Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой

Колмогоров Александр Григорьевич

В книге правнука ныне забытой русской писательницы Н. А. Лухмановой (1841–1907) и праправнука главного сибирского кожевенника Ф. С. Колмогорова (1824–1893) представлена увлекательная история семейных хроник, уходящих корнями в XI–XVI века.

Рассказы о бурной, почти авантюрной жизни «неистовой Надежды», приведшей ее на русско-японскую войну, о судьбах ее незаконнорожденных детей, а затем и внуков, среди которых немало людей известных и чрезвычайно интересных, их дневники, письма, стихи, воспоминания — все это читается на одном дыхании. На страницах книги читатель найдет и малоизвестные факты биографии музы Н. Гумилева — Татьяны Адамович, а также ее брата — поэта Георгия Адамовича.

Впервые представлены не публиковавшиеся ранее материалы из центральных и региональных архивов, музеев, семейного архива автора и других источников.

 

Предисловие

В 1997 году в Тюмени издательством «СофтДизайн» в серии «Невидимые времена» издана книга избранных произведений ныне забытой писательницы, публицистки, драматурга, лектора конца XIX-начала XX веков — Надежды Александровны Лухмановой (в девичестве Байковой, 1841–1907), волею судеб прожившей в этом сибирском городе 3 года. Книга вышла в год 90-летия её смерти под названием «Очерки из жизни в Сибири».

С ранних детских лет помню я пожелтевшие старые фотографии из фамильного альбома. Вспоминаю рассказы матери о годах детства, совпавших со становлением Советской власти в городе Сочи, о судьбах её многочисленных сестёр и братьев, о бабушке Манефе, о сгинувшем после ареста дедушке-садоводе — отце семерых детей, о таинственной прабабушке писательнице-баронессе и её молодом муже-инженере и моём прадеде из семьи известного тюменского купца. В то время эти рассказы не вызывали во мне желания окунуться в прошлое и заняться поисками своих генеалогических корней. Но, видимо, всему есть начало. Пришло и ко мне время «собирать камни» — фрагменты мозаики судеб людей, живших прежде нас.

В 1991 году двоюродный брат Борис Афанасьевич Вопияков (по матери Колмогоров) передал мне вывезенный им из мятежного Грозного небольшой семейный архив падчерицы нашего прадеда — Марии Викторовны Массен. Разбор и изучение фамильных реликвий послужили поводом увлекательнейших исторических и биографических исследований, поисков и находок, хотя, к нашему сожалению, «от героев былых времён не осталось порой имён…»

В центре повествования занимательные истории семейных родословных, уходящих корнями в польские, ливонские, скандинавские, русские летописи XI–XIV–XVI веков. Это события личной жизни и служения отечеству нескольких поколений разных фамилий, волею судеб оказавшихся в той или иной степени родства. Со страниц «Хроник» читатель узнает, от каких корней в Тюмени появились первые Колмогоровы, встретится с историческим персонажем — «царского величества московским дворянином» Фёдором Байковым, в 1654 году отправившимся из Тобольска во главе посольства в Китай.

Главное действующее лицо «Хроник» (ищите женщину!) — выпускница Павловского института, внучка курляндской баронессы Д. Г. фон-Пфейлицер-Франк — «неистовая Надежда» и её бурная, почти авантюрная личная жизнь с громкими судебными процессами. О ней говорили и писали, с ней полемизировали и ссорились, её хвалили, ругали, признавали и отвергали критики, писатели, издатели и философы от Н. Михайловского до В. Розанова, А. Суворина и Л. Толстого и, уже в наше время, сибирского прозаика и публициста В. Распутина.

Читатель имеет возможность проследить за перипетиями жизни Надежды Александровны в Петербурге, Москве и Тюмени, где она познакомилась со своими будущими мужьями — Афанасием Лухмановым, Виктором Адамовичем, Александром Колмогоровым, Михаилом Гейслером — и где родились и жили все четверо её незаконнорожденных детей — Дмитрий, Борис, Мария, Григорий.

Предоставим право каждому самостоятельно оценить ретроспективный взгляд автора на кожевенную столицу Сибири 1600–1900 годов, четырежды удостоенную посещением особами императорской фамилии, и взглянуть глазами петербурженки и дворянки на быт тюменского купечества 1880-х годов, «торговавшегося до изнеможения», но и «благодетельного до беспамятства».

