родители всегда так старомодны?

- Полно, полно, милочка! Теперь все позади. Подумайте о большом экране. Богатство! Слава! Званые вечера на Биверли-Хиллс!

- И искусство!

- Да, да. Искусство.

- Оно прежде всего. И конечно, собачки.

- Да, в самом деле. Дорогой Ритим, мисс Уинд-ховер любит собак. Не могли бы вы?. .

Не слишком польщенный, я снял телефонную трубку и вызвал Бюро Обслуживания.

- Собак. Для мисс Белинды Уиндховер.

- Очень жаль, сэр, но зоомагазины уже закрыты.

- Это называется "обслуживание"? Разве в отеле нет собак?

- Только собаки Миры де Фаль.

- Она вышла в тираж. Пришлите их в номер. Вскоре явился паж с двумя борзыми, четырьмя гордонами и мопсом. Белинда Уиндховер была в восторге: Ой, собачки!

- Смотрите, как она их целует, дорогой Ритим. Станет она звездой, как вы полагаете?

- Слушайте, Махмуд, я вижу, вы избалуете эту девушку.

- Чепуха. Льщу себя надеждой, что я умею обходиться с людьми. Я хочу, чтобы вы куда-нибудь сводили ее, изучили ее психологию и написали бы для нее эффектную роль.

- Пусть она изучает роль. Психологию к чертям!

- Да будет вам, дорогой Ритим.

- Не стану, - заявил я. - Это мое последнее слово.

- Жаль! Жаль! Послушайте, взгляните-ка на паркет. Один квадратик вроде бы расшатался.

Пока я смотрел, он приподнял паркетину носком. Эффект был необычайный. Я как будто заглянул в бездонную глубину и увидел массу быстро-быстро двигающихся фигурок на сцене с декорациями огненного цвета. Мистер Махмуд водворил квадратик на место, и видение исчезло.

- Бррр!

- Как вы сказали, дорогой Ритим?

- Я сказал "да".

- Вы проведете вечер с мисс Уиндховер?

- Да.

- И изучите ее психологию?

- Да.

- Ага, вот и репортеры! Входите, джентльмены! Входите. Я хочу, чтобы вы все познакомились с мисс Белиндой Уиндховер. Она ушла из аристократического дома ради искусства. Запишите.

- Да ладно. Мы это знаем. Старомодные родители.

- Ну сфотографируйте ее. Вот она, готовится стать звездой кинофирмы "Махмуд пикчерс инкорпорейтед". Вот ее любимые собаки.

- Да ладно. Мы их знаем. Привет, Мирза! Привет, Бобблс! Ребята, помните время, когда они принадлежали Нэнси Норт?

- Она вышла в тираж.

- А Люсиль Лэси? Ее всегда снимали с мопсом.

- Она тоже вышла в тираж.

- Их, наверное, никто не дрессировал. Ладно. Наводи аппарат. А это что за тип?

- Я писатель.

- Чудненько! Придержи-ка штатив. О'кей. Снимаю. Мисс Белинда Уиндховер. А вы мистер Махмуд?

- Я изложу вам свои планы относительно возрождения Американской Кинопромышленности.

- Само собой. Давайте снимем Белинду с большими белыми псами. В них есть шик. Где ваши соболя, мисс Уиндховер?

- Соболей для мисс Уиндховер, дорогой Ритим.

- Есть. - Раздраженный, я снова взялся за трубку: - Соболей.

- Очень жаль, сэр, но в такое время суток невозможно купить соболей.

- Что за паршивая забегаловка! Разве в отеле нет соболей?

- Есть, сэр, и много. Например, у мисс Полины Пауэлл.

- Она вышла в тираж. Пришлите их в номер. Вскоре все снимки были сделаны. Репортеры удалились.

- Итак, молодые люди, я отсылаю вас, чтобы вы подружились.

- Ой, мистер Махмуд, а вы с нами не пойдете? - вскричала Белинда, хитренько надув губки и вильнув бедрами.

- Зовите меня просто Николя, милочка. Сегодня, увы, я не могу. У меня еще куча всяких дел.

- А это ничего, что меня увидят вместе с писателем?

- Мистер Ритим - очень известный писатель, милочка. И что еще более важно, он - моя правая рука.

- Да, я буду изучать вашу психологию. Будущая звезда немного приободрилась.

- Я хочу узнать все-все про свою психологию, - щебетала она, пока мы шли к лифту. - Я ведь буду незаурядной актрисой, мистер Ритим? Я буду интеллектуальной актрисой. А в то же время больше всего на свете я люблю стряпать простенькие блюда в простеньком платьице. Как только прославлюсь, я приглашу Кларка Гейбла, и Кэтрин Хэпберн, и Гарри Купера и угощу домашними печеньицами.

- Чудненько! Не расставайтесь с этой идеей. Она мне нравится.

- А вы мне расскажете все-все про мою психологию?

- Непременно, - сказал я. - Мы нырнем в нее вместе. Идемте же.

На другой день я провел много времени с мистером Махмудом. Его номер был полон орхидей и телеграмм.

- Люди начинают нервничать, - сказал он, потирая руки.

- Да.

- Нас ждут великие дела.

- Да.

- А как там наша Белинда? Придумаете роль под стать ее психологии?

- О да. Ручаюсь.

- Она... она вчера обо мне что-нибудь говорила?

- Говорила. Она считает, что вы потрясающий парень.

- Потрясающий парень, вот как? Ритим, нас ждут великие дела. Великие! Ну, бегите.

Я побежал в ресторан, где должен был встретиться с Белиндой. За ночь она, как видно, набралась уверенности в себе.

- Здравствуйте, мистер Ритим!

- Послушай, киностудия - самое демократическое заведение в мире. Можешь называть меня Чарли. - Ладно. Я ведь простая душа. Люблю стряпать. А как мистер Махмуд?

- Белинда, он от тебя без ума.

- Скажи-ка, он вправду крупный продюсер?

- Крупнейший. Ни у кого нет таких денег, как у него.

- Да, Чарли, так-то так. Но есть на свете кое-что, чего не купишь ни за какие деньги, по крайней мере в Англии. Или это я сама придумала?

- Ты имеешь в виду талант. Я ведь читаю твои , мысли, Белинда.

- Не смей. Понимаешь, у меня старомодные родители. Мне бы хотелось сыграть Джульетту.

- Это уже было.

- Не так, как сыграю я. Ты напишешь новый сценарий, специально для меня.

- Ладно. Мы его модернизируем. Квартира Капулетти находится в одном из небоскребов Нью-Йорка. Ромео - молодой оперативник из ФБР, он окончил Гарвард, но притворяется, будто учился в Йейле, чтобы сбить с толку гангстеров. Все Капулетти тоже учатся в Гарварде. Это создает почву для примирения и счастливого конца. Ромео увлекается альпинизмом; это создает почву для сцены на балконе. На балконе небоскреба. Только героя зовут не Ромео, а Дон.

- Разве он тогда не получится какой-то другой?

- Ты ведь знаешь, что Шекспир сказал: "Зачем Ромео ты?"- Это Джульетта сказала.

- Вот видишь, значит, были сомнения.

- Ты прав. А я вот что придумала: записывай мои мысли о Шекспире в книгу, а я потом поставлю свою подпись. Не хочу быть заурядной актрисой.

- Не будешь. Но нам пора к Махмуду. Он от тебя без ума.

- И он действительно самый крупный продюсер?

- Действительно. Но дай я шепну тебе на ушко. - Господи! Ушко как раковина! Прелестная розовая раковина! - Я хотел сказать: помни, что ты талантлива. Вчера вечером тебя только-только открыли. Сегодня ты то, что есть сегодня. Ты быстро проявляешь себя. Мысли в крупном масштабе. Никому не давай сковывать твой стиль. Даже Махмуду.

- Ни за что не дам. Ради искусства. Оно священно.

- Молодец!

Когда они вошли в номер, мистер Махмуд сжал обе ее руки в своих.

- Очень, очень мило со стороны очень, очень прелестной дамы навестить бедного старого кинопромышленника в его трущобе в "Биверли-Ритц"!

- Ники, Чарли придумал мне роль, Джульетту, но гораздо лучше.

- Отлично. А кого вы метите на роль Ромео, дорогой Ритим?

- Да кого угодно.

- Он должен карабкаться по фасаду небоскреба, Ники. Чтобы я могла сыграть сцену на балконе с розой в руках.

- А вашим голливудским героям-любовникам это под силу, Ритим? Они ведь все не так молоды, как хотелось бы.

- Конечно. Вскарабкаются куда угодно. И вот еще что, при создании роли надо выработать кое-какие черты Жанны д'Арк. Она спасет Нью-Йорк.

- От чего?

- От гангстеров. А знали бы вы, из-за чего зритель валом повалит.

- Ну?

- В фильме будут стрелять настоящими пулями.

- Эх, Ритим! Полно, полно! В конце концов, знаете ли, в каждой игре есть свои правила. Даже я...

- Выслушайте меня! - вскричал я. - Этого требует роль. Ты согласна, Белинда? Как может она вжиться в образ, выложить всю себя, если вы жалеете для нее пули?

- Мне кажется, пули должны быть настоящие, Ники.

- Конечно, - настаивал я. - Вы думаете, стала бы Теда Бара играть Клеопатру без настоящих жемчужин?

- Играла же без настоящего аспида, - ухватился за соломинку Махмуд. Этот довод я разбил: - Аспид был настоящий, только старый. С вырванными зубами. Можете употребить старые пули. Можете даже пригласить старых гангстеров, а потом пустить слух, что они умерли от разрыва сердца.

- Вы что-то решительно настроились, дорогой Ритим.

- Решительно? Дайте мне добраться до павильона!

- Может, там будет паркетный пол?

- Все может быть, - ответил я подавленно. - Может быть, мы будем стрелять холостыми патронами. Может быть, я пойду за настоящими жемчужинами. Потому что я хочу придать роли некоторые черты Клеопатры, когда ее приносят закутанную в ковер.

- Пожалуйста, дорогуша. Автор у нас талантливый, Белинда.

- Чарли в порядке, вот только быстро уступает. Ну пожалуйста, Ники, мне хочется настоящих пуль.

- Вот что, - объявил я. - Я пойду куплю жемчуг. А вы тут пока все обговорите.

На обратном пути меня одолевали дурные предчувствия. Не слишком ли далеко я зашел? Жемчужины казались слишком вульгарными. Я решил отправиться сначала к себе в номер и посмотреть, что получится, если вынуть две-три самые крупные. Когда я шел по коридору, лифт с гуденьем опустился вниз. Оттуда вышел мистер Махмуд. Одними губами он произнес: "Она изумительна!" И его не стало.

Чуть позже я поднялся к нему в номер. Там в одиночестве сидела Белинда, обрывала лепестки орхидей.

- Похожи на конфетти, - сказала она. - По-моему, он о-очень ми-илый, ваш мистер Махмуд.

Про себя я отметил ее среднеевропейский акцент. Получила свои пули?

- Чарли, ты сделаешь так, чтобы я спасала город от Красного Флота. Настоящие снаряды.

- Правильно, Белинда, милая. Ник мировой парень. Он белый человек, Белинда. За ним стоит многое. Был бы я девушкой, я бы по Нику с ума сходил. Но не забывай: талант-то у тебя. Никому не давай сковывать твой стиль. Перед тобой блистательное будущее. Ты, может, думаешь, что купаешься в деньгах? Детка, это крохи по сравнению с теми деньгами, что у тебя еще будут, если только ты не дашь испортить себе стиль.

- Ты прав, Чарли. Это ведь искусство. Оно священно.

Вечером я застал Махмуда одного.

- Она изумительна, Чарлз! Но... послушайте...

- Да?

- Говорила ли она с вами о снарядах?

- Она сказала, что это вы с ней говорили о снарядах.

- Возможно, так оно и было. В приливе чувств. Тяжело, Чарли. Настоящие снаряды! Неприятностей не оберешься. Я не хочу, чтобы меня затаскали по судам.

- А вам-то что за дело?

- Мне дело до моих стремлений в области кино. Более того, Чарлз, мне не нравится ваш сценарий. Не сердитесь, старина. Сценарий великолепный, но мне он не нравится. Откровенно говоря, он слишком накладен.

Он не смотрел мне в глаза. Я видел: ему стыдно, что его миллионы не так уж неисчерпаемы. Я рассудил, что если одной из сторон, заключивших контракт, не чуждо подобное тщеславие, то у другой стороны еще есть надежда. Тут я стал его подначивать: - А я-то думал, что вы владеете всеми сокровищами мира. Я думал, вы надежная фигура. Есть ведь поговорка "Богат как дьявол".

Ему не хотелось откровенно признаться, что он не самый главный Дьявол. Он пробормотал что-то вроде "бюджет есть бюджет".

- Могу сделать вам вестерн, - саркастически предложил я. - Разоритесь на живую лошадь?

- Я уже разорился на живой капкан, дорогой Ритим.

- Может, вы и правы. Ладно, пойду набросаю что-нибудь начерно.

На другой день спозаранку я навестил Белинду.

- Ну вот, красотка, наш сценарий погорел. Пишу тебе историческую вещичку из жизни провинциального городка. Ты носишь такую здоровенную шляпу, знаешь, из тех, что закрывают все лицо.

- Чарли, не может быть! Я хочу, чтобы меня принесли в ковре, с тремя большими жемчужинами.

- Жемчужины исключаются, цыпочка. Мы перешли на режим экономии. Представляешь, даже снарядов не стало. Остались только ты да лошадь.

- Не пиши ни слова, Чарли. Подожди, пока я увижусь с Ники.

После ленча раздался телефонный звонок: меня вызвали к мистеру Махмуду. У него сидела Белинда, разрумянившаяся и счастливая.

- Настоящие снаряды, Чарли! - И наряды. Мы с Белиндой женимся. Правда, малютка?

- Да, я получу настоящие снаряды.

- И настоящие броненосцы, - вставил я. - Как вам нравится эта идея? Давайте я введу их в сценарий. Они пойдут вверх по Гудзону, изрыгая адский огонь! Мой подарок невесте.

- Слышишь, что он предлагает, Ник? Ой, Чарли, ты умеешь писать сценарии! Настоящие броненосцы!

- Боюсь, что Чарлз шутит, дорогая. Он любит шутить с адским огнем. А мы с тобой... поговорим лучше о нашей свадьбе.

- Ладно, Ники. Полетим в Нью-Йорк. Зайдем в первую попавшуюся церквушку...

- Я не ослышался? К первому попавшемуся судье?

- Нет, голубок, в церквушку.

- Это не для нас, голубка. Мы устроим тихую свадьбу, пусть нас обвенчает судья.

- Что? За кого ты меня принимаешь? Кто я - твоя собственность? Рабыня? Кинозвезда я или нет?

- Но ты ведь и хорошая женушка, голубка. Помни, ты простая девушка. Собачки... печеньица... Ее поклонники хотят, чтобы она стала идеальной женушкой, не так ли, Чарлз?

- Да, Ники. Но я ведь еще не законтрактовалась на роль жены. Я не играю роль, пока на нее не подписан контракт. Моя мать готворит, что девушка не должна изображать жену, пока она еще не жена. Моя мама старомодна. Почему родители так старомодны?

- Я тоже старомоден, моя радость, - сказал Ник. - Я не могу войти в первую попавшуюся церквушку. Я провалюсь сквозь землю. Давай, родная, пойдем к простому судье, а я уж как-нибудь увеличу смету. Может быть, достану тебе броненосец - другой.

- Только не забудь, что ты обещал.

- Гора с плеч! Какое счастье! - воскликнул он. - Настоящее счастье! Так не будем же медлить.

- Линда, - шепнул я, пока он заказывал по телефону самолет. - Не забывай о своем престиже.

Устрой себе хороший, долгий медовый месяц. По меньшей мере два месяца, голубка, иначе весь мир подумает, что твоим чарам чего-то недостает.

- Ты прав, Чарли. Устрою.

И вот они отправились в Юму. Несколько недель спустя получаю телеграмму: "Вернемся пятницу зпт приветом тчк Ник Линда". Вскоре другая: "Секрету зпт нельзя ли наметить другой сценарий вопросительный знак Вестерн зпт острова Южных морей зпт любые простые съемки на природе тчк Повторяю тире секрету тчк Ник".

Поразмыслив, я набросал веселую пьеску из сельской жизни; примерно такие играла в старину Мейбл Норман. Я подумал, что Белинда навряд ли придет в восторг, но меня связывал контракт. Приказ есть приказ.

Я поехал в аэропорт встречать молодоженов. Первой появилась Линда, ее тотчас же обступили репортеры. До меня долетали отдельные слова: "Муж... собачки... печеньица... "- Чарлз, - шепнул Махмуд. - На два слова. Вы наметили вчерне? Другой сценарий?

- Да, он готов. А в чем дело? Скупитесь на настоящие броненосцы?

- Чарлз, она требует, чтоб был настоящий Нью-Йорк.

- Ну и ну! Ну и ну! Ничего, есть сценарий из сельской жизни. Белинда может получить настоящие чулки в резинку.

- Она мыслит масштабно, Чарлз. Ей может показаться, что после настоящего Нью-Йорка это просто издевательство.

- Не беспокойтесь. Езжайте в отель. Вам там все приготовлено. Я загляну после ужина.

Поздно вечером я пришел к ним в гости. Судя по всему, в романтическом супружестве не было полной гармонии. Махмуд хмурился над кипой счетов.

- Вы накупили уйму первосортных орхидей, Чарлз, - сказал он тревожно.

- Нет ничего слишком хорошего для вас с Линдой, - ответил я улыбаясь. Вы мои лучшие друзья в мире кино.

- Да, но все ведь идет за счет текущих расходов.

- Ну вот, опять ты за свое, милый! - вскричала Линда. - Он стал таким скрягой, Чарли. Говорит, чтоему не по средствам купить мне Нью-Йорк. Для сцены бомбежки. Когда я спасаю город, не могу я играть на фоне картонных коробок, Чарли. Объясни ему.

- Отчасти она права. Ник, - поддержал я. - Но все же послушай меня, Линда. Я написал тебе новый сценарий. Прелестная роль. Ферма. Птички щебечут. Настоящие птички. И курочки есть. Ты сыплешь им зерно. На тебе комические чулки. Настоящие чулки. Настоящий комизм.

- Ник, эту шутку дурного тона вы специально приберегли к моему приезду?

- Постой, голубка, - сказал Ник. - Дай автору случай отличиться. Он написал этот сценарий кровью своего сердца. Продолжайте, Чарли.

- Правда, Линда. В сценарии есть и смех, и слезы.

- Смех?

- Там тебе попадают эклером в физиономию. Настоящим...

- Скажи-ка, а что еще ты для меня припас? До бурлеска не дошло? Хватит. С меня довольно.

- Жанна д'Арк начинала с фермы, голубка.

- В Жанну д'Арк никто не швырялся пирожными с кремом.

- С нею обращались еще хуже, радость моя, она доила коров, - убеждал Ник. - Я ведь там был. Я сам все подстроил.

- Что это значит "Я там был"? - взвизгнула Белинда. - Ты уже начинаешь мне врать? Лечу в Рино. А впрочем, нет. Не забудь, что ты вставил в мой контракт, когда мы были в Юме. Я одобряю или отвергаю сценарий.

- Ну что ж, радость моя, Чарлз напишет такой сценарий, что ты будешь довольна. Может быть, сыграешь молоденькую девушку, которая мечтает попасть на сцену. Тогда можно будет прочитать монолог Джульетты на какой-нибудь вечеринке. Если там присутствует крупный продюсер.

- Нет, не напишет.

- Нет, напишет.

- Нет, не напишет. Это мое последнее слово.

- Нет, напишет, - упорствовал Махмуд. - Прелестный сценарий. Роль, от которой весь мир с ума сойдет. Настоящий мир. Напишете, Чарлз?

- Да если начистоту, то не напишу, - ответил я.

- Что?

- Посмотрите на часы. Разве вы не слышали, как пробило полночь?

- Ну и что с того?

- А вот что. Ник, - сказал я. - Прошло два месяца. Сегодня - теперь уже вчера - был последний день, когда вы имели право требовать продления контракта. Боюсь, что вы прозевали. Я свободен!

- Силы ада! Впору провалиться на этом самом месте!

- Ники, ты должен нанять сценариста, пусть напишет мне такую роль, чтобы действие происходило в Нью-Йорке. И роли для моих собачек.

- Твои собачки издохли, - объявил я. - Наелись печеньиц.

- Чарли! Собачки!

- Провалиться мне на этом самом месте! - бормотал Ник. - Прозевать срок продления контракта!

- Вот так вот, - сказал я. - Прозевали. Теперь проваливайтесь!

- Так я и сделаю! - воскликнул он и топнул ногой.

Тут он схватил - Белинду в охапку, и-раз! - оба провалились сквозь землю.

Я выбрал себе в петлицу орхидею поменьше и пошел в ночной клуб. На другой день я вернулся на песок Малибу.

ДОЖДЛИВАЯ СУББОТА

Перевод. Загот М. , 1991 г.

Был июль. Посвист, бульканье и еще сотня звуков, что всегда сопровождают дождь, сделали семейство Принси пленниками их большого и унылого дома. Все члены семейства сидели в гостиной, каждый в кресле-озерке из потускневшего и сыроватого ситца, а четыре высоких окна лили обильные слезы.

Этот дом, неухоженный и не радующий глаз, был нужен мистеру Принси, ибо он испытывал отвращение к своей жене, дочери и растяпе-сыну. Прогуливаться по деревне, без тени улыбки подносить руку к шляпе - в этом состояла для него радость жизни. Он испытывал холодное наслаждение, вспоминая эпизоды из бесконечно далекого детства, - вот он находит в оранжерее пропавшую деревянную лошадку, вот видит в толстой стене отверстие, через которое сочится свет. Но теперь все это под угрозой - его аскетическая гордость занимаемым в деревне положением, его пылкая привязанность к дому, - а из-за чего? Из-за того, что Миллисент, его флегматичная и туповатая дочь Миллисент, наконец проявила свой идиотизм в полной мере. Мистер Принси, борясь с отвращением, отвернулся от. . нее и заговорил с женой.

- Ее упекут в сумасшедший дом, - сказал он. - Сумасшедший дом для преступников. А нам придется куда-нибудь уехать. Иначе сживут со свету.

Его дочь снова затрясло.

- Я покончу с собой, - сообщила она.

- Тихо, - осадил ее мистер Принси. - Времени у нас в обрез. Выслушивать твою чушь некогда.

Я займусь этим сам. Джордж, - обратился он к сыну, безучастно смотревшему в окно. - Иди сюда. Скажи-ка, далеко ли ты продвинулся в медицине, прежде чем тебя выгнали как безнадежного?

- Ты это знаешь не хуже моего, - откликнулся Джордж.

- Ты в состоянии... В твою башку вбили достаточно, чтобы ты мог определить: что о такой ране скажет знающий доктор?

- Как что? Скажет, что от удара.

- А если с крыши упала черепица? Или откололся кусок перекрытия?

- Ну, отец, вообще-то...

- Возможно такое?

- Нет.

- Почему?

- Потому что она ударила его несколько раз. - Я этого не вынесу, вставила миссис Принси.

- Куда же ты денешься, дорогая, - сказал ее муж. - И попрошу без истерики в голосе. Вдруг кто-то случайно услышит. Мы сидим и говорим о погоде. А если, к примеру, он упал в колодец и ударился головой несколько раз?

- Не знаю, отец, честно.

- То есть он ударился о боковины несколько раз, пока летел вниз тридцать или сорок футов... да еще чтобы и угол был подходящий. Нет, боюсь, это не пойдет. Придется еще раз, с самого начала. Миллисент!

- Нет! Нет!

- Миллисент, мы должны как следует во всем разобраться, с самого начала. Вдруг ты что-нибудь упустила? Одна - единственная мелочь может нас спасти или уничтожить. Особенно тебя, Миллисент. Ты же не хочешь попасть в сумасшедший дом? Или на виселицу? А могут отправить на виселицу, Миллисент, могут. Хватит трястись. И говори потише, ради всего святого. Мы беседуем о погоде. Давай.

- Не могу. Я... Я...

- Успокойся, девочка. Успокойся. - Свое удлиненное, бесстрастное лицо он приблизил к лицу дочери. Какое отвратное, какое жуткое существо эта его дочь! Не лицо, а тарелка, челюсть тяжеленная, фигура корявая, как у молотобойца. - Отвечай, - продолжал он. - Ты была в конюшне?

- Да.

- Минутку. Кто знал, что ты была влюблена в этого недоделка-викария?

- Никто. Я никому и словом...

- Можешь не сомневаться, - прервал ее Джордж, - об этом знает вся деревня, пропади она пропадом. В "Плуге" про них целых три года точат лясы.

- Похоже на правду, - сказал мистер Принси. - Весьма похоже. Какая мерзость! - Он сделал жест, словно хотел стереть что-то с тыльной стороны ладоней. - Ладно, идем дальше. Так ты была в конюшне?

- Да.

- Убирала в коробку набор для крокета?

- Да.

- И услышала, как кто-то идет по двору?

- Да.

- Это был Уитерс?

- Да.

- И ты его окликнула?

- Да.

- Громко? Ты громко его окликнула? Мог кто-нибудь услышать?

- Нет, отец. Никто, это точно. Да я его и не окликала. Я была около двери, и он меня увидел. Махнул рукой и подошел.

- Мне надо точно знать, был ли кто поблизости? Мог кто-нибудь его видеть?

- Не мог, папа. Точно говорю.

- Значит, вы вошли в конюшню.

- Да. С неба лило как из ведра.

- Что он сказал?

- Сказал: "Привет, Милли". Мол, извините, что иду мимо заднего двора, но уж так вышло, вообще-то он идет в Басс-Хилл.

- Так.

- А когда, говорит, шел мимо парка, увидел наш дом и вдруг обо мне подумал, дай, думаю, загляну на минутку да и скажу ей словечко-другое. У него, говорит, большая радость, вот и захотелось со мной поделиться. Епископ сказал ему, что даст ему должность приходского священника. Оно само по себе здорово, но еще значит, что он сможет жениться. Тут он стал заикаться. Ну, я решила, он это про меня.

- Меня не интересует, что ты решила. Только его слова, как есть. Ничего другого.

- Ну... О, Господи!

- Не реви! В твоем положении это непозволительная роскошь. Говори.

- Он сказал, что нет. Что я тут ни при чем. Что он женится на Элле Брэнгуин-Дэвис. Что, мол, ему очень жаль и все такое. Потом он собрался уходить.

- Дальше?

- Я совсем ополоумела. Он уже повернулся ко мне спиной. У меня в руке был столбик от крокета...

- Ты закричала, завопила? Когда его ударила?

- Нет. Ничего такого, это точно.

- А он? Ну! Говори.

- Нет, отец.

- А потом?

- Я бросила столбик. И сразу пошла домой. Вот и все. Господи, что же это такое, хоть ложись и умирай!

- Никого из слуг ты не встретила. В конюшню никто не зайдет. Понимаешь, Джордж, скорее всего он кому-нибудь сказал, что отправляется в Басс-Хилл. И наверняка никто не знает, что он забрел сюда. На него могли напасть где-то в лесу. Надо все продумать до мельчайших подробностей... Викария с пробитой головой...

- Отец, не надо! - воскликнула Миллисент.

- Ты что, хочешь, чтобы тебя повесили? Итак, викария с пробитой головой находят в лесу. Кто хотел бы убить этого Уитерса?

Раздался стук в дверь, и в ту же секунду она открылась. На пороге стоял маленький капитан Смол-летт, славившийся своей бесцеремонностью.

- Кто убил бы Уитерса? - переспросил он. - Я, с превеликим удовольствием. Здравствуйте, миссис Принси. Вот решил к вам зайти.

- Он слышал, отец, - простонала Миллисент. .

- Дорогая, нам уже и пошутить нельзя? - задал вопрос ее отец. - Не делай вид, что ты шокирована. У нас тут маленькое теоретическое убийство викария, Смоллетт. Сейчас ведь все помешаны на детективах да ужасах.

- Убиение духовного лица, - сказал капитан Смоллетт. - Но суд меня оправдает. Вы слышали про Эллу Брэнгуин-Дэвис? Она сделала из меня посмешище!

- Почему? - не понял мистер Принси. - Почему она сделала из вас посмешище?

- Потому что я и сам за ней приударял, - признался Смоллетт без особого смущения. - И она была готова сказать мне "да". Не слышали? Она сама всем рассказывала. А теперь выходит, она дала мне от ворот поворот, соблазнилась на белую крысу в собачьем ошейнике.

- Плохо дело! - посочувствовал мистер Принси.

- Военное счастье переменчиво, - подвел итог маленький капитан.

- Садитесь, - пригласил мистер Принси. - Матушка, Миллисент, утешьте капитана Смоллетта, развлеките его приятной беседой. Нам с Джорджем надо кое-чем заняться. Через пару минут мы вернемся, Смоллетт. Идем, Джордж.

Прежде чем мистер Принси и его сын возвратились, прошло минут пять.

- Извини, дорогая, - обратился мистер Принси к жене. - Смоллетт, хотите взглянуть на что-то весьма интересное? Зайдем на минуту в конюшню.

Они вышли на конюшенный двор. Стойла давно стояли пустые, в них, как в сараях, кое-что хранили. Никто сюда не заглядывал. Первым в конюшню вошел капитан Смоллетт, за ним последовал Джордж, последним оказался мистер Принси. Закрыв дверь, он тут же взял стоявшее за ней ружье.

- Смоллетт, - сказал он, - мы пришли сюда, чтобы застрелить крысу, Джордж услышал, что она скребется под корытом. Теперь слушайте меня очень внимательно, не то я по случайности подстрелю вас. Я не шучу.

Смоллетт взглянул на него.

- Хорошо, - сказал он. - Я весь внимание.

- Сегодня днем произошла ужасная трагедия, - объяснил мистер Принси. И она будет еще ужаснее, если дело не замять.

- Вот как? - удивился Смоллетт.

- Вы слышали, как я спросил, кто мог бы убить Уитерса, - сказал мистер Принси. - Слышали, как у Миллисент вырвалась необдуманная фраза.

- Да, - согласился Смоллетт. - И что?

- Ничего особенного, - сказал мистер Принси. - Пока вам не станет известно, что сегодня днем Уитерс умер насильственной смертью. А вам это станет известно, мой дорогой Смоллетт, непременно станет.

- Вы его убили? - воскликнул Смоллетт.

- Не я - Миллисент, - сказал чистую правду мистер Принси.

- Ах, черт! - вскричал Смоллетт.

- Именно, что черт, - подтвердил мистер Принси. - Вы бы сразу вспомнили о случайно услышанном - и догадались.

- Возможно, - согласился Смоллетт. - Наверное, догадался бы.

- Стало быть, - сделал вывод мистер Принси, - из-за вас у нас теперь проблемой больше.

- Почему она его убила? - спросил Смоллетт.

- Да-а, обычная история, - сказал мистер Принси, поморщившись. Омерзительная и постыдная. И прискорбная тоже. Она взяла в голову, что он в нее влюблен.

- А-а, ну конечно, - понял Смоллетт.

- А он рассказал ей об этой Брэнгуин-Дэвис.

- Ясно. - Смоллетт кивнул.

- Мне совершенно не хочется, - продолжал мастер Принси, - чтобы ее признали сумасшедшей либо убийцей. Тогда мне в этих краях жизни не будет.

- Пожалуй, вы правы, - признал Смоллетт.

- С другой стороны, - развивал тему мистер Принси, - об этом знаете вы.

- Да, - сказал Смоллетт. - Вопрос в том, буду ли я держать язык за зубами. Но я дам вам обещание...

- Вопрос в том, смогу ли я вам верить, - сказал мистер Принси.

- Но я дам обещание, - повторил Смоллетт.

- Вы его сдержите, если все сойдет гладко, - вел свою линию мистер Принси. - А вдруг кто-то что-то заподозрит, начнут расспрашивать, как тогда? Вы испугаетесь, не захотите попасть в соучастники.

- Ну, не знаю, - буркнул Смоллетт.

- Зато я знаю, - заявил мистер Принси. - И что прикажете с вами делать?

- Я, собственно говоря, не вижу никаких вариантов, - сказал Смоллетт. - Укокошить еще и меня - на такую глупость вы не пойдете. Куда вы денете два трупа?

- А по-моему, - сказал мистер Принси, - тут я рискую меньше. Несчастный случай - вот и все объяснение. Или, допустим, вы с Уитерсом оба исчезаете. Почему нет? Такое возможно.

- Слушайте, - заволновался Смоллетт, - вы же не собираетесь...

- Это вы слушайте, - перебил его мистер Принси. - Выход найти можно. Выход есть, Смоллетт. Вы сами мне его подсказали.

- Я? - изумился Смоллетт. - Какой?

- Вы сказали, что убили бы Уитерса, - объяснил мистер Принси. - У вас есть мотив.

- Я пошутил, - промямлил Смоллетт.

- Вы все время шутите, - заметил мистер Принси. - Люди считают, что в ваших шутках есть доля правды. Так вот, Смоллетт, доверять вам я не могу, придется вам доверять мне. Либо я убью вас сейчас же, прямо тут. Я не шучу. Так что вам предстоит выбирать между жизнью и смертью.

- Продолжайте, - буркнул Смоллетт.

- Вон там - сточная яма. - Мистер Принси заговорил быстро и напористо. Туда я положу Уитерса. Про то, что он приходил сюда, никому из посторонних не известно. Искать его в этой яме не будет никто, если только не проболтаетесь вы. Так вот - вы дадите мне доказательство того, что Уитерса убили вы.

- С какой стати? - воскликнул Смоллетт.

- Тогда у меня будет гарантия, что вы никому и ничего не вякнете, пояснил мистер Принси.

- Какое доказательство? - спросил Смоллетт.

- Джордж, - позвал мистер Принси, - врежь-ка ему по морде как следует.

- Господи! - охнул Смоллетт.

- Еще раз, - велел мистер Принси. - Смотри костяшки себе не расшиби.

- Ой!

- Извините, - сказал мистер Принси. - Но нам нужны следы борьбы между вами и Уитерсом. Тогда едва ли у вас возникнет желание идти в полицию.

- Почему вы мне не верите на слово? - взмолился Смоллетт.

- Поверю, когда мы закончим, - обрадовал его мистер Принси. - Джордж, возьми столбик для крокета. Через платок. Да, как я тебе сказал. Смоллетт, а вы беритесь за свободный конец этого столбика. Не возьметесь - застрелю.

- О черт, - простонал Смоллетт. - Ладно.

- Выдерни из его головы несколько волосинок, Джордж, - распорядился мистер Принси. - Ты не забыл, что с ними сделать? Теперь, Смоллетт, берите вон тот стержень и подденьте за кольцо плиту. Уитерс лежит в соседнем стойле. Вам придется приволочь его сюда и скинуть в яму.

- Ни за что к нему не притронусь, - сказал Смоллетт.

- Отойди в сторону, Джордж, - распорядился мистер Принси, поднимая ружье.

- Погодите! - закричал Смоллетт. - Погодите. - Он сделал, как было ведено.

Мистер Принси вытер пот со лба.

- Слушайте меня, - сказал он. - Бояться нечего, можно не сомневаться. Помните, никто не знает, что Уитерс заглянул сюда. Все думают, что он пошел в Басс-Хилл. Целых пять миль-такой участок поди обыщи. Искать в нашей выгребной яме никому и в голову не придет. Ну, видите, что бояться нечего?

- Пожалуй, - неуверенно произнес Смоллетт.

- Теперь идем в дом, - сказал мистер Принси. - Эту крысу нам, видно, никогда не поймать.

Они вошли в дом. Горничная как раз подавала чай в гостиной.

- Представь себе, дорогая, - обратился мистер Принси к жене, - мы пошли в конюшню, чтобы подстрелить крысу, а нашли капитана Смоллетта. Не обижайтесь, дорогой друг, это шутка.

- Вы, наверное, шли по проселку за домом, - предположила миссис Принси.

- Да. Да. Так оно и было, - пробормотал Смоллетт в некотором смятении.

- У вас губа кровоточит, - сказал Джордж, - передавая ему чашку чая.

- Я... я ее чуть ушиб.

- Сказать Бриджет, чтобы принесла йода? - участливо спросила миссис Принси. Горничная в ожидании подняла голову.

- Не беспокойтесь, пожалуйста, - сказал Смоллетт. - Пустяки.

- Очень хорошо, Бриджет. - Миссис Принси кивнула служанке. - Можете идти.

- Смоллетт очень добр, - вступил мистер Принси после ухода служанки. Про наши неприятности ему все известно. Мы можем на него положиться. Он дал слово чести.

- Правда, капитан Смоллетт? - воскликнула миссис Принси. - Вы действительно хороший человек. - Не тревожьтесь, старина, - успокоил гостя мистер Принси. - Они никогда ничего не найдут.

Вскоре Смоллетт стал прощаться. Миссис Принси крепко стиснула его руку. На глазах ее выступили слезы. Втроем они смотрели, как он удаляется по дорожке. Потом мистер Принси несколько минут что-то с жаром доказывал жене, а потом они вдвоем поднялись наверх и с еще большим жаром стали что-то доказывать Миллисент. Когда прошел дождь - а прошел он довольно быстро, мистер Принси вышел прогуляться по конюшенному двору.

Вернувшись, он снял телефонную трубку.

- Соедините меня с полицейским участком Басс-Хилл, - попросил он. Побыстрее... Алло, это полиция? Говорит мистер Принси, из Эбботс-Лэкстона. Боюсь, у нас здесь произошло нечто ужасное. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь, и поскорее.

НА ПОЛПУТИ В АД

Перевод. Куняева Н. , 1991 г.

Поспешно решив покончить счеты с жизнью, Луис Терлоу подумал, что может по крайней мере не спешить с этим. Он заглянул в банковскую книжку: на счету у него оставалось сто с небольшим фунтов.

- Прекрасно, - заметил он. - Съеду-ка я с этой вонючей квартиры и пороскошествую недельку в "Барашке". Еще разок вкушу всех маленьких радостей жизни, прежде чем сказать им "прости".

И он снял номер в "Барашке", где вконец загонял мальчишек-посыльных. То они неслись на Пиккадилли покупать хризантемы - ему хотелось вдохнуть аромат наступающей осени, которую он уже не застанет. То он отправлял их в Сохо за французскими сигаретами, чей вкус оживлял воспоминания об одной прелестной гостинице с видом на Сену. Он распорядился доставить из галереи в Нейи на несколько дней маленькое полотно Мане - "чуть-чуть пожить с творением прекрасного", объяснял он с весьма загадочной улыбкой. Можете не сомневаться, что он ел и пил только самое отменное; кусочек того, глоток другого - ведь ему со стольким предстояло проститься.

В последний вечер он позвонил Селии: ему заблагорассудилось еще раз услышать ее голос. Сам он, понятно, хранил молчание, хотя его так и подбивало сказать: "Чем все время трещать "Алло", сказала бы лучше "Прощай". Но она с ним уже попрощалась, а его учили не жертвовать хорошим вкусом ради дурного словца.

Он положил трубку и выдвинул ящик ночного столика, где хранил купленный в несколько приемов запас веронала.

"Что-то многовато придется глотать, - подумал он. - Все познается в сравнении. Я льстил себе, что далек от тех суматошных и бестолковых самоубийц, кто сломя голову кидается выжигать себе потроха, наглотавшись какой-нибудь химии. Теперь же мне кажется, что завершить столь приятную неделю, впихнув в себя два десятка таблеток и запив их двадцатью глотками, едва ли намного утонченнее. Впрочем, такова жизнь. Не будем нервничать и спешить".