Пройдут годы, окончатся безумства, и, замаливая грехи молодости перед своими детьми, Надежда Александровна отправится в 62 года (!) на русско-японскую войну, а по её окончании и в саму Японию! Фрагменты из её многочисленных репортажей свидетеля военных бедствий, взгляд из страны-победительницы на причины поражения России не оставят равнодушными ни одного читателя, как и полевые дневники её сына — капитана Бориса Адамовича.

Подробно прослеживается в книге прошлое рода Колмогоровых и судьба Филимона Колмогорова — «Первого кожевенника Тюмени», городского головы, благотворителя, садовода, библиофила, экспонента ряда промышленных выставок, завод которого видел в своих стенах одного из сыновей Александра II, немецких учёных-натуралистов Финша и Брема и адмирала Макарова.

Значительное место в «Хрониках» уделено судьбе сыновей Филимона и их вкладу в общественную жизнь Тюмени 1880–1900 годов и особенно преуспевшему на государственной службе Александру Колмогорову — строителю железной дороги Екатеринбург-Тюмень, действительному статскому советнику, начальнику Средне-Азиатской железной дороги.

Перед глазами читателя пройдут не менее захватывающие, чем у матери, судьбы детей Надежды Александровны:

Дмитрий Адамович (Лухманов, 1867–1946) станет известным капитаном дальнего плавания, директором-распорядителем Доброфлота, поэтом, писателем-маринистом, одним из первых Героев труда РСФСР, директором Морского техникума в Ленинграде и капитаном легендарного парусника «Товарищ».

Борис Адамович (1870–1936), пойдя по стопам отца, дослужится до генерала. Он пройдёт Русско-японскую войну и станет выдающимся военным педагогом — сподвижником великого князя Константина Константиновича в его реформах. Военный историк и писатель, создатель нескольких музеев, командир гвардейского полка в войне 1914–18 годов (Георгиевское оружие), помощник Военного министра. С развалом армии, генерал Адамович, не запятнав руки кровью Гражданской войны, эмигрирует в Югославию, где обессмертит своё имя на посту начальника Русского кадетского корпуса. История эмиграции — суть история Отечества. И об этом тоже в нашей книге.

Григорий Колмогоров (1878–1923?) по настоянию отца и состоянию здоровья переехал с семьёй на жительство в Сочи, где приобрёл землю и занимался садоводством и охотой. Имея семерых детей, был обвинён Советской властью в несуществующих преступлениях и в 45 лет сгинул в одном из её «исправительных» лагерей. Его стихам и письмам к брату Борису с берегов Чёрного моря, фрагментам воспоминаний сына — Фёдора Колмогорова и внука — Александра Колмогорова о жизни семьи в Сочи также нашлось место в книге.

Мария Адамович (1871–1934), письма которой к брату Борису с интересом прочтёт любой читатель, — сестра милосердия одной из церковных общин. Она встретит своё, увы, такое короткое женское счастье в браке с приват-доцентом Военно-медицинской академии Василием Массен. Мария Викторовна посвятит жизнь своим дочерям, с откровенными дневниками одной из которых, Ляли Массен, о жизни в Сочи — Майкопе — Одессе — Ленинграде в 1917–33 годах нам предстоит познакомиться.

Считаем необходимым осветить в «Хрониках» малоизвестные факты биографий:

— сводной сестры Дмитрия, Бориса и Марии Адамович (по отцу) — Татьяны Адамович (Высоцкой, 1891–1970), выпускницы Смольного и Института ритмической гимнастики, руководителя собственной балетной школы в Петрограде, подруги Анны Ахматовой и музы Николая Гумилёва;

— сводного брата Дмитрия, Бориса и Марии Адамович (по отцу) — Георгия Адамовича (1892–1972), члена гумилёвского «Цеха поэтов», одного из трёх «златоустов эмиграции», крупнейшего литературного критика Русского Зарубежья и создателя литературной школы «Парижская нота» — последнего аккорда «Серебряного века»;

— внука Лухмановой — Николая Лухманова (1904–1938). Прожив много лет с родителями в Китае и Японии, он в 1924 году окончил Восточный Отдел Военной академии Р.К.К.А. со знанием… 4-х языков! Дипломат, капитан РО ОКДВА, автор двух книг военной тематики трагически погиб в Хабаровске в годы сталинских репрессий. Но сохранилось его «расстрельное дело», с которым удалось ознакомиться автору;

— правнука Лухмановой — Александра Баранова (1923–1954), донёсшего до нас несколько страничек своих дневников из эвакуации времён Великой Отечественной.

Всё остальное любопытный читатель найдёт в моём скромном повествовании, которое, надеюсь, не покажется скучным и в какой-то мере послужит данью исторической памяти предков. Ведь жизнь поколений — это фамильные саги.

 

Часть первая

(1618–1855 гг.)

 

Истоки

Фамилия КОЛМОГОРОВ произошла от географического названия местности (топонима), где когда-то жили мои пращуры, и, соответственно, относится к группе наиболее древних, уходящих корнями в XIV век. Доля знати в таких наследственных семейных наименованиях гораздо выше, чем в любых других.

Как поселение КОЛМОГОРЫ, трансформированное по народной этимологии «холм», «горы» в Холмогоры лишь в начале XVIII века, впервые упомянуто по некоторым источникам ещё в новгородской грамотке XI века: «От Великого князя Ивана, от посадника Даниила, от тысяцкого Авраама и от всего Новгорода к Двинскому посаднику на Колмогоры и к боярам Двинским…». В официальном документе великого князя Владимирского и князя Московского Ивана Даниловича Калиты оно прозвучало в 1328–40 годах; по другим источникам — в 1355 году в грамоте сына Ивана Калиты — Иоанна II Иоанновича Московского (Кроткого). Так или иначе, но впоследствии все великокняжеские и царские грамоты адресовались сюда, вплоть до официального признания административной самостоятельности Архангельска в 1613 году, обращением: «На Двину, воеводе нашему» или «На Колмогоры, воеводе нашему».

Миграционные процессы привели Колмогоровых в Соль-Вычегодскую — Великий Устюг — Вологду — Хлынов (Вятку) — Гороховец (на р. Клязьме) и, наконец, в Пермскую землю времён первых Строгановых. С завоеванием Сибири Ермаком и последующими военными экспедициями носители этой фамилии появились на Среднем Урале, в Зауралье, расселившись до Якутии. В летописи освоения знаменитого Невьянского месторождения железной руды, близ Екатеринбурга, сохранилось имя его первооткрывателя — кузнеца Б. Колмогорова (1628 г.).

Оставил о себе память и казачий десятник, приторговывавший кожами и державший лавку в Томске — Макар Яковлев Колмогоров. Известно, что в 1637 году, налаживая со товарищами отношения с кочевыми народами на границе с Монголией, он три месяца выхаживал от ран калмыцкого посла Дурал-Табуна в его улусе, а в 1638 году в составе посольства В. Старкова и С. Неверова к Алтын-Хану достиг озера Урюк-нур, откуда вывез товару на 104 рубля.

Основывая новые поселения на бескрайних просторах Сибири, переселенцы с Колмогор увековечивали в названиях и географических ориентирах свою фамилию. И тому много примеров. В «Списках населённых мест Российской империи» 1864–71 годов значились:

— в Енисейской губернии (Енисейский округ, 2-й участок, левый берег Енисея) деревня Колмогоровское в 29 дворов при 71 жителе;

— в Тобольской губернии (Курганский округ) деревня Ново-Колмогорская при озере Куртале в 25 дворов при 198 жителях. Деревня Старо-Колмогорская при реке Тоболе в 18 дворов при 162 жителях;

— в Томской губернии (Томский округ, 2-й участок) деревня Колмогорова при реке Томь в 13 дворов при 75 жителях. В Кузнецком округе (2-ой участок) деревня Колмогорова при реке Иня в 10 дворов при 77 жителях;

— в Пермской губернии (Камышловский уезд) деревня Колмогорова при реке Каменка в 40 дворов при 339 жителях. В Шадринском уезде деревня Колмогорова при реке Исеть в 84 двора при 540 жителях.

И на современных картах сибирских регионов России можно отыскать:

— в Кемеровской области населённые пункты Колмогорова в Беловском и Яшкинском районах, посёлок Колмогоровский города Белово, Колмогоровское месторождение песка, Колмогоровский мыс у реки Кожух в Тисульском районе;

— в Красноярском крае Енисейского района деревня Колмогорова (по имени основателя — кузнеца Ивана Колмогорова) и т. д.