Рассудив так, он поудобнее устроился на подушках, поздравил себя с выбором пижамы и поставил на столик некую фотографию, прислонив ее к будильнику.

- Аппетита у меня никакого, - посетовал он. - Заставляю себя есть, только чтоб друзей ублажить. Нет ничего занудней безнадежно влюбленного.

С этими словами он жеманно приступил к своей последней легкой, неприхотливой и скудной трапезе.

Таблетки подействовали довольно быстро. Наш герой смежил веки. Он оформил на лице улыбку, какую пристало иметь человеку со вкусом, когда его поутру застают мертвым. Он отключил тот моторчик, что тянет нас сквозь время, и приготовился отлететь в долину теней.

Полет был долгим. Он не предвидел ему конца и тем более удивился, когда обнаружил, что никакого "ничто" не существует, а вот мертвое тело в самом удобном спальном номере отеля "Барашек", напротив, существует самым очевиднейшим образом.

- Вот и я, - сказал он. - Мертвый! В отеле "Барашек"!

Эта свежая мысль мигом подняла его с постели. Он обратил внимание, что тело, однако, осталось в кровати, и с радостью отметил, что улыбка все еще на месте и имеет наилучший вид.

Он подошел к зеркалу посмотреть, способно ли его теперешнее лицо принять столь же тонкое выражение, но, заглянув в стекло, ровным счетом ничего не увидел. Однако же у него несомненно имелись руки и ноги, и он чувствовал, что может по-прежнему вскидывать бровь характерным движением. По всему этому он заключил, что он почти такой же, только другой.

- Я всего лишь сделался невидимкой, - констатировал он, - в чем, конечно, есть свои преимущества.

Он тут же решил выйти на улицу немножечко поразвлечься. Спустившись по лестнице, он проследовал за уходившим посетителем сквозь вращающиеся двери и через минуту уже шагал по Корк-стрит. Судя по всему, был первый час ночи; ему повстречались полисмен, пара такси и несколько дам, и никто его решительно не заметил.

Не прошел он, однако, и двадцати ярдов - он как раз поравнялся с мастерской своего портного, - как некто худой и черный отделился от теней, что окутывали ограду перед ателье, и произнес, возникнув у него за плечом: Провались оно в преисподнюю, приятель, и долго же ты собирался!

Луиса слегка обескуражило, что он оказался не таким полным невидимкой, как считал поначалу. Он в свою очередь воззрился на незнакомца и увидел, что глаза у того светятся, как у кошки, а это говорило об особенно остром зрении.

- Уж не я ли, - спросил Луис, - заставил вас ждать?

- Да из-за вас я тут болтаюсь и мерзну целую неделю, - сердито ответил незнакомец.

На дворе был сентябрь, ночи стояли хотя и прохладные, но отнюдь не морозные. Сопоставив одно с другим, Луис спросил: - Неужели вы все это время ждали, чтобы меня, так сказать, арестовать в связи с моим недавним самоубийством?

- Затем и ждал, - подтвердил бес. - Охоткой пойдете или как?

- Любезнейший друг, - сказал Луис, - я знаю, что вы при исполнении, да и вообще я не из тех, кто устраивает на улице сцены. Простите, если заставил вас маяться на холоде, но, честно говоря, я и понятия не имел о вашем существовании, так что не принимайте мое опоздание столь болезненно.

- Вот-вот, болезнь, она из меня так и прет, - сварливо пожаловался бес. - Готов поклясться, что подхватил грипп, бог его побери! - С этими словами он отчаянно чихнул и добавил: - Хуже всего, что и путь нам придется проделать такой человеческий. Я на много недель выйду из строя.

- Ну что же вы так расчихались, прямо сердце надрывается! - воскликнул наш герой. - Вам доводилось пробовать кветч, что подают в клубе "Крысоловка"?

- Какой такой кветч? - поинтересовался бес, не переставая чихать.

- На вкус - жидкий огонь, - ответил Луис. - Если не ошибаюсь, его готовят из сливовых косточек, хотя почему именно из них - этого не знаю. Может быть, лечить простуду вроде вашей.

- Жидкий огонь, вот как? - И глаза незнакомца разгорелись, как огоньки сигарет.

- Пойдемте отведаем, за чем дело стало, - предложил Луис.

- Уж и не знаю, - замялся бес. - Мы ведь припозднились на неделю по вашей милости, так что вполне могли бы задержаться еще на полчасика ради меня. Да только, боюсь, если там про это прознают, шуму не оберешься.

Луис заверил беса, что и дополнительные полчаса тоже следует списать на его, Луиса, счет.

- Вы простудились по моей нерасторопности, - - объяснил он. - Поэтому за время, необходимое для вашего лечения, ответственность несу я, и только я.

Тот поверил ему с готовностью, натолкнувшей нашего героя на мысль, что бес, должно быть, из самых простых.

Итак, наша парочка направилась в "Крысоловку". Когда они пересекали Пиккадилли, попутчик, указав Луису на станцию подземки, заметил: - Сюда-то я вас и доставлю после того, как мы пропустим по рюмке как-вы-его-там-называли.

- По этой линии нам в Ад не попасть, - ответил Луис, - разве что в Бэронз Корт {Район в северной части Лондона, застроенный в конце XIX в. }. Их, правда, легко спутать, так что ошибка простительна.

- Никакой ошибки, - возразил бес. - Перейдемте-ка на ту сторону, я покажу вам, в чем тут хитрость.

Они вошли в вестибюль и, мило болтая, спустились по эскалатору. Народу в подземке было много, но в толпе заурядных пассажиров наши друзья не привлекли к себе ни малейшего внимания. Этой линией пользуются много джентльменов демонической внешности и столько же других - с обличьем мертвецов. К тому же (чуть не забыл!) они ведь были невидимы.

Когда они достигли самой нижней платформы, к которой подкатывают поезда, бес сказал: "Идем!" - и увлек Луиса в переход, до тех пор ни разу не попадавшийся тому на глаза. Оттуда доносился еще более оглушительный грохот и несло совсем уже раскаленным воздухом. Луис увидел табло с надписью "Держитесь неправой стороны" и через несколько шагов очутился у пасти эскалатора, какой нашему герою не привиделся бы даже во сне: он низвергался от того места, где они остановились, и с ревом и стоном устремлялся в тайные недра земли. Свет в шахте давали обычные лампы. Луис, чье зрение, по-видимому, невероятно обострилось, разглядел, что далеко-далеко внизу этой бесконечной ленты черные тени уступают место голубым, а лампы - звездам. Однако и после этого подвижная лестница, похоже, убегала в черт знает какую даль.

В остальном же она напоминала любой другой эскалатор, не считая мелочей. Например, стены шахты были украшены живописной рекламой искушений, и некоторые из них показались Луису весьма любопытными. Он свободно мог ступить на эскалатор - здесь не было ни турникета, ни контролеров, - но, как мы видели, он не жаловал спешки.

Время от времени его и его спутника толкали другие бесы, следовавшие со своими подконвойными. Боюсь, кое-кто из последних вел себя не самым достойным образом, и их приходилось тащить силой, как принято в полиции. Зрелище было весьма униаительное. Тем не менее Луис с интересом отметил, что стоило адским полицейским и их жертвам ступить на эскалатор, как тот, словно ощутив их вес, мгновенно набирал чудовищную скорость. Потрясающее зрелище являла собой эта узкая бегущая лента, озаренная призрачными огнями, ревущая, низвергающаяся и выгибающаяся дугой на всем протяжении от Земли до Ада, а расстояние между ними куда больше, чем можно вообразить.

- Как же вы обходились до эпохи механизации? - спросил Луис.

- Скакали сернами со звезды на звезду, как же еще, - ответил бес.

- Великолепно! - изрек Луис. - А сейчас пойдем выпьем.

Бес согласился, и они отправились в "Крысоловку", где, уютно примостившись в уголке у стойки, воздали должное полной бутылке знаменитого кветча. С презрением отказавшись от стакана, бес присосался к горлышку, и пораженный Луис узрел, как сверхкрепкое фирменное бренди закипело ключом. Напиток, видимо, пришелся бесу по вкусу. Выдув все до капли, он всосал заодно и бутылку - расплавленное стекло сплющилось по бокам наподобие шкурки крыжовника, когда его высасывает ребенок. Втянув в себя сосуд, бес ухмыльнулся, сделал губы уточкой и выдул стекло - теперь он скорее походил на курильщика, выпускающего свою первую утреннюю затяжку. Более того, выдуваемая стеклянная масса приняла у него не первоначальную форму бутылки, но застыла в очаровательную скульптурную группу, очень забавную и исполненную с бесподобным реализмом.

- Адам и Ева, - лаконично откомментировал бес, ставя статуэтку на стол, чтобы остыла.

- Изумительно, просто изумительно! - воскликнул Луис. - А Марса с Венерой можешь?

- Ага, - сказал бес. Луис незамедлительно реквизировал еще полдюжины кветча.

Он задал бесу пару-другую сюжетов, описание которых вряд ли представит интерес для читателя. Бесу, однако, каждое задание казалось почему-то смешнее предыдущего, а когда он икнул, работая над леди Годивой, и увидел, что стало со статуэткой, то едва не зашелся от хохота. Дело в том, что он таки здорово поднабрался. Луис же подбрасывал ему все новые темы - не столько из любви к искусству, сколько из нежелания прокатиться на том самом эскалаторе.

Но вот наступила минута, когда бес уже не мог выпить и капли. Он встал, побренчал монетами (у бесов водится монета - вот куда они уплывают, наши денежки!) и надул щеки.

- У-уф! - сказал он, икнув. - Простуде моей вроде бы полегчало. А нет - так ну ее в Ад! - и вся недолга! Ха-ха!

Будьте уверены, Луис не забыл сообщить бесу, что тот - парень хоть куда.

- Ну вот, - произнес наш герой, когда они вышли из клуба и остановились на ступеньках, - тебе, помнится, в эту сторону, а мне - в другую.

Он скорчил приятную мину, приподнял шляпу и пошел себе восвояси, боясь перевести дух, пока не повернул за угол. Решив, что опасность уже позади, он сказал: - Слава Богу, удалось избавиться от этого малого! Подведем итоги. Я мертв, невидим, а ночь только начинается. Не сходить ли к Селии поглядеть, что она сейчас поделывает?

Но пуститься в эту скороспелую авантюру он не успел: жесткие пальцы стиснули ему предплечье, он обернулся и увидел своего верного стража.

- А вот и ты, - сказал Луис. - Я все гадал, куда это ты исчез.

- Надрался как бог, - молвил бес, ухмыляясь. - А теперь проводи-ка ты меня до дому.

Ничего другого Луису не оставалось. Они направились на Пиккадилли. Бес придерживал его за запястье, разумеется, крайне тактично, только Луис предпочел бы вообще обойтись без него.

Таким манером они, непринужденно болтая, снова спустились в подземку и вышли на платформу линии "Пиккадилли-Серкус" - ту самую, где адская скважина зияет для тех, кому дано ее видеть. И кто бы, вы думали, попался в эту минуту Луису на глаза - в цилиндре, белом шелковом кашне и при полном параде? Проклятый мерзавец, его удачливый соперник ловил последний поезд, поспешая домой. Луиса осенило.

- Держу пари, - обратился он к бесу, - у тебя не хватит силенок пронести меня на спине отсюда до эскалатора.

Презрительно хмыкнув, бес подставил спину. Отчаянно напрягшись, Луис схватил соперника за талию и взвалил бесу на закорки. Бес зажал его ноги под мышками и припустил с резвостью призового рысака.

- За два пенса снесу аж до самого Ада! - гаркнул он с пьяной бравадой.

- Заметано! - воскликнул Луис; он бежал вприпрыжку за ними, дабы сполна насладиться дивным зрелищем.

Млея от восторга, он проследил, как они скакнули на эскалатор, а тот, как показалось нашему герою, прибавил скорости еще заметнее и резвее, чем раньше.

Луис поднялся на улицу вне себя от счастья. Он немного прошелся и вдруг надумал заглянуть в "Барашек" посмотреть, как там поживает его труп.

Не без досады он обнаружил, что впечатляющая улыбка, над которой он столько бился, вянет буквально у него на глазах и вообще как-то по-идиотски скособочилась. Без всякой задней мысли он инстинктивно скользнул в свое тело, чтобы вернуть улыбку на место. От этого у него засвербило в носу, он не удержался, чихнул, открыл глаза - и выяснил, что живой и здоровый лежит в роскошном спальном номере отеля "Барашек".

- Ну и ну, - произнес он, поглядев на ночной столик. - Неужели я незаметно уснул, проглотив всего пару таблеток? Нет, недаром говорят, что поспешность нужна только при ловле блох. Я, наверное, видел сон - но все было прямо как наяву!

Словом, он порадовался тому, что жив, а через пару дней порадовался еще больше, когда до него дошли новости, свидетельствующие о том, что это все-таки был не сон. Соперника Луиса объявили без вести пропавшим - последними его видели два приятеля у входа на станцию подземки "Пиккадилли-Серкус" во вторник в самом начале первого.

- Кто бы подумал? - заметил Луис. - Как бы то ни было, а не сходить ли проведать Селию?

Наш герой, однако, познал, как хорошо не спешить, и, прежде чем идти, взял да и передумал, так что вообще никуда не пошел, а уехал на осень в Париж, чем и доказал: девушки, легкомысленно отказывающиеся от низкорослых голубоглазых мужчин, рискуют остаться при собственном интересе.

ВСАДНИЦА НА СЕРОМ КОНЕ

Перевод. Ливергант A. , 1991 г.

Кингвуд был последним отпрыском старинного англо-ирландского рода, который на протяжении трех столетий буйствовал в графстве Клэр. Кончилось тем, что все их особняки были проданы или сожжены многострадальными ирландцами, а из тысяч акров земли не осталось и фута. У Рингвуда, однако, сохранилось несколько сот фунтов годового дохода, и, растеряв свои родовые поместья, он унаследовал по крайней мере исконную семейную черту считать всю Ирландию собственной вотчиной и наслаждаться изобилием лошадей, лисиц, лососей, дичи и девушек.

В погоне за этими удовольствиями Рингвуд в любое время года рыскал повсюду, от Донегола до Уэкс-форда. Не было охоты, во главе которой он не скакал бы на чужой лошади; не было мосэ, на котором бы он подолгу не стоял с удочкой погожим майским утром; не было сельского трактира, где бы он, уютно устроившись после обеда у камелька, не храпел ненастным зимним днем.

Был у него закадычный друг по имени Бейтс, человек одного с ним происхождения и склада. Такой же долговязый, как Рингвуд, так же стесненный в средствах, с таким же костлявым обветренным лицом, Бейтс был так же груб и самонадеян и отличался такими же, как его друг, барскими замашками по отношению к молоденьким деревенским девушкам.

Эти пройдохи ни разу не написали друг другу ни строчки: обычно один из них отлично знал, где найти другого. Частенько какой-нибудь проводник, почтительно закрывая глаза на то, что Рингвуд едет в купе первого класса по билету третьего, доверительно сообщал ему, что мистер Бейтс проследовал в этом направлении не далее как в прошлый вторник и сошел в Киллорглине пострелять бекасов недельку-другую. А какая-нибудь застенчивая горничная в сырой спальне рыбацкого трактира улучала минуту шепнуть Бейтсу, что Рингвуд отправился в Лоу-Корриб поудить щуку. Такого рода устную "информацию" поставляли друзьям полицейские и священники, старьевщики и лесничие, даже бродяги на дорогах. И если оказывалось, что одному из них улыбнулось счастье, другой не мешкая собирал свой потрепанный рюкзак, складывал удочки и ружья и снимался с места, чтобы разделить с другом добычу.

Как-то зимой, когда Рингвуд под вечер возвращался с пустыми руками с Баллинирского болота, его окликнул проезжавший мимо в двуколке, которую и теперь иной раз встретишь в Ирландии, одноглазый торговец лошадьми, его старинный знакомый. Сей достойный муж сообщил нашему герою, что он только что из Голуэя, где видел мистера Бейтса, который направлялся в деревню под названием Нокдерри и просил его при встрече обязательно рассказать об этом мистеру Рингвуду.

Обмозговав это сообщение, Рингвуд отметил, что в нем присутствует слово "обязательно", но ровным счетом ничего не говорится, охотится его друг, или ловит рыбу, или ему посчастливилось встретить какого-нибудь креза, который готов за бесценок расстаться с парой охотничьих лошадей. "Если так, он наверняка назвал бы его по имени. Бьюсь об заклад, это пара подружек. Не иначе!"При мысли об этом он хмыкнул, по-лисьи повел своим длинным носом и, не теряя времени даром, собрал вещи и отправился в Нокдерри, где никогда прежде не бывал, хотя, охотясь на зверей, птиц и девочек, исколесил уже всю страну.

Нокдерри оказалась тихой, заброшенной деревушкой, находившейся далеко в стороне от разбитой дороги. Кругом привычно громоздились низкие голые холмы, в долине бежала речушка, а над лесом торчала полуразрушенная башня, к которой тянулась заросшая лесная дорога.

Сама деревня ничем не отличалась от остальных: жалкие домишки, покосившаяся мельница, пара пивных да трактир - вполне сносный при условии, что постоялец свыкся с грубой сельской стряпней.

Здесь и остановился взятый Рингвудом напрокат автомобиль, и наш герой осведомился у хозяйки трактира о своем друге, мистере Бейтсе.

- Как же, как же, - сказала хозяйка, - этот джентльмен живет у нас, ваша честь. То есть жить-то он живет, только его нет.

- Как так?

- Здесь его вещи, он занял самую большую комнату, хотя у меня есть еще одна, ничуть не, хуже, и пробыл у нас добрую половину недели, но позавчера вышел пройтись и, поверите ли, сэр, с тех пор как в воду канул.

- Найдется. Дайте мне комнату, я дождусь его.

Итак, он поселился в трактире и прождал друга весь вечер, но Бейтс не возвращался. В Ирландии, впрочем, такое случается часто, и единственно, что вселяло в Рингвуда нетерпение, были подружки, с которыми ему хотелось поскорее познакомиться.

Последующие день-два он занимался исключительно тем, что разгуливал по улочкам и закоулкам деревни в надежде отыскать этих красоток - или любых других. Ему было совершенно безразлично, каких именно, хотя в принципе он предпочел бы простую крестьянку, так как обременять себя длительной осадой не собирался.

Наконец через два дня, находясь примерно в миле от деревни, он увидал в ранних сумерках девушку, которая гнала по проселочной дороге стадо грязных коров. Наш герой взглянул на нее и, хищно ощерившись, замер на месте. В этот момент он как никогда смахивал на лису.

Девушка казалась совсем юной, ее голые ноги были забрызганы грязью и оцарапаны кустарником, но была она так хороша собой, что барская кровь всех поколений Рингвудов закипела в жилах их последнего отпрыска, и он вдруг испытал непреодолимое желание выпить кружку парного молока. Поэтому, постояв с минуту, он неторопливо зашагал следом, намереваюсь свернуть к коровнику и попросить об одолжении выпить невинной влаги, а заодно и перекинуться парой слов.

Но ведь не зря говорят, что раз уж везет, так везет. Стоило Рингвуду пуститься следом за своей обольстительницей, твердя про себя, что другой такой нет во всем графстве, как вдруг он услышал стук копыт и, подняв голову, увидел, что к нему шагом приближается серая лошадь, которая, видно, только что появилась из-за угла, потому что еще мгновение назад никакой лошади и в помине не было.

Впрочем, в серой лошади еще не было бы ничего примечательного-тем более если хочется поскорее выпить парного молока, - не отличайся она от всех остальных" лошадей ее статей и масти по крайней мере тем, что была она какая-то странная-не верховая и не охотничья, она как-то необычно ставила ноги, хотя порода и сказывалась в круто выгнутой шее, небольшой голове и широких ноздрях. К тому же-и это занимало Рингвуда куда больше, чем ее порода и родословная, - серая лошадь несла в седле девушку, краше которой - это уже совершенно очевидно - не было на всем свете.

Рингвуд посмотрел на нее, а она, медленно приближаясь в сумерках, подняла глаза и посмотрела наг Рингвуда. И в тот же миг Рингвуд забыл о маленькой пастушке. Да что там пастушка, он забыл обо всем на свете.

Лошадь подошла еще ближе, а девушка и Рингвуд не сводили друг с друга глаз. То было не любопытство, то была любовь-с первого взгляда и до гробовой доски.

В следующий миг лошадь поравнялась с ним и, немного ускорив шаг, прошла мимо. Но Рингвуд не мог заставить себя побежать за ней, крикнуть; он был так потрясен, что стоял словно вкопаяный и только смотрел ей вслед.

Он видел, как лошадь и всадница медленно растворяются в зимних сумерках. Он успел заметить, что немного поодаль девушка свернула с дороги возле сломанных ворот. Въезжая в ворота, она обернулась и свистнула, и тут только Рингвуд обратил внимание на то, что рядом с ним стоит ее собака и обнюхивает его. Сначала ему показалось, что это некрупный волкодав, но потом он рассмотрел, что это всего лишь высокая поджарая косматая борзая. Собака, поджав хвост и прихрамывая, затрусила к своей хозяйке, и он вдруг понял, что бедное животное не так давно жестоко избили: на ребрах под редкой шерстью видны были шрамы.

Собака, впрочем, его занимала мало. Справившись с охватившим его волнением, Рингвуд поспешил к воротам. Когда он поравнялся с ними, всадница уже скрылась из вида, но он узнал заброшенную аллею, ведущую к старой башне на склоне холма.

Решив, что на сегодня с него хватит, Рингвуд пустился в обратный путь. Бейтс еще не вернулся, что, впрочем, было только к лучшему: Рингвуд хотел провести вечер в одиночестве и разработать подробный план действий.

"За такую лошадь никто не даст и двадцати фунтов, - размышлял он. Выходит, она не богата. Тем лучше! Кроме того, одета девушка неважно. Я толком не разглядел, что на ней было, - кажется, какой-то плащ или накидка. Не модница, прямо скажем. И живет в этой старой башне! А я-то думал, она давно развалилась. Впрочем, должно быть, внизу пара комнат осталась. Разоренное гнездо! Видно, из хорошей семьи, голубая кровь, аристократка без гроша за душой-томится в этой забытой Богом дыре, вдали от людей. Мужчин, наверное, годами не видит. Не зря она так смотрела на меня. Господи! Знать бы только, что она там одна, я бы на разговоры да вздохи времени не терял. Правда, у нее могут быть отец или брат, мало ли кто. Ничего, мы своего добьемся".

Когда хозяйка принесла лампу, он спросил ее: - Скажите, кто эта молодая особа, которая ездит верхом на низкорослой, неприметной такой серой лошадке?

- Молодая особа, сэр? На серой лошади?

- Да, она повстречалась мне за деревней. Повернула к башне, в старую аллею.

- Пресвятая Богородица! - воскликнула добрая женщина. - Да ведь это красавица Мурраг.

- Мурраг? Ее так зовут? М-да! Старинное ирландское имя, ничего не скажешь.

- Да, имя старое, ваша честь. Еще до прихода англичан они были королями и королевами в Коннахте. И у нее самой, говорят, лицо как у королевы.

- Правильно говорят. Вот что, миссис Дойл, принесите-ка мне разбавленного виски. Очень обяжете.

Его подмывало спросить хозяйку, живет ли в башне вместе с красавицей Мурраг кто-нибудь вроде отца или брата, но он придерживался принципа "словами делу не поможешь", особенно в подобных пикантных случаях. Поэтому, сев к огню, он принялся услаждать себя воспоминаниями о том, какой взгляд подарила ему прекрасная незнакомка, и в конце концов пришел к выводу, что даже самого незначительного повода будет достаточно, чтобы явиться к ней с визитом.

Выдумать на месте любой предлог всегда было для Рингвуда парой пустяков, а потому на следующий же день после обеда, переодевшись, он отправился к заброшенной аллее. Войдя в ворота, он оказался под сенью влажных от дождя, раскидистых деревьев, которые так разрослись, что под ними уже сгущалась вечерняя мгла. Он посмотрел вперед, рассчитывая увидеть в конце аллеи башню, но аллея поворачивала, и башня скрывалась за сомкнутыми стволами.

Дойдя до конца аллеи, он увидел вдали чью-то фигуру и, присмотревшись, узнал в ней прекрасную незнакомку, которая стояла у входа, будто поджидая именно его.

- Добрый день, мисс Мурраг, - сказал он еще издали. - Простите за вторжение. Дело в том, что всего месяц назад я имел удовольствие встретить в Корке вашего дальнего родственника.

Когда он подошел поближе и вновь увидел ее глаза, слова разом застыли у него во рту, ибо взгляд ее был куда сильнее пустых слов.

- Я знала, что вы придете, - сказала она.

- Боже! - воскликнул он. - Как я мог не прийти! Скажите, вы здесь одна?

- Совершенно одна, - ответила она и протянула ему руку, словно собираясь вести за собой.

Благословляя судьбу, Рингвуд хотел было взять ее за руку, как вдруг на него бросилась ее поджарая собака и чуть не сшибла его с ног.

- Лежать! - крикнула она. - Назад! - Собака съежилась, заскулила и отползла в сторону, прижимаясь брюхом к земле. - С ним иначе нельзя.

- Хороший пес, - сказал Рингвуд. - Видать, малый не промах. Люблю борзых. Умные собаки. Что? Ты хочешь поговорить со мной, старина?

Ухаживая за женщинами, Рингвуд имел обыкновение делать комплименты их собакам, но на сей раз зверь и правда скулил и урчал необычайно выразительно.

- Молчи! - сказала девушка, опять замахнувшись. И собака затихла. Паршивый пес. Вы пришли сюда для того, - сказала она Рингвуду, - чтобы расхваливать эту подлую тварь, жалкую дворнягу? - Тут она снова бросила на него взгляд, и он разом забыл про несчастную собаку. Она протянула ему руку, он взял ее, и они пошли к башне.

Рингвуд был на седьмом небе. "Вот повезло, - думал он. - Уламывал бы сейчас эту деревенскую девчонку где-нибудь в сыром, вонючем хлеву. Наверняка бы еще распустила нюни и побежала матери жаловаться. А тут - совсем другое дело".

В этот момент девушка распахнула тяжелую дверь и, приказав собаке лечь, повела нашего героя по огромному пустому, выложенному камнем коридору в небольшую комнату со сводчатым потолком, которая если и напоминала хлев, так только тем, что в ней, как бывает в старых каменных помещениях, было сыро и отдавало плесенью. Однако в огне уютно потрескивали поленья, а перед камином стоял широкий низкий диван. В целом комната была обставлена необыкновенно скромно, в старинном вкусе. "Прямо Кэтлин-ни-Холиэн {Кэтлин-ни-Холиэн (Кэтлин, дочь Холиэна) - метонимия и символ Ирландии В одноименной пьесе ирландского поэта и драматурга У. - Б. Йейтса (1865-1939) Кэтлин-ни-Холиэн-старая женщина, которая призывает ирландцев к борьбе за независимость и преображается в прекрасную девушку.}, - подумал Рингвуд. Так, так! Мечты о любви в "Кельтских сумерках" {"Кельтские сумерки" - движение ирландских поэтов-символистов и филологов начала века во главе с Йейтсом, проникнутое ностальгией по героическому прошлому древних кельтов.}. Похоже, она и не пытается скрыть это".

Девушка опустилась на диван и сделала ему знак сесть рядом. Оба молчали. В доме не было слышно ни звука, только ветер гудел снаружи да собака тихо скулила и скреблась в дверь.

Наконец девушка заговорила.

- Ведь вы из англичан, - мрачно сказала она.

- Не упрекайте меня в этом, - ответил Рингвуд. - Мои предки пришли сюда в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. Конечно, я понимаю, для Гэльской лиги {Гэльская лига-националистическая организация ирландской интеллигенции, ставившая своей целью возрождение ирландского (гэльского) языка, вышедшего из употребления. Основана в 1893 г.} это не срок, но все же, думаю, мы вправе сказать, что Ирландия стала для нас вторым домом.

- Терпимости, - сказала она.

- Будем говорить о политике? - спросил он. - Неужели нам с вами, сидя здесь вдвоем, у огня, нечего больше сказать друг другу?

- Вы бы хотели говорить о любви, - сказала она с улыбкой. - А между тем вы из тех людей, кто порочит доброе имя несчастных ирландских девушек.

- Вы совсем не за того меня принимаете. Я из тех людей, кто живет замкнутой и однообразной жизнью в ожидании единственной любви, хотя порой мне кажется, что это несбыточная мечта.

- Да, но ведь еще вчера вы глазели на ирландскую крестьянку, которая гнала по дороге стадо коров.

- Глазел? Что ж, допустим. Но стоило мне увидеть вас, и я напрочь забыл о ней.

- Такова была моя воля, - сказала она, протягивая ему обе руки. Хотите остаться со мной?

- И вы еще спрашиваете?! - с восторгом воскликнул он.

- Навсегда?

- Навсегда! - крикнул Рингвуд. - Навеки! - Он вообще предпочитал не скупиться на громкие посулы, только бы не уронить себя в глазах своей дамы. Но тут она посмотрела на него с такой доверчивостью, что он сам поверил в искренность своих слов. - Ax! - вскричал он. - Колдунья! - И заключил ее в свои объятия.

Он коснулся губами ее губ и в тот же миг потерял над собой власть. Обычно он гордился своим хладнокровием, но на этот раз был не в силах совладать со страстью; рассудок, казалось, без остатка растворился в ее жарком пламени. Утратив всякую способность соображать, он только слышал, как она твердит: "Навеки! Навеки!" - а потом все пропало, и он уснул.

Спал он, как видно, довольно долго. Ему показалось, что разбудил его стук открывающейся и закрывающейся двери. В первый момент он растерялся, не вполне понимая, где находится.

В комнате теперь было совсем темно, огонь в камине еле теплился. Чтобы окончательно прийти в себя, он заморгал, прислушался. Вдруг он услышал, как рядом с ним что-то невнятное бормочет ему Бейтс, как будто он тоже спросонья или, вернее, с похмелья.

- Я так и знал, что ты сюда явишься, - говорил Бейтс. - Чего я только не делал, чтобы остановить тебя.

- Привет! - сказал Рингвуд, полагая, что он задремал у камина в деревенском трактире. - Бейтс? Боже, я, должно быть, крепко заснул. Чудно как-то себя чувствую. Проклятье! Значит, это был сон! Зажги свет, старина. Наверное, уже поздно. Пора ужинать. Сейчас крикну хозяйку.

- Ради Бога, не надо, - хрипло сказал Бейтс. - Если подашь голос, она прибьет нас.

- Что-что? Прибьет нас? Что ты мелешь? В этот момент в камине перевернулось полено, слабое пламя занялось вновь, и Рингвуд увидел чьи-то длинные, косматые лапы. И все понял.

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

Перевод. Макарова М. , 1991 г.

Мистер Бисли, которому вчера исполнилось пятьдесят лет, утром во время бритья обнаружил, что он поразительно похож на мышь. Пи-пи! - пропищал он своему отражению, обреченно пожав плечами. - Ну что, дождался? Разве могло быть иначе при такой жене, как Мария? Недаром она частенько напоминала мне котеночка. Котеночек давно вырос и отрастил когти.

Затянув узкий галстук, мистер Бисли поспешил вниз, оторванный от своих дум страхом опоздать к столу. Сразу же после завтрака он открывал магазинчик, который (участь любого провинциального лавочника) донимал его бессмысленной суетой до десяти вечера. Несколько раз на дню к нему заходила супруга и, не стесняясь покупателей, отчитывала за обнаруженные ею промахи и ошибки.

Единственным его утешением была утренняя свежая газета, развернув которую, он всегда искал очередную статью мистера Бисли. По пятницам недолгое удовольствие можно было продлить: приносили его любимый еженедельник "Нейчер Сай-енс Марвелз". Этот естественнонаучный журнал, можно сказать, пробивал брешь в несносных буднях, сквозь которую он попадал в мир совершенно невероятный.

В это утро невероятное снизошло и до самого мистера Бисли. Оно явилось в виде запечатанного в длинный конверт роскошного бланка солидной юридической фирмы.

- Дорогая, хочешь верь, хочешь нет, но я получил в наследство четыреста тысяч долларов, - сообщил мистер Бисли супруге.

- Откуда! Дай-ка взглянуть! - воскликнула миссис Бисли. - Ну что ты вцепился в эту бумажку.

- На, читай. Тебе ведь везде нужно сунуть свой нос. Как же я могу лишить тебя такого удовольствия.

- Вон как ты сразу заговорил, - ехидно заметила она.

- Да, - произнес, ковыряя в зубах, мистер Бисли, - значит, теперь у меня есть четыреста тысяч;

- И мы сможем купить квартиру в Нью-Йорке или даже домик в Майами, - добавила его супруга.

- Забирай половину суммы и делай с этими деньгами все, что тебе угодно, лично я собираюсь путешествовать.

Услышав это, миссис Бисли замерла от ужаса, который охватывал ее всякий раз, когда посягали на ее собственность, пусть даже неновую и бесполезную.

- Ради того, чтобы гоняться за какими-то туземками, ты готов бросить собственную жену, - помолчав, сказала миссис Бисли. - Я думала, ты уже угомонился.

- Меня интересуют лишь такие, которых я видел на фотографиях Рипли, со вставленными в губы тарелками. А в "Нейчер Сайенс Марвелз" мне попадались с длинными как у жирафа шеями. Хочу посмотреть на этих туземок, на пигмеев, на райских птиц и на юкатанские храмы древних майя. Да, я согласен поделить деньги пополам, потому что ты предпочитаешь городской комфорт, тебе подавай приличное общество. А мне хочется попутешествовать. Можем поехать вместе, если ты не против.

- Ладно, едем. Но учти, я жертвую собой, чтобы уберечь тебя от опасных соблазнов. И когда тебе наконец надоест глазеть на всякую чепуху, мы купим квартиру в Нью-Йорке и дом в Майами.

Итак, затаив в душе обиду и злость, миссис Бисли отправилась с мужем, готовая на любые адские муки, лишь бы помешать ему, хоть немного, насладиться райскими, на его взгляд, удовольствиями. Они забрались в самое сердце девственных лесов, и каждое оконце их нехитрого, срубленного из неотесанных бревен жилища обрамляло поистине сезанновский пейзаж: отвесные лучи голубыми пирамидами пересекали перпендикуляры елей или искристо дробились на свежей трепещущей зелени. А окно их дома в Андах очерчивало ослепительно лазурный квадрат, в нижнем углу которого иногда появлялось белейшее, похожее на ватный тампон облачко. На одном из тропических островов морской прибой каждое утро, как настоящий, причем явно не лишенный вкуса hotelier {Хозяин гостиницы}, оставлял у двери их хижины подарок: морскую звезду, ракушку или высохшую лиловую водоросль. Миссис Бисли, с ее вульгарными склонностями, предпочла бы, конечно, бутылку хорошего пива или свежий номер "Экземинера". Везде и всюду она тосковала о квартире в Нью-Йорке и о домике в Майами и старательно изводила беднягу мужа за то, что он лишил ее этого счастья.

Стоило какой-нибудь райской птице облюбовать ветку над его головой, заботливая супруга зычным воплем торопилась спугнуть редкостное пернатое, чтобы мистер Бисли ни в коем случае не успел его рассмотреть. То она якобы случайно перепутала час отправления экскурсии к юкатанским храмам, то оттащила его от броненосца, притворившись, что ей в глаз попала соринка. А при виде знаменитых балийских грудей, которыми их обладательницы, будто полновесными гроздьями, так и манили скорей причалить к берегу, она на середине трапа развернулась и решительно двинулась назад, энергично подталкивая перед собой упирающегося супруга.

Ко всему прочему, она твердила, что в Буэнос-Айресе следует остановиться надолго, ей необходимо прилично одеться, привести в порядок лицо, волосы и, естественно, побывать на скачках. Мистер Бисли, желая быть справедливым, не противился и заказал номер в дорогой гостинице. Однажды, когда жена была на скачках, наш путешественник случайно познакомился с расположившимся в шезлонге невысоким господином, как оказалось, врачом из Португалии, и вскоре они увлеченно обсуждали гоацинов, анаконд и аксолотлей.

- Кстати говоря, я недавно вернулся с верховьев Амазонки, - сообщил маленький португалец, - там потрясающие болота и озера. Индейцы мне рассказывали, что в одном из этих озер обитает еще не известное ученым животное: нечто среднее между крупным аллигатором и черепахой, с длинной шеей и саблевидными зубами.

- Интереснейший, надо полагать, экземпляр! - восхищенно воскликнул мистер Бисли.

- Да, экземпляр интересный, - согласился португалец.

- Вот бы туда попасть! Поговорить с теми индейцами! Как бы я хотел взглянуть на этого зверя! Вы очень заняты? Не хотите присоединиться к небольшой экспедиции?

Португалец согласился, и они сразу обговорили все нюансы предстоящего путешествия. Возвратившаяся со скачек миссис Бисли была просто ошарашена известием о том, что они чуть не сию секунду отправляются к каким-то вымирающим индейцам у какого-то затерянного в лесах Амазонки озера. Она накинулась на португальца, но тот лишь молча кивал головой, поскольку его целиком устраивали условия, предложенные мистером Бисли.

Все время, пока они поднимались вверх по Амазонке, миссис Бисли с остервенением втолковывала мужу, что никакого чудища не существует и что он доверился наглому мошеннику. К ее постоянному нытью супруг уже притерпелся, но при всяком намеке на доктора мистер Бисли страдальчески морщился, сгорая от стыда. К тому же у нее был громкий пронзительный голос, и, проплыв по знаменитой реке многие тысячи миль, мистер Бисли видел только зады и хвосты обратившихся в бегство тапиров, паукообразных обезьян и муравьедов, которые торопились укрыться в джунглях. Наконец они добрались до нужного озера. - А откуда тебе известно, что это то самое озеро? - не сдавалась миссис Бисли. Мало ли тут озер. Что этому твоему португальцу говорят индейцы? Ты ведь ни слова не понимаешь. Тебе что скажут, то и ладно. Как же, дождешься ты своего зверя.

Мистер Бисли молчал. А португалец успел разузнать, что у индейцев где-то есть заброшенная хижина, которую им после упорных поисков удалось обнаружить. В ней они и поселились. Потянулись монотонные дни. Мистер Бисли, жестоко искусанный москитами, с утра залегал в тростниках с биноклем. Однако смотреть было не на что.

Миссис Бисли решила, что пора отомстить за все ее муки. - Я больше здесь не останусь, - объявила она с привычно оскорбленным видом. - Мало того что я позволила тебе затащить меня сюда. Изо всех сил о тебе заботилась. Проплыла сотни миль в одном каноэ с дикарями. Теперь я должна еще смотреть, как ты переводишь деньги на какого-то проходимца. Завтра же утром едем в Парагвай.

- Как хочешь, это твое дело, - сказал мистер Бисли. - Я выпишу тебе чек на твои двести тысяч. Попробуй нанять какое-нибудь встречное каноэ, спустишься на нем вниз. А я останусь здесь.

- Что ж, поглядим, - сказала миссис Бисли. Ей совсем ни к чему было ехать одной, ведь не дай Бог ему тут будет без нее хорошо. Даже получив обещанный чек, она продолжала пугать мужа отъездом, вдруг он передумает, тогда последнее слово останется все-таки за ней, а не передумает... это она ему тоже потом припомнит.