Из «Краткой энциклопедии по истории купечества и коммерции Сибири» и книги «Енисейское купечество» известны:

— тюменские, тобольские, семипалатинские, колыванские, томские, минусинские, красноярские, канские и иркутские купцы Колмогоровы;

— омский торговец мануфактурой — клиент московских торговых рядов И. П. Колмогоров;

— городской голова Туринска в 1767 году — Ефим Колмогоров.

Первое найденное мною упоминание о Колмогоровых в Тюмени относится к 1618 году. А в Дозорной книге № 5 Тюменскому городу и посаду за 1624 год (после первого крупного пожара 1620 года) среди 450 взрослых жителей мужеского пола прямо упомянут отставленный служилый человек, стрелец — Богдашка Фёдоров Колмогоров, как имеющий двор в остроге.

Вероятно, это и есть родоначальник тюменской ветви Колмогоровых, который в составе отряда ратных людей под водительством воевод Василия Сукина и Ивана Мяснова участвовал в основании самого города в 1586 году на месте лежащей в руинах бывшей столицы Тюменского ханства — Чинги-Тура.

После «тюменской беды» 1634–35 годов и прибытия на пепелище 500 холмогорских стрельцов город интенсивно строится, несмотря на значительные пожары 1668, 1684, 1687, 1695, 1697 и последующих лет. К 1700 году протяжённость острожных стен увеличилась до 1396 сажени, против 500 — в 1624 году. Среди городского населения (более 3000 человек при 750 дворах и «много заселённой» округи) появляются кожевенники, мыльники, промысловый элемент.

До сих пор нет однозначного мнения о пионерах кожевенного промысла Тюмени. По одной из версий, ими были кочевые бухарцы, первый караван которых прибыл к русскому острогу осенью 1595 года. Гостям, на всякий случай, отвели место на левом берегу Туры (против города), где они и основали свою Бухарскую слободу, занимая под постройки наиболее возвышенные участки «гривы» среди болотистой низины. В 1609 году сюда было переселено и малочисленное коренное татарское население с бывшего городища. Бытует и вторая версия: переселенцы северо-восточной Руси принесли в Зауралье секреты выделки кож, не отличавшихся, впрочем, высоким качеством из-за несовершенства технологии. И юфтевые кожи приходилось ввозить сюда из Пермского края.

В дозорной книге № 1276 за 1700 год среди посадских людей мы встречаем выходцев именно из этих земель: Алёшка Поспелов, Ивашко Коломинов, Ивашко Кокшаров — из Соли-Вычегодской; Якушко Паутов — из Устюга Великого; Ивашко Тотмянин — с Тотьмы; Андрюшка Матигоров и Митка Костылёв — с Колмогор; Афонка Ширяев — с Пинеги. Среди владельцев 50 торговых лавок жителей разных чинов верхнего посада значилась и лавка «в три затвора» Пронки Поликарпова Колмогорова .

Упомянуты в хрониках Тюмени таможенный голова Осип Колмогоров (1719) и староста посадских людей — Егор Колмогоров (1737). Среди совладельцев винокуренного завода на Цинге в Тюменском уезде (1740) отмечен посадский человек Колмогоров Василий Алексеевич (ок. 1705-?). Его сын — Иван Васильевич (ок. 1728–5.08.1797) — в 1760-х годах владел уже кожевенной мастерской, имел «торговое дело» и в 1794–97 годах состоял в купцах.

В 1767 году купеческое сословие Тюмени насчитывало 1580 граждан, из которых 191 состояли в 1-й и 2-й гильдиях! После «Манифеста от 17 марта 1775 года» количество гильдейских купцов в городе уменьшилось до 43, но уже к 1784 году возросло до 104. К концу XVIII века, при численности жителей в 5916 человек (1054 домов), город по размеру купеческого капитала (249 купцов) уступал в Сибири только Тобольску и Томску (1790)!

К 1800 году сын Ивана Васильевича — Кирик Иванович Колмогоров (ок. 1758-?) — ратман (1788–91) и купец 3-й гильдии (1794–99). После появления Высочайшего указа «О заведении в Сибири суконных, полотняных фабрик и кожевенных заводов» он перешёл в мещанское сословие, став мастером кожевенных дел. К 1816 году, объявив капитал в 1000 рублей, Кирик Иванович становится владельцем кожевенного производства, а в 1836 году и собственного заводика.