Как-то она проснулась раньше обычного и вышла набрать к завтраку опостылевших ей изысканных фруктов, в изобилии произраставших неподалеку от хижины. Пройдя несколько шагов, она случайно бросила взгляд на песчаный берег и увидела там отпечаток когтистой косолапой ступни, примерно в ярд шириной, метрах в трех от первого отпечатка виднелся точно такой же второй.

Замечательные следы не вызвали у нее ни страха, ни любопытства - одну лишь досаду, оттого что прав оказался муж, а маленький португалец вовсе никакой не мошенник. Она даже не вскрикнула от удивления, не побежала будить мужчин, только зашипела, будто гусыня. Не долго думая эта ужасная женщина сорвала с ближайшей пальмы огромный лист и вмиг изничтожила уникальные, не известные цивилизованному миру следы. Она стала искать новые и с кривой усмешкой тоже их стерла. Она продвигалась все дальше и дальше, пока цепочка следов не привела ее к самому краю теплой отмели.

Разделавшись с последним когтистым отпечатком, миссис Бисли выпрямилась и оглянулась на хижину.

- Ты еще об этом узнаешь, - пообещала она мирно спавшему супругу, через несколько лет, в Майами, когда ты станешь слишком стар для второго такого путешествия.

В этот момент вода за ее спиной всколыхнулась, и миссис Бисли ухватили чьи-то частые, очень похожие на сабли зубы. У нее не было времени убедиться в наличии всех прочих перечисленных португальцем свойств, но чудище несомненно обладало и ими. Она успела коротко вскрикнуть, но, поскольку в последнее время миссис Бисли то и дело повышала голос, крик получился таким хриплым, что если бы его и услышали, то наверняка спутали бы с очень похожим криком мегатерия, который, впрочем, считается вымершим. Однако чуть погодя из чащи действительно вылез последний, доживающий свои дни мегатерий, огляделся в поисках собрата и, безнадежно понурившись, отправился восвояси.

Вскоре проснулся мистер Бисли и, не обнаружив поблизости супруги, стал будить доктора. - Вы видели мою жену?

- О да! - ответил маленький португалец и снова закрыл глаза.

Мистер Бисли отправился на поиски, но через какое-то время вернулся один.

- Видимо, моя жена все-таки сбежала. Ее следы ведут к озеру, наверное, уговорила кого-нибудь из туземцев отвезти ее на каноэ. Она давно грозилась это сделать, ей не терпится купить домик в Майами.

- Что ж, город неплохой, - сказал португалец, - Хотя в некоторых отношениях Буэнос-Айрес все же лучше. Да, наше с вами чудовище вконец меня разочаровало. Не вернуться ли нам в Буэнос-Айрес, там тоже имеются презанятные вещицы - такие вашему Рипли и не снились.

- Нет, вы замечательный человек! - воскликнул мистер Бисли. - Вы почти убедили меня, что и в городской жизни есть свои прелести.

- Раз так и если вам тут действительно надоело, можем уехать хоть завтра. Какие на некоторых тропических островах водятся девушки! Вот это, я понимаю, чудо природы, хотя они и не украшают себе губ обеденными тарелками, а в их танцах, ручаюсь, вы обнаружите все тайны искусства.

ПЕРЕСТРАХОВКА

Перевод: Муравьев В., 1991 г.

Алиса и Эрвин были безмятежно счастливы, ни дать ни взять юная чета в семейной киноидиллии. Они были даже счастливее любых киносупругов, потому что миловались не на глазах у публики и без оглядки на цензуру. Пером не описать, с каким упоением Алиса бросалась на шею Эрвину, когда тот возвращался со службы, и с каким восторгом Эрвин расточал ей ответные ласки.

По крайней мере часа два они даже и не думали обедать. Да и через два часа дело шло еле-еле, вперемежку с нежностями и шалостями, укусами в шейку и шепотками на ушко, и прежде чем подать блюдо на стол, надо было вдоволь нацеловаться, поприжиматься и подурачиться.

Когда же наконец они садились за еду, то ели, уверяю вас, с отменным аппетитом. Но и тут он не упускал случая перебросить что попригляднее ей на тарелку, а она то и дело отбирала самые лакомые кусочки и всовывала их ему в раскрытые и слегка выпяченные губы.

После обеда они устраивались вдвоем в одном кресле, совершенно как попугайчики в клеточке, и он вдавался в подробное перечисление ее прелестей, а она воздавала должное его вкусу и наблюдательности. Впрочем, эти утехи длились недолго, потому что оба торопились лечь пораньше, чтобы наутро встать бодрыми и свежими.

Редкая ночь у них пропадала впустую: он обязательно просыпался раз-другой и зажигал свет - убедиться, что она ему не просто приснилась. Она сонно мигала в розовом сиянии ночника и ничуть не сердилась, что ее будят; происходил восхитительный разговорчик, и вскоре оба блаженно засыпали.

Мужу, которому по вечерам так хорошо дома, незачем застревать после работы в кабаках и забегаловках. Редко-редко Эрвин, так уж и быть, соглашался поддержать компанию, но и то вдруг вспоминал свою милочку - такую полненькую, мягонькую, сладенькую, кругленькую - и подскакивал на месте или подпрыгивал на полметра.

- Чего ты скачешь? - спрашивали друзья. - На гвоздь, что ли, сел?

- Нет-нет, - уклончиво отвечал он. - Это у меня просто душа играет. Это жизнь во мне кипит.

Затем он, как дурак, улыбался во весь рот, поспешно прощался с друзьями и сломя голову бежал домой, чтобы срочно увериться в подлинности своего чудесного достояния - нежных, милых и несравненных округлостей, составлявших его очаровательную женушку.

И вот однажды, мчась домой со всех ног, он опрометью ринулся через улицу, а из-за угла выскочило такси. По счастью, водитель успел резко затормозить, а то бы Эрвина сшибло, как кеглю, и не видать бы ему больше своей лапушки. Эта мысль привела его в ужас, и он никак не мог от нее отделаться.

В тот вечер они по обыкновению сидели вдвоем в кресле, и она нежно оглаживала его бледноватые щеки, а он вытягивал губы, как голодная горилла при виде бутылки с молоком, пытаясь перехватить и чмокнуть ее руку. В такой позиции у них было заведено выслушивать его отчет обо всех событиях долгого дня, в особенности о том, как он погибал от тоски по ней.

- Да вот, кстати, - сказал он, - я ведь чуть было и вправду не погиб при переходе через улицу, и если бы водитель такси не успел затормозить, то меня бысшибло, как кеглю. И может, не видать бы мне больше моей лапушки.

При этих словах ее губы задрожали, а глаза переполнились слезами.

- Если бы ты меня больше не увидел, - сказала она, - то и я бы тоже тебя больше не увидела.

- Я как раз так и подумал, - сказал Эрвин.

- У нас с тобой всегда одинаковые мысли, - сказала она.

Но это не утешало: в тот вечер их мысли были беспросветно печальны.

- А завтра целый день, - сказала, всхлипывая, Алиса, - целый день ты мне будешь видеться раздавленным на мостовой. Нет, это мне не по силам! Я просто лягу и умру.

- Ну зачем ты так говоришь, - простонал Эр-вин. - Теперь я буду думать, как ты, скорчившись, лежишь на коврике. Я сойду с ума или умру. Час от часу не легче, - пожаловался он, - Если ты умрешь оттого, что подумаешь, что я умер оттого, что... Нет, это слишком! Я этого не вынесу!

- И я не вынесу, - сказала она.

Они крепко-крепко обнялись, и поцелуи их стали очень солеными от слез. Есть мнение, что это придает им особую прелесть, как подсоленному арахису, который оттого делается еще слаще. Но Эрвин с Алисой слишком горевали, чтобы оценить такие тонкости: каждый из них думал только о том, каково ему будет, если другой внезапно умрет. Поэтому они всю ночь глаз не сомкнули, и Эрвин лишен был удовольствия грезить о своей Алисе, зажигать свет и видеть ее наяву. А ей не выпало радости сонно мигать в розовом сиянье ночника и смотреть, как он склоняется над нею, восторженно выпучив глаза. Они возместили свою утрату страстными и пылкими объятиями. Потому-то, когда холодный, серый и трезвый рассвет заглянул в их окошко, огорченные супруги и сами были такие спокойные, бледные и трезвые, какими ни разу не бывали со дня первой встречи.

- Алиса, - сказал Эрвин, - мы должны проявить мужество. Надо подготовиться к любым ударам судьбы и сделать все возможное, чтобы найти утешение в невзгодах.

- У меня останется одно утешение - слезы, - сказала она.

- Да и у меня тоже, - подтвердил он. - Но где тебе лучше будет плакать - в нетопленой мансарде, прерываясь, чтобы подмести пол и приготовить еду, или в роскошном особняке, с норковой шубкой на плечах и с кучей прислуги, которая подаст и приберет?

- Лучше пусть уж мне подают, - сказала она. - Я тогда смогу спокойно плакать взахлеб. А в норковой шубке я не простужусь и не буду чихать во время рыданий.

- А я лучше буду плакать на яхте, - сказал он, - где мои слезы покажутся солеными морскими брызгами и никто не подумает, что у меня глаза на мокром месте. Давай застрахуем свою жизнь, дорогая, чтобы на худой конец плакать без помех. Давай пожертвуем на это девять десятых наших денег.

- На жизнь у нас останется совсем немножко, - сказала она. - Но тем лучше, любимый мой, зато можно будет утешиться по-настоящему.

- То же самое и я подумал, - сказал он. - У нас с тобой всегда одинаковые мысли. Я сегодня же принесу наши страховые полисы.

- И еще давай, - воскликнула она, - давай застрахуем нашу дорогую птичку! - и указала на пернатую пленницу, которую они никогда не укрывали наночь, чтобы ее страстные трели сливались с их нежными восторгами.

- Ты права, - сказал он. - Положим на нее десять долларов. Щебет ее будет утешать меня жемчужным переливом, если я овдовею.

В этот день Эрвин пошел и застраховался на девять десятых своего заработка.

- Мы бедны, - сказал он, возвратившись домой, - но навеки неразлучны. Если судьба отнимет у нас блаженство, то нам, по крайней мере, достанется много тысяч долларов.

- Да ну их совсем, - сказала она. - Гадкие доллары!

- Вот именно, - сказал он. - Давай-ка обедать. Я сегодня сэкономил на ленче и голоден как никогда.

- Сейчас накормлю, - сказала она. - Я сэкономила на рынке и купила новый концентрат, дешевый-дешевый, и в нем витамины на все буквы, хватит, чтобы неделю поддерживать на высшем уровне жизненные силы целой семьи. Так на пакете написано.

- Превосходно! - сказал он. - Уж наши организмы не подведут: твой обменчик милых, сладких и нежных веществ и мой обменище грубых, жестких и низменных веществ на пару составят из этих витаминных букв все на свете ласкательные-целовательные-прикасательные словечки.

Перспектива была заманчивая, но дни шли за днями, и выяснилось, что если бы их обоюдный обмен веществ и правда стал составлять любовный словарь, то очень бы тощая получилась книжонка. Должно быть, изготовителя концентрата ввел в заблуждение какой-нибудь ученый-иностранец и на пакете не все было правильно написано. Эрвин так ослабел, что уже не мог подпрыгивать на полметра при мысли о своей дорогой, нежной, упоительно кругленькой женушке. Правда, Алиса так отощала, что не с чего стало и подпрыгивать.

Сморщенные чулки обвисали на ее костлявых ногах.

"Что-то она, - думал Эрвин, - теперь не кидается мне на шею с таким восторгом, как бывало. Да оно, может, и слава Богу. Зато я - с каким бы восторгом я кинулся на бифштекс из вырезки!" И эта новая неотвязная мысль, и кашица из опилок, и бесчисленные денежные заботы, все пуще осаждавшие любящих супругов с уменьшением их доходов на девять десятых, - словом, все это вместе часто не давало Эрвину спать ночами, но теперь ему уже не хотелось включать свет и любоваться своей ненаглядной. В последний раз, когда он склонился над нею, она приняла его физиономию за омлет.

- Ах, это ты! - проворчала она и сердито отвернулась.

Они испробовали концентрат на канарейке, которая не долго думая шлепнулась на спинку, задрала ножки и околела.

- Хорошо хоть мы за нее получим пятьдесят долларов, - заметил Эрвин. А ведь это всего лишь птица!

- Надеюсь, у нас с тобой не было одинаковой мысли? - спросила Алиса.

- Конечно нет, - сказал он. - Как ты могла такое вообразить?

- Я ничего такого не воображаю, - сказала она. - А на что мы истратим эти деньги? Купим другую канарейку?

- Нет, - сказал он. - Что нам канарейка! Давай лучше купим большую, жирную курицу и зажарим ее.

- Так и сделаем, - -сказала она. - А к ней - картошки, грибов, фасоли, шоколадный торт, сливки и кофе.

- Да, - сказал он. - Кофе обязательно. Свари душистый, крепкий, горький кофе, чтоб в голову ударял, ну, сама знаешь какой.

- Знаю, - сказала она, - и сварю самый душистый, самый крепкий, самый горький.

В тот вечер тарелки очень быстро оказывались на столе и еще быстрее пустели.

- Да уж, душистый и крепкий кофе, - сказал Эр-вин. - И горький.

- Правда, какой горький? - сказала она. - А ты случайно не переставил чашки, пока я ходила на кухню?

- Нет, милая, - сказал Эрвин. - Я было подумал, что ты их переставила. Действительно, и в голову ударяет.

- Ой, Эрвин! - воскликнула Алиса. - Неужели у нас с тобой все-таки была одинаковая мысль?

- Похоже на то! - воскликнул Эрвин, кидаясь к дверям быстрее, чем во дни былые, когда он во всю прыть мчался домой из кабаков и забегаловок. Мне надо к врачу!

- И мне тоже, - сказала она, пытаясь первой открыть дверь.

Но яд мгновенно одолел их ослабшие организмы. Отпихивая друг друга от дверей, они одновременно рухнули на коврик, и через почтовую щель их засыпало неоплаченными счетами.

СТАРАЯ ДРУЖБА

Перевод: Ливергант А., 1991 г.

В квартире, на пятом этаже дома, находившегося в huitieme arrondissement {Восьмом округе (фр ).}, сильно пахло мебельным лаком. Вообще говоря, все парижские квартиры, владельцы которых имеют сорок тысяч годового дохода, в зависимости от стиля жизни делятся на две категории: в одних стоит солидный запах мебельного лака, в других - легкомысленный аромат духов.

По своему складу и темпераменту мосье и мадам Дюпре вполне заслужили вдыхать пряный аромат духов; супругов, однако же, на протяжении целых двадцати лет преследовал унылый запах мебельного лака. Причиной такой несправедливости была безумная - и не на чем не основанная - ревность мужа к жене и жены к мужу, которая и вызвала у обоих преждевременное умерщвление плоти.

Мосье мучился ревностью, ибо подозревал, что мадам вышла за него замуж не без некоторого сожаления. Что же касается мадам, то она ревновала мужа по той же причине, по какой скряга не доверяет слуге, которому изрядно не доплачивает. Впрочем, у нее для ревности некоторые основания были: в те редкие случаи, когда супруги Дюпре отправлялись в кафе, муж искал глазами свежий номер "La Vie Parisienne" {"Парижская жизнь" (фр.) - название бульварной парижской газеты }, и если его внимание привлекала какая-нибудь пикантная фотография, он подолгу не сводил с нее глаз. Отсюда - чинная обстановка их парижской квартиры; отсюда же - еженедельный обряд натирания мебели терпким лаком - оплотом респектабельности и пуританского смирения.

Но сегодня к запаху лака примешивался и запах лекарств: мадам Дюпре умирала от самого заурядного воспаления легких. Ее супруг сидел у постели умирающей, то и дело прижимал к совершенно сухим глазам носовой платок и мечтал выкурить сигарету.

- Дорогой, - едва слышно проговорила мадам Дюпре, - о чем ты думаешь? Я же сказала: "Перчатки надо покупать у Паскаля. Там не такие дикие цены... " - Дорогая, - ответил мосье Дюпре, - извини, я ударился в воспоминания. Помнишь, как мы всюду ходили вместе, - ты, я и Робер? Это было еще до его отъезда на Мартинику, до нашей свадьбы. Боже, как мы дружили! Мы поделились бы друг с другом последней сигаретой!

- Робер! Робер! - прохрипела мадам Дюпре. - Как бы я хотела, чтобы ты пришел на мои похороны... И тут мосье Дюпре вдруг осенило.

- Господи! - вскричал он, хлопнув себя по колену. - Так значит, это был Робер?!

Мадам Дюпре не ответила, только слабо улыбнулась и отошла в мир иной. Ее муж, придя в некоторое замешательство, чмокнул пару раз покойную в лоб, после чего повалился было у кровати на колени, но тут же встал, потирая ушибленную ногу. "Двадцать лет! - пробормотал он, украдкой бросив взгляд на зеркало. - Надо дать знать доктору, нотариусу, гробовщику, тетушке Габриэле, кузенам, Бланшарам. Придется идти в мэрию. А ведь там не покуришь. Можно, конечно, покурить и здесь, но придут люди, почувствуют запах табака и скажут, что я непочтительно отношусь к покойникам. Может, буквально на пять минут спуститься на улицу? В конце концов, что такое пять минут после двадцати лет совместной жизни!" Мосье Дюпре спустился по лестнице, вышел из подъезда и, полной грудью вдохнув нежный вечерний воздух, закурил долгожданную сигарету. После первой же затяжки его полное лицо расплылось в блаженной улыбке.

- Ах, бедный мосье Дюпре! - воскликнула, вынырнув из своей каморки, консьержка. - Как себя чувствует мадам? Бедняжка очень страдает?

Мосье Дюпре сообразил, что блаженная улыбка и дымящаяся сигарета никак не вяжутся с болью утраты и объяснить консьержке, что его супруга скончалась всего несколько минут назад, будет нелегко.

- Благодарю вас, - сказал он. - Сейчас она не страдает. Она... спит.

Консьержка с оптимизмом смотрела в будущее.

- Может, еще и поправится, - обнадежила она мосье Дюпре. - Ведь мадам родом из Анжера. Вы же знаете пословицу о женщинах из Анжера...

Консьержка еще долго что-то говорила, но мосье Дюпре ее не слушал. "Пойду наверх, - подумал он, - и сделаю печальное открытие. А потом вернусь и с более подобающим видом сообщу о случившемся этой старой корове. Господи! А ведь мне еще идти к доктору, нотариусу, заниматься похоронами, сообщать печальную весть родственникам... Сигарета уже кончилась, а я даже не заметил, как ее выкурил. Во всякой цивилизованной стране скорбящего вдовца не обременяют хлопотами".

Консьержка удалилась, но наверняка ненадолго, скоро она вновь пойдет на него в атаку. Мосье Дюпре захотелось выкурить еще одну сигарету, но на покое, чтобы окончательно прийти в себя. Он так нервничал, что ему было совершенно необходимо зайти в какое-нибудь маленькое кафе, пропустить стаканчик перно, подышать целебным воздухом парижских кабачков - куда более ароматным, чем мебельный лак.

"Сигарету, стакан перно, - размечтался мосье Дюпре, - а потом сытный ужин. Ну, а после ужина грех не выпить рюмку коньяка: его даже врачи рекомендуют, ведь он полезен для пищеварения. Но что такое одна рюмка коньяка?" "Могу ответить, - сказал мосье Дюпре, обращаясь к пробегавшей мимо собаке. - Первая рюмка носит чисто утилитарный характер. Ее можно сравнить с красавицей, целиком посвятившей себя служению людям, уходу за больными, например. Все это, конечно, прекрасно, но хочется познакомиться с сестрой этой красавицы. Она-то и есть вторая рюмка коньяка: сестре она ничем не уступает, зато, в отличие от нее, всегда готова предаться невинным забавам... Двадцать лет!" И мосье Дюпре поднялся наверх за шляпой.

Он решил пойти в кафе "Виктуар", что на бульваре Монпарнас; в это кафе, еще в бытность своюстудентами, не раз захаживали он, она и Робер - если было на что, разумеется. "Посидеть в "Виктуар", - подумалось ему, - будет куда уместнее в этот скорбный час, чем бегать по врачам и родственникам. А кухня там в свое время была отменной".

Вскоре он уже сидел за столиком и потягивал перно из высокого бокала. Каждый глоток был подобен поцелую любимой женщины, а потому требовал повторения. Мосье Дюпре заказал второй бокал и не отказал себе в удовольствии заглянуть в "La Vie Parisienne".

"Что там ни говори, - заговорил он сам с собой, - а жизнь отличная штука. - И вдовец осмотрелся по сторонам в надежде найти подтверждение своей мысли. - Вон те две малютки, - подумал он, - по-моему, очень даже не прочь. Интересно знать, у них под платьем такие же очаровательные кружева, как на этой фотографии?" Его воображение разыгралось, он представил себе одну довольно рискованную ситуацию и плотоядно захихикал, испытав сильное желание хлопнуть кого-нибудь по заду. "Что же я делал все эти долгие двадцать лет?" - спросил мосье Дюпре самого себя и вынужден был ответить: "Ничего!"Мосье Дюпре вновь поднял глаза в надежде поймать взгляд двух весьма привлекательных молодых особ, но, к его глубочайшему разочарованию, они исчезли. Тогда он осмотрелся по сторонам, решив, что прелестные малютки просто пересели за другой стол, и тут его глазам предстало совершенно невероятное зрелище: буквально в нескольких шагах от него сидела... мадам Дюпре, собственной персоной, живая и здоровая. Она была в своей некогда модной серой шляпке и потягивала перно из такого же, как и у мужа, высокого бокала.

Мадам тут же перехватила его взгляд, поджала губки, хмыкнула и с ядовитой улыбочкой посмотрела на супруга. Подхватив свой бокал, мосье Дюпре поспешил пересесть за ее столик.

- Дорогая, - повинился он, - я пришел в кафе, чтобы немного отвлечься...

Вместо ответа мадам одним глотком осушила свой бокал и в задумчивости опустила голову.

- Еще одно перно! - крикнул мосье Дюпре, подзывая официанта. - А впрочем, принесите два.

Угрызения совести - вещь по-своему страшная, а потому захваченному на месте преступления мосье Дюпре казалось, что его супруге известны самые тайные его намерения, даже те, что касались двух прехорошеньких малюток. Наш герой ожидал, что на него обрушится целый поток упреков, и можете представить себе его облегчение, когда он увидел, что жена совершенно спокойно и даже благожелательно смотрит на него сквозь бокал, содержимое которого, словно по волшебству, исчезало за ее кокетливо надутыми губками.

- Мари, - проговорил мосье Дюпре с улыбкой, - не кажется ли тебе, что мы с тобой вели слишком добродетельную жизнь? В конце концов, сейчас двадцатый век. А ведь у тебя великолепная фигура.

На губах мадам Дюпре заиграла снисходительная улыбка. В этот момент дверь в кафе распахнулась, и вошел мужчина, который с порога стал озираться по сторонам. Мосье Дюпре встретился с ним глазами.

- Нет, не может быть! - воскликнул он. - Так вот, Мари, у меня возникла блестящая идея. Уверен, ты будешь поражена.

Однако мадам Дюпре тоже заметила вошедшего. Она ослепительно улыбнулась и помахала ему рукой. Мужчина улыбнулся ей в ответ, причем без всякого удивления, и быстрым шагом направился к ее столику.

- Робер! - вскричала мадам Дюпре.

- Боже мой! - вскричал мосье Дюпре. - Это и в самом деле Робер.

Невозможно передать счастье, охватившее трех старых друзей, которых связывали воспоминания, нисколько не потускневшие за двадцать лет. К тому же все трое были уже навеселе, ибо и Робер, это сразу бросалось в глаза, уже где-то пропустил стаканчик-другой.

- Неужели это ты?! - воскликнул он, глядя на мосье Дюпре. - Глазам своим не верю. Как тесен мир!

Мосье Дюпре, от удивления и вовсе лишившийся дара речи, сидел молча, время от времени похлопывая Робера по спине. Выпив по последней, они перешли из кафе в соседний ресторан.

- Что вы делали все эти годы? - спросил Робер, когда все трое уселись за столик.

- Ничего особенного, - ответила мадам Дюпре.

- Никогда не поверю! - вскричал Робер, широко улыбаясь. - Неужели? Зато сегодня мы проведем незабываемый вечер. Мы будем пить вино, которое в студенческие годы было нам не по карману. Ты знаешь, Мари, какое вино я имею в виду?

- "Эрмитаж", - ответил за жену мосье Дюпре, успевший уже познакомиться с меню. - Восемьдесят франков бутылка! Ну и что?! Плевать на восемьдесят франков! От такого вина голова идет кругом. Но сначала шампанское! Чтобы у нас все было как на свадьбе. И даже лучше!

- Браво! - вскричал Робер. - Отлично сказано.

- Что будем есть? - спросил мосье Дюпре. - Изучайте меню, друзья мои, а не пяльтесь друг на друга, словно вы оба только что восстали из мертвых. Надо заказать что-нибудь остренькое. Мари, если ты будешь есть чеснок, то и я буду есть чеснок. Ха! Ха! Ха!

- Никакого чеснока, - заявил Робер.

- Никакого чеснока, - поддакнула мадам Дюпре.

- Что? - удивился ее муж. - Ты же всегда обожала чеснок.

- Вкусы меняются, - возразила мадам Дюпре.

- Верно, - согласился супруг. - Об этом я тебе и толковал, когда появился Робер. Хорошо бы магазины были еще открыты. Я хочу преподнести тебе подарок, Мари. Одну маленькую штучку, которую я. высмотрел в журнале. Господи, как порочен мир! Грехом буквально пропитан воздух! Как жаль, Мари, наших с тобой напрасно прожитых лет. А вот и шампанское. У меня есть тост: долой воздержание! Да здравствует веселье!

- Да здравствует веселье! - с энтузиазмом подхватили его друзья, чокаясь шампанским.

- К чему стыдиться! - громко расхохотавшись, вскричал мосье Дюпре. Мы ведь женаты двадцать лет. Мари. А Робер все это время прожил на Мартинике. Скажи, они что же там, все как один черные?

- Все как один черные? - подхватила мадам Дюпре и, захихикав, щелкнула Робера по носу.

- Обнимитесь! - неожиданно для самого себя громовым голосом вскричал мосье Дюпре и, привстав, положил жене и Роберу руки на плечи. - Ну, смелей, поцелуй ее! В свое время она ведь питала к тебе слабость. Ты этого не мог знать, друг мой. А я знаю. Я все знаю. До сих пор помню, как в нашу первую брачную ночь я подумал: "Она явно кем-то увлечена". Двадцать лет! Мари, ты никогда не была так хороша, как сегодня! Сколько же получится, если триста шестьдесят пять помножить на двадцать? - И мосье Дюпре, потрясенный, вероятно, громадной цифрой, получившейся в результате умножения, горько расплакался.

Мосье Дюпре рыдал, а его жена и Робер, такие же пьяные, перегнувшись через стол и стукаясь лбами, хохотали до упаду.

Когда официант принес коньяк, мосье Дюпре немного успокоился и заявил: Сегодня мы за все должны отыграться. Вы со мной согласны?

- Полностью, - ответил Робер, расцеловав друга в обе щеки.

- Взгляни на нее, - сказал мосье Дюпре. - Ведь ей всего сорок лет. Ах, если бы только магазины были еще открыты! Робер, дружище, позволь, я скажу кое-что тебе на ухо.

Робер подставил ухо, но мосье Дюпре говорить был не в силах и только громко расхохотался, вынудив Робера за неимением полотенца воспользоваться салфеткой.

- К черту твои магазины! - вскричал Робер. - Зачем нам магазины, когда есть кафе, бары, bistros, boites {Ресторанчики, кабачки (фр. ).}, ночные клубы, кабаре и прочие заведения. На бульвары, друзья!

И, провозгласив этот клич, он вскочил из-за стола и бросился к двери. Чета Дюпре нетвердой походкой последовала за ним. На улице прохожие с улыбкой оглядывались на развеселую троицу. Дорогая серая шляпка мадам сползла ей на нос, она поправила ее пальцем, да так небрежно, что шляпка съехала на затылок. Друзья взялись за руки и запели песню про разбитую кастрюлю.

Они посетили несколько баров, и с каждым разом им становилось все веселее и веселее. Мосье Дюпре и Робер, изображая, как в студенческие годы, карликов, семенили на согнутых ногах, так что их плащи подметали тротуар, а мадам разобрал такой смех, что она была вынуждена на какое-то время свернуть в укромную аллею, разделявшую Рю-Гийом и Авеню-де-Гаскон.

- Мне кажется, - икая, проговорил мосье Дюпре, когда его супруга к ним присоединилась, - мне кажется, нам пора домой.

Роберу эта мысль явно не понравилась-так, во всяком случае, надо было понимать изданный им неприличный звук.

- Mes amis, - сказал он, обнимая друзей за плечи и скорчив смешную и трогательную мину, - mes amis, mes amis, pourquoi pas le bordel? {Друзья мои... друзья мои, друзья мои, почему бы нам не пойти в бордель? (фр. )} - Тут он зашелся глупым смехом, который тут же подхватили супруги Дюпре.

- На дворе ведь как-никак двадцатый век, - захихикал мосье Дюпре. - И потом, должны же мы уважить нашего друга Робера!

- Это было бы в порядке вещей, - согласилась мадам Дюпре. - Будет что вспомнить.

И они, шатаясь, отправились в заведение под вывеской "Trois Jolies Japonaises" {"Три красавицы японки"(фр. )}, персонал которого наверняка носил бы кимоно, если бы внутри не было так душно. Духота и погубила мосье Дюпре. Не успели они сесть за столик на первом этаже, как он, испытав непреодолимое желание остудить разгоряченное лицо, лег головой на стеклянную крышку стола и мгновенно уснул.

Спустя некоторое время чьи-то заботливые руки подняли мосье Дюпре со стула, довели до двери и, возможно, даже слегка подтолкнули, отчего он нетвердой походкой двинулся по улице, перебирая ногами на манер заводной игрушки. Одним словом, домой он кое-как все же добрался.

На следующее утро наш герой пробудился от сна на узком диванчике в столовой, и в ноздри ему сразу же ударил целительный запах мебельного лака. Болел живот, мутило, кружилась голова. Вчерашняя пирушка почти полностью выветрилась из памяти.

"Слава Богу, ей не суждено узнать, в каком я вчера виде вернулся, подумал мосье Дюпре, бросив виноватый взгляд на закрытую дверь спальни. Представляю, как бы она расстроилась! Что-что?! Не может быть! Вчера вечером она была со мной?! Какой, однако ж, отравой поят в наши дни. И все же... Нет, это исключается!" "Надо вызвать доктора, - вспомнил он. - И гробовщика. А также нотариуса, тетушек, кузенов, друзей-будь они все прокляты! Ах, моя бедная голова!" С этими словами он кое-как поднялся с дивана, поплелся в коридор и открыл дверь спальни. От того, что мосье Дюпре там увидел (а вернее, не увидел), голова у него и вовсе пошла кругом. Кровать была пуста. Мадам Дюпре исчезла.

Стиснув виски, мосье Дюпре бросился вон из квартиры и с пятого этажа, перескакивая через ступеньки, опрометью понесся вниз к консьержке.

- Мадам! - вскричал он, обращаясь к этому неусыпному стражу. - Моя жена исчезла!

- Вчера вечером я сама видела, как мадам Дюпре в своей серой шляпке вышла из подъезда, - ответила консьержка. - Вскоре после вас.

- Но ведь она умерла!!! - взвыл мосье Дюпре.

- Сомневаюсь, - возразила консьержка. - Не хочу вас расстраивать, мосье, но не забывайте: мадам Дюпре из Анжера. Вы же знаете пословицу.

И, пожав плечами, она удалилась в свою комнатку под лестницей.

- Стало быть, это заговор! - ахнул мосье Дюпре. - Она и этот гнусный тип сговорились между собой. Надо немедленно заявить в полицию.

Он сел на трамвай и поехал в Шатле, но когда трамвай, уже набрав скорость, громыхая, несся по улице, мосье Дюпре, к вящему своему удивлению, увидел вдруг на Рю-де-Клиши-так, по крайней мере, ему показалось - знакомую парочку: обнявшись, мадам Дюпре и Робер, вдрызг пьяные, заворачивали за угол. Мосье Дюпре выскочил на ближайшей остановке, побежал назад, но возлюбленных и след простыл.

Герой наш настолько разволновался, что решил пока что в полицию не обращаться, взял такси и поехал домой перевести дух. К несчастью, машина, на которой он ехал, попала в затор, и тут, в скользнувшем мимо такси, мосье Дюпре совершенно отчетливо увидел свою супругу в объятиях Робера: оба были совершенно неприлично пьяны и решительно ничего вокруг не замечали.

"А меня, значит, как не было!" - в сердцах воскликнул мосье Дюпре, велев шоферу ехать следом.

Следом так следом. Они доехали до Порт-де-Нейи, но тут впереди идущее такси наконец остановилось, и из него вместо мадам Дюпре и Робера вышел пожилой господин с лицом и манерами крупного дипломата.

Мосье Дюпре расплатился с таксистом - сумма оказалась немалой - и отправился домой на метро. Выходя из поезда, он обратил внимание, как в последний вагон с трудом втискивается какая-то обнявшаяся парочка. Наш герой бросился было к ним, но тут двери захлопнулись, и поезд скрылся в туннеле.

Обессилев, мосье Дюпре прислонился к стене и вдруг услышал знакомый мужской голос: - Ты ли это, Дюпре? Да, теперь я вижу, это ты. Что с тобой? Тебе нехорошо?

- Хорошего мало, - слабым голосом ответил наш герой, подняв глаза на приближающегося к нему мужчину. - Меня, мой дорогой Лабиш, бросила жена. Она, поверишь ли, спуталась с Робером Креспиньи, и сейчас они, пьяные, разгуливают в непотребном виде по городу.

- Нет, голубчик, - возразил Лабиш, - ты что-то путаешь. Пожалуйста, успокойся. Мы, мужья, бываем порой излишне ревнивы. Креспиньи при всем желании не мог увести у тебя жену. Последний раз я видел его три месяца назад. Он вернулся с Мартиники и лежал в больнице. Неделю спустя он умер. На Мартинике ведь все спиваются.

ГАДКИЙ УТЕНОК

Перевод. Ливергант А. , 1991 г.

Два молодых человека, один богатый, другой бедный, однажды разговорились по душам.

- Послушай, Поль, - сказал богатый бедному, - почему бы в самом деле тебе не жениться на моей сестре?

- Странная мысль, - удивился Поль. - Ты же знаешь, я весь в долгах.

- Я не расчетлив, - возразил другу Генри Веномри, - и предпочитаю, чтобы моя сестра вышла замуж за приличного, порядочного и достойного человека вроде тебя, а не за какого-нибудь богатого, растленного негодяя, циника и пресыщенного подонка.

- Да, пресыщенным меня никак не назовешь, - улыбнулся Поль. - Но ведь, будучи в Бостоне, я не имел счастья познакомиться с твоей семьей.

- Я очень люблю сестренку, - вздохнул Генри.

- Еще бы! Когда ты был маленьким, она наверняка по-матерински ухаживала за тобой. Могу себе представить, маленькая мама!

- Нет, нет, сестра на десять лет моложе меня. Ей всего-то двадцать восемь.

- Ага! Стало быть, в наследство она вступила во времена кризиса.

- По счастью, ее капитал вложен в надежное дело и дает сорок тысяч годового дохода.

- Все это прекрасно, Генри, но ведь мы с тобой светские люди и превыше всего ценим свободу. Я, конечно, люблю детей, но...

- Помилуй, иметь детей вовсе не обязательно; это уж ты сам решай.

- У тебя, Генри, должно быть, обворожительная сестра. Расскажи мне про нее подробнее. Она, наверно, очень маленькая, да? Совсем крошка? - И Поль вытянул руку на высоте тридцати дюймов от пола.

- Крошка?! Я бы этого не сказал.

- То есть?

- Только не подумай, мой милый, что рост у нее шесть футов четыре дюйма, - успокоил друга Генри.

- А сколько? Шесть футов три дюйма?

- С половиной. Кроме того, скажу тебе по секрету, сестра довольно полная женщина. Я бы даже сказал, толстая. И очень.

- Подумать только! Но характер у нее, надеюсь, хороший?

- Ангельский. Видел бы ты, как она нянчит своих кукол.

- Прости за нескромный вопрос. Генри, она случайно не умственно отсталая?

- Как тебе сказать... Читает и пишет она превосходно.

- Замечательно! Стало быть, когда я буду в отъезде, мы сможем переписываться.

- Разумеется. Знаменитым боксерам, во всяком случае, сестра пишет необычайно живые письма, хотя, откровенно говоря, орфография у нее хромает.

- Любовь к знаменитостям, насколько я понимаю, предполагает натуру страстную?

- Да, сестра привязчива. Судя по тем письмам, что попадаются нам в руки, из нее получится преданная жена. Однако у моих родителей, к сожалению, устаревшие представления о жизни, а боксеры - трусливые твари. Я же хочу, чтобы у сестры был хороший муж.

- А пока, если я тебя правильно понял, она чиста, как первый снег. Восхитительно!

- В детстве она была замкнутой, тихой девочкой, однако есть в ней какая-то необузданность, которая и вызывает у меня опасения. А вдруг один из боксеров все-таки ответит на ее пылкие чувства?! Такой ведь и обидеть может.

- А я бы, - воскликнул Поль, - писал ей любовные письма и по старинному обычаю кланялся при встрече! М-да... Откровенно говоря, я боюсь только одного: как бы не обидеть ее, не причинить ей боль своей черствостью, равнодушием.

- Ну, Поль, это уж твоя забота, а не моя. Главное, не робей. Помни: смелость города берет!

- Ты прав, Генри. Что ж, позволь мне, по крайней мере, отправиться с тобой в Бостон и познакомиться с твоей сестрой.

- К сожалению, тебе придется поехать без меня. Разве ты забыл, через неделю я уезжаю в Европу. Впрочем - я дам тебе с собой рекомендательное письмо.

Когда все было решено, Поль простился с другом и, в задумчивости походив по улицам, решил навестить Ольгу.

- Милая Ольга, - сказал ей Поль, - я пришел сообщить тебе совершенно сногсшибательную новость. Отныне я богат.

- Признавайся, она красива?

- Вроде бы не очень. Я ее еще не видел, но рост у нее - шесть футов три дюйма. К тому же она очень толстая.

- Бедный Поль! В таком случае у нее почти наверняка растут на лице волосы. Что с тобой будет?

- Я слышал также, что она немного туповата.

- Туповата?! Что же тогда будет со мной?

- Зато у нее, милая Ольга, годовой доход - сорок тысяч.

- Имей в виду, Поль, если женщина ревнует, она способна на все. А я, кажется, начинаю ревновать.

- Но, согласись, Ольга, сорок тысяч нам с тобой не помешают.

- Да, и все-таки...

- А что все-таки, милая Ольга? Где же еще взять сорок тысяч?

- Ты меня уговорил, Поль. Скажи, я правильно поняла, у твоей гигантской невесты умственное развитие девятилетней девочки? Или двенадцатилетней?

- По словам Генри, даже семилетней. Она до неприличия невинна. Пишет письма боксерам и играет в куклы.

- Правда? Странно. Играть в куклы, по-моему, очень скучно. Послушай, Поль, а к чему вообще такая спешка? Я ведь еще не продала браслет, который ты нашел в Палм-Бич. На него мы смогли бы прожить несколько недель. Напоследок.

- А я, признаться, собирался преподнести этот браслет невесте - обожаю, знаешь ли, делать дорогие подарки. Впрочем, не важно. Может, что-нибудь еще подвернется. Я ведь люблю тебя, Ольга.

- А раз любишь, обещай, что раньше, чем через месяц, в Бостон не поедешь. Знаешь, я решила коротко постричься. Я сейчас очень занята, поэтому встречаться мы будем только по воскресеньям, зато у тебя будет время проститься с холостой жизнью.

- Хорошо, Ольга, так и поступим.

Сказано-сделано. Ровно через месяц Ольга проводила своего возлюбленного в Бостон, и Поль был потрясен тем, как превосходно она держалась.

По прибытии в Бостон Поль с рекомендательным письмом явился в дом своего друга и был обласкан старой миссис Веномри.

- Вы все еще холостяк? - с участием спросила его хозяйка дома.

- Дело в том, - ответил Поль, - что я просто не могу заставить себя взять в жены современную девицу. Эти лохмы, плоская грудь, цинизм, многоопытность! Куда, скажите на милость, девались пышные формы, невинность, задушевность - все то, что отличало невест в прошлом?! Впрочем, заговорил я об этом лишь потому...

- В таком случае вам бы наверняка понравилась наша Этель. Это девушка в вашем вкусе: высокая, полная, пышет здоровьем. А какая нежная, какая трогательная! Вам просто необходимо с ней познакомиться. С ней и с ее женихом. Может, вы придете на свадьбу?

- Для меня это была бы большая честь, но, к сожалению, я вынужден в самое ближайшее время возвратиться в Нью-Йорк.

Вернувшись, Поль немедленно отправился к Ольге, но квартира ее была заперта. Девушка уехала, не оставив адреса, - Поль, как вы догадываетесь, искал ее по всему городу, но, увы, безуспешно.

Вскоре он прочел в газете объявление о свадьбе мисс Веномри и некоего мистера Колфакса. Молодожены, говорилось в газете, в настоящий момент находятся на пути в Нью-Йорк и остановятся в "Ритц-Карл-тоне".

"Зайду в отель и взгляну на невесту, - решил Поль. - Быть может, ее физические недостатки не стоят все же сорока тысяч в год".

Поль приехал в "Ритц-Карлтон", сел в холле и вскоре увидел, как из лифта вышла счастливая невеста-громадное, бесформенное существо.

"Вот что значит жить естественной жизнью! Есть, по крайней мере, возможность сохранить свое лицо", - подумал Поль и стал искать глазами жениха. Тут его взгляду предстало живое личико, выглядывающее из-за бедра слоноподобной Этель.

"Вероятно, это и есть жених, - решил Поль. - Какая у него благородная, располагающая к себе внешность! Где-то, впрочем, я его уже видел... "Дабы в этом удостовериться, Поль подошел поближе и, к вящему своему изумлению, обнаружил, что жених - это не кто иной, как Ольга, его обожаемая Ольга, только переодетая в мужскую одежду.

- Моя дорогая Ольга, - не медля ни минуты, обратился к своей возлюбленной Поль, - здорово же ты меня провела. Скажи, а что думает обо всем этом твоя soit-disant {Так называемая (фр.)} невеста?

- Мой дорогой Поль, - отвечала ему Ольга, - ты же прекрасно понимаешь, зачем я на это пошла.

- Боюсь, как бы не было скандала. Ты себе даже не представляешь, на что способны злые языки.

- Ты недооцениваешь невинность моей жены, которая, как выяснилось, и в самом деле играет в куклы. Кроме того, согласись, Поль, в роли жениха я даю меньше оснований для ревности, чем давал бы ты. Знаешь что? Иди ко мне в секретари.

Бедному Полю ничего не оставалось как принять это предложение, и некоторое время он вполне сносно выполнял свои обязанности. По счастью, Генри Веномри из Европы не возвращался.

Однажды после званого обеда в доме Колфаксов, когда исполинская молодая жена отправилась на покой, несколько мужчин, в том числе элегантный мистер Колфакс и его секретарь, сидели в гостиной, курили и беседовали о женщинах, чему самозваный мистер Колфакс, в отличие от своего секретаря, был несказанно рад. Разговор заЪаел о женском обаянии.

- Моя жена, к чему скрывать, - существо на редкость простодушное, заявил прелестный обманщик. - Вместе с тем под ее naivete {Наивностью (фр.).} - я это чувствую, более того, я в этом убежден, хотя доказательствами не располагаю, скрывается незаурядная личность. Что вы на это скажете, господа?

- Все очень просто, мой дорогой Колфакс, - ответил именитый доктор. Обворожительное простодушие вашей, с позволения сказать, супруги, а также ее несколько... мужеподобный облик вызваны незначительным эндокринным нарушением, которое - если, разумеется, вы этого хотите - легко устранимо. Что собой представляет миссис Колфакс на самом деле, сказать сейчас совершенно невозможно.

- Любопытно, очень любопытно... - задумчиво произнес юный самозванец, заинтересованный словами доктора.

- Поверьте, она может оказаться худенькой живой девушкой, порхающей, словно бабочка, - предположил почтенный эскулап.

- Это ведь все равно что вырезать у кита серую амбру, - заметил также принимавший участие в беседе известный путешественник.

- Или вскрывать захоронения эпохи неолита, - подхватил выдающийся археолог.

- Или раздевать эскимоску на Рождество, - сострил знаменитый сердцеед.

- Результаты могут быть самые неожиданные, - с дрожью в голосе заметил Поль, которого одолевало тягостное предчувствие.

Но на его слова никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания - все были необычайно увлечены предстоящим экспериментом.

- Привозите жену в Париж, - предложил доктор. - Там у меня есть небольшая клиника и все необходимое для операции.

- Мы выезжаем немедленно! - воскликнул юный самозванец. - Вы же, Поль, останетесь здесь и в наше отсутствие займетесь неотложными делами.

Итак, Поль вынужден был остаться в Бостоне, а Этель с супругом, в сопровождении доктора, а также путешественника, археолога и, естественно, сердцееда, отправилась первым же пароходом в Европу.

"Мой дорогой Поль, результаты нашего эксперимента, уверена, удивят, а может, и немного расстроят тебя, хотя ты же всегда верил в высшую справедливость. В результате лечения Этель похудела на целых сто фунтов и превратилась в стройного, энергичного, остроумного и очень красивого молодого человека. "Какой абсурд, что меня столько лет называли Этель!" - пожаловался он мне, узнав о происшедшей с ним метаморфозе. "А по-твоему, не абсурд, что меня называют твоим мужем?!"- тут же возразила ему я. Короче говоря, тайное в конце концов стало явным, и тут уж ничего не поделаешь.

Мой рассказ он выслушал совершенно спокойно и с улыбкой сказал: "Что ж, сделанного не воротишь". Я же, со своей стороны, поклялась, что больше никогда не стану его обманывать.

Чтобы избежать сплетен, мы решили остаться в Европе - история ведь, сам понимаешь, получилась совершенно анекдотическая. Впрочем, мой милый Поль, окажись на моем месте ты, ситуация была бы еще более анекдотической. А точнее, трагической.

Твоя Ольга".

ОБНАДЕЖИВАЮЩИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

Перевод. Макарова М., 1991 г.

Бывают люди, для которых лучшая их пора настает, когда им уже далеко за пятьдесят. К этой породе безусловно принадлежат все мужчины по фамилии Мерчисон. Классический мистер Мерчисон обязан обладать розовыми щеками, белоснежными бакенбардами и запасом хорошего портвейна. Женщины с такой фамилией попадаются крайне редко. И остается лишь гадать, каким чудом до сих пор сохранилась эта порода, ибо все Мерчисоны холосты, таково их четвертое обязательное свойство. К счастью, они как правило бывают юристами, причем старой школы, а уж законникам из старой когорты как никому известны всяческие деликатные секреты.

Совершенствуя себя денно и нощно на протяжении пятидесяти с лишком лет, мистер Бенджамин Мерчисон превратился в почти образцового представителя этой человечьей разновидности. Его вполне можно было бы выставлять в музее, правда, в виде чучела ему уже не удалось бы так сиять, так дружески подмигивать.

Он был очень состоятельным человеком и мог бы стать даже богатым, но большинство считающихся у юристов прибыльными дел совсем его не привлекали. В конце концов, он сделался непозволительно разборчивым, самое время отправиться на покой, но многие его старые друзья умерли, и мистеру Мерчисону приходилось заниматься распределением оставшегося имущества между их детьми, для этих бесчисленных выводков он был теперь и опекуном, и доверенным лицом, и советчиком, и другом, и просто дядей Беном.

Что он действительно любил, так это ездить к своим юным друзьям в гости, а они очень любили его принимать.

Однако у нашего почти образцового Мерчисона имелась некая, тщательно скрываемая им от других причуда. Сущий пустяк, прихоть, о которой и упоминать неловко. Так вот, больше всего на свете ему хотелось поджечь какой-нибудь дом и любоваться потом буйным пламенем.

А что тут зазорного? Кто бы отказался изредка потешить себя таким ярким зрелищем? Что и говорить, эффектно, очень эффектно, восхитительно. Обычно мы настолько вымуштрованы, что гоним от себя прочь любое необычное желание. В душе мистера Мерчисона странная мечта прочно укоренилась, а затем расцвела будто огненный цветок.

Стоило мистеру Мерчисону вообразить желанную картину, а она преследовала его все чаще, как лицо его озарялось блаженной улыбкой, и он, к удовольствию окружающих, принимался деловито потирать руки. Потом он протягивал их вперед, как бы наслаждаясь приветливым теплом рождественского костра. Это милое чудачество придавало ему еще больше обаяния. Очарованные его уютной добротой, молоденькие жены всех его подопечных и proteges тотчас определяли его в будущие крестные.

Так повелось, что мистера Мерчисона первым приглашали посмотреть на новый дом.

- О! Я рад, что вы решили выбрать колониальный стиль, - восклицал он, глядя поверх голов Миллисент и Родни на их новый, с иголочки, домик. - И деревянный; дерево всегда хорошо. В таких домах летом прохладно, а зимой, поверьте мне, очень тепло. И конечно, имеется вместительный погреб. Прекрасно! Просто превосходно! Здесь, значит, главный вход;а напротив, надо полагать, запасной? Весьма остроумно. И тяга хорошая-это самое главное. Длинные портьеры как раз в моем вкусе. Знаешь, Миллисент, некоторым почему-то нравятся узенькие и короткие;а я признаю только длинные. У вас восхитительный домик, мои дорогие. Надеюсь, вы все застраховали?

- Все что можно, - сказал Родни. - А что прикажете делать со старинными вещами? Сколько сил потратила на них Милли, сколько аукционов объездила. Буквально каждая вещица досталась ей потоми кровью, этого не застрахуешь. Случись что, бедняжка Милли не переживет. Будем надеяться на лучшее, ' видите, стучу по дереву. А почему мы вдруг заговорили на эту тему?

Выслушав Родни, сияющий мистер Мерчисон слегка потускнел, ибо мысль о том, как он чуть было не огорчил молодых хозяев, мигом охладила его заветные пылкие мечты. На следующую неделю он отправился на машине в Беркшир, к Баку с Идой, чудная старинная усадьба на холме, до ближайшей пожарной части с единственной лошаденкой четыре мили. На редкость удачно расположена. В ясную ветреную ночь пламя будет видно миль на пятьдесят. Но Бак был архитектором, и все конкурсные проекты делал дома, в свободное время. Его кабинет был забит этими проектами.

Дом Люси и Дика порадовал его тремя высокими фронтонами, которые позволяли рассчитывать на самые неожиданные и яркие эффекты, и мистер Мерчисон уже потирал руки на манер индейца, добывающего огонь из деревянных палочек.

- Ну и ловко у вас получается, дядя Бен, - радостно улыбаясь, заметила Люси. - Того и гляди, искры полетят. Электрические, разумеется.

Она доверительно сообщила, что Дик заканчивает наконец свою книгу о популяциях насекомых, по всему дому разложены его черновики и выписки из справочников, за пять лет их столько накопилось, зато ее Дик скоро станет знаменитым.

В общем, мистеру Мерчисону пришлось отправиться дальше. У Сесилии он обнаружил все до единой книги ее отца. У Джона семейные портреты. У Тома и Лизбет-малыша Тома и малышку Лизбет.

Прогуливаясь утром по какой-нибудь деревне, куда его пригласили на выходные, мистер Мерчисон не раз чувствовал искушение разузнать у встречных крестьян, чья это там заброшенная конюшня и не намеревается ли хозяин по сходной цене ее продать. Но он решительно брал себя в руки, не желая уступать сомнительным порывам.

Как это ни печально, милейшему старому джентльмену довелось еще и еще испытывать танталовы муки, очутившись под кровом очередного, просто созданного для пожара дома, ибо всегда обнаруживались досадные препятствия, не остановившие бы, впрочем, обладателя менее доброго сердца.

И вот он получил письмо от Марка и Вики, с которыми порядочное время не виделся и которые, не скупясь на восклицательные знаки, умоляли посетить их потрясающее новое жилище. "Приезжайте, согрейте ваш дом своим теплом!" - просили они.

Приступить к согреванию он решил в ближайшую же субботу. Марк и Вики ждали его на станции.

- Что все это значит? - строго спросил он у них. - Завели новый дом, а мне ни слова! Я весь дрожу от нетерпения! Ну, рассказывайте, вы сами его построили или...

- Пусть Марк рассказывает, - сердито буркнула Вики. - Я к этому дому не имею никакого отношения. Кроме того, что меня заставили в нем жить.

- Он принадлежал маминому дяде, - пояснил Марк, включив мотор и резко набирая скорость. - А теперь он мой.

- За грехи маминых дядей расплачиваются дети, - нарочито веселым голосом добавила Вики.

- Ну а что с вашим "Уиллоудейлом"? - спросил мистер Мерчисон. - Мне казалось, что вы очень привязаны к этому особнячку.

- Мы действительно к нему привязаны, - подтвердил Марк.

- Лучше меня не расстраивайте, - вздохнула Вики. - Как вспомню наш сад...

- Да, лучше ее не расстраивать, - посоветовал Марк. - "Уиллоудейл" нам пришлось сдать. " Чтобы выплатить налоги - за дядин дом. Двадцать восемь комнат! Попробуй такой сдать или продать! Остается только жить тут самим. Вот уже и ворота. Сейчас все сами увидите. Прошу.

- Невероятно! Невероятно!

- Вот-вот, все только это и твердят, - проворчала Вики. - Замок с берегов Рейна, обшитый досками.

- И чем-то смахивающий на Тадж-Махал, - добавил Марк.

- Ну да, конечно! - воскликнул мистер Мерчисон. - Знаю, я рискую показаться старомодным, но поверьте, это дом с весьма обнадеживающими перспективами. Какие башенки! А те, если я не ошибаюсь, летящие контраверсы! И этот своеобразный минарет, завершающий композицию! Если еще найти удачный ракурс... - Тут мистер Мерчисон засиял, давно уже не случалось ему сиять так ослепительно.

- Входите же, дядя Бен! - позвала Вики.

- Не обращайте на меня внимания, дорогие мои, - сказал он, потирая руки. - Не обращайте на старого чудака внимания! Наверное, я выгляжу несколько странным... Не скрою, вашему замку недостает поэзии. И все-таки он обнадеживает. К тому же он, видимо, на солидную сумму застрахован.

- Да, эти пройдохи страховые агенты успели неплохо поживиться. Но от меня они ничего не получат. Давайте-ка сюда ваши вещи.

- Только не урони большой ящик. В нем дюжина бутылок. Думаю, тебе это вино понравится. Поставь ящик в погреб, я его ближе к ужину сам распакую.

Мистер Мерчисон всем своим молодым друзьям непременно дарил вино. Он полагал, что это одна из многих приятных обязанностей джентльмена, удостоенного звания дяди. И - что особенно хороши - для подарка бутылки в удобных соломенных футлярах.

Они вошли в дом, и Вики с горестно-шутливым видом провела гостя по унылым анфиладам, насквозь продуваемым ветром, свист которого, очевидно, не давал покоя здешним духам.

- Мы занимаем лишь угол этого дурацкого сооружения, - сказала Вики, так до самой смерти и будем тут чахнуть, отпустим себе когти, зарастем паутиной...

- Не надо отчаиваться, - перебил ее мистер Мерчисон. - Что-нибудь да изменится. Еще всех ваших соседей соберем в гости. Немного тепла, света, чуточку бодрящей суматохи, и старый замок нельзя будет узнать. Может, даже сегодня ночью, да-да.

И действительно, когда мистер Мерчисон спустился в погреб и принялся распаковывать ящик с вином, обещанные им перемены начали неотвратимо приближаться. Старательно сложив в кучу снятые с бутылок футляры, ликующий мистер Мерчисон стал подниматься наверх и при этом так потешно и деловито потирал руки, что растрогал бы кого угодно. Хорошее настроение очень ему пригодилось, дабы скрасить невеселый ужин: Марк и Вики ссорились.

- Это исключено, - сказал Марк, видимо, в ответ на какой-то упрек. - Я говорил тебе сто раз, переедем, как только появится возможность.

- Слышите, дядя Бен? - воскликнула Вики. - У него нет возможности из двадцати восьми комнат переехать в наш маленький шестикомнатный "Уиллоу-дейл".

- Оставь меня, пожалуйста, в покое, - не выдержал Марк. - Хоть ненадолго.

- Не кричи на меня. Из-за твоего крика дядя Бен даже начал шмыгать носом.

- Что? - растерялся мистер Мерчисон. - Из-за Марка? Боже сохрани!

- О Господи! Значит, вы нюхаете рыбу! - завол-~ новалась Вики. - Так ведь?

- Нет, нет, - поспешил успокоить ее дядя Бен, - рыба превосходная.

- Но вы ни кусочка не съели, нюхаете и нюхаете.

- Право же, Вики, все замечательно, - уверял мистер Мерчисон, не давая ей забрать тарелку с рыбой.

- Дядя Бен, не успокаивайте меня. Если это не рыба, значит, вы простудились. Ужасно!

- Я совершенно здоров. Но действительно нелишне быть осторожным. По вечерам уже очень свежо. У тебя есть какой-нибудь плед, дорогая?

- Мне совсем не холодно, - сказала Вики. - А вы замерзли? Отопление в этом доме тоже неважное.

- Спасибо, милая, тут очень тепло. Просто я подумал... вдруг мы захотим погулять. Пройтись, знаете ли, по травке.

- Пройтись по травке? - переспросил Марк. - А зачем нам гулять в такую поздноту по травке?

- В самом деле, зачем, - смущенно пробормотал мистер Мерчисон. Резонный вопрос. И что это взбрело мне в голову? Нелепость! Давайте считать, будто я ничего не говорил. Расскажи-ка лучше, кто построил это чудо?

- Мой двоюродный дед Коксон, - ответил Марк.

- Коксон? Тот самый, банкир?

- Тот самый. - А еще удивляются, почему лопаются банки.

- Кстати, отец знаменитой красавицы Эннабел Коксон, - добавила Вики. Вы, наверное, знали ее, дядя Бен. И тоже были ее поклонником?

- Как тебе сказать... - Мистер Мерчисон улыбнулся, но явно через силу.

- В этом доме она провела свою безмятежную юность, - торжественно сообщил Марк. - Ее белая спаленка располагалась в одной из идиотских башенок.

- Значит, здесь родилась. Конечно, здесь. И выросла... - пробормотал мистер Мерчисон уже без всякой улыбки.

- Девичья спаленка, свидетельница первых невинных грез, - продолжал Марк. - Может, в эту минуту ее прелестный призрак бродит там наверху. В панталончиках, их тогда носили? Вот бы встретиться с ним.

- Что-то дядя Бен совсем загрустил, - заметила Вики. - Вы были в нее влюблены. Признавайтесь.

- Я? Влюблен? Помилуйте! - воскликнул ошарашенный ее предположением дядя Бен. - В любом случае она была прелестнейшим созданием. Да. Как ты сказал? "Ее прелестный призрак"? Ну да, конечно. Лучше и не скажешь!

- Как странно порой все складывается, - сказал Марк. - Она, вероятно, любила этот дом, а на меня и Вики он только тоску нагоняет.

- Да, свой дом она любила, - подтвердил мистер Мерчисон. - Я помню, как она о нем рассказывала. Конечно же любила.

- Она была приятной женщиной? - спросила Вики. - И умела радоваться жизни?

- О да, просто обворожительной. И с очень живым нравом. Такое жизнелюбие - не сочтите мои слова стариковским брюзжанием, - такого жизнелюбия теперь ни у кого не встретишь, естественного, как пение для птицы... Тебя, моя дорогая, сие, разумеется, не касается, - галантно добавил он.

- И добра была? - снова спросила Вики.

- Очень. Это потом стали поговаривать, будто она... слегка изменилась. Но я познакомился с ней, когда она была почти девочкой. Видно, впервые покинула отчий дом. Да, очень добра. "Ее прелестный призрак"! Подумать только! Я рад, мой мальчик, что ты опекаешь это старое гнездо. Как жаль, что оно может превратиться... в руины. О Боже!

- Какие руины? О чем вы, дядя Бен?

- Чем это пахнет? - не отвечая на вопрос, воскликнул дядя Бен. - Где-то горит! Точно!

- Горит? - переспросил Марк.

- Я-то знаю! Не падайте духом и молитесь! Всем оставаться на местах! Я скоро вернусь. - И он выскочил за дверь.

Марк и Вики долго молча смотрели друг на друга, первым опомнился Марк: Черт возьми! Что это со стариканом? Неужели спятил?

- А ведь в самом деле пахнет гарью, - сказала Вики. - Может, он оставил в погребе зажженную сигарету?

- Может, и оставил. Ничего, если что-нибудь серьезное, он нас крикнет.

Ждать мистера Мерчисона пришлось недолго.

- Померещилось, - успокоил он, опять сияя улыбкой. - Вечная моя мнительность.

- Но у вас же все лицо в саже! - воскликнула Вики. - А взгляните на свои руки! Дядя Бен, вы оставили в погребе сигарету!

- Сигарету... Да-да, припоминаю, оставил. Вики, ты только не сердись на меня.

- "Не сердись", - рассмеялся Марк. - Нет, мы очень на вас сердиты - за то, что вы рано спохватились. Дали бы этому постылому домине спокойненько догореть.

- Не надо так шутить, мой мальчик. Это же квалифицируется как поджог. И потом, дом это тебе не... не стог сена. Старый дом никогда не умирает, Марк. Он живет воспоминаниями.

- Нас с Вики ему будет тошно вспомнить, - заметил Марк.

- Если я верно понял, вы не слишком им дорожите, - сказал мистер Мерчисон. - Так, по-твоему, его трудно будет сдать или продать?

- Не трудно, а невозможно, - уточнил Марк.

- Возможно. Продай его мне, - заявил мистер Мерчисон.

- Вам?! - воскликнула Вики. - Дядя Бен, и вы сможете жить в этих мрачных стенах? В полном одиночестве?

- Ну, я вовсе не нахожу их мрачными и думаю, мне не будет здесь одиноко.

События стремительно развивались. Буквально через несколько недель Марк и Вики вернулись в свой лондонский особняк. К ним то и дело заходили многочисленные друзья мистера Мерчисона, и все в один голос спрашивали: - Ну как ему там? Нравится?

- Вполне, - отвечал Марк. - Все-таки дядя Бен отличный малый. Настоящий Мерчисон. Правда, он позволяет себе теперь маленькие капризы. Вы слышали эту историю с пожарниками?

- Какую? Расскажите! - просили гости.

- Так вот, - начинал Марк, - первым делом он устроил скандал в тамошней пожарной части. Дескать, оборудование у них никудышное. Писал какие-то петиции, устраивал собрания, обошел всех местных фермеров и бог знает кого еще...

- А дальше что?

- А дальше он выписал им чек или что-то в этом роде. Его выбрали главным, теперь он начальник пожарной службы. Мы заезжали туда на прошлой неделе; его подчиненные жалуются, что он из них душу вытряс на всяких учениях. Мы видели, как они полным составом носятся по деревне в новом автомобиле, наш дядя Бен рядом с шофером так и сияет, а в руках у него здоровенный топор.

- Да, пожаров он всегда боялся, - обязательно вспоминал кто-нибудь из гостей.

БЕЗ ПОСРЕДСТВА ГОЛСУОРСИ

Перевод. Муравьев В., 1991 г.

После гольфа, едва с поля, я повел носом. "Черт побери! - говорю себе. - Тянет поэзией!" Всегда это чую: есть во мне такая жилка. "Откуда бы это? - говорю себе. - Закатные тона? Раунд за восемьдесят ударов? Или что?" Прошел мимо парочки школьниц: стоят у ворот, пересмеиваются. Могу себе представить их разговоры-одна другой: "Кто это с такими лихими усами?" - а та ей: "Как, да это же наш красавец майор!"Жизнь вдруг заиграла, как шампанское в бокале. Челтнем словно был писан маслом на холсте, и отличнейшие люди населяли этот превосходный пейзаж. Вот "Бунгало в Пуне". Доброе старое бунгало! Вот "Амритсар". Привет, "Амритсар"! А вот моя конурка - "Лавры". Замечаете название? Все та же поэтическая жилка. Может, лучше бы мне родиться заурядным, тупым чурбаном-солдафоном. Впрочем, если бы не эти пролазы-социалисты...

Ну, захожу. Адела выглянула из гостиной. Ах ты, старушка Адела! Надежная, испытанная. Любой переход нипочем, дети-вот они, а какие волосы! И шипит на меня. "Явилась", - говорит.

Я понял, о чем она: мы друг друга - с полуслова. Новая горничная заступила. "Прекрасно! - говорю. - Вели подать мне чаю в логово".

И пошел к себе - что за уютная берлога! Разбавил джин содовой. "Ого! Что такое? От поэзии прямо не продохнешь!" Огляделся кругом: увидел свои усы в зеркале. "Лихие усы, а?" Придумают же словечко!

Подправил их. "Ну, - говорю себе, - черт побери!" И чуть не расхохотался.

Она вошла с чаем. Было семнадцать десять: в эту минуту вся моя жизнь перевернулась. Сколько лет я носился со своей поэтической жилкой, а она вот для кого: для этой женщины. Я сказал - женщины? Да почти что девочки. Крохотулька. И при этом, заметьте, немножко богиня.

Меня опрокинуло и понесло. "Джек, - говорю себе, - пиши пропало". Вот вы говорите "поэзия", а я говорю вам, что наяву увидел эту девушку обнаженной, у моря, вроде как на рассвете. Впечатление ошеломительное. Знаете, что у меня чуть не сорвалось с языка? У меня чуть не сорвалось с языка: "Да ты что, милая? Быстро надевай купальник! Тут полным-полно туристов!"Я, конечно, не сказал ничего подобного. У меня это было написано в глазах. И она, очевидно, прочла. Вам понятно, о чем я. Богиня - это ладно. Усы - это хорошо. Но если женщина не чувствует мужчину, а мужчина не чувствует женщину, то все ведь без толку, верно? А она прочла - очевидно. И если бы не большевистские происки...

Словом, меня послали в нокдаун, и я выгадывал время, отчаянно силился подняться, выпрямиться, навязать ближний бой, вообще заново освоиться на ринге. Спрашиваю: "Как вас зовут?" Отвечает: "Глэдис".

Минуту-другую помолчали. Оба. Потом она мне: - Простите, сэр, вам налить чаю? А я ей: - Да. Непременно.

Вот и все, ясно? Ни слова про морской берег. Ни про что ни слова. "Непременно" - и все. А она: - Отлично, сэр, - только и сказала.

Чувствуете деликатность? "Ого, - думаю, - в девчонке говорит порода!" Я ведь большой демократ, заметьте. По крайней мере, был. "Не иначе, - думаю, как молоденький хват офицерик болтался возле коттеджа, где ты родилась, милашечка!" Ей этого, разумеется, не сказал. Тем более-может, и не офицерик, а дипломатик. "Отлично, сэр" - ишь ты!

И все. И ушла. Наверное, пошла к себе в комнатку на антресоли. Я остался один у камина глядеть на огонь, вылитый герой пьесы.

Слышу, Адела поднимается по лестнице. "Бог ты мой, - думаю, - а как же Адела?" Я про нее забыл. "Еще и дети!" Славные, неиспорченные мальчишки. "Боже, - думаю, - а Каррингтон-Джоунзы?" Жутко стервозная баба. Язык острее непальского клинка. Вспомнил старого генерала из "Притона-в-Лакх-нау" - отменный старик! Вспомнил полк, офицерский клуб: огонь ребята, веди их маршем в пекло и обратно? Что они скажут? Вспомнил, как я прошел раунд за восемьдесят ударов. Вспомнил типа по фамилии Падлоу: выпивал с ним однажды у стойки в Чатна-клубе. С тех пор ни разу его не видел. Его-то я почему вспомнил?

Но Адела никак не шла у меня из головы, а моталась туда-сюда вместе с прочими. И в глазах мираж, да не вверх ногами, а натурально: маленькая богиня, вроде как на берегу. Попробуй тут сосредоточься.

Сказать, какие слова пришли мне тогда на ум? "Твой ход!" Но разбить женское сердце, исковеркать жизнь, и кому - Аделе, старому товарищу? Нет! Я вспомнил, как однажды в Чандрапуре мы нашли в постели кобру. Другое дело, конечно, а все-таки тоже связывает, сами понимаете. Только что такое кобра против богини? Да если бы не эти чертовы агитаторы...

Я крепился изо всех сил. Избегал ее все воскресенье. Наутро вышел в холл - она там, подметает лестницу. С щеткой и совком. Ну и сами понимаете. Адела была в гостиной.

- Адела, - говорю, - мне надо в город, повидаться с Дикки Уизвергом.

Она учуяла неладное. Дикки Уизверг мне особо нужен, когда я попадаю в переделку. Мы с ним бывали в крутых переделках.

- Езжай, - говорит. - Возвращайся в двадцать сорок пять.

- Ладно, - говорю, - буду к сроку. Поехал в город, отправился к Дикки. Рассказал ему все и говорю: - Надо делать выбор. А у меня не хватает духу. Он говорит: - Рекомендую компромисс. Я говорю: - Что?

Он вроде как подмигивает. И говорит: - Слова нет, так и спору нет.

Я говорю: - Что? Он говорит: - Что глаза не колет, то и сердце не печалит. Я говорю: - Дикки, мы с тобой побывали в крутых переделках. Но ты, оказывается, грязный и мерзкий циник. Ты не знаешь, что такое порядочная женщина, и лучше бы я с тобой ни в каких переделках не бывал.

Вышел от него и вспомнил про Свини Гавкинса. Свини в нашем клубе на руках никогда не носили, это уж точно; но я почему-то подумал, что Свини - тот самый, кто мне нужен: такая была интуиция. Я его разыскал. Рассказал ему все.

- Джек, - говорит он, - тут нечего и думать. Дело ясное как день. Карты сданы - твой ход.

Замечаете? Те самые слова, что пришли мне на ум. Я понял, что он прав. И пожал ему руку.

- Свини, - говорю, - мы с тобой почти что ни разу не бывали в крутых переделках, но если я снова попаду в переделку-надеюсь, ты будешь рядом.

Вернулся домой. Пошел поглядел на нее - для пущей надежности. И позвал Аделу в логово.

- Адела, - говорю, - держи марку. Ты - дочь солдата.

Она говорит: - Да, Джек. И жена солдата.

- Это, - говорю, - верно. Пока что так. Она говорит: - Не хочу верить, что у тебя другая женщина.

- И не верь, - говорю. - Это богиня. Она говорит: - Понятно. Значит, теперь я всего лишь мать двух сыновей солдата.

- Славные, неиспорченные ребята, Адела, - говорю я. - Как пара горячих, породистых, резвых терьеров.

Она говорит: - Да, неиспорченные. Они должны остаться со мной, Джек. И остаться неиспорченными.

- Бери их, Адела, - говорю я. Она говорит: - Держи марку, Джек. Их надо послать в подходящую школу.

- Да, Адела, - говорю я.

Она говерит: - И надо, чтобы из школы они возвращались в подходящий дом. К подходящей матери. Знаешь, как они меня называют? - и при этих словах чуть не сорвалась. - Они меня называют "наша пригожая мать". Я ведь не смогу быть их "пригожей матерью", Джек, в штопаном прошлогоднем платье, как ты думаешь?

- Хорошо, - говорю я. - Мне ничего не нужно. Я буду жить на Вайкики или где-нибудь в тех местах. У моря.

Она говорит: - Надо, чтоб тебе хватало на табак, Джек.

При этих словах я чуть не сорвался.

Потом, конечно, пришлось иметь дело с ее семьей, с ее юристами, от всего отказываться, лишаться всяческих прав, да еще эта Каррингтон-Джоунз - жуткая стерва, - в общем, нахлебался. Я держал марку, подписал все бумаги, слова лишнего не сказал, дома глядел строго под ноги - не хотел путать в эти дела маленькую богиню. Ее время настанет - на Вайкики или где он там, этот берег.

Под конец они вынесли всю мебель. В моем логове остались только кубок за поло, клюшки для гольфа и я. Не важно - сейчас мы пулей на Вайкики, в те места. Черт побери, знаем мы, по чьей указке орудуют эти прихвостни. Антианглийская деятельность!

Я позвонил Глэдис. Она явилась. Я взглянул на нее. И вдруг слова так и посыпались. Случалось вам видеть накат огневого вала перед наступающим батальоном лучших созданий божьих? Так это было, точь-в-точь.

- Вот он я, - говорю. - Бери. Играй с моими усами. Хочешь-отстриги их. Они твои. И я к ним в придачу.

Она говорит: - Что? Я говорю: - Все осталось за флагом. Все как есть. Адела. Дети. Старый генерал - отменный старик, но бог с ним. Каррингтон-Джоунзы. Челтнем. Клуб. Полк. Деньги. И один тип, некто Падлоу - выпивал с ним в Чатна-клубе, - но опять же бог с ним. Я твой. Я видел тебя, обнаженную, на берегу моря - рассвет и тому подобное. Надевай шляпу, Глэдис. Мы встретим этот рассвет. Мы отыщем этот берег. Там безлюдье - никаких туристов!

Она посмотрела на меня. Я, конечно, знал, что она удивится. Не хотел ей ничего говорить, пока Адела в доме. Соблюдал, сами понимаете. И так уже было сказано: "непременно". И - "отлично, сэр". .

Я думал, она повторит свои слова. Повторит их не так, как раньше, будто мышка пискнула из норки тайком от шныряющих в комнате кошек - денежных, чинных, достойных, пристойных, таких-сяких-разэта-ких, ну, вы меня поняли, не просто повторит, а скажет громко, победно, весенним, что ли, голосом.

Сказала-то она громко. Видали когда-нибудь, как шрапнельным разрывом накрывает бедолагу солдата? Вот так и меня накрыло. "Джек, - думаю, - ты в нокауте. Пиши пропало". Гляжу - а она уже ушла.

Я сразу понял, в чем дело. Ее обработали. Подонки! Рука Москвы. Треклятые агитаторы. Чертовы красные. Что им юность, что им чистота? Негодяи, пробрались в воскресные школы - да всюду пробрались. Богиня - что им богиня? Глазки, ушки, формы - а им один черт. Подымай класс на класс - вот их лозунг. Классовая ненависть. Классовая борьба.

ДЬЯВОЛ, ДЖОРДЖ И РОЗИ

Перевод. Куняева Н., 1989 г.

Жил на свете один молодой человек, которого неизменно отвергали девушки - и вовсе не потому что от него плохо пахло, а потому, что был он уродлив, как обезьяна: такая уж ему выпала доля. У него было доброе сердце, но он ожесточился и, хотя все еще нехотя признавал, что женский пол вполне приемлем с точки зрения фигуры, размера и качества кожного покрова, во всех прочих отношениях считал женщин самыми глупыми, бестолковыми, порочными и злоехидными тварями, какие когда-либо появлялись под солнцем.

Это свое убеждение он отстаивал с незаурядным упорством и при всяком удобном случае. Однажды вечером он распинался на любимую тему перед дружками, - а происходило это в баре "Подкова", что в конце Тоттнем-Корт-роуд, - когда заметил, что к его словам с откровенным интересом прислушивается некий одетый с иголочки мрачный джентльмен, который сидел за соседним столиком и своей довольно-таки омерзительной внешностью смахивал на вырядившегося в смокинг сыскного агента, который собрался на слежку в кафе-шантан.

Столь пристальное внимание со стороны лица постороннего никоим образом не смутило нашего друга, и он продолжал распространяться о том, что именно представляют собою девушки и чем они занимаются при первой подвернувшейся возможности. Он, у кого по этой части имелось меньше улик, чем у любого другого представителя сильного пола в целом мире, был тем не менее склонен считать, что женщины от природы сладострастны.

- А не то, - ораторствовал он, - впадают в другую крайность и корчат из себя недотрог, отчего им прямая выгода, или садисток Диан, кому в радость распалить адское пламя в сердце мужчины или где там еще, а после с торжеством расписывать его муки своим сопливым подружкам. Я тут помянул про адское пламя - и жаль, что на самом деле нет такого ада, куда б можно было спровадить всех этих гарпий и соблазнительниц: уж я бы не преминул самолично туда отправиться, только бы поглядеть, как их там варят, парят и жарят.

С этими словами он встал и пошел домой. Можете представить, как он удивился, когда, поднявшись по крутой лестнице в свою невзрачную студенческую келью, обнаружил, что зловещего вида незнакомец с цинической миной, который в баре не сводил с него глаз, стоит себе как ни в чем не бывало на коврике перед его камином. Джордж сразу же признал в нем Дьявола собственной персоной - того самого, в которого решительно не верил столько лет.

- Нет слов, чтобы выразить, - произнесла сия именитая особа с улыбкой светского человека, - какую радость мне доставляет знакомство со столь проницательным и мудрым джентльменом, как мистер Джордж Постлуэйт.

Джордж попытался было отклонить комплимент, но Дьявол улыбнулся и раскланялся по-посольски. В конце концов он с грехом пополам уговорил Джорджа и пригласил отужинать в ресторанчике на Джермин-стрит. Следует признать, что вино он заказал превосходное.

- Меня в высшей степени заинтриговали, - сказал он, - взгляды, что вы излагали совсем недавно. Но может быть, они продиктованы всего лишь случайным раздражением, досадой, уязвленным самолюбием или уж и не знаю чем?

- Как бы не так, черт меня побери! - воскликнул Джордж.

- Великолепно! - заметил собеседник. - Мы начинаем понимать друг друга с полуслова. И вот, любезный друг, в чем у меня маленькая загвоздка. Область, каковой я имею удовольствие и честь управлять, еще в проекте была задумана с грандиозным размахом, и тем не менее, однако, ее параметры становятся в силу известных тенденций все теснее, а надзор за нею - все обременительней для того, чья молодость уже позади.

- Прискорбно слышать, - сказал Джордж.

- Я бы еще справился с демографическим взрывом на этой планете, продолжал Дьявол. - Я мог бы совладать даже с женской эмансипацией. Но сочетание того и другого, увы, образует порочный круг, из которого...

- Прекрасно вас понимаю, - заметил Джордж.

- И дернуло же меня изобрести именно этот грех! - пожаловался Дьявол. Нет чтобы какой-нибудь другой. К настоящему времени в мире насчитывается тысяча миллионов женщин, и все они, за парой несерьезных исключений, обречены на проклятие.