В 1808 году в Тюмени работали 75 кожевенных предприятий, и как минимум два из них принадлежали семье Колмогоровых, в том числе и вдове Ивана Васильевича (от второго брака) — Агафье Гавриловне (ок. 1750-?). В 1812 году один из безымянных Колмогоровых внёс 100 рублей на нужды армии.

Из ближайших родственников Ивана Васильевича мастерами кожевенных дел, помимо упомянутого уже Кирика Ивановича, числились: сыновья-мещане Григорий, Матвей и Степан Ивановичи; родной брат мещанин Дмитрий Васильевич (с 1816 года владелец кожевенного производства с объявленным капиталом в 1000 рублей) и его сыновья-подмастерья Иван и Яков Дмитриевичи.

Однако из четырёх внуков и внучатых племянников Ивана Васильевича Колмогорова кожевенное ремесло унаследовал лишь Василий Кирикович — городовой староста (1804), жертвователь денег «на пособия» при открытии Знаменского приходского училища (1820), бургомистр (1821–24) и купец (1848). Два его сына — Иван и Александр — дело отца не унаследовали.

Честь продолжить династию, выбиться неимоверным трудом и упорством из мещан, стать самым известным промышленником из всех Колмогоровых Сибири — первым кожевенником Тюмени и Тобольской губернии, 1-й гильдии купцом и потомственным почётным гражданином — выпала на долю Филимона Степановича Колмогорова (1824–1893), попечителя-благотворителя и моего предка по материнской линии.

В земле Тюмени спят мои прадеды: Стрельцы, служилые, мещане и купцы. Двуперстием крестились их отцы, О том поведали мне старой веры веды. На берегу Туры поставили острог, К Москве склонили лбы Кучума ханов И потянулись вереницы караванов — Через Тюмень Москву познал Восток!

 

Рождение мастера

20 февраля 1824 года в мещанской семье Стефана (в миру Степана) Кириковича Колмогорова (внука купца Ивана Васильевича) и его жены Стефаниды Григорьевны родился сын, нареченный при крещении Филимоном (с греческого — Верный, Надёжный, Однолюб).

В метрической книге градо-тюменской Вознесенской церкви среди его восприемников от купели указаны: мещанский сын Иван Колмогоров, вероятно, двоюродный дядя — Иван Григорьевич, и ямская дочь — Парасковья Перепалова.

В раннем детстве Филимон переболел оспой, оставившей на лице заметные, но не уродующие его, вечные отметины. С малых лет в нём проявилась недетская серьёзность к заботам, быту и жизни семьи и какое-то упорство в мальчишеских делах, удивлявшее родителей. Ребёнок рос юрким и сильным. Самостоятельно выучился грамоте и первым проявил инициативу — отдать его в обучение. И не в Знаменское приходское училище, а сразу в старейшее 3-классное уездное, ставшее его университетом. Учился с желанием, пользой и охотой, освоив и арифметику, и «хождение на счётах».

Однажды сын увязался за отцом к дяде Василию, державшему в Зареке кожевенное дело. Перебравшись через Туру по только что наведённому после паводка наплавному мосту и пройдя по улицам, унавоженным илом и высоренным одубиной, они вошли во двор, вымощенный тёсаными платами. К удивлению отца 12-летний Филимон, не торопясь в хозяйский дом, попросил отвести его в мастерские, стоявшие в глубине двора с отворёнными настежь воротами.

Степан Кирикович заметил, что сын совершенно спокойно реагировал на едкие, раздражающе крепкие запахи извести, дубильной кислоты, шакши и бог знает чего ещё, используемого в огромных количествах при выделке кож. Подростка не смущали ни сырость и грязь под ногами, ни вонь, исходившая от работающих мужиков, занятых мездрением, золением, дублением или сбивающих тупиками шерсть с мокрых шкур, разложенных на «кобылах».

Отец поспешил увести сына в чистую завозню, где двое работников занимались «бунчением» кож, только что привезённых от надомников-отделовщиков. Жадно вдыхая запахи свежевыделанного товара, отдающего древесной корой, дёгтем, салом, воском, мылом и… сандалом, Филимон на цыпочках подошёл к стопкам кож разной меры на расчерченных мелом квадратах пола и, присев, уткнул в них своё лицо. При этом его руки, скользя по поверхности, бережно мяли и разглаживали готовый к упаковке драгоценный товар. Степан Кирикович и бунтовщики в недоумении наблюдали сцену… таинства рождения кожевенного мастера!