- Очень хорошо! - вставил Джордж.

- Разумеется, хорошо, - сказал Дьявол, - но лишь с чисто эстетической точки зрения. А вы подумайте о перегрузке полезной площади и бесконечных организационных проблемах.

- Так втисните их! - воскликнул Джордж, воодушевляясь. - Набейте до отказа - и дело в шляпе.

- Тут-то они и решат, что попали на званый прием, - возразил его новообретенный приятель, - а это никуда не годится. Каждый поступающий ко мне экземпляр требуется обработать в индивидуальном порядке. Я намерен открыть новое отделение. Участок мы присмотрели, строительство идет полным ходом, и кто мне единственно нужен, так это управляющий с железным характером.

- Нельзя ли поподробней узнать о климатических условиях, жалованье и перспективах? - осведомился Джордж деловым тоном.

- Климат почти такой же, как на Оксфорд-стрит {Одна из главных торговых улиц в центре Лондона.} в летний день, - ответил Дьявол, - жалованье - власть, а перспективы - бесконечность. Если вас это устраивает, любезный друг, то позвольте, я вам все покажу на месте. Для меня в любом случае будет ценно ваше мнение.

Сказано-сделано: они провалились в тартарары и выскочили на поверхность в пригороде Сиднея, штат Новый Южный Уэльс, Австралийский Союз.

- Вот оно, значит, где! - воскликнул Джордж.

- Еще не здесь, - возразил Дьявол, - чуть-чуть подальше.

И они со скоростью ракеты устремились к северовосточному краю вселенной, удивительно напоминающей своей формой, как заметил Джордж, литровую пивную кружку, в которой туманности выглядели поднимающимися кверху пузырьками. Он ужаснулся, увидев две исполинских губы, что тянулись к наружному ободку нашего космоса.

- Не тревожьтесь, - сказал Дьявол. - Это всего-навсего обучающийся на лекаря юный бурш по имени Приор, который три раза кряду засыпался на экзаменах. Однако пригубит он кружку лишь через двадцать миллионов биллионов световых лет, потому что его сверлит взглядом некая молодая женщина, и к тому времени как он сделает первый глоток, пузырьки давно полопаются, пена осядет и пиво совсем выдохнется. - Вот бедолага! - вскричал наш герой. Будь они прокляты, эти бабы!

- Не стоит его жалеть, - снисходительно пояснил Дьявол. - Это его пятая кружка, и он уже так налакался, что ему сам Бог не брат; к тому же заведению пора закрываться. И вообще мы почти на месте.

Джордж увидел, что они направляются к той субстанции в этой колоссальной кружке пива, которую иногда называют "Рыбой". Оказавшись поближе, он разглядел, что это - черная звезда-гигант, вокруг которой вращается планета-спутник в тысячу раз больше нашей Земли.

- Этот спутник, - заметил его чичероне, - я намерен оборудовать под новое отделение. Если не возражаете, мы прямиком туда и направимся.

Джордж не возражал, и они приземлились на бесплодной мрачной равнине неподалеку от черного базальтового дворца, занимающего семь квадратных миль.

- Уютная коробочка! - воскликнул наш герой.

- Всего лишь простая времянка, - заметил попутчик. - Моему будущему распорядителю придется тут перемучиться, пока мы быстренько не соорудим что-нибудь получше.

От Джорджа, однако, не ускользнуло, что со стороны хозяйственного двора в подвал закатывают внушительное количество бочонков. Углядел он и то, что бесы, которым полагалось заниматься делом, разбились на компании и сидят на корточках в одном из недостроенных портиков с картами в руках.

- Ага, так вы здесь и в покер играете, - с живейшим удовольствием констатировал он.

- Мы знаем толк во всех развлечениях, - ответил Дьявол с улыбкой. Когда же играем в карты, то каждому приходит полная рука козырей.

Он продемонстрировал Джорджу несколько великолепных картин, причем некоторые из них слегка непристойного свойства. Ко всему остальному здесь имелись роскошные кухни с полным штатом поваров, псарни, конюшни, соколятни, оружейные, грандиозные залы и уютные кабинеты, комнаты для всевозможных игр и досугов, а также сады, разбитые на манер версальских, только много обширней. Целый подвал был забит всем необходимым для разного рода фейерверков. Были тут устройства и для других увеселений, о которых гость не имел и малейшего понятия. Например, обсерватория, откуда можно было вести скрупулезное наблюдение за любой молодой женщиной на свете.

- Вещица и вправду весьма занятная, - пробормотал наш герой.

- Поторопимся, - сказал Сатана. - Не сидеть же нам здесь целый день. Вам, само собой, хотелось бы осмотреть и остальные свои владения?

- Разумеется, - ответил Джордж. - Тут я, понятно, не могу держать заключенных, разве что время от времени какую-нибудь из них будут приводить ко мне для особого наставления.

И Дьявол облетел с ним всю планету, которая, едва они удалились от дворца и дворцовых, земель, на поверку не столь уж и отличалась от окрестностей Большого Западного шоссе при въезде в Лондон. Куда ни кинь взгляд, повсюду возводились ряды камер, причем - утонченный завершающий штрих адских козней - все они были оборудованы одна к одной по образцу современных односемейных домов. Мужей-болванок, лишенных слуха и речи, размещали в креслах, а ноги их устанавливали на каминных решетках. В шкафах развешивали давно вышедшую из моды одежду. Загримированные под детишек бесенята хором репетировали в верхних комнатах. У стен тут было особое свойство превращать звуки, доносящиесяиз соседних домов, в гомон непрерывных приемов и вечеринок, а окна устроены таким образом, что и самые серые прохожие казались разряженными по последнему крику моды.

В гуще этих до помешательства унылых домов изрыгали дымы громадные заводы по производству костной мозоли; груженные диким волосом грузовики грохотали по мостовой. Джорджу продемонстрировали башни газгольдеров на фабрике галитозиса {дурной запах изо рта (мед. ).} и кое-что еще, о чем мне не хватает духу даже подумать. Он видел несметное полчище бесов, которых натаскивали на поквартирных коммивояжеров, и орды других, кого готовили на роли мужниной родни, сборщиков квартплаты и судебных исполнителей. Наш герой и сам внес два рационализаторских предложения, которые были незамедлительно внедрены: чулки с самоспускающимися петлями и резинку, что автоматически лопалась, стоило хозяйке появиться на люди.

В знак особого расположения Дьявол побывал с ним на материке Ад - Главный, опоясанном Стиксом, как Сатурн - своими кольцами. Огромный лайнер Харона только-только пришвартовался, и наш герой имел удовольствие лицезреть несметную толпу кинозвезд, куколок-блондинок, неверных жен, строптивых дочерей, легкомысленных машинисток, ленивых горничных, нерасторопных официанток, потаскух, жестоких обольстительниц, бессердечных соблазнительниц, сварливых половин, бестолковых недотеп, вечно опаздывающих возлюбленных, преданных бриджу бабусь, изысканных подруг жизни, злостных сплетниц, мучительниц-искусительниц, дам-романисток, остервенелых дебютанток, властных матерей, нерадивых матерей, современных матерей, незамужних матерей, притворных, фальшивых, несостоявшихся, одним словом, всех потенциальных матерей - и все эти женщины в костюме своей прародительницы Евы гуськом спускались перед ним по сходням, одни рыдая, другие развязно, а третьи с напускным видом истинных скромниц.

- Потрясающее зрелище, - заметил наш герой.

- Итак, дорогой сэр, - сказал Дьявол, - подходит ли вам эта должность?

- Не пожалею сил! - бодро воскликнул Джордж.

Договор скрепили рукопожатием, обговорили все частности, и в тот же день Джордж был утвержден первым вассалом всей дьявольской рати и полновластным наместником на планете, чье население составляли одни женщины да бесы.

Приходится признать, что от работы он получал прямо-таки чертовское удовольствие. Он завел обыкновение ежедневно покидать свой замок и, разгуливая в шапке-невидимке, упиваться заведомо несостоятельными попытками своих подданных справиться с бедами, на которые он их обрек. Иной раз он отключал самозагрязняющиеся тарелки, наводил на бесенят сон и прельщал женщин возможностью вырваться на дневной концерт. Однако при этом он устраивал длинную очередь за дешевыми билетами, насылал дождь и в конце концов объявлял, что концерт переносится.

В его распоряжении имелись тысячи других способов терзать их и мучить. Один из изощреннейших заключался в том, чтобы призвать какую-нибудь девушку из новеньких, что проходила по рапорту как кичливая красавица, и час-другой внушать ей, будто она его покорила, а затем, если удавалось, открыть ей глаза.

После дневных трудов он садился перекинуться в покер с высокопоставленными чинами, и всем была обеспечена хорошая карта, но ему - самая лучшая. Пили они, как и Богу не снилось: Дьявол наладил бесперебойное снабжение отборнейшими адскими деликатесами. Словечко "отменно" не сходило с уст нашего героя, и время летело.

В один прекрасный день к концу второго года службы наш набоб, только что завершивший утренний прием, освежался прогулкой по маленькой личной галерее, где любил отдыхать, когда ему доложили, что начальник порта испрашивает аудиенции. Попасть к нашему герою было проще простого: он не задирал нос перед подчиненными.

- Пусть старина топает прямо сюда, - распорядился он. - Да, и вот еще что! Прихвати-ка по дороге бутылочку и пару стаканов.

Наш Джордж до смерти любил поболтать со старыми служаками из флотских, от которых, случалось, узнавал о забавных мелких происшествиях на Эллис-Айленд {На этом маленьком острове в Гудзоновом заливе недалеко от Манхэттена и рядом с другим островком, где находится статуя Свободы, в 1892-1943 гг. располагался эмиграционный центрСША, где осуществлялся досмотр и карантин прибывающих в страну эмигрантов. } Ада или обрывки слухов про дела на далекой Земле - они порой доходили вместе с грузом Харона, как экзотические ящерицы и бабочки попадают на Ковент-Гарден {Главный лондонский оптовый рынок фруктов, овощей и цветов до 1974г.} с партиями бананов.

Однако на сей раз вид у начальника порта был крайне озабоченный.

- Боюсь, сэр, - сообщил он, - что вынужден доложить вам о маленькой накладке.

- Не беда, кто из нас не ошибается, - заметив Джордж. - В чем дело?

- А вот в чем, сэр, - ответствовал старый морской волк. - С последней партией поступила одна девчоночка, и, похоже, они там ошиблись адресом.

- Ну, это дело поправимое, - воскликнул Джордж. - Чего уж проще. От нас ждут, чтобы все спорные вопросы мы теперь решали на месте. Она женщина - этим все сказано. Что за ней, кстати, в сопроводительной накладной?

- Много чего, сэр, но все по мелочи, на крупное и не наскребешь, ответил честный старик. - У нее, сэр, ну никак вот не сходится. - И поджал губы.

- Не сходится? - поразился Джордж.

- То-то и оно, что никак, - уныло подтвердил подчиненный. - Эта самая девчоночка, она хоть и помершая, да не совсем.

Это сообщение прямо-таки , подкосило нашего героя.

- Вот те на! - произнес он. - Да тут не до шуток, дружище. - Куда уж, сэр, - ответил старый служака. - И я, хоть убейте, не знаю, как быть.

Дело выходило чреватым многими тонкостями юридического порядка. Джордж направил одному из ведущих казуистов Ада-Главного отчаянную телеграмму о помощи, но, на его несчастье, все крючкотворы оказались в это время по горло заняты в специальном комитете, где обсуждали ряд деликатных моментов, связанных с подготовкой торжественной встречи "отцов отечества" третьего рейха. Джорджу не оставалось ничего другого, как обратиться к прецеденту, прецедент же однозначно указывал, что смертному надлежит грешить так-то и так-то, скончаться при таких-то и таких обстоятельствах, быть где положено выписанным, а где положено - принятым под расписку. Все это было так же запутано, как разбирательство в Прецедентном суде по Статуту короля Эдуарда III, каковой Статут основан на прецедентах из Саксонского и Норманнского кодексов, двояко и по-разному восходящих к древнеримской трактовке греко-египетских уложений, на которые в доисторические времена повлияли обычаи и обряды, бытовавшие в бассейне Евфрата, если не Инда. В чем-то это весьма смахивало на заполнение анкеты по подоходному налогу. Джордж в отчаянии схватился за голову.

Положение усугублялось еще и тем, что Дьявол самолично и очень сурово предупредил его о недопустимости малейшего превышения полномочий.

- Тут у нас, - указал он, - считайте, та же подмандатная территория. Мы камень за камнем и с невероятной изобретательностью возвели систему, которая позволяет нам жить вполне сносно, но добиться этого удалось лишь хитрым маневром в чертовски опасной близости от берегов метафизики. Один-единственный шаг за жесткие рамки законности - и я вновь окажусь на своем раскаленном троне в той бездне, чьей бездонности мне останется только от всей души позавидовать. Ну а вы...

Посему у Джорджа имелись все основания проявлять осмотрительность. Он перерыл горы фолиантов и почесал в затылке; в конце концов он совсем запутался.

- Пришлите сюда эту юную даму, - распорядился он.

Когда ее доставили, выяснилось, что ей не больше семнадцати, и я бы гнусно погрешил против очевидности, если б стал утверждать, что красотой она уступала пери.

Джордж не был злым по натуре. Подобно многим из нас, он мог проявлять жестокосердие к безликой массе, но, имея дело с личностью, оказывался вовсе не так страшен, как его малевали. Молодые женщины, которых он призывал для наставления, если на что и могли посетовать, так в основном на его непостоянство.

Итак, девушку представили пред его очи, и даже доставившие ее прислужники от восторга так закатывали глаза, что белки их сияли ярче маяка в Эддистоуне. Все было при ней - и все самого отменного качества; она являла собой картинную галерею, антологию всемирной поэзии и наглядный укор всему, что когда-либо грезилось о любви: ее глаза сапфиров голубей, лоб ландыша белей, щек персики ей солнце позлатило, а губки-вишни - нету их вкусней, и перси - словно чаши чистых сливок с бутонами лилей; как башня беломраморная - шея, и тело - дивной прелести чертог, что ввысь стремится и за чей порог враг скромности переступить не смеет.

Звали ее Рози Диксон. В довершение ко всему она сильно выигрывала на общем фоне уже в силу того, что была жива. Будто на унылых мертвых путях подземки чудом распустился первоцвет и мерзкий, душный консервированный сирокко, что дует в ее пределах, вдруг повеял его ароматом. Не будет преувеличением сказать, что ее добродетели не уступали ее красоте. Правда, ее милое личико чуть припухло от слез.

- Милочка, - обратился к ней Джордж, беря ее руку в свои, - с чего бы вам так убиваться? Разве вы не знаете старой доброй пословицы "Всякому овощу свое время"?

- Умоляю вас, сэр, - воскликнула она, внимательно поглядев сквозь слезы на его обезьяноподобную физиономию и обнаружив в ней непочатый запас доброты. - Умоляю вас, сэр, - произнесла она, - вы мне одно скажите: куда я попала?

- В Ад, куда же еще! - ответил он, рассмеявшись от всего сердца.

- Ох, вот счастье-то! - воскликнула девушка. - А я было решила, что это Буэнос-Айрес.

- Они почти все так думают, - заметил наш герой, - из-за этого лайнера. Должен, однако, сказать, что вы первая хоть как-то порадовались, узнав об обратном.

Они еще немного побеседовали в том же духе; он довольно основательно порасспросил, как ее угораздило попасть к Харону без билета. Выяснилось, что она работала продавщицей и другие девушки ей житья не давали; почему-этого она не могла понять. Как бы там ни было, ей довелось однажды обслуживать молодого человека, который заглянул купить сестре пару чулок. Молодой человек сказал ей нечто такое, отчего ее душа распушила перышки и была готова воспарить горе. В эту минуту самая стервозная из ее завистливых товарок под каким-то предлогом зашла за прилавок и ущипнула ее - злобно, с вывертом, неожиданно и так сильно, что резкая боль спугнула бедную душу и та, покинув клетку, расправила крылья и улетела, унося с собой ее обмершее тело, как самка вальдшнепа уносит неокрепших птенцов. Придя в чувство, она обнаружила, что находится в одной из тесных кают огромного корабля с экипажем, как ей показалось, из негров, а все судно гудит от истерического смеха и воплей заключенных одного с нею пола.

Джордж со всем тщанием вник в дело, скрупулезно ознакомившись со скудным свидетельством, что она могла предъявить.

- Не приходится сомневаться, - произнес он наконец с глубоким сочувствием, - что вам был нанесен зверский щипок. Когда мучительница попадет ко мне в руки, она заплатит за это сторицей.

- Нет, нет, - возразила девушка, - она не думала причинить столько зла. Вообще-то, я уверена, у нее доброе сердце, просто она не может иначе.

Это замечание преисполнило Джорджа восхищением, однако заставило громадный дворец содрогнуться снизу доверху.

- Клянусь честью, - сказал он, - тут я не могу вас оставить, а то мои палаты рухнут мне на голову. И поместить вас в один из наших карцеров я тоже не смею - попробуй я сделать это насильно, как вся наша система самоуправления сразу пойдет к чертям и мы будем отброшены к грубому варварству примитивной эпохи, что совершенно недопустимо. На главном материке есть один музей, так от него у вас кровь в жилах застынет.

- А не могли бы вы отправить меня обратно на Землю? - спросила она.

- Еще ни одна женщина не отбывала отсюда в одиночестве! - воскликнул он с отчаянием. - Я в настолько щекотливом положении, что не смею позволить себе никаких нововведений.

- Да не переживайте вы так, - сказала она. - Мне и подумать страшно, чтобы такого доброго джентльмена ввергли в горнило страданий. Я остаюсь добровольно, и тогда, может, все утрясется. Надеюсь, это окажется не столь мучительно.

- О, восхитительное создание! - вскричал Джордж. - За это я просто обязан вас поцеловать. Кажется, вы нашли выход.

Она ответила на его поцелуй со всей чистотой и нежностью, какие можно вообразить.

- О черт! - воскликнул он, терзаясь угрызениями совести. - Мне претит даже мысль о том, что вас ожидают все напасти этого проклятого заведения. Моя милая, добрая девушка...

- Я не против, - возразила она. - Я ведь работала в магазине на Оксфорд-стрит.

Он ободряюще похлопал ее раз - другой, а в личной карточке записал: "Возвращена в камеру по собственной просьбе".

- В конце концов, это только на время, - сказал он. - Иначе я бы на это не пошел.

Итак, она с гордо поднятой головой под конвоем проследовала в гнусную коробку, оборудованную так же безжалостно, что и все остальные. Целую неделю Джордж крепился и, чтобы отогнать неприятные мысли, читал любовную лирику. Но потом понял, что дольше тянуть он не может.

- Следует, - сказал он самому себе, - лично проверить, что там и как.

В Аду должностные лица передвигаются с поразительной быстротой. Джордж в считанные минуты - оставил позади парочку континентов и постучался в убогую парадную дверь невзрачного обиталища бедняжки Рози. Шапку-невидимку он решил не надевать, а может, даже и не вспомнил о ней; во всяком случае, открыв ему, причем три или четыре бесенка путались у нее под ногами, она сразу его узнала. Он отметил, что на ней была предписанная администрацией старомодная затрапезная форма и выглядела она в ней, как роза в консервной банке.

У него свалилось с души тяжкое бремя, когда он убедился, что дикий волос, судя по всему, не сумел приняться на ее живой плоти. Порасспросив Рози, он выяснил, что волос она употребила для подушки, которую подсунула под голову мужу-болванке - тот храпел, нагло развалившись перед камином. Она, впрочем, призналась, что маленький кустик появился на синяке, оставшемся после щипка.

- Они обязательно выпадут, - с ученой миной изрек наш герой - когда кожный покров придет в норму. Волос предназначен только для мертвечины, тогда как вы... - И он выразительно причмокнул.

- Надеюсь, что выпадут, - сказала она, - а то ножницы их не берут. Но с тех пор, как я пообещала старшенькому из малышей склеить из них искусственные усы, волосы вообще перестали поступать.

- А не попробовать ли мне их срезать? - предложил наш герой.

- Нет, что вы, - ответила она, покраснев. - Да малыш теперь и не плачет. Когда я тут поселилась, они все были такие капризные, а теперь их как подменили - до того изменились.

Разговаривая, она не переставала хлопотать по хозяйству.

- Вы, похоже, ужасно заняты, - посетовал Джордж.

- Простите, - ответила она с улыбкой, - но мне ужас сколько надо успеть. Правда, в хлопотах хоть время быстро бежит.

- И вам ни разу не захотелось, - сказал Джордж, - сходить на дневной концерт?

- Об этом нечего и думать, - сказала она, кивнув на мужа-болванку, вдруг он проснется и потребует чаю? А кроме того, мне и так развлечений хватает - у соседей, как видно, каждый день гости, приятно послушать, как они там поют и веселятся. И даже больше: когда я мою окна, а это приходится делать довольно часто, то всегда вижу на улице людей в роскошнейших туалетах. Люблю смотреть, когда красиво одеваются.

- Сами-то вы одеты не больно привлекательно, - заметил Джордж с грустью в голосе.

- Да, я одеваюсь довольно скромно, - согласилась она, рассмеявшись, но у меня столько забот, что тут не до туалетов. Вот только одного бы хотелось - чтобы материал был чуточку покрепче. Петли на чулках то и дело спускались, и от них пришлось совсем отказаться. А стоит только выйти за покупками... Но к чему утомлять вас всей этой чепухой.

К этому времени совесть заела Джорджа так основательно, что он не рискнул спросить, про что собирался.

- До свидания, - сказал он, пожимая ей руку.

Она так нежно на него поглядела, что он счел прямым своим долгом предложить ей братский поцелуй. И тут двери захлопали, из камина повалил дым, а бесенята раскрыли рты, изготовившись завопить.

- Нет, нет, - возразила она, смягчая суровость отказа ноткой невыразимого сожаления, и показала на мужа-болванку.

- Да не обращайте вы на него внимания! - вскричал наш герой. - Это всего-навсего болванка. - И с этими словами он пинком отправил манекен прямехонько в камин.

- Ну, раз уж он ненастоящий, - сказала Рози, - думаю, греха в этом не будет.

И она наградила Джорджа поцелуем, который тот нашел в общем и целом сладостным, но поскольку, однако, поцелуй поднял ее в его мнении еще выше, постольку усугубил и раскаянье Джорджа по тому поводу, что именно он стал причиной всех ее бед.

Вернувшись к себе, бедняга утратил сон и аппетит. Он вызвал сослуживцев, чтобы скоротать с ними ночь за покером, и, хотя ему четыре раза кряду выпадал флеш-рояль {Одна из старших комбинаций в покере, представляющая собой непрерывную последовательность карт одной масти.}, радости от того не было никакой. Утром зазвонил телефон. У Джорджа стоял единственный аппарат на всю планету, который не отключался, стоило поднять трубку и сказать пару слов; на этот раз он с удовольствием уступил бы свою привилегию кому-нибудь другому. На проводе был сам Дьявол - и вне себя от бешенства. Он без обиняков обвинил нашего героя в откровенной высоконравственности.

- Проклинать и браниться вы мастер, - возразила жертва обиженным голосом. - А только в том, что она к нам попала, не я виноват. Я прекрасно вижу, что, если ее оставить, она может вызвать у нас разложение, но раз ее нельзя отправить назад, что мне прикажете делать?

- Соблазнить ее, кретин несчастный! - ответилДьявол. - Вам что, никогда не доводилось соблазнять женщин?

- Насколько мне известно, не приходилось, - честно признался Джордж.

- Ну так теперь у вас есть возможность этим заняться, - произнес Дьявол шелковым голосом, от которого, однако, из трубки посыпались синие искры. Заполучив ее душу, с телом уж как-нибудь разберемся. Это дело я целиком и полностью передаю в ваши руки. Но если вы меня подведете, у меня тут найдется парочка древних заведений, которые я не премину восстановить персонально для вас.

Мысль о соблазнении этой исключительно добродетельной и прекрасной девушки была Джорджу глубоко отвратительна, однако такой вариант все же представлялся менее отталкивающим, нежели ванна из кипящей серы. Чтобы утопить остатки раскаяния, он принял стаканчик-другой и распорядился привести Рози в шелковый шатер, который по его приказу разбили под сенью рощ и фонтанов, окружающих твердыню. Он прикинул, что, если какая-нибудь подрывная реплика Рози обрушит потолок им на голову, шелк будет во всех отношениях предпочтительней черных базальтовых глыб.

Ее довольно быстро доставили, хотя нашему герою показалось, что прошло много времени. Одному Небу ведомо, как она сохранила свое ослепительное здоровье в нечистом сером воздухе дальних предместий Ада, но у нее был все тот же свежий и бодрый вид, а тело, казалось, просвечивает сквозь унылые тряпки, как апельсин - сквозь папиросную обертку. Джордж от природы не отличался особой напористостью, теперь же у него и вовсе кошки скребли на душе. Он, разумеется, оказал ей самый теплый прием, но когда б все ученые мира поместили их объятия и поцелуи в возгонную колбу, им бы не удалось выделить в осадок ни единой крохи греха - ибо те и другие были настолько естественны и невинны, что лучшего нельзя и желать.

Я допускаю, что для почина естественность и невинность совсем неплохи. Джордж, однако, не продвинулся дальше того, чтобы предложить ей чашечку чая, а это если и посчитают за грех, так только в университете. Они разговорились; он, не в силах удержаться, поведал ей о своих радостях и горестях по соседству c Тоттнем-Корт-роуд, а все потому, что не хотел иметь от нее тайн. Она ответила такой же откровенностью. Невозможно описать чувства Джорджа, когда он узнал, что она осиротела в четырнадцать лет и жила с тех пор у тетки, пожилой дамы, предрасположенной к строгости. Минуты летели, как облетают лепестки неповторимого эдельвейса, отцветающего на самом краю пропасти.

Начинало смеркаться; дрозды постепенно замолкли, и немного погодя в воцарившейся тишине зазвенели дивные соловьиные трели. Наша юная пара, сидевшая у открытого полога, тоже как-то приумолкла, и на нее снизошла дивная истома, каковая, подобно безмолвию бытия, позволила им уловить в своих сердцах еле слышные нарождающиеся звуки иной гармонии. Обилие плакучих ив, что голубели в призрачном сумраке, сообщало этому уединенному девственному уголку огромного сада нечто китайское.

Их пальцы переплелись. Над погруженными в тень деревьями поднялась луна невероятных размеров - ведь она была не что иное, как Ад-Главный.

- Говорят, - мечтательно произнесла Рози, - что пятна на ней-это кратеры.

Что одному сладкий сон, то другому горькая явь - бывает и так. Джордж мигом очнулся.

- Ну ладно, - сказал он, - пора и поужинать. У меня сегодня день рождения, будет много шампанского.

Он-то рассчитывал, что неискушенное существо примет его слова за приглашение к оргии, однако не учел, что дал ей фору тем, что сам уже порядком опьянел от одного звука ее голоса. Как раз в таких обстоятельствах и проявляется истинный характер мужчины: ради прихоти влюбленного Джордж был готов поставить на карту свое будущее. Его разум сдавал под напором сонма добродетельных мыслей. Он начал даже подумывать о том, не предложить ли Дьяволу отправить в кипящую серу мужа-болванку, с тем чтобы он, Джордж, занял место бесполезного манекена, но удержался от этого безумного шага, вспомнив про бесенят.

Мысль о Хозяине на минуту вернула его на адскую почву.

- Дорогая, - спросил он, потрепав ее по руке, - а не хотела бы ты стать кинозвездой?

- Ни за что, - ответила она.

- Как-как? - переспросил он.

- Ни за что, - повторила она.

- М-да, - сказал он. - Так-так-так!

На предмет совращения он имел при себе бриллиантовое колье, но ее ответ привел его в такой восторг, что он не удержался и надел ожерелье ей на шею без всяких предварительных условий. Она была рада не столько подарку, сколько чувствам, одушевлявшим дарителя. Она заявила, чтоДжордж - самый добрый и самый лучший из мужчин, и даже (не знаю, можно ли отнести это только за счет шампанского) твердо стояла на том, что он очень красив.

Одним словом, ужин прошел словно под звон свадебных колоколов, но общее впечатление подпортило то, что Джордж так и не видел ему достойного продолжения. Кое-кто мог бы сказать, что в данном случае вполне уместно воспоследует сера, но Джордж был с этим решительно не согласен. Да что говорить! Когда он проформы ради разыграл все свои карты, ему вдруг ясно представилась отвратительная картина того, что его ожидает, и он не смог подавить душераздирающий стон.

- Что с тобой, милый? - опросила Рози голосом нежней не бывает.

- Ничего, - ответил он, - так, пустяки. Вот только гореть мне в вечном огне, если не удастся тебя соблазнить.

- То же самое говорил мне молодой человек у галантерейного прилавка, в смятении сказала она.

- Но я-то говорю в прямом смысле, - возразил он. - Уж ты мне поверь, сера и любовь - совсем не одно и то же, что бы там ни писали поэты.

- Ты прав, - заявила она с радостью, которая в данных обстоятельствах прозвучала не вполне к месту, - любовь и сера - совсем не одно и то же. - И с этими словами стиснула ему руку.

- Там, боюсь, мне не выпадет свободной минутки, чтобы о тебе вспомнить, - сказал он, прямо-таки гипнотизируя ее взглядом.

- А тебе там не бывать, - сказала она.

- Он сказал, что буду! - воскликнул Джордж.

- Нет, - возразила она, - если... если тебя спасет - то, что...

- Что? - вскричал Джордж.

- Что ты меня соблазнишь, - прошептала она. Джордж возражал, ло малоубедительно: его окончательно пленило то, как очаровательно она это предложила. Заключив ее в объятия, он постарался вместить в один-единственный поцелуй всю свою благодарность за ее доброту, все свое восхищение ее красотой, все свое уважение к ее личности, а также глубокое сожаление о том, что ей пришлось осиротеть в четырнадцать лет и остаться на попечении тетки, несколько предрасположенной к строгости. Для одного-единственного поцелуя это, конечно, многовато, но наш герой не пожалел сил.

Наутро он был обязан позвонить Дьяволу и доложиться.

- Я буду держать тебя за руку, - сказала Рози.

- Хорошо, милая, - ответил он, - это придаст мне мужества.

Межпланетная соединила молниеносно. Дьявол голосом громовержца спросил, каковы успехи.

- Девушка соблазнена, - довольно сухо ответил Джордж.

- Великолепно! - одобрил Хозяин. - А теперь докладывайте, как это в точности произошло.

- Я, - сказал Джордж, - всегда считал вас за джентльмена.

- Меня, - парировал Дьявол, - интересует чисто рабочий аспект. Хотелось бы знать, какие мотивы побудили ее поддаться вашему почти неуловимому обаянию.

- Как то есть какие?! - воскликнул Джордж. - Уж не думаете ли вы, что эта достойная девушка могла допустить, чтобы я варился и жарился в кипящей сере?

- Как вас прикажете понимать? - взвился Дьявол. - Она что же, поступилась добродетелью только ради того, чтобы избавить вас от кары?!

- А какая другая причина, по вашему мнению, - вопросил наш герой, могла ее на это подвигнуть?

- Влюбленный осел! - припечатал Дьявол и начал его поносить жутким голосом раз в десять покрепче, чем накануне.

Джордж внимал ему со страхом и яростью. Наконец Дьявол истощил запас проклятий и перешел на более спокойный тон.

- Остается единственный выход, - сказал он, - и считайте, что вам еще очень повезло, потому что именно вы - червь ничтожный! - нужны мне для этого дела. Не то вы бы уже сегодня корчились у меня на сковороде. Но при сложившемся раскладе мне, видимо, придется лично заняться проблемой, и для начала вам предстоит жениться на девушке...

- Хоть сейчас, - поспешил вставить наш герой. .

- Пришлю епископа, он вас обвенчает, - продолжал Дьявол, - а через неделю, если отпустит подагра, я прикажу вам познакомить меня с женой и сам предприму совращение.

- На что именно? - встревожился Джордж.

- На тот самый грех, которому особенно подвержены замужние женщины, ответил Дьявол. - Ей нравятся нафабренные усы?

- О черт! Он спрашивает, - прошептал Джордж Рози, - нравятся ли тебе нафабренные усы!

- Нет, милый, - ответила Рози, - мне нравятся рыжие, щеточкой, как у тебя.

- Она говорит, что ей нравятся рыжие, щеточкой, как у меня, - сообщил Джордж не без нотки самодовольства.

- И прекрасно! У меня будут еще рыжей и щетинистей, - ответствовал Сатана. - Держите ее при себе. Еще не было случая, чтобы я потерпел фиаско. И кстати, Постлуэйт...

- Я слушаю, - сказал Джордж. - Еще что-нибудь?

- Без болтовни, - предупредил Дьявол с угрозой. - Если она пронюхает о моих планах, не пройдет и часа, как вы окажетесь в сере. Джордж повесил трубку.

- Извини, дорогая, - сказал он, - но мне нужно в одиночестве поразмыслить о том, что я только что услышал.

Он удалился под сень ивовых рощ, которые в тот ранний час дышали свежестью утренней росы и полнились пением птиц. В это лучшее утро своей жизни он с особым удовольствием выкурил бы первую дневную сигарету, но после разговора с Дьяволом ему было не до курева. "Либо-либо, - сказал он самому себе. - Или у него выгорит, или нет. В последнем случае он впадет в адскую ярость, в первом - впаду я".

Положение казалось безвыходным; таким бы оно и осталось, когда б любви, чьи дурманы неоднократно воспеты стихами и прозой, не было свойственно еще одно качество, которое пребывает в незаслуженном небрежении, а именно способность разума к спокойным и ясным суждениям. Когда улеглась буря переживаний, наш герой обнаружил, что ум его так же невозмутим и прозрачен, как небо над взморьем в раннее утро. Он немедленно закурил.

- В конце концов, у нас в запасе еще несколько дней, - пробормотал он, - а время - понятие относительное. Взять хотя бы этого малого Приора, который прямо сейчас готов осушить вселенную, но все еще будет тянуться к кружке, когда обо всех наших мизерных жизнях и память исчезнет. Обратно же, кто-кто, а я-то знаю, что сладостные минуты могут растянуться на целую вечность. И вообще, никогда не поздно удрать.

Сия мысль явилась ему так же легко и естественно, как, несомненно, Мильтрна осенило написать "Потерянный рай": "Гм, а напишу-ка я "Потерянный рай". -_ "И вообще, никогда не поздно удрать". Всего несколько слов - но каков результат! В обоих случаях оставалось только обдумать детали.

Наш герой отличался изобретательностью. Больше того, ему помог и некий резкий звук, напоминающий крик возвращающихся с зимовья лебедей, - Харонова сирена. В этот час прославленный шкипер отвалил от причала Ада-Главного, где сдал партию мужского груза, и взял курс на планету Джорджа. Корабль появился в виду, рассекая утреннюю синь, сияя белизной в лучах местного светила и оставляя за кормой след наподобие самолетного, только много красивей. Впечатляющая была картина. Скоро Джордж уже мог различить суетившихся на палубе женщин и слышать их крики: "Это Буэнос-Айрес?" Не теряя времени, он вернулся во дворец, воссел в самом величественном из залов и отправил курьера в гавань, приказав ему: - Попроси капитана зайти, мне нужно с ним переговорить.

Харон не заставил себя ждать и вошел вразвалку следом за курьером. Он, возможно, еще поворчал бы самую малость, но при виде бутылки на столе у Джорджа глазки у него заблестели - и неудивительно: в бутылке было не что иное, как тот самый жидкий огонь под названием Патентованный Адский Ром Древней Выдержки, напиток столь же редкий, сколь вожделенный.

- Капитан, - сказал Джордж, - до сих пор мы с вами, смею надеяться, прекрасно ладили. Мне придется задать вам один вопрос, который может прозвучать намеком на ваше служебное соответствие. Однако, уверяю вас, задам я его не по собственной воле;а чтобы вы убедились, насколько я лично ценю вас как друга, как настоящего мужчину и в первую очередь какморского волка старой закваски, позвольте просить вас оказать мне сначала любезность, выпив со мной по маленькой.

Харон был немногословен.

- Есть! - произнес он.

Джордж разлил ром. Когда Харон опрокинул стакан, Джордж сказал: - Шеф втайне гневается на вас по поводу миссис Соме из Бейсуотера.

- Отдать концы, - хмыкнул Харон, нахмурившись.

- Неужто вы забыли, что я уже два раза напоминал вам о ней? - продолжал наш герой. - Ей стукнуло сто четыре, и она злее цепной собаки. Шеф не может понять, почему вы до сих пор ее не доставили. - И с этими словами он наполнил пустой Харонов стакан.

- Отдать концы! - повторил прославленный шкипер.

- Вероятно, - гнул свое Джордж, - при всех своих многочисленных обременительных обязанностях вы не придали особого значения внеочередному распоряжению касательно одной какой-то старухи. Я бы на вашем месте, положа руку на сердце, напрочь забыл про это дело. Тем не менее вы шефа знаете. Он начал поговаривать о перестановках в Адмиралтействе;впрочем, не принимайте этих разговоров всерьез. Мне нужно лично побывать на Земле по важному делу, а я установил, что молодая женщина, которую вы доставили сюда по досадному недоразумению, обучалась на медсестру. Можете не сомневаться, мы с ней на пару в мгновенье ока охомутаем старую грымзу и доставим ее на судно. Когда шеф оправится от приступа подагры, она уже будет здесь, и фарватер между вами снова будет чист как стеклышко.

Сказав так, он плеснул остатки рома в стакан старого морского волка.

- Есть! Есть! - согласился прославленный шкипер.

Джордж тут же вызвонил ординарца, и тот ввел Рози, одетую в умопомрачительную служебную форму.

- Сию же минуту на корабль! - приказал он.

- Есть! Есть! - воскликнул Харон.

Район Лондона.

- Мне удастся тебя вызволить, - шепнул Джордж возлюбленной, - если ты ни разу не обернешься назад. Обернешься - нам крышка.

- Не волнуйся, - сказала она. - Пока мы вместе, ничто никогда не заставит меня оглянуться.

Итак, они очутились на борту. Для Харона все сухопутные крысы были тронутыми, больше того, он давно подозревал, что в верхах под него копают, а потому был весьма благодарен Джорджу за полученную информацию. Джордж распорядился отнести целый ящик превосходного рома (последний в мироздании) к капитану в каюту, дабы Харон, чего доброго, не вспомнил, что и слыхом не слыхивал о старухе Соме.

Могучий лайнер отвалил от причала под аккомпанемент свистков и команд на непонятном морском языке. Джордж заперся в радиорубке под тем предлогом, что ему нужно держать с шефом постоянную связь. Будьте уверены, Сатана рвал и метал, узнав про побег, но это привело лишь к тому, что засевшая в его членах подагра разыгралась в тысячу раз сильнее и уже окончательно взбесилась, когда ему так и не удалось наладить связь с кораблем.

Дьявол не придумал ничего лучшего, как сотворить в непроторенных пустынях космоса призрачные видения, которые могли бы соблазнить Рози оглянуться. Скажем, справа по курсу вдруг выскакивала на манер буйка парижская шляпка и сразу же - так быстро летел корабль - оставалась далеко за кормой. В других случаях возникали образы наизнаменитейших киноактеров - любимцы публики восседали на серебристых планетах отдаленных созвездий, поправляя прическу. Рози осаждали сотнями подобных соблазнов, и, что было куда мучительней, бесенята не давали покоя, своими преследованиями: дергали сзади за волосы, теребили одежду, изображали попавшего за шиворот паука, короче, чинили всевозможные мелкие пакости, настолько хорошо всем нам знакомые, что их легче представить, чем описать. Но преданная подруга стояла на носовой палубе, крепко вцепившись в перила, и ни разу даже не моргнула.

Такая преданность, помноженная на бдительность Джорджа у приемника и беспробудные возлияния Харона, который не вылезал из каюты, привела к тому, что вскоре лайнер благополучно достиг земных широт и лег в дрейф. Джорджа и Рози с головокружительной скоростью спустили вниз по невидимому канату, и они совершили мягкую посадку в постель к почтенной долгожительнице миссис Соме.

Обнаружив у себя под боком юную парочку, старуха рассвирепела. Выметайтесь сию же минуту! - завопила она.

- Тише, - сказали они. - Выметаемся.

И надо же такому случиться, что на другой день я повстречал их на Оксфорд-стрит, где они изучали витрины мебельных магазинов; тогда-то Джордж и поведал мне всю эту историю.

- Значит, ты утверждаешь, - заметил я, - что на самом деле наша вселенная - это бездонная кружка пива?

- Утверждаю, - ответил он. - Так оно и есть. А в доказательство я покажу тебе то самое место, где Рози получила щипок от этой ревнивой мерзавки.

- То самое место? - воскликнул я.

- Ну да, - сказал он. - Это случилось вон в том магазине через дорогу, как войдешь - сразу направо, за прилавком, что в самом конце отдела чулок и перед началом полотняных изделий.

AX, УНИВЕРСИТЕТ!

Перевод. Гинзбург Т., 1991 г.

Жил в предместье Лондона один старый отец, нежно любивший своего единственного сына. И поэтому, когда юноше шел восемнадцатый год, старик позвал его и, благожелательно щурясь сквозь очки в роговой оправе, сказал: - Ну, Джек, школу ты закончил. Теперь ты, конечно, мечтаешь об университете.

- Да, папа, - сказал сын.

- Это разумно, - сказал отец. - Годы, проведенные в университете, бесспорно, самые лучшие в жизни. Даже не говоря о широких познаниях, отличных профессорских лекциях, о внушающих почтенный трепет серых корпусах, обо всей атмосфере культуры и утонченности, человеку в эту счастливую пору обеспечена материальная поддержка.

- Да, папа, - сказал сын.

- Собственные апартаменты, - продолжал отец, - обеды с друзьями, неограниченный кредит у лавочников, трубки, сигары, кларет, бургундское, наряды.

- Да, папа, - сказал сын.

- Там существуют превосходные клубы, - сказал старик, - все виды спорта, гребные гонки, спектакли, балы, вечера, скандалы, кутежи, проказы, розыгрыши, одним словом - все развлечения, какие только можно вообразить.

- Да, папа! Да! - воскликнул сын.

- Безусловно, на свете нет ничего более прекрасного, чем ученье в университете, - сказал отец. - Весна жизни! Сплошные удовольствия! Кажется, будто мир кишит устрицами и внутри каждой из них жемчужина. Ах, университет! Впрочем, я не намерен посылать тебя туда.

- Так какого же черта ты затеял весь этот разговор? - спросил бедняга Джек.

- Чтобы ты не подумал, что я о тебе не забочусь и недооцениваю удовольствий, которых вынужден тебя лишить, - сказал отец. - Видишь ли, Джек, я не могу похвастать здоровьем; ничего, кроме шампанского, мой организм не принимает, и, если мне случается выкурить второсортную сигару, у меня становится противно во рту. Мои расходы ужасно возросли, и я смогу оставить тебе очень мало, но все же самое заветное мое желание - устроить твою жизнь.

- Если это действительно твое желание, ты можешь осуществить его, послав меня в университет, - сказал Джек.

- Мы должны думать о будущем, - сказал отец. - Тебе придется зарабатывать себе на жизнь, а жить ты будешь в мире, где культура - самый неходкий товар. Если ты не намерен стать учителем или священником, от университетской премудрости тебе будет мало проку.

- Так кем же мне быть? - спросил юноша.

- Недавно, - сказал отец, - я прочел фразу, которая подобно внезапной вспышке молнии прорезала мои мрачные раздумья о твоем будущем: "Большинство игроков слабы". Я вычитал эти слова в брошюрке, описывающей восхитительную и повсеместно распространенную игру в покер. Ведется она на специальные марки, их называют еще иначе фишками, и каждая такая фишка означает определенную сумму денег.

- И ты хочешь, чтобы я стал шулером? - вскричал сын.

- Вовсе нет, - поспешно возразил старик. - Я прошу тебя быть сильным, Джек. Я прошу тебя проявить инициативу, характер. Зачем учить то же, что учат все? Ты, мой дорогой мальчик, первый примешься за изучение покера так же систематически, как берутся другие за языки, физику, математику и все такое. Ты первый подойдешь к игре всерьез, по-научному. Для твоих занятий я оборудовал уютную комнатку: стул, стол, нераспечатанные колоды карт. На книжной полке собраны лучшие фундаментальные труды, посвященные покеру, а над камином висит портрет Макиавелли.

Все протесты юноши были напрасны, так что он против воли засел за учебу. Он добросовестно потрудился, проштудировал книги, истрепал сотню карточных колод и к концу второго года отправился в дорогу, снабженный отцовским благословением и наличной суммой, достаточной, чтобы продержаться несколько партий, ставя по одному пенни.

После отъезда Джека старик утешился шампанским, первосортными сигарами и другими приятными мелочами, скрашивающими старость и одиночество. Жизнь его текла очень неплохо, и он был вполне доволен положением дел, когда однажды раздался телефонный звонок. Вызов был с континента, от Джека, о существовании которого старик почти уже забыл.

- Привет, папа! - В голосе сына слышалось сильнейшее возбуждение. - Я в Париже, играю сейчас в покер с американцами.

- Желаю тебе удачи! - сказал старик, намереваясь положить трубку.

- Слушай, папа! - вскричал сын. - Тут такое дело. Ну, в общем, я разок решил сыграть без лимита.

- Да смилостивится над тобой Господь! - сказал старик.

- Двое из них тоже держатся, - сказал сын. - Они уже подняли ставку до пятидесяти тысяч долларов, а у меня нет больше ни цента.

- Уж лучше бы мне видеть моего сына в университете, чем в таком положении, - простонал старик.

- Но у меня четыре короля! - воскликнул сын.

- Ты не можешь быть уверен, что у других нет четырех тузов или даже флеши, - сказал старик. - Сдавайся, мой бедный мальчик. Бросай игру, а впредь играй на сигаретные бычки с соседями по меблированным комнатам.

- Но послушай, папа! - взмолился юноша. - Сейчас не та игра. Я видел в сбросе туза и еще другие карты. Флеши здесь ни у кого быть не может.

- Правда? - крикнул старик. - Никто не посмеет сказать, что я не пришел на помощь моему мальчику. Задержи их. Я мчусь к тебе на подмогу.

Молодой человек вернулся к карточному столу и попросил своих противников приостановить игру до приезда его отца, на что те, с улыбкой разглядывая собственные карты, охотно согласились.

Пару часов спустя старик прилетел в Ле Бурже и вскоре стоял уже у игорного стола, потирая руки, довольный, приветливый, весело поблескивавший стеклами очков. Он пожал руки американцам, отметив про себя, что вид у них преуспевающий.

- Так, - сказал он, занимая место сына и вытаскивая деньги. - Ну и что же мы имеем?

- Ставка, - сказал один из игроков, - пятьдесят тысяч долларов. Я ответил. Слово за вами. Ваше дело принять или повысить.

- Или отступить, - сказал другой.

- Я доверяю суждению моего сына, - сказал старик. - Я повышу еще на пятьдесят тысяч, даже не заглянув в свои карты. - И он выложил на стол сто тысяч долларов.

- Я перекрою еще на столько же, - сказал первый игрок.

- Я отвечу, - сказал другой.

Старик бросил взгляд на свои карты. Лицо его пошло пятнами: с губ сорвался глухой, протяжный стон. Он долго колебался, явно переживая тяжкую внутреннюю борьбу. Наконец, собрав все свое мужество, он рискнул последней сотней тысяч (иначе говоря, всеми сигарами, шампанским и остальными мелкими радостями бытия), несколько раз облизал губы и сказал: - Я отвечаю.

- Четыре короля, - сказал первый игрок, открывая карты.

- Дьявол! - сказал второй. - Четыре дамы.

- А у меня, - почти проревел старик, - четыре валета. - С этими словами он повернулся к сыну, вцепился в отвороты его пиджака и немилосердно потряс. - Будь проклят тот день, когда я стал отцом такого безмозглого дурака!

- Клянусь, я думал, что это короли! - вскричал юноша.

- Разве ты не знаешь, что "V"-это валет? - спросил отец.

- Боже мой! - сказал сын. - Я думал, "V" имеет какое-то отношение к французским королям. Знаешь, Карл, Людовик, V один, V два, V три. Как жаль, что я никогда не был в университете!

- Ступай туда, - сказал старик. - Туда, или к черту, или куда хочешь. Только чтобы я больше не видел тебя и не слышал о тебе. - И он с шумом удалился, прежде чем сын или кто-нибудь другой вымолвил слово, хотя бы объяснил ему, что игра шла "хай-лоу" и что четыре валета забирают половину котла.

Молодой человек положил в карман свою долю, пробормотал, что невежество любого рода печально, распрощался с партнерами, без дальнейших проволочек покинул Париж и очень скоро поступил в университет.

ДО ВСТРЕЧИ НА РОЖДЕСТВО

Перевод. Ливергант А., 1991 г.

- Доктор! - воскликнул майор Синклер. - Без вас мы просто не сможем справлять Рождество.

Друзья, пришедшие проститься с доктором Карпентером и его женой, пили чай у них в гостиной.

- Он обязательно вернется, - успокоила гостей миссис Карпентер. - Я вам обещаю.

- Едва ли это получится, - возразил доктор. - Хотя отпраздновать дома Рождество, конечно, очень хочется.

- Но вы же едете с лекциями всего на три месяца, - удивился мистер Хьюитт.

- Где три, там и четыре, - отозвался доктор Карпентер.

- Как бы то ни было, к Рождеству он вернется в Англию. - Миссис Карпентер ослепительно улыбнулась. - Можете мне поверить.

И гости поверили. Готов был поверить жене и сам доктор, ведь уже целых десять лет она давала за него обещания, что он будет присутствовать на званых обедах, банкетах, приемах и прочих светских мероприятиях, - и обещания эти неизменно сбывались.

Пришло время прощаться. В адрес хозяйки дома звучали многочисленные комплименты: Гермиона, как всегда, все предусмотрела. Сегодня вечером она с мужем выезжает на машине в Саутгемптон; пароход отплывает завтра утром-никаких поездов, никакой суеты, спешки, волнений. Да, повезло доктору, с такой женой - хоть на край света. В Америке его ждет колоссальный успех. Гермиона, можно не сомневаться, обеспечит ему все условия для работы - она это умеет, да и сама тоже скучать не будет. Одни небоскребы чего стоят, в Литтл-Годверинге такого не увидишь. "Только непременно возвращайтесь". "Да, я его привезу, вот увидите. О том, чтобы остаться в Америке, не может быть и речи. Нет, на продление контракта он ни за что не пойдет. Неужели вы думаете, что муж соблазнится местом в какой-нибудь суперсовременной американской клинике? Да никогда в жизни! Он нужен нашей городской больнице. И потом, к Рождеству мы должны быть дома".

- Да, - заверила миссис Карпентер последнего засидевшегося гостя. - Я за этим прослежу. На Рождество мы непременно приедем домой. До скорой встречи.

Вещи были сложены, дом убран, окна закрыты. Помыв за гостями чайную посуду, служанки зашли попрощаться и поспешили на автобус.

Все было готово, оставалось лишь запереть двери да прибрать в гостиной.

- Ступай наверх, - распорядилась Гермиона, - и переоденься. Наденешь коричневый костюм, а этот положишь в чемодан. Не забудь только все из карманов вынуть. Остальное сама сделаю. Твое дело-не мешаться под ногами.

Доктор поднялся наверх, разделся, однако вместо коричневого костюма надел почему-то старый грязный купальный халат, который был припрятан у него в шкафу. Затем, покончив с еще какими-то мелкими делами, он вышел на площадку и, перегнувшись через перила, крикнул жене: - Гермиона, можно тебя на минутку?

- Конечно, дорогой. У меня уже все готово.

- Подымись, пожалуйста, наверх, я тебе кое-что покажу.

Гермиона поднялась и, увидев мужа в старом халате, воскликнула: - Что это значит, мой милый? С какой это стати ты напялил на себя эту рванину? Я же тебе давным-давно велела этот халат сжечь.

- Лучше скажи, кому пришло в голову бросать в ванну золотую цепочку? спросил доктор.

- Ты с ума сошел? У нас в доме никто золотых цепочек не носит!

- Взгляни сама, если мне не веришь, - сказал доктор. - Возьми фонарь, вон она блестит, видишь?

- Наверняка служанка уронила свой позолоченный браслет, - сказала Гермиона, но фонарь взяла и, нагнувшись, заглянула в водосток. В ту же секунду доктор поднял короткую чугунную трубу и, размахнувшись, изо всех сил несколько раз ударил жену по голове, после чего, подхватив труп за ноги, сбросил его в ванну.

Затем доктор скинул купальный халат и, совершенно голый, достал с полки завернутые в полотенце инструменты и переложил их в умывальник. Покончив с этим, он разложил на полу несколько газет и повернулся к своей жертве.

Гермиона, разумеется, была мертва, она лежала в углу ванны, согнув ноги в коленях, словно готовящийся к прыжку спортсмен.

Доктор очень долго простоял, не спуская глаз с тела жены и решительно ни о чем не думая, а затем, спохватившись, вдруг увидел, что ванна полна крови, и вновь начал действовать.

Сначала он расправил руки и ноги покойной, затем стал снимать с нее одежду, что в узкой ванной оказалось делом весьма непростым, а когда Гермиона была наконец раздета, доктор открыл кран. Из крана хлынула было сильная струя воды, но с каждой секундой струя почему-то становилась все слабее и вскоре, - заурчав, иссякла совсем.

- Черт! - догадался доктор. - Она отключила водопровод!

Ему ничего не оставалось, как наспех вытереть руки, распахнуть дверь ванной, предварительно завернув пальцы в чистый кончик полотенца, припереть дверь табуреткой и сбежать вниз, на первый этаж, едва касаясь пола голыми ступнями.

Дверь в подвал находилась в углу прихожей, под лестницей. Где отключается водопровод, доктор знал, так как уже несколько дней возился в подвале, сказав Гермионе, что хочет выкопать винный погреб. Он распахнул ногой дверь, по крутой лестнице сбежал вниз и успел, прежде чем дверь закрылась и помещение погрузилось в кромешный мрак, нащупать и повернуть водопроводный вентиль, после чего, хватаясь за закопченную стену, на ощупь двинулся обратно к лестнице. Только он поставил ногу на нижнюю ступеньку, как в дверь позвонили.

Звонок странным образом не отозвался в ушах доктора, зато почему-то иглой вонзился в живот, прошил мозг. И тут что-то в докторе надломилось: он повалился на покрытый угольной пылью каменный пол и внятно сказал: "Мне конец. Конец".

"Они не имели никакого права возвращаться, - проговорил он и услышал свое собственное тяжелое дыхание. - Нет, я им не дамся, - пообещал он себе. - Не дамся, и все".

Доктор понемногу пришел в себя, встал на ноги и, когда звонок зазвонил снова, даже не вздрогнул. "Позвонят и уйдут, - успокоил он сам себя и тут вдруг услышал, как открывается входная дверь. - Наплевать. - Он поднял плечо, как боксер, который закрывается от удара. - Сдаюсь".

Он услышал голоса. "Герберт! Гермиона!" Уоллинг-форды. Проклятье! Что им надо?! Знают же, что мы сегодня уезжаем. И оба голые! И следы крови на полу! Я погиб! Пропал! Выхода нет!

- Где их черт носит?!

- Машина здесь.

- Может, они зашли в кафе миссис Лиделл?

- Надо обязательно с ними повидаться перед отъездом.

- Или по магазинам отправились. Что-то, вероятно, в последний момент понадобилось.

- Нет, у Гермионы наверняка все заранее готово. Знаешь, мне кажется, я слышу шум воды. Кто-то, по-моему, в ванне моется. Может, крикнуть? Или в дверь посильнее постучать?

- Ты что? Не вздумай. Где тебя воспитывали?

- Подумаешь, уж и крикнуть нельзя.

- Знаешь что? Давай-ка зайдем еще раз на обратном пути. Гермиона сказала, что раньше семи они не уедут. Обедать они собирались по дороге, в Солсбери.

- Думаешь? Ладно. Но если я не выпью на дорожку со стариком Гербертом, он обидится.

- Пошли скорее. В половине седьмого вернемся. Доктор услышал удаляющиеся шаги, стук закрываемой двери. "В половине седьмого, - пронеслось у него в голове. - Успею".

Он вышел из подвала, пересек прихожую, закрыл входную дверь на засов, поднялся наверх и, достав из умывальника инструменты, сделал все необходимое. Затем, уже в халате, опять спустился вниз, неся несколько свертков, упакованных в полотенце или в газеты и аккуратно пришпиленных булавками. Свертки эти он бережно вложил в узкую глубокую яму, выкопанную в углу подвала, завалил яму землей, присыпал сверху угольной пылью и, довольный собой, с чувством выполненного долга опять поднялся на второй этаж. Там он тщательно вымыл ванну, не менее тщательно вымылся сам, еще раз помыл ванну, оделся и отнес вещи жены, а также свой халат в мусоросжигатель.

Теперь, кажется, все в порядке. Уже четверть седьмого, но Уоллингфорды всегда опаздывают, а ему осталось только выйти из дому и сесть в машину. Жаль, конечно, что не удалось дождаться темноты, но он поедет в объезд, минуя главную улицу; впрочем, в этом нет необходимости, ведь в том, что он один в машине, не было ничего удивительного: Гермиона по какой-то причине могла поехать вперед.

И все-таки, когда доктор, никем не замеченный, выехал из города и покатил в сгущающихся сумерках по шоссе, он испытал огромное облегчение. Правда, ехать приходилось очень осторожно: в глазах рябило, да и реакция стала почему-то замедленной, но все это были мелочи. Когда совсем стемнело, доктор, въехав на холм, остановил машину и задумался.

Небо было усыпано звездами. Далеко внизу мерцали городские огни. Доктор ликовал. Все самое сложное уже позади. В Чикаго его ждет Мэрион. Она уже знает, что он овдовел. Никаких лекций он, понятное дело, читать не станет, а устроится на работу в каком-нибудь тихом, благополучном американском городке, где ему ничто не угрожает. Чемоданы, правда, забиты платьями Гермионы, но их можно будет выбросить в иллюминатор. Как удачно, что она печатает письма на машинке - пиши она от руки, и могли бы возникнуть немалые трудности! "Вот как бывает, - со злорадством размышлял он. - Все продумала, все предусмотрела - даже собственную смерть, черт возьми!""Нет никаких оснований для беспокойства, - рассуждал доктор. - Я напишу от ее имени несколько писем, а потом буду писать все реже и реже. Разок напишу и сам: очень, дескать, хочется поскорей вернуться в Англию, но никак не получается. Дом на пару лет оставлю за собой - пусть думают, что приеду. Может, кстати, года через два-три действительно вернусь и уж тогда замету следы как следует. Что может быть проще! Но на Рождество-никогда!" Продумав план действий, доктор завел мотор и уехал.

Только в Нью-Йорке он наконец почувствовал себя в полной безопасности. Сидя после обеда в холле нью-йоркского отеля и жадно затягиваясь сигаретой, доктор не без удовольствия вспоминал события того, последнего дня в Англии. Подумать только, когда раздался звонок, скрипнула входная дверь и до него донеслись голоса Уоллингфордов - он же находился на волосок от гибели! А теперь в самом скором времени ему предстоит встреча с Мэрион.

К доктору с улыбкой подошел портье и вручил ему пачку писем. Первая корреспонденция из Англии. Интересно, интересно... Он живо представил себе, как сядет за машинку и настучит, подражая деловому стилю Гермионы, несколько писем ее подругам, как поставит в конце характерную женину закорючку, как во всех подробностях распишет, каким успехом пользовалась его первая лекция, какое огромное впечатление произвела на него Америка, что, впрочем, вовсе не помешает вернуться на Рождество домой... Все это ни у кого не вызовет подозрений - на первых порах, по крайней мере.

Доктор просмотрел письма, большинство адресовано Гермионе: от Синклеров, Уоллингфордов, от приходского священника. Одно письмо деловое - из ремонтной конторы "Холт и сыновья".

Он стоял посреди холла, большим пальцем вскрывал конверты и с улыбкой читал письма. Никто из друзей не сомневался, что к Рождеству Карпентеры вернутся в Англию. Ведь на Гермиону можно положиться. "А вот и не угадали, голубчики!" - с американской развязностью воскликнул доктор. Последним он вскрыл письмо из ремонтной конторы и прочел следующее:

"Уважаемая миссис Карпентер, настоящим с благодарностью извещаем Вас, что получили Ваше письмо, а также ключи от дома. Рады, что наша смета (см. ниже) Вас устраивает.

Все работы по дому, в соответствии с договоренностью, будут закончены до Рождества, в связи с чем на этой неделе отправляем бригаду по Вашему адресу.

Готовые к услугам. По Холт и сыновья

В смету включены: земельные работы, строительные работы, облицовка винного погреба в подвале - с использованием лучших качественных материалов на общую сумму 1800 фунтов стерлингов".

ДРУГАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Перевод Муравьев В., 1991 г.

Молодой человек пришел к знаменитому зубному врачу и уселся в кресло. Он брезгливо отмахнулся от зонда, зеркальца и профессиональной улыбки.

- Драть все до одного, - сказал он.

- Позвольте, - возразил врач, - но у вас же очень хорошие зубы.

- А я вам предлагаю, - отозвался молодой человек, - очень хорошие деньги. Врач все же медлил.

- Врачебная этика не позволяет, - сказал он, - удалять здоровые зубы без самых веских на то оснований.

Молодой человек, начав улыбаться при слове "этика", в конце концов осклабился так широко, что явил взору ядреные зубы мудрости. Одновременно он вытянул из жилетного кармашка скатанные трубочкой кредитки и напоказ поигрывал ими.

Врач не обратил на кредитки ни малейшего внимания.

- Если вы хотите избавиться от своих превосходных зубов, - рассуждал он, - то вы наверняка душевнобольной. А я, со своей стороны, убежден, что душевная болезнь - зубное заболевание. Она служит симптомом порчи корней зубов, в особенности верхних. С этой точки зрения...

- Меньше трепа, больше дела, - прервал его молодой человек, утомленный зубоврачебными тонкостями.

Врач пожал плечами и принялся за дело. Как бы опасаясь, что операция некстати вернет молодому человеку здравый смысл, он тридцать третьим рывком щипцов шутливо выдернул из руки пациента денежный сверточек.

Молодой человек не обмолвился ни словом; по его знаку было подано зеркало, и он с явственным удовлетворением оглядел свои онемелые и ввалившиеся челюсти. Он спросил, когда будет готов протез, записался на прием и удалился восвояси.

"Вот тебе и на! - подумал врач. - Похоже, что дело тут не в зубах. Он как пришел, так и ушел с мозгами набекрень".

Врач сильно ошибался. Мозги у молодого человека были на месте, и он прекрасно знал, что делает. За несколько лет омерзительного разгула он дочиста поиздержался, но у него оставался в запасе очень хитрый и ловкий способ разжиться деньгами. А к наличию зубов он относился совершенно так же, как обычно относятся к страхованию жизни, только наоборот. Он полагал, что лучше их не иметь, но в них нуждаться, нежели иметь и не находить им применения.

Вот он и явился к врачу в назначенный день за своими вставными зубешниками, поцыкал ими, поскрежетал самым натуральным образом, отдал за них предпоследний доллар, вышел на улицу, сел в свой фасонистый автомобильчик и припустил так, будто за ним по пятам гнались все члены ссудной кассы, - они бы и погнались, если б его успели заметить.

Он ехал, пока не стемнело, а наутро продолжил путь. Под вечер он прикатил в тот медвежий угол, где в обветшалых усадебках доживают свой век старые и скупые дядюшки. Нашему молодому человеку более или менее - как посмотреть - повезло: его дядюшка был из самых старых и самых богатых, а усадьба его, сущая развалюха, стояла поодаль от прочих.

Подъехав к этому уединенному жилищу, герой наш остановился у крыльца, на починку которого , за много лет не было истрачено ни доллара. "Тем больше их скопилось в чулке", - рассудил племянник и постучался.

Он был слегка озадачен, услышав за дверью цоканье каблучков вместо шарканья туфель угрюмого и тугоухого слуги, и распахнул рот, когда ему отворила пышная приземисгая блондинка, этакая шестидесятикилограммовая деточка тридцати с лишним годиков. У нее был алый ротик до ушей, вроде арбузного ломтя, черные, как тушь, ресницы и брови - и крашеная копна золотистых волос, по-девически небрежно ниспадавших на плечи. Наш друг немного приободрился, заметив, что она одета наподобие сиделки, но чрезвычайно короткая юбка и ярко-красные подвязки с огромными бантами вынудили его задуматься, обеспечен ли дорогому дяде подлинно профессиональный уход.

Однако же всякую сиделку нужно суметь как-то обойти, тем более если она плотно загораживает дверь. Крой наш сдернул шляпу и улыбнулся так умильно, что его вставная челюсть чуть не выскочила.

- Я проделал долгий путь из дальнего города, - сказал он, - чтобы повидать моего бедного, дорогого, хворого дядю - Боже его благослови! И никак не ожидал увидеть такую очаровательную сиделку.

Сиделка не шелохнулась и разглядывала его мрачно и подозрительно.

- Боюсь, что он угасает, - продолжал племянник. - Ах, у меня даже было предчувствие-такой телепатический сигнал бедствия позвал меня скорее в дорогу, пока еще не поздно. Допустите же меня к его одру!

Сиделка пребывала в сомнении, но в этот миг из тусклой глубины жилища донесся странный звук, похожий на кваканье громадной жабы. Его издавал сам добрый старый дядюшка: беззубо шамкая, он во всеуслышание требовал немедля провести к нему племянника, чьи нежные и заботливые возгласы разносились по всему дому. Старикан отлично знал, что юному родственнику невтерпеж стать его наследником, и хотел поскорее натянуть ему нос.

Сиделка нехотя посторонилась. Герой наш восторженно и артистично заржал и ринулся в спальню.

Нет ничего трогательней свидания близких родственников после долгой разлуки, особенно если они так любят друг друга, как любили эти двое.

- Дорогой мой дядя! - восклицал племянник. - Как я рад, что мы снова свиделись! Но отчего у тебя такой глухой голос? Отчего такие запавшие глаза? Отчего ты так худ и бледен?

- Ну, если на то пошло, - отозвался дядя, - то и сам ты не больно толст и румян. Нет, мой мальчик, ты осунулся, ты изможден. Волосы у тебя поредели и поседели; мешки под глазами, лицо дряблое, морщинистое. Чудесные белые зубы тебя выручают, а то вполне бы ты сошел за моего ровесника.

- Что поделаешь, - сказал племянник, - тружусь денно и нощно. Нелегко дается успех в наши дни, милый дядя, особенно без гроша за душой.

- А тебе дается успех? - поинтересовался старец. - Неужели больше не пьешь?

- Нет, дядя, в рот не беру, - ответствовал племянник.

- Ну и дела, - сказал дядя, доставая из-под подушки здоровенную бутыль. - Значит, нечего тебя и угощать. - С этими словами он хорошенько отхлебнул, утер губы и продолжал: - А у меня, слава Богу, правильный доктор. Такой, знаешь, грубый, простой, чистосердечный, прямодушный деревенский лекарь старого закала. Мы его называем "коновал на двуколке". Он мне присоветовал лечиться выпивкой.

- То-то у тебя и руки трясутся, - предположил племянник.

- А у тебя нет, что ли? - возразил дядя. - Нельзя, нельзя столько работать. А скажи-ка, племянничек, в картишки-то иной раз грешишь?

- Какие там картишки! - воскликнул племянник. - Давно излечился от этого порока.

- Жалко, жалко, - заметил дядя. - А то бы перекинулись разок-другой. Наш-то старик, коновал на двуколке, он говорит, что мне волноваться живительно. Мы с ним частенько играем за полночь.

- То-то и глаза у тебя так глубоко запали, - вздохнул племянник.

- А у тебя и вообще провалились, - посочувствовал старец. - Ты бы все-таки хоть иногда отдыхал. Ну а с девушками, дорогой мой племянник, с девушками случается пошалить?

- С девушками! - воскликнул племянник, воздевая руки. - Да мне и думать о них противно! Сколько лет я уж даже не гляжу на девушек!

- Ну это ты зря, - сказал дядя. - Наш старик, коновал-то на двуколке, он в курсе медицины. Он мне мою цыпочку и спроворил.

И, повернувшись к сиделке, поправлявшей ему подушки, он ущипнул ее за такое место, которое в фармакологии ни разу не упоминается.

- Понятно! - воскликнул племянник, когда сиделка, негодующе вильнув задом, с ухмылкой удалилась из спальни. - Теперь понятно, бедный мой дядя, отчего ты просто до ужаса худ и бледен!

- В точности как ты, - отозвался дядя, - а ведь ты вполовину меня моложе.

- Что ж, - сказал племянник, пробуя иной подход, - может быть, твой доктор и прав. Может, мне бы не мешало полечиться по вашей методе.

- От всей души тебе это советую, - поддержал его старик.

- Тут одна загвоздка, - заметил племянник, - работать станет некогда. Ты ведь вряд ли ссудишь мне малую толику, чтобы я испробовал твое благотворное лечение?

- Ну нет, - сказал дядя. - Это нет. Ни гроша.

- Так я и думал, - кивнул племянник. - Боюсь, придется мне и дальше трудиться без продыху. Вот ведь огорчится твой добрый старичок, коновал на двуколке! Ты мне все-таки одно скажи, пустяк один, спрашиваю из чистого любопытства. Есть ли надежда, что твои деньги достанутся мне? Ты их мне отказал по завещанию?

- Да ну тебя! - запротестовал дядя. - Нашел о чем беспокоиться!

- Нет, ты скажи, - настаивал племянник. - Ты даже не представляешь, как это мне интересно.

- Ладно уж, раз ты такой дотошный, - сказал дядя. - Я все завещал нашему старику, простому, прямодушному и безотказному, сварливому, твердолобому и мягкосердечному деревенскому ворчуну лекарю старого закала, знал бы ты, как он мне помог своимлечением.

- В самом деле? - сказал племянник. - Признаться, я и ожидал чего-нибудь подобного. Как раз на этот случай у меня все предусмотрено. Позволь-ка, любезный дядюшка.

С такими словами он выдернул подушку из-под головы у старца и прижал ее к его лицу. Престарелый дядя чуть-чуть побрыкался, но жил он не по возрасту, расходовал силы почем зря, осталось их мало, а какие остались, тех ненадолго хватило.

Племянничек, покосившись на дверь, скоренько совлек с себя все одежды и запихнул их под кровать. Затем, может статься слегка продрогнув, он без спросу одолжил дядину ночную рубашку. Потом, затолкав хилый труп дяди под ту же кровать, сам он залез под простыни, сплюнул вставную челюсть в чистый носовой платок, для этой цели припасенный, и откинулся на подушки-живой портрет опочившего старика. Вскоре он заблеял: - Цыпочка! А, цыпочка!

Сиделка поспешно явилась на его зов.

- Сладушка моя, - удивилась она, - а куда же девался твой паршивец племянник?

- Пошел прогуляться тут поблизости, - проквакал наш герой. - И кстати, миленькая, не такой уж он паршивец. Нет, я этого юношу недооценил, и пошли-ка ты за стряпчим. Хочу воздать ему должное в завещании.

- Что с тобой, папуленька? - воскликнула сиделка. - С чего это ты так к нему переменился?

- Я переменился? - обеспокоился племянник. - Нет, деточка, ничуть я не переменился, только вот чувствую, что конец мой близок. А в остальном я тот же самый.

В подтверждение он ее дружески приласкал на дядин манер. Она радостно взвизгнула и, хихикая, отправилась исполнять поручение.

А племянник полеживал себе, ожидаючи стряпчего.

"Продиктую новое завещание, - думал он, - подпишу его каракулями на глазах у стряпчего своей дрожащей стариковской рукой. Потом попрошу всех удалиться-дремота, мол, одолевает, - уложу на постель моего бедного дядю, переоденусь в свое, вставлю зубы, выпрыгну из окна и подойду к двери, будто бы нагулялся. Какие реки слез я пролью, когда мы обнаружим, что несчастный старец отошел в лучший мир!"Довольно скоро на крыльце послышались тяжелые шаги, и дюжий мужичина с объемистым черным портфелем ввалился в спальню.

- А, вот и вы, очень рад, - сказал наш герой. - Я хочу немедля составить новое завещание. Все наследует мой племянник.

- Друг ты мой дорогой, - отозвался новоприбывший, - да тебе, видать, болезнь в голову бросилась. Скажи кому, что мой старый приятель принял меня за стряпчего, а? Нет, давай-ка я тебя осмотрю.

Он откинул простыню и стал тыкать племянника жестким, мозолистым пальцем. Племянник слишком поздно понял, что это не стряпчий, а коновал на двуколке собственной персоной, и испустил тяжкий стон.

- Ну вот то-то и есть, - сказал доктор. - Чего-то такое где-то у нас не так. Надо тебя тут же оперировать, чтобы вернуть рассудок.

При этом он перевернул племянника и вытащил из черного портфеля чудовищный шприц.

- По счастью, - сказал он, - у меня всегда все наготове.

Герой наш хотел было протестовать, но не находил нужных слов опасаясь вдобавок, что под кроватью обнаружится дядя и это будет свидетельствовать не в его пользу. Доктор мигом вкатил ему ниже пояса добрую пинту ледяной жидкости, и середина его туловища оцепенела, а прочие способности утратились: он мог только вращать глазами, что и проделывал изо всех сил.

- Я всего лишь старый, грубый, неотесанный коновал на двуколке, заметил доктор, - но и я не отстаю от жизни. Душевная болезнь - она заболевание нутряное. Ну-ка, сиделка, вынимай мои инструменты, давай разберемся, в чем там дело.

И беднягу племянника на его собственных глазах, которыми он беспрерывно вращал, вмиг распластали. Доктор потрошил его, точно кожаный саквояж, бегло комментируя свои действия.

- Вот возьми, - говорил он сиделке, - положи это в раковину умывальника. А это на стул. Смотри не перепутай, а то потом черта с два поймешь, куда что девать. Жаль, племянник не возвращается: этичней было бы заручиться перед операцией согласием родственника. Совсем неплохая поджелудочная, учитывая возраст пациента. Положи ее на комод. А эти повесь на спинку кровати. Ну-ка поднеси свечку поближе, - продолжал он. - Что-то я никак не могу понять, отчего он свихнулся. Да ты не капай, не капай туда стеарином, гигиену нарушаешь. А он, конечно, свихнулся, чего бы ему иначе вздумалось завещать деньги этому прохвосту племяннику. Правильно ты сделала, душечка, что оповестила меня и не стала зря тревожить стряпчего. Когда все это кончится, надо нам с тобой будет куда-нибудь съездить поразвлечься.

Тут он ущипнул сиделку примерно за то же место, что и дядюшка с племянником. Такой фамильярный жест не только шокировал, но и крайне расстроил нашего героя, подточив сопротивляемость его организма. "Фу, как непрофессионально, - подумал он, - и хуже того, отдает постыдным сговором".

При этой мысли он напоследок повращал глазами и разом приказал долго жить.

- Батюшки, - сказал доктор, - похоже, что мой пациент тю-тю. Иногда я прямо-таки завидую городским докторам-какие у них операционные залы! Ну, да зато их автобиографии обычно расходятся еле-еле, а для своего старинного друга я как-никак сделал все, что мог, недаром он меня упомянул в завещании. Останься он жив, он бы, чего доброго, его переиначил. Вот какая поразительная игра судьбы! Ты подавай мне, душечка, все эти внутренние органы, а я их наскоро рассую по местам - ведь, - того и гляди, вернется племянник и будет очень сердиться, что они разбросаны по комнате.

ТВОРЧЕСКОЕ СОДРУЖЕСТВО

Перевод. Куняева Н., 1991 г.

Жил на свете мужчина по имени Амброз, который гордился своим превосходным профилем и превосходным вкусом. Предполагалось, что его жена должна ежечасно воздавать тому и другому. Медовая блондинка с широким ртом и колдовским взглядом, прекрасней, чем чаша клубники со сливками, она была, однако, слишком простодушна, чтобы выступать в ином амплуа, кроме обожательницы; на этой роли он ее и держал. Тем не менее ему удалось научить ее заказывать шерри и высокомерно отвергать коктейли; порой он, правда, подозревал, что она втайне вздыхает по бокалу "Манхэттена". {Коктейль из виски, вермута, льда и содовой с лимоном.}

У них был домик на Лонг-Айленде и еще один на юге Франции. Как-то раз он разбирал почту.

- Все прекрасно, - заявил он. - Через месяц отправляемся в Прованс. Поглядим на наш миленький домик, на нашу террасу и сад - все в превосходном вкусе, потому что создано по моему проекту. Я сниму тебя нашей кинокамерой, а ты, - сказал он, - ты снимешь меня.

- Хорошо, дорогой, - согласилась она.

- Ах, если бы, - продолжал он, - у нас была парочка идеальных детишек, точное подобие их отца. Мы бы сняли, как они бегут мне навстречу. Мы могли бы снимать их здесь, на Лонг-Айленде, и показывать нашим знакомым в Провансе; или в Провансе и показывать нашим здешним друзьям. Не понимаю, почему ты не завела пары идеальных детишек. Ты же знаешь, как я их хочу.

- Я ведь отказалась от коктейлей, потому что ты так хотел, - сказала она, - и теперь пью шерри. В изнеможении он тронул лоб изящной рукой.

- Я говорю про идеальных детишек, - простонал он, - а ты в ответ несешь чушь про какие-то идиотские коктейли. Оставь меня. Ты действуешь мне на нервы. Я один разберу почту.

Она послушно ушла, но вскоре поспешила обратно, услыхав его горестный вопль.

- Дорогой мой, что тебя так огорчило? - заволновалась она. - Расскажи, расскажи, что случилось?

- Прочти, - ответил он, протягивая ей письмо. - Не трости мне про коктейли. Прочти.

- Что такое?! - воскликнула она. - Ты разорен!

- Я хотел удвоить капитал, - объяснил он. - Подумал, как будет славно. А все потому, что я мечтатель и художественная натура. Избавь меня от упреков.

- У тебя осталась я, а у меня ты, - заявила она, позволив одной-единственной большой слезе скатиться по щеке, как то нередко бывает с женщинами, когда они прибегают для утешения к этому последнему доводу.

- Вот именно, - произнес он, - и мы сможем снимать друг друга в очереди за бесплатной похлебкой, а потом показывать это знакомым. Ты-то, если хочешь, можешь сниматься, но у меня своя гордость.

- А у меня свои бриллианты, - сказала она. - Мы сумеем на них прожить, пока ты будешь писать свою книгу, о которой вечно мне говоришь.