Так или примерно так и началась в Зареке взрослая жизнь будущего Первого кожевенника Тюмени, определённого осенью 1836 года учеником приказчика с жалованьем 4 рубля в месяц на хозяйском довольствии.

 

Потомок патриаршего стольника

Александр Фёдорович Байков (род. 1807) из семьи служилых дворян Псковского наместничества по достижении 13-ти лет был определён отцом-комиссионером в 1821 году в одно из лучших в России учебных заведений — Горный кадетский корпус в С.-Петербурге на Васильевском Острове.

Справка. Байковы (в старину Бойковы) — древний российский дворянский род 2- ой половины XVI—2-ой половины XVII веков. Записаны в родословных книгах Псковской, Тульской губерний. Герб Байковых совершенно сходен с польским гербом Любич, к которому приписана польская фамилия Бойковских. Родословная представлена в Герольдию в 1797 году.

По одной из версий Бойковы появились в Москве на рубеже 1360/1370 годов, в свите князя М. Д. Боброка-Волынского (ок. 1340-после 1389), будущего воеводы великого князя Владимирского и Московского Дмитрия Ивановича.

В генеалогическом древе Байковых много славных имён начиная от городовых дворян, служивших «по выбору», до воевод, георгиевских кавалеров, дипломатов и… писателей. Мы упомянем из них только тех, кто так или иначе причастен к судьбам героев нашего повествования и к летописям первых сибирских городов — Тюмени, Тобольска, Тары, Мангазеи.

Уже в третьем колене родословной, ведущей своё начало от Якова Байкова и составленной в 1668 году в Поместном приказе, мы встречаем стрелецкого голову в Торопце (1610-е гг.) — Исака Петровича. Его выдвижение в разряд московских дворян связано со временем польско-шведской интервенции — участием «в московском сидении», то есть в обороне Москвы от поляков при Василии Шуйском. В боярских книгах 1626–27 годов он числился уже служилым человеком по Московскому списку: с 1629 по январь 1631 года был вторым воеводой на Таре, с 1634 по 1635 — первым воеводой на Валуйках (близ Белгорода), где, по-видимому, и умер.

Не меньшего успеха в службе достиг и сын Исака Петровича — Фёдор Исакович (родился до 1612 г.). Будучи только 22 января 1628 года повёрстанным в жильцы с определением поместного оклада в 450 четей и денежного жалованья в 15 рублей, дворянский сын начал быстрое восхождение по служебной лестнице. С 31 августа он уже стольник при дворе патриарха Филарета Никитича, родителя и соправителя царя Михаила Романова.

С 1634 года Фёдор вместе с отцом на Валуйках, где отличился при строительстве острога, укрепил его людьми и, «посланный с ратниками на татар, побил их». Наградой оказались 8 аршин сукна, выданные казной.

После смерти в 1633 году Филарета Ф. И. Байков был переписан в Московский список и по боярской книге 1635–36 годов числился в разряде дворян. Его поместный оклад вырос на 100 четей, денежный — на 8 рублей. Позже Фёдор Исакович, как и отец, назначается воеводой на Валуйках (1646–48). В 1649–51 годах он руководит постройкой укреплений в легендарном городе Мангазея на реке Таз. Подобной мерой правительство пыталось сохранить этот заполярный центр торговли сибирской пушниной. Но главное дело всей его жизни было ещё впереди…

Летом 1652 года в Москву прибыл монгольский посол Кушучиней в сопровождении торговых бухарцев и тобольского казака П. Малинина. Царский двор заинтересовали привезённые в качестве подарков товары, особенно «атлас желтый китайский с птицами и травами разных шелков, а иных и золотом», и возможность торговли с Китаем. Приказ Большой казны по распоряжению царя Алексея Михайловича решил закупать в казну восточные товары на тобольском рынке и готовить караван в Китай. Выбор возглавить важное мероприятие пал на Ф. И. Байкова, имевшего, видимо, покровителей среди приказной московской администрации.

С грамотой Сибирского приказа воеводе В. И. Хилкову от 21 января 1653 года и государевой казной на 50 тысяч рублей будущий посол прибыл в Тобольск 28 мая и развернул активную торговую деятельность. Уже осенью и затем на следующий год в Москву ушли два обоза «шолку сырцу, бархатов, и камок, и кутней, и зенденей, и выбаек, и дараг, и кушаков, и пестредей, и бязей, и полазов, и… тангутского ревеня на сумму более 1177 рублей».