- Вечно говорю? - возразил он. - Я что-то плохо тебя понимаю. А впрочем, великое множество кретинов пишут книги, и те расходятся в сотнях тысяч экземпляров. Сколько, интересно, можно выручить за полмиллиона? Отнеси ко мне в кабинет пачку самой лучшей бумаги и предупреди всех, что меня нельзя беспокоить. Ах, будь у нас парочка идеальных детишек, ты бы могла проследить, чтобы они не мешали мне работать. Объяснила бы им, чем занят их папочка.

Вскоре он водворился у себя в кабинете, что произвело на всех знакомых должное впечатление. Время от времени он выходил к гостям и бродил среди них с отрешенным и утонченным видом. Единственная незадача заключалась в том, что отрешенность не оставляла его и тогда, когда он возвращался за письменный стол, так что ни единой строчки не появилось даже на самом верхнем листе из пачки самой лучшей бумаги: его перо выводило одни лишь профили. "У меня, очевидно, слишком художественная натура, - подумал он. - Я не питаю склонности к грубому сырью жизни, из которого творятся сюжеты. Я - воплощенный стиль. Книги не будет, мы станем нищими, и Дафна перестанет меня обожать. Нужно выйти в широкий мир и увидеть настоящую жизнь. Может, и сюжет подвернется".

Он вышел в широкий мир - стал посещать артистические кабачки Гринич-Виллидж{Район Нью-Йорка, облюбованный хиппи, студентами и художественной интеллигенцией.}, где увидел сплошь писателей, но очень мало настоящей жизни, не говоря уже о сюжетах - среди этой банды он не нашел ни единого.

В конце концов его занесло в самый дешевый я обшарпанный погребок - как раз такой, чьим завсегдатаем пристало быть человеку, у которого не пишется роман и нет денег, которого жена перестала обожать и который в силу всего этого почти расстался с надеждой обзавестись парой идеальных детишек.

Погребок был забит: не исключено, что в описанное малоприятное положение попадает много писателей. Амброзу пришлось сесть за столик к молодому человеку с внешностью бывалого кота, чьи уши изрядно пострадали в сотне безжалостных схваток. У парня была круглая голова, широкий нос, великолепные зубы и голодный взгляд. Рубашка на нем была рваная, а грудь украшала обильная поросль самых что ни на есть настоящих волос.

На руках у него кое-чего не хватало.

- Большой на правой, - объяснил он Амброзу, - мне одна дамочка отстрелила. Я свечку держал. В цирке. Номер на лошади. Всегда била без промаха, а тут взревновала. Этот палец достался кайману. А вот этот оттяпали свайкой. Третий помощник. Бунт на борту. Большой на левой отморожен. Пересекал Лабрадор на попутных санях. "Голосовал" в буран. Доголосовался. Шрамы - все от зубов. Одни от лошадиных, другие - от волчьих. Есть и от дамских.

- Вы, - изрек Амброз, - несомненно, повидали настоящую жизнь.

- И жизнь, и смерть, и рожденье, и страсть - все как оно есть, согласился тот. - А сейчас мне бы только увидеть бифштекс.

- Чего проще, там как раз один на плите поспевает, - заметил Амброз. Вы случаем не писатель?

- Второй Джек Лондон, - сказал молодой человек. - Только аферисты издатели против меня сговорились. Я им - и кровь, и пот, и любовь, и убийства, и все что хочешь. А они знай талдычат про стиль.

Последнее слово он произнес не без презрения в голосе.

- Стиль, - с укором возразил Амброз, - это девяносто девять процентов всего предприятия. Я сам стилист. Официант, несите-ка бифштекс сюда. Именно это вам и хотелось увидеть, не так ли?

- Спасибо, - сказал молодой человек.

- Не стоит, - ответил Амброз. - Можете как следует его рассмотреть. Я наделен способностью - если угодно, можете назвать это талантом - радовать моих знакомых, ибо я - прекрасный стилист. Я рассчитываю, что моя будущая книга разойдется полмиллионом экземпляров. Ешьте бифштекс - меня он не интересует.

- 0'кей, - сказал молодой человек и налег на еду.

- Вам, кажется, нравятся бифштексы, - продолжал Амброз. - Мне нужен в секретари человек с хорошим знанием жизни; скажем, что-то вроде подмастерья, какие были у старых мастеров, чтобы вчерне разрабатывать для меня сюжеты. У вас, похоже, неисчерпаемый запас жизненного сырца. У меня - неисчерпаемый запас бифштексов.

- Продаться?! - вскричал молодой человек. - За бифштекс? Мне? Ни за что!

- Гарантирую натуральную вырезку... - начал Амброз.

- Но... - прервал молодой человек.

- ... под соусом из шампиньонов. Жареных цыплят. Пирог на сладкое. Новую одежду. Удобное помещение. Может быть, доллар в неделю на карманные расходы.

- Подбросьте второй, - попросил молодой человек. - На один доллар дамочку в кино не сводишь.

- Разумеется, нет, - сказал Амброз. - Никаких дамочек. Все должно идти на сюжеты.

- Уж больно сурово, - заметил кандидат в соавторы.

- Вам решать, - поставил точку Амброз. Молодой, человек поколебался - и уступил. Не теряя времени, Амброз оплел его долгосрочным контрактом и доставил в свой домик на Лонг-Айленде. Перед женой он выдал его за секретаря, чтобы скрыть истинный характер сделки - из опасения, как бы правда не умалила ее обожания.

Молодой человек, которому очень шел его новый костюм, ел и пил с завидным аппетитом, отдавая должное всему, чем его угощали, за исключением шерри. От шерри он решительно отказался, потребовав коктейль.

- Смешай ему "Старика" {Коктейль из виски, горького пива, сахара и лимонной корочки.}, - приказал Амброз жене: у него было предчувствие, что коктейль поможет вызреть сюжету, полному жизни как она есть.

Красавица жена широко распахнула глаза и воззрилась сперва на мужа, затем на секретаря, а потом на коктейль, который украдкой пригубила, не в силах противиться искушению. "Какой дивный вкус! - подумала она. - И как прекрасна жизнь несмотря ни на что! Вот входит юноша, и у меня тут же появляется то, о чем я вздыхала. Не думаю, чтобы ему приходилось о чем-то вздыхать, - у него вид хозяина жизни. Он просто-напросто потребует свое. Или возьмет сам. О Боже!" И подала молодому человеку коктейль, который тот принял скромно и с благодарностью, однако как нечто принадлежащее ему по праву. Он выпил его с истинно мужской простотой и в то же время с глубоким, примитивным, бесхитростным удовольствием, причем стакан он держал вот так, голову запрокинул вот так - нет, я бессилен описать, как красиво этот молодой человек прикончил коктейль.

Все в доме пошло гладко. Амброз перестал волноваться. Его жена перестала вздыхать. Вскоре и сюжет подоспел - то, что нужно.

- Вы остаетесь тут, - заявил Амброз секретарю, - а мы отправляемся в Прованс, в наш домик, где я вылеплю из вашей сырой глины нечто подобное греческой вазе. Вы между тем придумаете мне новый сюжет.

Они отбыли. Амброз радостно потирал руки. При посадке на корабль жена было вновь закапризничала, выказав забытую склонность ко вздохам, но он не обратил на это внимания. Скоро, однако, у него самого появились причины вздыхать: попробовав работать в своей отдельной каюте, он выяснил, что стиль у него не столь совершенен, как ему представлялось. И верно - к концу плавания самая лучшая бумага оставалась не менее девственной, чем вначале.

Амброз снова погрузился в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он ускользнул из гостиницы и забрел в самое убогое кафе, какое мог отыскать, - приют вконец обнищавших писателей, у которых нет за душой ни сюжетов, ни денег, ни преданных жен, ни идеальных детишек - ровным счетом ничего.

Такие кафешки в Париже можно найти на любой глухой улочке, и нравы у посетителей там весьма пестрые и международные. Амброз оказался в обществе юного англичанина с лицом довольно нежным и почти прозрачным по причине крайнего истощения. На глазах у молодого человека Амброз заметил слезы.

- Почему, - спросил он, - у вас на глазах слезы?

- Я писатель, - ответил юноша, - и поскольку варварам издателям нет дела до стиля, а требуются одни лишь сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах, вы поймете, что я вынужден жить предельно скромно. Здесь я экономно вкушал запах дивных tripes a la mode {Вареных рубцов (фр. ).}, которые поглощает вон тот полный джентльмен, когда вошел этот отвратительный репортер, сел за соседний столик и принялся изрыгать такие потоки газетного жаргона, что мне пришлось пересесть. А я так голоден!

- Ужасно! - посочувствовал Амброз. - Но послушайте, что я вам скажу. Я возьму себе порцию, а вы нюхайте себе на здоровье, сколько душе угодно.

- Я бесконечно благодарен, - сказал англичанин. - Не представляю, зачем вам оказывать такое благодеяние совершенно незнакомому человеку.

- Пустяки, - ответил Амброз. - А вам не доводилось пробовать хлебный мякиш, размоченный в мясном соусе?

- Воистину доводилось! - встрепенулся молодой человек. - На прошлое Рождество. Первые шесть месяцев этого года мой стиль был отмечен особой яркостью.

- Как бы вы восхитительно писали, - заметил Амброз, - если вас накормить boefen daube! {Тушеной говядиной (фр. ).} - На этом рационе я бы сотворил "Илиаду", - воскликнул юноша.

- А на bouillabaisse? {Рыбной похлебке с чесноком и пряностями (фр. ).}

- "Одиссею".

- Мне нужен человек, - начал Амброз, - способный несколькими тонкими штрихами придать завершение кое-каким моим замыслам, более современным, но столь же внушительным. У меня в Провансе имеется домик с отличной кухней...

Короче, он мигом прибрал к рукам юного неудачника, окрутив его параграфами контракта и долговыми расписками не хуже, чем какого-нибудь белого раба в Буэнос-Айресе.

Поначалу молодой человек экстатически вкушал одни запахи, но потом вполне освоился с хлебным мякишем в мясном соусе и в конце концов принялся есть все, что давали, к вящей пользе для своего тела и стиля. Однако к амброзовскому шерри он так и не прикоснулся.

- Позвольте мне выпить коктейль, - сказал он. - Это сообщит моей прозе налет современности и реализма, что особенно уместно в эпизодах, действие которых происходит в Америке.

"И не только в них, - подумал Амброз. - Пусть это станет связующим звеном, rapport {Связь, сходство, зависимость (фр. ).} между ним b тем, другим". И он позвал жену, чье появление исторгло у молодого человека глубокий вздох.

- Смешай ему "Старика", - распорядился Амброз. Жена, как то уже было однажды, широко распахнула свои колдовские глаза, воззрившись на мужа, секретаря и коктейль, который, как то уже было, украдкой при этом пригубила. Ее охватило знакомое восхитительное чувство. "Возможно, я была не права, что возобновила вздохи, - подумала она. - Возможно, стоящие причины для вздохов выпадают крайне редко. У молодого человека такой вид, словно он успел порядком навздыхаться, что грустно наблюдать в столь грациозном и хрупком создании. Интересно, известно ли ему лекарство от вздохов".

Жизнь, однако, не всегда бывает театром. Книга продвигалась быстрыми темпами и скоро оформилась в бесспорный и бессмертный классический шедевр, чья крепкая фабула была способна увлечь самых тупых и неискушенных читателей, а совершенство стиля вызывало признание у самых придирчивых знатоков.

Книгу раскупали, как горячие пирожки, и Амброзу повсюду возносили хвалу. Его подвалы были набиты шерри самых отменных марок. Его жена больше не вздыхала - даже тогда, когда они отправлялись с Лонг-Айленда в Прованс или из Прованса на Лонг-Айленд.

- Всегда приятно сменить обстановку, - говорила она репортерам.

Прошло немного времени, и она увенчала его радость, подарив ему крепыша сына.

- Скоро, - заметил Амброз, - он сможет побежать мне навстречу, и ты снимешь нас кинокамерой. Вообще-то ему полагалось больше походить на меня - он, верно, пошел в твою не столь благородную родню. Но может, он еще исправится, а может быть, ты сама в другой раз получше постараешься.

Другой раз не заставил себя ждать, и Амброз возрадовался двум идеальным детишкам.

- Но и этот, - сказал он тем не менее, - чуть-чуть, а все ж не дотягивает до идеала. Он наследовал твою хрупкую внешность. Но если их сложить вместе и разделить на два, то средний ребенок как раз выйдет в отца, а на большее и надеяться нечего.

Время шло, и не было на свете человека довольнее Амброза.

- Какой же я счастливчик, - говаривал он про себя, - со славой, моим богатством, моей красавицей женой, которая меня обожает, с моими крепкими сюжетами и изысканным стилем, моими домами, моими двумя секретарями и парой идеальных детишек. Он только что распорядился принести камеру, чтобы снять, как они бегут ему навстречу, когда доложили о посетителе - каком-то литературном паломнике, который прибыл засвидетельствовать свое преклонение.

Такие гости всегда были по сердцу великому человеку.

- Да, - сказал он, - это я. Это мой кабинет. Это мои книги. Там, в гамаке, - моя жена. А вон там, в саду, - двое моих идеальных детишек. Пойдемте, я их вам покажу. Вы увидите, как они побегут навстречу своему папочке.

- Скажите, - спросил гость, - а в них проявляется гений их родителя?

- Вероятно, - ответил Амброз. - Разумеется, со скидкой на возраст.

- В таком случае, - попросил посетитель, - давайте подойдем к ним незаметно. Давайте подслушаем их детский лепет. Вдруг они рассказывают друг другу истории! Мне бы хотелось, сэр, поведать миру о том, что они унаследовали гений своего отца.

Амброз снизошел к его просьбе, и они на цыпочках прокрались к песочнице, где два карапуза тараторили как заведенные, присев на корточки. И конечно же, они рассказывали сказку.

- И вот старина дракон, - произнес старший, - наскочил на него как бешеный, заплевал огнем...

- И чудовище, - подхватил младший, - набросилось на него, изрыгая пламя...

- А он отпрыгнул вбок и ткнул его в брюхо мечом...

- А он проворно скользнул в сторону и погрузил сверкающий клинок в его черное сердце...

- И тварь опрокинулась...

- И ящер пал...

- И окочурилась.

- Сраженный насмерть.

НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ ЧЕРНЫ

Перевод В. Скороденко

Мистер Спирс пришел домой поздно ночью. Он тихохонько прикрыл за собой дверь, включил свет и долго стоял на коврике в передней.

У мистера Спирса, преуспевающего доверенного, было длинное, худое и неизменно бледное лицо, холодный взгляд и плотно сжатые губы. Под челюстью у него все время что-то подрагивало, как у рыбы жабры.

Он снял котелок, осмотрел его снаружи, заглянул внутрь и повесил на обычное место. Затем стащил шарф из темного материала в горошек подобающего размера, тщательно его оглядел и повесил на другой крючок. Пальто, изученное с еще большей дотошностью, повисло на соседнем крючке, а сам мистер Спирс быстро поднялся наверх.

В ванной он долго-долго разглядывал себя в зеркале, вертелся так и эдак, откидывал голову назад и склонял набок, чтобы рассмотреть шею и нижнюю челюсть. Он отметил, что с воротничком все в порядке, убедился, что булавка в галстуке на месте, осмотрел запонки, пуговицы и наконец принялся раздеваться. Каждый предмет туалета он опять-таки инспектировал самым пристальным образом - и благо, что миссис Спирс при сем не присутствовала, а то бы она решила, что он проверяет, не осталось ли на костюме женского волоса или следов пудры. Но миссис Спирс спала вот уже добрых два часа. Исследовав одежду до последнего стежка, ее муж прокрался за платяной щеткой, которую он после всего употребил и как сапожную. Наконец он осмотрел руки и ногти и тщательно вымыл их с помощью губки.

Затем мистер Спирс уселся на край ванны, оперся локтями о колени, подпер подбородок ладонями и погрузился в глубокое раздумье. Время от времени, покончив с очередной мыслью, он отводил палец и снова прижимал его к щеке, а иногда и к тому месту, где у него что-то подрагивало, как у рыбы жабры.

В конце концов мистер Спирс, судя по всему, пришел к удовлетворительному выводу. Он выключил свет и направился в супружескую спальню, выдержанную в кремовых и розоватых тонах с отделкой под старое золото.

Утром мистер Спирс встал, как обычно, и со свойственной ему миной спустился к завтраку.

Жена, полная во всех отношениях его противоположность (каковой, по убеждению многих, и надлежит быть жене), уже хлопотала за кофейником. Она была пухленькой, белокурой, добродушной и беззаботной, короче, обладала всем тем, чем должна обладать хозяйка за семейным столом, и, быть может, даже в избытке. Двое малышей уже завтракали, двое старших еще не спускались к столу.

- Ага, вот и ты, - приветствовала мужа миссис Спирс. - Ты вчера поздно вернулся.

- Около часу, - заметил мистер Спирс, раскрывая газету.

- Да нет, пожалуй, попозже, - сказала она. - Я слышала, когда часы пробили час.

- Ну, значит, в полвторого, - сказал он.

- Тебя подвез мистер Бенскин?

- Нет.

- Не сердись, дорогой, я ведь просто так спросила.

- Где кофе?!

- Я не против, если ты отужинал с друзьями, - сказала она. - Мужчине иной раз нужно провести вечерок в своей компании. Но тебе и отдыхать надо, Гарри. Я, кстати, этой ночью совсем не отдохнула. Ох какой страшный сон мне приснился! Мне снилось...

- Если я, - обрезал ее муж, - ненавижу что-нибудь еще больше, чем помои у себя на блюдце, - полюбуйся на эту пакость...

- Прости, дорогой, - сказала миссис Спирс, - но ты так резко потребовал кофе, что...

- А папочка пролил кофе, - пискнул малыш Патрик. - У него рука дернулась - вот так.

Мистер Спирс посмотрел на своего младшего сына, и младший сын прикусил язык.

- Я повторяю, - продолжал мистер Спирс, - что если я ненавижу что-нибудь еще больше, чем эту пакость у себя на блюдце, так это дурочек, которые за завтраком трещат про свои сны.

- Дался тебе этот сон! - ответила миссис Спирс с величайшим добродушием. - Не хочешь слушать, дорогой, и не надо. Я потому только хотела его рассказать, что он был про тебя.

С этими словами она вернулась к прерванной трапезе.

- Или рассказывай свой сон, или не рассказывай, что-нибудь одно, сказал мистер Спирс.

- Ты же сам заявил, что не желаешь о нем слышать, - небезосновательно заметила миссис Спирс.

- Самая гнусная и отвратительная порода кретинов - это те, кто сперва напускает тайны, а потом...

- При чем тут тайна, - сказала миссис Спирс. - Ты заявил, что не хочешь...

- Послушай, будь добра, прекрати все эти штучки и в двух словах изложи, что за чепуха тебе приснилась. На том и покончим, ладно? Представь, что ты даешь мне телеграмму.

- "Мистеру Теодору Спирсу-вилла "Нормандка" - Рэдклифф-авеню предместье Рекстон-Гарденз, - выпалила миссис Спирс. - Мне приснилось ты умер на виселице тчк".

- На виселице, мамочка, - сказала крошка Дафна.

- Здравствуй, мать! - сказала ее старшая сестра, появляясь в столовой. - Здравствуй, папка! Простите, что опоздала. Доброе утро, дети. В чем дело, папа? У тебя такой вид, будто ты только что спровадил налогового инспектора.

- За убийство, - продолжала миссис Спирс, - что ты совершил темной ночью. Я так ясно все это видела во сне! У меня камень с души свалился, когда ты сказал, что пришел вчера в полвторого.

- В полвторого, держи карман шире, - перебила ее старшая дочь.

- Милдред, - заметила мать, - не говори, как в кино.

- Папуля у нас старый повеса, - сказала Милдред, разбивая яйцо. - Вчера мы с Фредди вернулисьс танцев в полтретьего, так на вешалке не было ни его шляпы, ни пальта.

- Ни пальто, - сказала крошка Дафна.

- Если этот ребенок еще раз поправит тебя или свою старшую сестру в моем присутствии... - начал мистер Спирс.

- Помолчи, Дафна! - сказала миссис Спирс. - Вот и все, дорогой. Мне приснилось, что ты совершил убийство и тебя повесили.

- Папулю повесили?! - воскликнула Милдред е оживлением. - Ой, мамочка, а кого он убил? Расскажи нам со всеми леденящими душу подробностями.

- По правде сказать, они таки и были леденящими, - ответила мать. - Я утром встала совсем разбитая. Это был несчастный мистер Бенскин.

- Что?! - переспросил мистер Спирс.

- Ну да, ты убил беднягу Бенскина. Хотя не могу взять в толк, зачем тебе убивать своего компаньона.

- Затем, что тот настаивал на проверке отчетности, - объяснила Милдред. - Так всегда бывает. Я знала, что папуля кончит одним из двух: или его убьют, или он сам попадет на весилецу.

- На виселицу, - сказала крошка Дафна. - А кого он убил?

- Помолчи, - сказал отец. - Эти детки меня в гроб вгонят.

- Значит, так, дорогой, - продолжала миссис Спирс, - мне снилось, что поздно ночью ты был с мистером Бенскином. Он подвозил тебя в своей машине, и вы говорили о делах-знаешь, как бывает: приснится умный-умный разговор о вещах, о которых и представления не имеешь, но во сне вроде все понятно, хотя на самом деле, конечно, чистая белиберда. Совсем как с анекдотами. Приснится, что придумала самый лучший анекдот на свете, а проснешься...

- Не отвлекайся, - строго заметил мистер Спирс.

- Значит, дорогой, вы болтали, а потом въехали в его гараж, а гараж был такой узкий, что дверцы у машины можно было открыть только с одной стороны, вот ты и вылез первым и сказал ему: "Одну минуточку", потом опустил спинку переднего сиденья его маленького "шевроле" и пробрался к заднему сиденью, где лежали ваши пальто и шляпы. Да, говорила я или нет, что вы ехали без пальто, потому что ночь была теплая, какие сейчас стоят?

- Дальше, - сказал мистер Спирс.

- Значит, там лежали ваши пальто и шляпы, на заднем сиденье, а мистер Бенскин все еще сидел за рулем. Его пальто было темное, он всегда его носит, а твое из светлого шевиота, которое ты вчера надевал, и там лежали еще ваши шелковые шарфы, и шляпы, и все остальное, и ты взял один шарф - они оба были в белый горошек, помнится, на мистере Бенскине был шарф, похожий на твой, когда он обедал у нас в прошлое воскресенье, только у него шарф был темно-синий. Значит, ты взял шарф, сделал на нем петлю, а сам все это время про что-то рассказывал мистеру Бенскину и вдруг набросил петлю ему на шею и задушил его.

- Потому что тот настаивал на проверке отчетности, - вставила Мйлдред.

- Однако это... это уж слишком, - произнес мистер Спирс.

- С меня-то уж этого вот как достаточно, - сказала его супруга. - Я так напереживалась во сне. Ты достал веревку, к одному концу привязал шарф, а другой обмотал вокруг балки, что в крыше гаража, чтобы выглядело, будто он сам с собой покончил.

- Боже всемогущий! - сказал мистер Спирс.

- Я видела это так ясно, что просто слов нет. А потом все перемешалось, как бывает во сне, и ты все время появлялся в том самом шарфе, и он все время обматывался у тебя вокруг шеи, а потом был суд, и на суде опять был шарф. Только при дневном свете увидали, что это шарф мистера Бенскина, потому что он темно-синий. А при электрическом он казался черным.

Мистер Спирс крошил пальцами хлебный мякиш.

- В высшей степени удивительно, - произнес он.

- Конечно, все это глупо, - сказала жена, - но ведь ты сам заставил меня рассказать.

- Не так уж это и глупо, если разобраться, - ответил мистер Спирс. Вообще-то мистер Бенскин действительно подвез меня вчера в своей машине. У нас был очень серьезный разговор. Не вдаваясь в детали, скажу, что я обнаружил весьма странные дела у нас в конторе. Пришлось с ним объясниться. Разговор был долгий. Возможно, я пришел домой позже, чем мне показалось. И знаешь, когда мы с ним расставались, у меня возникло чудовищное предчувствие. Я подумал: "Этот парень собирается покончить с собой". Именно так я и подумал. Едва не вернулся назад. Я почувствовал... я почувствовал ответственность. Дело было серьезное, и я поговорил с ним начистоту. - Неужто мистер Бенскин - мошенник? - воскликнула миссис Спирс. Мы разорены, Гарри?

- Нет, до этого не дошло, - ответил мистер Спирс. - Но порядком залезли в долги.

- А ты уверен, что это он? - спросила миссис Спирс. - Он... он такой честный на вид.

- Либо он, либо я, - ответил мистер Спирс. - А я тут ни при чем.

- Но ты ведь не веришь, что он... что он повесился?

- Сохрани господь! Но, учитывая мое предчувствие, - оно, должно быть, и навеяло тебе этот сон.

- Роза Уотерхаус, правда, тоже видела во сне воду, когда у нее брат ушел в плавание, - сказала миссис Спирс, - но он так и не утонул.

- Таких случаев можно насчитать тысячи, - отозвался муж. - Но, как правило, подробности в этих снах всегда перевраны.

- Дай-то Бог, чтобы так оно и оказалось! - воскликнула миссис Спирс.

- Например, - продолжал мистер Спирс, - этой ночью мы как раз не снимали ни пальто, ни шарфов: обстановка едва ли располагала к интимности.

- Еще бы, - сказала миссис Спирс. - Подумать только, что мистер Бенскин на такое способен!

- Уж кто бы никогда не подумал, так это его жена, бедняжка, - мрачно заметил мистер Спирс. - Я твердо решил пощадить ее чувства. Поэтому-Милдред и дети, слышите! - что бы там ни случилось, никому об этом ни слова, ни даже полсловечка. Понятно? Никому! Вы ничего не знаете. Одно-единственное слово может навлечь позор на несчастную семью.

- Ты совершенно прав, дорогой, - сказала жена. - Я присмотрю, чтобы дети не болтали.

- Привет, мать! - крикнул Фред, врываясь в комнату. - Привет, шеф! Есть не буду-нету времени. Если ли повезет, только-только успею на поезд. Кстати, чей это шарф? У тебя ведь такого не было, правда, пап? Темно-синего? Можно, я его надену? Господи, да что это с вами? Что с вами, я спрашиваю?!

- Иди сюда, Фред, - сказала миссис Спирс. - Иди сюда и закрой дверь. На поезд можешь не торопиться.

ГЕЙ 0'ЛИРИ

Перевод. Ливергант А., 1991 г.

Этому, отважному, энергичному и на редкость упитанному клопу на белоснежной груди Рози О'Лири жилось, как в раю. Восемнадцатилетняя Рози была служанкой в уютном особняке доктора из Вермонта, и ни одному клопу с сотворения мира никогда не было так привольно, как нашему герою. Себя он ощущал богатым землевладельцем, а пышную грудь Рози - сочным холмистым лугом, по которому текли молочные и медовые реки.

Рози слыла самым веселым, пылким, живым, подвижным, невинным и резвым существом на свете, из чего следует, что и у нашего клопа характер и здоровье были отменными. Ведь всем известно, что клопы за одну трапезу поглощают почти столько же, сколько весят сами, и, следовательно, заимствуют у того, кем питаются, не только физические кондиции, но и темперамент, эмоции, привычки и даже нравственные устои.

Поэтому нет ровным счетом ничего удивительного, что вышеозначенный клоп передвигался гораздо быстрей остальных и беспрестанно превозносил свою счастливую судьбу. Питался он молодой, горячей, высококачественной кровью служанки, а потому не было в мире более веселого, глупого, упитанного, быстрого и хорошо сложенного клопа, чем Гей 0'Лири. "Геем" его прозвали за жизнерадостность, а фамилию - словно аристократ свой титул - он позаимствовал у Рози, своей "недвижимости".

Однажды Гей, присосавшись к груди служанки, почему-то вдруг опьянел и впал в глубокую задумчивость. В четверг вечером, однако, задумчивость сменилась крайним возбуждением - еще бы, Рози пригласили в кино!

В то время наш клоп относился к киноискусству без особого интереса и первую половину сеанса просидел за вырезом платья служанки, не глядя на экран. В десять часов вечера, однако, Гей проголодался, а поскольку Рози, судя по всему, домой не собиралась, он решил перекусить, что называется, в походных условиях и, как обычно, вонзил свой хоботок в грудь служанки, поближе к сердцу. Возбуждение, в которое он по какой-то неизвестной причине впал к вечеру, должно было бы предупредить его о значительных изменениях, происшедших в природе и качестве того нектара, каким он питался, - но Гей 0'Лири, увы, был столь же простодушен и беззаботен, как и Рози, а потому лишь несказанно удивился, обнаружив, что некогда легкий, искрящийся напиток превратился теперь в теплый, нагоняющий дремоту сироп, приторность и жгучесть которого начисто лишили его подвижности. По его телу пробежала дрожь, глаза стали слипаться, и когда, насытившись и потихоньку пустившись в обратный путь, он наткнулся вдруг на чью-то незнакомую руку, то нисколько не опешил, не заметался, а неохотно уполз восвояси, глядя с вялой улыбкой через плечо, как это делают самые заурядные тараканы.

Забившись в щель плюшевого сиденья. Гей погрузился в хмельной сон, а проснувшись несколько часов спустя, испытал привычное всякому пьянице легкое чувство стыда. Было раннее утро, Рози и ее спутник исчезли, зал опустел, и поживиться, судя по всему, было нечем. Гей стал с нетерпением ждать открытия кинотеатра, ибо аппетит у него был превосходный. Наконец двери открылись, в зал потянулись зрители, и на сиденье, где скрывался Гей, плюхнулся какой-то бледный юнец, который сначала нетерпеливо ерзал, а потом, когда фильм начался, тяжело вздохнул. Почесав передней ножкой хоботок подобно тому, как пьяница облизывает губы, прежде чем пропустить стаканчик вина. Гей забрался юнцу под жилет и, не потрудившись даже прочесть перед едой молитву, приник к коже своего нового кормильца между четвертым и пятым ребром, в том месте, где напиток чист и свеж, как нигде.

Если воспользоваться метафорой Данте, сравнившего горячую кровь возлюбленного со старым выдержанным вином, то тогда напиток, который сосал сейчас Гей, был по меньшей мере водкой или абсентом. Наглотавшись досыта этой жгучей влаги, Гей тут же начал задыхаться, мычать и закатывать как сумасшедший глаза; он так отяжелел, что запутался в рубашке молодого человека и не смог вовремя выбраться наружу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на экран, где в это время крупным планом показывали кинозвезду Блинду Блайт - самую знаменитую и самую прекрасную женщину на свете, предмет всеобщего обожания и преклонения.

Посмотрев на экран, Гей уподобился тому сказочному герою, что залпом осушил чашу с любовным напитком. Кровь бледного юнца, которую он только что отведал, закипела в его жилах; он почувствовал, что сходит с ума от любви; при виде этой нежной, шелковой кожи его разгоряченный хоботок стал мучительно чесаться и зудеть; Гей рыдал, смеялся и снова рыдал, а затем начал вдруг как безумный сочинять стихи, ибо бледный юнец был поэтом - в противном случае разве мог бы он стать столь пылким возлюбленным?! Иными словами, у нашего героя это была любовь с первого взгляда; еще ни один клоп никогда никого так не любил, ни перед кем так не преклонялся, ни к кому не питал такой страсти, как Гей 0'Лири к мисс Блинде Блайт. (За исключением, пожалуй, лишь того насекомого, мадам, которое воспользовалось моим гостеприимством в прошлый четверг, когда вы проезжали мимо на своем лимузине.) Скоро - увы, слишком скоро - фильм кончился, и бледный юнец доставил Гея к себе домой. Ночь наш герой провел в меблированной комнате юного поэта, сидя на его пиджаке и заглядывая ему через плечо в иллюстрированный журнал, который тот с жадностью изучал. Время от времени Гей утолял аппетит тем самым жгучим напитком, который и возбудил в нем испепеляющую страсть к кинозвезде. Другие клопы, а также прочие насекомые питались из того же источника, что и наш герой. Пиршество продолжалось всю ночь, однако хозяин был так увлечен фотографиями в журналах, что на укусы не реагировал и даже забывал чесаться, чем и воспользовались насекомые, которые, пренебрегая опасностью, устроили форменную вакханалию. К утру комната бедного поэта являла собой форменный притон курильщиков опиума: одни клопы валялись по углам, обливаясь пьяными слезами и проклиная судьбу; другие, грязные, неопрятные, лежали, предаваясь самым безудержным грезам; третьи попадали с окон или утонули в чашке с водой. А многие, обезумев от страсти, упрямо тыкались своими хоботками в глянцевые фотографии Блинды Блайт, висевшие над камином и на перегородке.

Гей, как и его товарищи, всю ночь пил без просыпу и насосался пьянящей влаги сверх всякой меры; однако его, в отличие от остальных насекомых, не развезло: не зря же он провел всю свою юность на пышной, девственной груди прелестного отпрыска древнего и непокорного ирландского рода! Когда забрезжил рассвет, дерзкий план Гея 0'Лири созрел окончательно. Пробудившись от тяжелого сна, поэт поднялся, сочинил, присев к столу, несколько строк и отправился в закусочную завтракать, а Гей пристроился на тулье его шляпы и стал ориентироваться по солнцу.

Сначала поэт передвигался по городу в западном направлении, и Гею было с ним по пути, но как только молодой человек в поисках чашки кофе и булочки свернул, миновав несколько кварталов, на север, наш герой скатился с его шляпы на тротуар и пустился, с бешеной прытью перебирая ножками, в далекое путешествие. Чтобы добраться до Западного побережья, ему предстояло преодолеть три тысячи миль, однако Гей не отчаивался: когда мог, пользовался попутным транспортом, хотя за городом эта возможность представлялась ему все реже и реже. Пыль забивалась Гею в глаза, слабые ножки, привыкшие ступать по нежной коже Рози 0'Лири, были сбиты грубым асфальтом в кровь - и тем не менее в лучах огненно-красного солнца, опускавшегося за далекими горами, видно было, если, конечно, хорошенько присмотреться, как по шоссе, хромая, семенит крошечная фигурка нашего смельчака.

На долю Гея 0'Лири, шедшего через прерии, пустыни и горы, выпало немало тяжких испытаний и самых невероятных приключений, прежде чем он, возмужавший, несколько постаревший и порядком исхудавший, вступил наконец в Голливуд. К чести нашего героя следует сказать, что исхудал он не столько из-за чудовищных лишений, сколько по причине поистине рыцарского аскетизма, которому он сам себя подверг. Боясь, как бы не в меру затянувшаяся трапеза пагубноне сказалась на его настроении и далеко идущих планах, Гей приучил себя по дороге довольствоваться всего одним-двумя глотками за исключением тех случаев, когда он был на сто процентов уверен, что его "кормилец" является столь же ревностным поклонником Блинды Блайт, как и он сам.

Добравшись до Лос-Анджелеса, Гей первым делом отправился на Голливуд-бульвар в поисках всемирно знаменитого Китайского театра. У входа он опустился на одно колено и благоговейно ткнулся хоботком в исторический асфальт, на котором запечатлелся крошечный след самой прелестной на свете ножки. Проезжавший мимо продюсер своим наметанным взглядом подметил этот рыцарский жест, и ему в голову тут же пришла идея сделать совершенно новую инсценировку "Сирано де Бержерака". Что же касается Гея, то он, засвидетельствовав таким образом почтение своей возлюбленной, взобрался на пухлое плечико какой-то совсем еще юной, начинающей голливудской звезды, подкрепился и стал думать, как бы ему увидеться с обожаемой Блиндой.

Сначала ему пришла в голову мысль свести знакомство с несколькими праздношатающимися, ленивыми и несостоявшимися голливудскими клопами и выведать у них, какой прачечной оказывает честь своим тончайшим бельем кинозвезда, дабы затем, на манер Клеопатры, явиться ей, завернувшись в какой-нибудь интимнейший предмет ее туалета. Однако, пораскинув мозгами, 0'Лири счел этот план несостоятельным: входить к любимой женщине с черного хода было не в его правилах. В следующую минуту он чуть не поддался сильнейшему искушению спрятаться за обшлаг какому-нибудь безумному любителю автографов и, как Фэрбенкс, прыгнуть на Блинду, когда та будет ставить свою подпись в блокноте. "Броситься на нее! - распалившись, бормотал клоп себе под нос. - Настоять на своем, невзирая на ее истошные крики и сопротивление! Впиться своим алчущим хоботком в ее нежную эпидерму!" Однако по природе своей Гей 0'Лири вовсе не был жестоким и вероломным насильником; существо мужественное и честное, он хотел, чтобы Блинда относилась к нему как к равному. Вместе с тем наш герой не мог, естественно, не сознавать, какая огромная пропасть простирается между бедным, никому не известным клопом и богатой и знаменитой кинозвездой. Как это ни было для него мучительно, Гей полностью отдавал себе отчет и в том, что их разделяет к тому же расовый барьер. Но Гей 0'Лири был не из тех, кто пасует перед препятствиями. "Барьеры для того и созданы, чтобы их преодолевать! - воскликнул он. - Я должен заставить Блинду относиться ко мне с уважением. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы меня уважали?!" И тут внезапно его осенило: "Кто я такой? Такой же артист, как и она, черт возьми! Выступают же блохи в цирке, бывают тараканьи бега, а чем клопы хуже?! Между прочим, нет ни одной труппы бродячих актеров, которую бы не сопровождали целые толпы моих крохотных живучих соплеменников!" Итак, решение было принято, и теперь следовало лишь, как говорится, "заявить о себе". Действовать через доверенное лицо Гей не хотел, рекламные агенты внушали ему подозрение, а потому оставался единственный путь: присоединиться к многочисленным статистам, которые обивали пороги киностудии Блинды Блайт в надежде получить какую-нибудь бросовую роль. Что ж, фортуна, как известно, улыбается смелым, и не прошло и месяца, как из студии вдруг выскочил помощник режиссера и взволнованным голосом прокричал статистам: - Эй вы, у кого-нибудь из вас есть клопы, признавайтесь! Клоп нужен до зарезу!

По толпе статистов пробежал шепоток, и они стали торопливо себя ощупывать. Вскоре профессиональные клопоморы, со свойственной им безжалостностью, погнали по бульвару к киностудии целую армию упитанных клопов, которых они приберегли, что называется, на черный день. Пока продолжалась вся эта brouhaha {Суматоха (фр. ).}, пока по всему городу, от Гоуэр-стрит до Калвер-сити, только и слышалось: "Давай! Пошевеливайся!", Гей решительным шагом вошел на киностудию и занял плацдарм на письменном столе продюсера. "Во всяком случае, - подумал наш герой, - буду первым в очереди".

Вскоре появились клопоморы, неся в склянках из-под лекарств и во флаконах многочисленных компатриотов Гея. Окинув своих соперников быстрым взглядом и убедившись, что все они в подметки ему не годятся, Гей с трудом сдержал презрительную усмешку.

- Нам нужен большой, откормленный клоп, - объявил продюсер, когда все собрались. - Роль небольшая, но выигрышная - ведь, согласитесь, не каждому клопу выпадает возможность сняться с самой Блиндой Блайт. Сцена в постели, крупный план. В сцене в гостинице он должен укусить ее в плечо. Эй, друг, твои клопики откуда?

- Из Мексики, шеф, - ответил импресарио, к которому обратился продюсер. - Лучше не найдете: бегают как зайцы - не поймаешь!

- Не годится, - холодно ответил продюсер. - Эта сцена играется на востоке страны, а я люблю натуральные съемки, в наше время ведь зрителя не проведешь. Поэтому, ребята, мне нужен клоп из Новой Англии, ясно?

И продюсер раскрыл лежавший на столе контракт. Клопоморы стали наперебой уверять его, что их клопы родом из Плимут-Рока и что в них течет кровь Лоуэллов, Кэботов и Лоджей. Пока продолжался спор, Гей окунул свой хоботок в чернила и бисерным почерком подписал контракт.

Все были потрясены.

- А ты, я смотрю, малый не промах! - воскликнул продюсер. - Такой нам и нужен. Пока вы тут глотки драли, - пристыдил он клопоморов, - этот чертенок быстренько разобрался что к чему и подмахнул контракт. Молодец! В кино иначе нельзя. Я сам так начинал, - добавил он, обернувшись к своему ассистенту, который расплылся в улыбке и подобострастно закивал головой.

Гея незамедлительно перенесли на съемочную площадку, где его появление было встречено громом аплодисментов.

- Мисс Блайт, может, вы хотите, чтобы в этой сцене вместо вас снимался дублер? - елейным голоском осведомился предупредительный ассистент. Гей похолодел.

- Нет, - отрезала мисс Блайт. - Вы же знаете, если снимается сцена с шампанским, я привыкла пить настоящее шампанское. Если же по сценарию меня должен укусить клоп, пусть кусает - я не боюсь.

- Запиши эти слова и передай их в отдел рекламы, - приказал продюсер другому ассистенту. - Давай, Джек! - крикнул он режиссеру. - Снимай, а я посмотрю, как получится.

- Надо бы сначала малость порепетировать перед съемкой, - возразил режиссер. - Принесите мисс Блайт рюмку коньяку.

- Не беспокойся, Бенни, - сказала Блинда. - Ради искусства я готова терпеть.

- Итак, Блинда, слушай меня внимательно, - сказал режиссер, раскрывая сценарий. - Ты только что рассталась с любимым человеком. Ты ушла от него, потому что слишком сильно его любишь. Будет ли Кэрью искать тебя - вот в чем вопрос. Тебя гложет тоска. Ты лежишь на кровати в захудалой гостинице и горько плачешь. И вдруг ты чувствуешь укус. Укус в то самое место, куда тебя целовал Кэрью. Над этой сценой мы будем работать, когда отдел реквизита, будь он трижды проклят, обеспечит нас наконец всем необходимым для съемки вечеринки в сельском клубе. Ты меня поняла, Блинда? Тs чувствуешь укус, и в первый момент тебе кажется, что это Кэрью.

- Да, Джек, по-моему, я тебя поняла.

- Ты поворачиваешь голову - а вдруг, чем черт не шутит, это все-таки он?..

- ... а это всего-навсего клоп, - закончила за него кинозвезда, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. - Все ясно. Думаю, у меня получится.

- Ну конечно, получится! Какие могут быть сомнения! Ложись на кровать. Грим! Где грим для мисс Блайт?! Слезы мисс Блайт готовы?

Но от хрустального флакона с искусственными слезами Блинда наотрез отказалась.

- Когда я думаю о Кэрью, Джек, - сказала она режиссеру с горькой усмешкой, - фальшивые слезы мне ни к чему.

Члены съемочной группы понимающе переглянулись и зашушукались. Безответная любовь решительной девушки к герою - любовнику, наглому, самоуверенному красавцу, ни для кого не была секретом, о чем позаботился отдел информации, ежечасно выпускавший срочные бюллетени о событиях, развивающихся на любовном фронте. Вся без исключения съемочная группа, будь то актер или осветитель, искренне сочувствовала кинозвезде, вызывавшей чувство глубокого уважения и неизъяснимого восхищения.

Ходили разговоры, что "сухарь Кэрью", как его прозвали молодые голливудские остряки, отлично разбиравшиеся в тонкостях мужской психологии, был человеком, который к любой форме любви относился с величайшим презрением, делая исключение лишь для своего горделивого профиля, - на него актер мог смотреть в зеркало часами. И этого человека-подумать только! безнадежно и страстно любила Блинда, та самая Блинда, которую предстояло укусить нашему герою.

Но вот режиссер что-то шепнул ассистенту, а ассистент, приложив к губам мегафон, громогласно объявил: - Тишина на площадке! Мисс Блайт и мистер 0'Лири репетируют!

Гей затрепетал. Еще бы: не каждому клопу удается в один присест стать знаменитым киноактером и счастливым обладателем обворожительной женщины. Блинда ткнулась головой в подушку и горько заплакала. Ее мраморные плечи судорожно вздрагивали от рыданий, и Гей приготовился к прыжку. "Сейчас мне бы очень не помешал батистовый платочек, - подумал он. - Я бы вытер им свой хоботок и сорвал аплодисмент. Зритель был бы необычайно тронут".

Но тут прозвучала команда: "Мистер 0'Лири!" - и наш клоп, взвившись в воздух, опустился на кинозвезду и с остервенением впился ей в плечо.

- Вот это да! - ахнул режиссер. - Ты видел, как он прыгнул?! - спросил он у продюсера. - Смотри, как кусает. Себя не щадит.

- Надо будет заключить с ним долгосрочный контракт, - сказал продюсер своему секретарю. - Запиши, чтоб я не забыл.

"Какого черта я сижу на плече у этой шлюхи? - недовольным голосом пробурчал себе под нос Гей. - Когда же наконец явится этот Кэрью? Сколько можно ждать?" Читатель, надеюсь, простит моего героя. Он просто в очередной раз выпил лишнего.

В этот момент по съемочной площадке разнесся низкий, хорошо поставленный голос: - Что здесь происходит? Юное дарование? Тянет на себя одеяло?!

Все с нескрываемым уважением - а Блинда и Гей с трепетом - повернулись к герою-любовнику, после чего мисс Блайт кокетливо нырнула под подушку, а Гей, совершив прыжок, побивший, вероятно, все мировые рекорды, приник к груди своего нового кумира, рыдая от стыда и восторга.

- Похоже, я пришелся ему по душе, - снисходительно хмыкнул великий актер. - Ну что, будем дружить, сынок? Неплохой материал для отдела рекламы, верно, Джек? - С этих слов и началась несколько необычная, однако весьма трогательная дружба двух киноактеров. Вскоре Кэрью и Гей стали неразлучны.

О следующем этапе в голливудской карьере Гея 0'Лири, с разрешения читателя, мы, пожалуй, умолчим. Говорят, правда, что все знать - значит все простить, но ведь, с другой стороны, чем меньше знаешь, тем меньше потом придется прощать. Скажем лишь, что Блинда по-прежнему беззаветно любила Кэрью, а Кэрью столь же беззаветно, со страстью и постоянством, редкими для Голливуда, боготворил свой горделивый профиль. Что же касается нашего героя, то его любовь к Кэрью поистине не знала границ.

Но довольно скоро про новоявленную кинозвезду поползли какие-то темные слухи. Чего о нашем герое только не говорили: носит-де сногсшибательные туалеты, заказывает костюмы фиолетового (!) цвета, щеголяет в женском (!) белье, нежится в ванне, наполненной французскими духами, устраивает безумные оргии в своем крошечном особняке в Бель-Эр. Одна голливудская газетенка намекнула на то, что неблагонадежные граждане, проникнув в кинематограф - самую процветающую отрасль американской промышленности, становятся чрезвычайно опасными. Еще немного - и вокруг имени Гея 0'Лири должен был разразиться шумный скандал, хранители нашей морали уже запаслись его фотографиями для демонстраций и пикетов.

Но время делает свое дело, и лицо Кэрью, по счастью, поблекло еще раньше, чем репутация Гея. Вскоре бывшего кумира Голливуда перестали приглашать на роль героя-любовника, и он вынужден был либо довольствоваться характерными ролями, либо стать продюсером, а поскольку характерные роли никогда не были его сильной стороной, наш герой счел за лучшее пойти в продюсеры, не подозревая, что продюсер сродни самому Господу Богу в том смысле, что он должен создавать новые звезды, если не хочет остаться без работы.

Впрочем, Кэрью от услуг своего друга-клопа отказываться не собирался. Специально для Гея писались великолепные роли, полные тонкого юмораи язвительной сатиры, но найти актрису, достойную играть с ним в паре, никак не удавалось. Наконец, после долгих поисков и многочисленных неудач, был составлен небольшой список претенденток. Кэрью пробежал этот список глазами, покачал головой и в сердцах швырнул его на свой туалетный стол.

- Все они никуда не годятся, - пробормотал он, - а это значит, что гениального продюсера из меня не получится.

В тот день Кэрью впервые за много лет отправился слать крайне собой недовольный. Поэтому, наверно, его кровь и показалась Гею в тот вечер какой-то бодряще горьковатой, в результате чего нервы у клопа успокоились, мозг прочистился, и по трезвому размышлению он понял, какое его друг Кэрью ничтожество. В такие моменты в памяти поневоле всплывает прошлое, давно забытые дни, юность, невинные забавы, живые лица родных и друзей.

Гей 0'Лири с отвращением отпрянул от груди своего бывшего друга и сорвал с себя по-декадентски изящные вечерние одежды, которые совсем еще недавно он так любил. В два прыжка, не столь манерных и неестественных, как в недалеком прошлом, клоп опустился на туалетный столик, рядом со списком претенденток. Чернильница была открыта, и он решил, что, только окунувшись в этом чернильном Иордане семь раз, ему удастся окончательно избавиться от социальной проказы. Выкупавшись в чернилах, Гей выбрался наружу и застыл на краю письменного прибора, дрожа и задыхаясь. Переведя дух, он с минуту постоял на месте, а затем, собравшись с силами, прыгнул на лежавший рядом с чернильницей список претенденток, после чего с изяществом фигуриста и медлительностью побывавшей в патоке мухи наш клоп изобразил на листе бумаги имя "Рози", причем таким же размашистым почерком, каким были написаны остальные имена претенденток.

Еще один прыжок, и он вновь, рыдая и задыхаясь, погрузился в горькие, клейкие, сгустившиеся от жары чернила. На этот раз наш герой к имени "Рози" присовокупил фамилию "0'Лири". Еще пять прыжков-и он целиком вывел ее адрес, после чего, полуживой, выбившийся из сил, черный, как вакса, но с сознанием выполненного долга, рухнул на промокательную бумагу.

Затея клопа удалась. Рози вызвали в Голливуд на пробные съемки, и, как вы догадываетесь, со всеми испытаниями девушка справилась превосходно. Гей, облегченно вздохнув, вновь нашел приют на ее пышной груди и, как встарь, стал питаться ее живительной влагой, в результате чего окончательно избавился от наваждения; рассеялось оно так же незаметно, как утренний туман. Прошлое ушло безвозвратно. Гей стал теперь совсем другим клопом, он завоевал право любить и быть любимым; избранница его была не только самая обворожительная ирландская девушка, не только величайшая из киноактрис, но и самая незаурядная личность на свете. А поскольку сама мисс О'Лири была теперь о себе такого же высокого мнения, как и ее возлюбленный, прожили они в мире и согласии долгую и счастливую жизнь.

ПРИДУМАННЫЙ МИСТЕР ВЕЛЬЗИ

Перевод. Загот М. , 1981 г.

Звoнят к чаю, - сказала миссис Картер. - Надеюсь, Саймон слышит.

Они выглянули из окна гостиной. В дальнем конце узкого неухоженного сада среди буйной красоты доживала свой век маленькая беседка - прибежище Саймона. Яблоня и груша перед ней росли слишком близко друг к другу - для пригородных садов это обычное явление, - ветви их переплетались и почти полностью скрывали беседку. Время от времени фигурка Саймона мелькала на фоне зелени: он с важным видом расхаживал взад - вперед, жестикулировал, строил гримасы и исполнял какие-то таинственные обряды - так часто ведут себя мальчишки, которые проводят долгие послеобеденные часы в дальних углах заброшенного сада.

- Вон он, проказник! - показала Бетти.

- Играет в свою игру, - пояснила миссис Картер. - К другим детям совсем подходить перестал. В беседку к нему зайти нельзя - прямо сцену устраивает. А приходит оттуда - только что с ног не валится от усталости.

- Он что же, не спит после обеда? - удивилась Бетти.

- Ты же знаешь Большого Саймона, - сказала миссис Картер. - Говорит, пусть ребенок выбирает сам. Конечно, ребенок выбирает беседку, а потом приходит домой бледный как полотно.

- Смотри-ка! Он услышал звонок! - воскликнула Бетти. И действительно, хотя звонок отзвенел целую минуту назад, казалось, что тоненький колокольчик задребезжал возле уха Маленького Саймона только сейчас. Они увидели, как он вдруг прервал свой спектакль, начертил на земле палочкой несколько волшебных линий и по горячей жухлой траве поплелся к дому.

Миссис Картер и Бетти вышли на крытую веранду. Это была комната для игр, в жаркие дни в ней пили чай. Когда-то здесь размещалась огромная кухня - этот высокий дом строился в конце XVIII века. А теперь стены были выкрашены кремовой краской, на стенах висела грубая голубоватая сетка, на каменном полу стояли обтянутые холстом кресла, над камином красовалась репродукция "Подсолнухов" Ван Гога.

С выражением отрешенности на лице в комнату вошел Маленький Саймон и удостоил Бетти небрежным кивком. Лицо его, заостренное к подбородку, напоминало правильный треугольник и было очень бледно.

- Ты вылитый сказочный паж! - воскликнула Бетти.

Саймон взглянул на нее.

- Нет, - ответил он.

В эту минуту открылась дверь, и на пороге, потирая руки, появился мистер Картер. Он был зубной врач и имел привычку то и дело мыть руки.

- Ты? - удивилась жена. - Так рано?

- Надеюсь, ты не очень огорчена, - сказал мистер Картер и легонько поклонился Бетти. - Два пациента перенесли свои визиты на другой день, и я решил прийти пораньше. Надеюсь все же, ты не очень огорчена.

- Ну не глупи, - укорила его жена. - Нет, разумеется.

- А вот Маленький Саймон, кажется, не знает, огорчаться ему или радоваться, - продолжал мистер Картер. - Ну-ка, Маленький Саймон, говори: ты огорчен, что мы почаевничаем вместе?

- Нет, папа.

- Как-как?

- Нет, Большой Саймон.

- Вот, теперь правильно. Большой Саймон и Маленький Саймон. Мы ведь с тобой друзья, верно? А раньше маленькие мальчики должны были называть своего папу "сэр". И если кто забывал - получал на орехи. По попке. Маленький Саймон! По попке! - заключил мистер Картер и снова принялся мыть ружи воображаемыми водой и мылом.

Мальчик вспыхнул - то ли от стыда, то ли от гнева.

- Зато теперь, - пришла на помощь Бетти, - ты можешь называть своего папу, как тебе нравится.

- А чем Маленький Саймон занимался после обеда? - поинтересовался мистер Картер. - Пока Большой Саймон был на работе?

- Ничем, - буркнул сын.

- Значит, ты провел день очень скучно, - сделал вывод мистер Картер. Это я по себе знаю, Маленький Саймон. Займись завтра чем-нибудь интересным и увидишь - скучно тебе не будет. Я хочу, чтобы он познавал жизнь на собственном опыте, Бетти. Я воспитываю его по своей системе, по новой системе.

- Я уже познал, - промямлил мальчик, и казалось, это говорит усталый, умудренный годами старец, - мальчишки часто играют эту роль.

- Едва ли можно что-то познать, - возразил мистер Картер, - когда целый день сидишь на мягком месте и ничего не делаешь. Если бы мой отец застал меня сидящим без дела, у меня надолго пропала бы охота сидеть.

- Но ведь он играл, - вступилась за сына миссис Картер. - Немножко, подал голос мальчик, беспокойно ерзая на стуле.

- Больше чем достаточно, - поправила его миссис Картер. - Каждый раз он приходит из своей беседки какой-то нервный, взвинченный. Все-таки днем он должен отдыхать.

- Ему шесть лет, - возразил мистер Картер, - и он вполне сознательный человек. Пусть выбирает сам, играть ему или отдыхать. Но во что же ты играешь, Маленький Саймон, если потом становишься нервным и взвинченным? Очень редко бывает, чтобы игра так захватывала человека.

- Ни во что, - отозвался мальчик.

- Так уж и ни во что, - не поверил отец. - Мы же с тобой друзья, так ведь? Ты можешь мне все рассказать. Я и сам когда-то был Маленьким Саймоном, играл в те же игры, что и ты. Правда, в годы моего детства еще не было самолетов. Ну с кем же ты играешь в эту интересную игру? Смелее, если мы не будем отвечать друг другу на такие безобидные вопросы, земной шар перестанет крутиться. С кем же ты играешь?

- С мистером Вельзи, - сдался мальчик.

- С мистером Вельзи? - переспросил мистер Картер и, вопросительно подняв брови, взглянул на жену.

- Это он выдумал такую игру, - объяснила та.

- Ничего я не выдумал! - выкрикнул мальчик. - Глупости!

- Знаем, какой ты сочинитель, - сказала миссис Картер. - А теперь еще и грубишь. Ладно, давайте поговорим о чем-нибудь другом.

- Как же он не будет грубить, - задал вопрос мистер Картер, - если ты говоришь, что он лжет, а потом сама предлагаешь переменить тему? Он делится с тобой своими фантазиями, а ты отмахиваешься от них. Вполне естественно, у него возникает защитная реакция. И вот тут-то он начинает лгать по-настоящему.

- Помните, по телевизору показывали "Эти трое"? - вставила Бетти. - Там было то же самое. Не совсем, конечно, но все-таки. Там девочка была бессовестной лгунишкой.

- Я бы ее живо усовестил, - заверил мистер Картер. - Прошелся бы хорошенько по одному месту и усовестил. Но Маленький Саймон не врет - он фантазирует. Правильно, Маленький Саймон? Эти твои игры - ты ведь их просто придумываешь?

- Совсем нет, - ответил мальчик.

- Придумываешь, - повторил мистер Картер. - А раз так, значит, тебе еще можно все разъяснить. Это даже хорошо, если у тебя богатая фантазия, если ты большой выдумщик. Только, друг мой, ты должен хорошо отличать выдуманное от настоящего, иначе твой мозг так и останется маленьким, а нужно, чтобы он вырос, стал таким, как у Большого Саймона. Поэтому не упрямься и расскажи нам о твоем мистере Вельзи. Как он выглядит? На кого похож?

- Он ни на кого не похож, - ответил мальчик.

- Ни на кого на свете? - удивился отец. - Тогда он, наверное, очень страшный.

- Ни капельки, - улыбнулся мальчиж. - Я его совсем не боюсь.

- И то хорошо, - сказал мистер Картер. - Иначе получилось бы, что ты пугаешь сам себя. Я часто говорю даже взрослым, что они просто пугают сами себя. Ну так какой же он? Смешной? А может быть, он великан?

- Когда как, - уклончиво ответил малыш.

- Когда как, - повторил мистер Картер. - Весьма неопределенно. Ну а все-таки скажи нам, как же он выглядит?

- Я люблю его, - сказал мальчик. - А он любит меня.

- Это очень сильное слово, - заметил мистер Картер. - Его лучше поберечь для чего-нибудь настоящего, к примеру, для Большого Саймона и Маленького Саймона.

- Он настоящий, - с жаром воскликнул мальчик. - И очень умный. Он настоящий.

- Послушай, - обратился к нему отец. - Когда ты идешь в сад, там ведь никого нет? Есть или нет?

- Нет.

- А потом ты начинаешь думать о своем мистере Вельзи, звать его про себя, и он приходит.

- Нет, - не согласился Маленький Саймон. - Я должен нарисовать линии. На земле. Палочкой.

- Это одно и то же.

- Нет.

- Маленький Саймон, ты упрямишься, - сказал мистер Картер. - Я пытаюсь тебе что-то объяснить. Я живу на свете дольше, чем ты, значит, я старше и умнее тебя. Ты должен понять, что мистер Вельзи - это просто твоя фантазия, не более. - Слышишь? Ты понял меня?

- Понял, папа.

- Ты его придумал. Он только так, понарошку. Мальчик смотрел на свою тарелку, чему-то улыбаясь про себя.

- Надеюсь, мои слова до тебя доходят, - произнес мистер Картер. - Я хочу только, чтобы ты сказал: "Я играю понарошку с неким человеком, которого я сам придумал и назвал мистером Вельзи". Тогда никто не скажет, что ты лжешь, а тебе будет ясна разница между вымыслом и реальностью. Мистер Вельзи - это вымысел.

Мальчик не поднимал глаз от тарелки. - Иногда он есть, иногда его нет, - не отступал мистер Картер. - Иногда он такой, иногда эдакий. Видеть его ты не можешь. А вот меня - можешь. Я - настоящий. Дотронуться до него ты тоже не можешь. Но ты можешь дотронуться до меня. А я - до тебя, - Мистер Картер вытянул большую белую руку зубного врача и взял своего маленького сына за загривок. На мгновение замолчав, он сжал пальцы. Мальчик еще сильнее втянул голову в плечи. - Вот теперь ты знаешь разницу между выдуманным и настоящим, - сказал мистер Картер. - Мы с тобой - это одно. Мистер Вельзи - совсем другое. Так кто же выдуманный? Ну давай, отвечай! Кто же выдуманный?

- Большой Саймон и Маленький Саймон, - последовал ответ.

- Не надо! - вскрикнула Бетти и тут же прижала руку ко рту, потому что какое же право имеет гость говорить "Не надо!", когда отец воспитывает сына по современной и научной системе? К тому же отца такое вмешательство раздражает.

- Что ж, мой милый, - сказал мистер Картер, - я уже сказал, что ты должен учиться на собственном опыте. Иди наверх в свою комнату. Ты узнаешь, что лучше - слушать старших или упрямиться как осел. Иди наверх и жди меня там.

- Неужели ты будешь бить ребенка? - воскликнула миссис Картер.

- Не будет, - ответил за него мальчишка. - Мистер Вельзи не позволит ему.

- Шагом марш наверх! - вскипел мистер Картер. Маленький Саймон остановился в дверях.

- Мистер Вельзи сказал, что никому не позволит обижать меня, - прорыдал он. - Он сказал, что превратится во льва, замашет крыльями и всех съест.

- Сейчас ты узнаешь, кто из нас настоящий, - прокричал отец ему вслед. - Не хочешь понимать по-хорошему, что ж-поймешь по-плохому. Придется тебе спустить штанишки! Но сначала я допью чай, - закончил он, обращаясь уже к дамам.

Те промолчали. Мистер Картер допил чай и неторопливо вышел из комнаты, не забыв вымыть руки невидимыми водой и мылом.

Миссис Картер не произнесла ни слова. Бетти тоже не знала, что сказать. Лучше бы они были заняты разговором - она боялась, что сейчас до их слуха донесется нечто ужасное.

Она оказалась права. Раздался душераздирающий вопль.

- Господи! - воскликнула Бетти. - Что это! Неужели он ударил его так сильно? - Она вскочила с кресла, ее наивные глаза заметались за стеклами очков - Я иду туда! - крикнула она, вся дрожа.

- Идем, идем вместе, - вскинулась миссис Картер! Идем наверх. Это кричал не Маленький Саймон.

На площадке второго этажа они увидели мужской ботинок со ступней внутри - он лежал, словно мышиная лапка, которую выронил кот.

КАНАТА ХВАТАЕТ

Перевод. Евдокимова Н., 1991 г.

Генри Фрейзера, глубоко убежденного, что почти все чудеса на свете делаются не без зеркал, послали служить в Индию. Не успел он ступить ногой на берег, как разразился громким хохотом. Те, кто его встречал, не без тревоги осведомились о причине столь буйного веселья. Генри ответил, что смеется при одной лишь мысли об Индийском фокусе с канатом.

На официальном завтраке, данном в честь его приезда, Генри испустил аналогичные пугающие звуки и дал то же самое объяснение, равно как и на военном параде, на званых обедах, в повозках рикш, на базаре, в клубе и на спортивной площадке за игрой в поло. Вскоре он прославился от Бомбея до Калькутты как человек, который смеется над Индийским фокусом с канатом, и стал наслаждаться заслуженной популярностью.

Но вот наступил день, когда Генри сидел у себя в бунгало и изнывал от скуки. Вошел бой и с подобающими поклонами доложил, что за дверью стоит факир, жаждущий чести развлечь сахиба Индийским фокусом с Канатом. От души смеясь, Генри дал согласие и вместе со стулом проследовал на веранду.

Внизу на пыльной земле огороженного участка стоял заметно истощенный старик туземец, а при нем были юркий подросток, объемистая плетеная корзина и громадная кривая сабля. Из корзины туземец вытащил метров десять толстого каната, сделал два или три пасса и подбросил канат в воздух. Там он и остался. Генри хмыкнул.

Мальчик подпрыгнул, обхватил канат всем телом и полез вверх, перебирая руками, как обезьянка. Добравшись до самого верха, мальчик бесследно исчез. Генри чуть не лопнул со смеху.

Вскоре туземец начал проявлять явные признаки нетерпения: задрав голову, он стал звать мальчика, постепенно переходя на завывание и крик. Он разрешал ему спуститься, он повелевал ему спуститься, он умолял его спуститься, он начал ругаться и сыпать страшными проклятиями. Мальчик, казалось, не обращал на все это внимания. Генри сотрясал воздух раскатами громового хохота.

Тогда старик, зажав в зубах огромную кривую саблю, вцепился в канат и сам полез вверх с поистине матросской сноровкой. Он тоже исчез, достигнув конца каната... Генри еще больше развеселился.

Тут неизвестно откуда раздались крики, пронзительный визг, а затем душераздирающий вопль. В воздухе показалась нога и тяжело шлепнулась на землю, за нею рука, другая нога и прочие части тела, а под занавес (не при дамах будет сказано) - голый зад, который грохнулся оземь, как бомба. На Генри напали корчи.

Наконец, держась за канат одной рукой и бормоча под нос какую-то скороговорку, на землю соскользнул и сам старик. С глубоким поклоном он вручил Генри лезвие, чтобы тот мог засвидетельствовать, что оно еще дымится от свежей крови. Генри схватился за живот.

Туземец, испытывая, по-видимому, угрызения совести, собрал тем временем расчлененные останки своего юного помощника, осыпая каждую часть тела сотнями горестных стенаний и ласковых слов, и сложил их все вместе в гигантскую корзину.

В этот миг Генри решил, что теперь самое время раскрыть карты; готовый поставить тысячу против одного за то, что (перед тем как его позвали на террасу) весь его участок наводнили зеркалами, он выхватил револьвер и расстрелял в разных направлениях все шесть патронов, надеясь угодить хотя бы в одно из коварных зеркал.

Ничего такого, разумеется, не случилось, но туземец подскочил от испуга, быстро огляделся и выудил из пыли у собственных ног омерзительную змейку, не толще карандашного грифеля, - ее убила случайная пуля Генри. Старик испустил вздох облегчения, вежливо коснулся тюрбана, снова обратился к корзине и проделал над нею два или три пасса. Тотчас же из нее выскочил непоседа мальчишка - целехонький, живой, улыбающийся, брызжущий здоровьем и озорством, пританцовывающий от радости.

Факир торопливо смотал канат и с поклоном подошел к Генри, чтобы поблагодарить его за спасение своей жизни от ядовитой змейки, которая оказалась не более и не менее как бенгальским крейтом: один укус, и человека одиннадцать секунд сводит колесом, а потом он валится на землю мертвый, как доска.

- Если бы не небеснорожденный, - сказал туземец, - я бы кончился на месте, а мой непослушный мальчик, моя гордость и отрада, лежал бы четвертованный в корзине, покуда слуги сахиба не снизошли бы выкинуть его останки на съедение крокодилам. Наши ничтожные жизни, наше убогое имущество - все в распоряжении сахиба.

- Чего уж там! - отмахнулся Генри. - Мне много не нужно: объясни, как делается этот фокус, иначе выйдет, что я смеялся над самим собой.

- Может быть, сахиб предпочтет секрет превосходной жидкости для ращения волос? - неуверенно спросил туземец.

- Нет, нет, - ответил Генри, - только фокус.

- Я владею тайной особого возбуждающего средства. Оно может пригодиться сахибу - не сейчас, конечно, а в более преклонном возрасте...

- Фокус, - потребовал Генри. - И не тяни резину.

- Хорошо, - сказал туземец. - Нет ничего более простого. Сахиб делает пасс, вот так...

- Погоди, - прервал его Генри. - Вот так?

- Совершенно верно, - подтвердил туземец. - Затем подбрасывает канат... Так. Видите? Он натягивается и застывает в воздухе.

- Действительно, - согласился Генри.

- Теперь мальчик может свободно влезть по нему, - продолжал туземец. Полезай, мальчик! Покажи сахибу.

Мальчик с улыбкой взобрался наверх и исчез.

- А теперь, - сказал туземец, - сахибу придется извинить меня, но я тотчас же вернусь. - С этими словами он сам залез наверх, по частям сбросил на землю мальчика и проворно вернулся к Генри. - Все это, - продолжал он, размахивая руками и ногами мальчика под носом у Генри, - все это доступно каждому. Правда, есть тут маленькая закавыка: пасс, что я делаю, когда воссоединяю тело. Если сахиб соблаговолит присмотреться повнимательнее... вот так.

- Вот так? - переспросил Генри.

- Сахиб усвоил его в совершенстве, - отозвался туземец.

- Очень интересно, - одобрил Генри. - Скажи, а что там наверху?

- Ах, сахиб, - улыбнулся туземец, - там нечто поистине упоительное.

Туземец проделал церемонию прощания и удалился вместе с огромной корзиной, исполинской кривой саблей и непослушным мальчиком. Оставшись в одиночестве, Генри несколько приуныл: от Декана до ущелья Кхибер он был известен как человек, смеющийся над Индийским фокусом с канатом, а теперь ему стало не до смеха. Генри решил хранить молчание, но, к несчастью, этого оказалось мало. На официальных завтраках, званых обедах, в клубе, на военном параде, на базаре и за игрой в поло от него ждали взрывов хохота, а в Индии каждому лучше делать то, чего от него ждут. Генри страшно невзлюбили, против него начали плести интриги, и вскоре его выгнали со службы.

Это было тем более досадно, что он успел жениться на даме с решительным лицом - весьма достойной, всегда подтянутой, ясноглазой, чуть слишком властной и ревнивой, как демон, но во всех отношениях - мэмсахиб высшего полета, которая отлично знала, в чем заключаются обязанности мужа. Она сказала Генри, что ему следует поехать в Америку и там нажить состояние. Генри согласился, супруги уложили вещи и отправились в Америку.

- Надеюсь, - сказал Генри, когда на горизонте показался Нью-Йорк, надеюсь, что наживу это самое состояние.

- Конечно, - откликнулась жена. - Ты должен проявить настойчивость.

- Хорошо, милочка, - сказал Генри.

Однако, высадившись на берег, он обнаружил, что все состояния уже нажиты (это открытие неизменно делает всякий, кто приезжает в Америку с подобной целью). Проскитавшись без места несколько недель, Генри приготовился снизить требования: он соглашался всего лишь на работу, потом - на плохо оплачиваемую работу и, наконец, на работу за харчи и ночлег.

До этой крайности супруги дошли в маленьком городке Среднего Запада.

- Ничего не остается, милочка, - сказал Генри. - Придется показать Индийский фокус с канатом.

Жена горько всплакнула при мысли о том, что мэмсахиб будет вынуждена демонстрировать столь экзотическое искусство в среднезападном городке перед среднезападной публикой. Она осыпала мужа упреками за потерянное место, за сомнительные мужские достоинства, за то, что он не уследил за ее собачкой и бедняжку на его глазах задавила машина, за взгляд, какой он бросил на парсскую девушку в Бомбее. Тем не менее доводы рассудка и голода возобладали; супруги отнесли ростовщику последнюю безделушку и вложили образовавшийся капитал в канат, вместительный саквояж и уродливый ржавый ятаган, который они высмотрели в лавке старьевщика.

Увидев сей последний предмет, жена Генри наотрез отказалась участвовать в затее, если ей не будет предоставлена главная роль, а Генри не удовольствуется ролью подручного.

- Но ведь, - начал Генри, с опаской проводя большим пальцем по источенному и зазубренному лезвию наводящего ужас ржавого орудия, - ты же не умеешь делать пассы...

- А ты меня научишь, - возразила жена, - и если что-нибудь случится, пеняй на себя.

И Генри научил жену. Можете не сомневаться, его инструкции были предельно точны. В конце концов жена все переняла, и осталось лишь вымазаться кофейной гущей. Генри наспех смастерил себе тюрбан и набедренную повязку; жена же украсилась сари и двумя пепельницами, позаимствованными в гостинице. Супруги облюбовали подходящий пустырь, собрали большую толпу, и представление началось.

Взлетел канат. Как и следовало ожидать, он остался натянутым в воздухе. Толпа с многоголосым хихиканьем зашептала, что все это делается при помощи зеркал. Перебирая руками, Генри не без пыхтения полез вверх. Добравшись до конца, он позабыл и о толпе, и о представлении, и о жене, и даже о себе самом, так изумило и восхитило его открывшееся перед ним зрелище.

Генри словно выполз из глубокого колодца на нечто вроде твердой почвы. Пейзаж вокруг него нисколько не походил на тот, что остался внизу, а напоминал индийский рай, изобилующий лесистыми долинами, беседками, ибисами и всякой всячиной. Однако изумление и восторг Генри были вызваны не столько прелестями ландшафта, сколько присутствием некой юной особы в одной из беседок, а беседка по странной случайности была наводнена венками, балдахинами и пологами, заросла зеленью и пестрела цветами, испускавшими дурманящий аромат. Девушка, являвшаяся, бесспорно, не кем иным, как гурией, обворожительным существом в крайне легком одеянии, явно ожидала Генри и приветствовала его с экстатическим пылом.

Генри, достаточно любвеобильный по природе, обвил руками шею девушки и пристально посмотрел ей в глаза. Они были поразительно красноречивы. Они, казалось, вопрошали: "Отчего бы и не побаловаться, пока светит солнышко?"Идея пришлась Генри весьма по вкусу, и он запечатлел на губах девушки длительный поцелуй, со смутным и беззаботным неудовольствием подсознательно отметив доносившиеся снизу завывания и вопли жены.

"Если у человека есть хоть капля такта или деликатности, - подумал он, - разве он позволит себе завывать и вопить в такую минуту?" И тут же перестал думать о жене.

Нетрудно вообразить его разочарование, когда сладостные объятия, в которых он покоился, вдруг разомкнулись. Он обернулся: перед ним предстала жена, доведенная до исступления, багровая от ярости, с демоническим гневом в очах, с зажатым в зубах страшным ятаганом.

Генри попытался встать, но жена опередила его и, не успел он спустить на пол левую ногу, угодила ему огромным зазубренным острием в филейную часть, в результате чего Генри не осталось ничего другого, как пасть ниц к ее ногам.

- Побойся бога! - вскричал он. - Это же фокус. Часть представления. Не принимай это всерьез. Помни о публике. Представление должно продолжаться.

- Оно и будет продолжаться, - заверила доблестная половина, полоснув его по рукам и ногам.

- Ох уж эти зазубрины! - вскричал Генри. - Сделай одолжение, милочка, прошу тебя. Поточи лезвие о какой-нибудь камень.

- Для тебя, аспида, и такое слишком хорошо, - ответила жена, не переставая разить и кромсать. Очень скоро Генри остался без конечностей.

- Ради всего святого, - взмолился он, - не забудь пассы. Дай я тебе все объясню еще раз!

- К черту пассы! - сказала жена и последним взмахом снесла ему голову; голова покатилась как футбольный мяч.

Жена, не мешкая, собрала разрозненные останки бедняги Генри и побросала их вниз под аплодисменты и смех толпы, более чем когда-либо убежденной, что все это делается при помощи зеркал.

Затем супруга схватила ятаган и хотела было последовать вниз за мужем, не из мягкосердечного намерения вновь собрать несчастного, а с целью полоснуть еще разочек-другой по наиболее крупным кускам. Но тут она почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидела божественного юношу с внешностью магараджи высшей Касты, совершеннейшего Родольфо Валентине {Валентине Родольфо - итальянский актер и танцор, кинозвезда Голливуда в 20-х годах, чье имя стало нарицательным для обозначения мужской красоты.}, в глазах которого явственно можно было прочесть слова: "Лучше возлечь на ложе страсти, чем воссесть на электрический стул".

Эта идея предстала перед женщиной во всей своей неоспоримой убедительности. Она помедлила лишь для того, чтобы просунуть голову в отверстие и крикнуть: "Вот что ожидает свинью мужа, который изменяет жене со скотиной туземкой", а потом смотала канат к себе наверх и вступила в беседу с соблазнителем.

Вскоре на место происшествия прибыла полиция. Вверху не было ничего, кроме воркующих звуков, словно там в свадебном полете кружили горлицы. Внизу в пыли валялись куски тела Генри, их уже облепили мясные мухи.

Толпа объяснила полиции, что это всего-навсего фокус, он делается при помощи зеркал.

- Вот как, при помощи зеркал? - сказал сержант. - Похоже, что об этого бедолагу разбилось самое большое из них.

НА ДОБРУЮ ПАМЯТЬ

Перевод. Ливергант А., 1991 г.

Молодой человек быстрым шагом поднялся по тропинке из долины в гору, где, утопая в зелени, ютилась деревушка. Его взгляду открылись пруд, утки, выкрашенный белой краской придорожный трактир с качающейся вывеской-словом, все привычные атрибуты уютной, чистенькой, тихой горной деревушки, каких так много в Сомерсете.

Дорога, а по ней и молодой человек прошли по самому краю обрыва мимо белой калитки, за которой в глубине большого фруктового сада из зарослей кустарника поднимался ладный домик с видом на раскинувшуюся внизу долину. Необычайно доброжелательный на вид старичок копался в саду. Когда прохожий - Эрик Гаскелл - подошел к калитке, старичок поднял голову.

- Доброе утро, - сказал он. - Чудесное сентябрьское утро!

- Доброе утро, - ответил Эрик Гаскелл.

- Сегодня достал свой телескоп. Я теперь редко спускаюсь в долину. Назад взбираться тяжело стало. Вид из окна да телескоп выручают. С их помощью вроде бы знаю, что происходит вокруг.

- Что ж, это хорошо.

- Еще бы. Вы мистер Гаскелл?

- Да. Кажется, мы встречались у священника.

- Так точно. А я вас частенько вижу. Вы все время здесь гуляете. А сегодня думаю: дай поговорю с юным мистером Гаскеллом! Заходите.

- Спасибо. Зайду на минутку.

- Как вам с супругой наш Сомерсет? - спросил старичок, открывая калитку.

- Замечательно.

- Моя экономка говорит, что вы с восточного побережья. Воздух там отличный, ничего не скажешь. Ее племянница у вас убирает. Вам здесь не скучно? А то у нас ведь не разгуляешься. По старинке живем.

- Нам здесь очень нравится, - сказал Эрик, садясь вместе с хозяином на белую скамейку под яблоней.

- Нынче, - сказал старичок, - молодежь старину любит. В наше время иначе было. Это теперь мы все в старых чудаков превратились. В первую очередь, конечно, капитан Фелтон, но и священник, адмирал, мистер Коперс - все чудаки. Вас это не смущает?

- Даже нравится, - заверил его Эрик.

- У каждого из нас свое хобби. У Коперса, например, антиквариат, у адмирала - розы...

- А у вас