Доставленные товары произвели должное впечатление на дворцовое окружение, изменив точку зрения московского правительства на миссию Байкова. Приказы «Посольский» и «Большой казны» в феврале 1654 года занялись подготовкой официального посольства к императору Шицзу. В сопровождении торгового каравана оно отправилось из Тобольска 25 июня 1654 года, но только 3 марта 1656 года прибыло в Канбалык (Пекин).

Более чем шестимесячные препирательства с цинскими придворными, требовавшими выполнения унизительных и заведомо неприемлемых для государевых слуг церемониальных обрядов, ни к чему не привели. Судьба посольства была решена. 4 сентября Байкову возвратили ранее принятые подарки и предложили покинуть столицу. Дополнительные переговоры также не удались. 31 июля 1657 года посольство вернулось в Тобольск…

Здесь неудачливый дипломат окончательно оформил первый вариант описания своего путешествия — «статейного списка», важнейшего, как оказалось, явления русской географической литературы второй половины XVII века. Вскоре царским указом Фёдор Исакович был затребован в Москву, куда и прибыл с тяжёлым сердцем в августе 1658 года.

К его счастью, после тщательного расследования причиной неудачи посольской миссии была признана внутриполитическая обстановка в самом Китае и «амурские события». 6 июня 1654 года произошло военное столкновение маньчжурского войска с отрядом якутских казаков О. Степанова на Сунгари и последующая неудачная осада казачьего острожка в устье реки Хумархэ в марте-апреле 1655 года.

С учётом значительного интереса сведений, представленных Байковым администрации приказов, результаты посольства не были признаны неудачными и сослужили свою роль при организации последующих дипломатических сношений 1658, 1668 и следующих годов. Косвенным подтверждением подобного основания служит факт увеличения в 1663–64 годах поместного оклада бывшего посла с 550 до 900 четей!

Не оставивший наследников, Фёдор Исакович скончался в 1664 году в Москве и по завещанию похоронен на кладбище при Настасьинской (Настасьи Премудрости) церкви, что в Житном ряду, позднее поглощённом Охотным рядом.

Могила посла затерялась с течением времени, но не сгорели рукописи, попавшие в 1665–66 годах в руки амстердамского бургомистра Витсена в бытность его в Москве в составе нидерландского посольства Якова Бореля. Впервые они были опубликованы парижским географом М. Тевено в 1666–72 годах. Впоследствии «статейный список» Байкова многократно переиздавался на разных европейских языках с 1689 по 1781 годы. Подлинное их описание в России появилось лишь в IV томе Новиковской «Древней российской вивлиофики» в 1773–75 годах в Москве.

Но вернёмся к делам Горного кадетского корпуса времён Александра Благословенного. Несмотря на очень высокую и растущую с годами оплату за обучение (650 рублей в год за своекоштного кадета), оно стоило большего. Кроме общеобразовательных дисциплин, иностранных языков и спецпредметов 8-го класса, здесь преподавали — архитектуру, минералогию, логику, рисование, каллиграфию, фехтование, музыку, пение и… танцы! Причём владению шпагой и политесу юных питомцев в синих мундирах с чёрными бархатными воротниками и обшлагами учили лучшие в столице мастера своего дела. Театральные представления кадетов славились в светском обществе. Именно из стен этого заведения вышел знаменитый трагик В. А. Каратыгин — гордость русской сцены. Выпускные экзамены воспитанников помимо столичной знати посещали поэт Жуковский, баснописец Крылов, историк Карамзин. Отчёты об этом помещались в газетах и журналах.

В декабре 1819 года корпус получил права аналогичные Благородным пансионам при Московском и Петербургском университетах.

5 мая 1822 года 14-летний кадет А. Байков удостоился чести лицезреть в стенах корпуса Высочайших особ: Императрицу Марию Фёдоровну и великую княгиню Марию Павловну с мужем. Воспитанник старшего класса Ф. Бальдауф от избытка чувств откликнулся на это событие следующими верноподданническими стихами:

Что наш смущает робкий взгляд? Что грудь объял восторг мгновенный? Ликуй, красуйся вертоград, Марии взором освещенный! Царица кротости, щедрот К тебе внимание склоняет И юных подданных сзывает Под сень избраннейших доброт. [20]

Можно только предполагать, как сложилась бы карьера «способного и достойного кадета» Александра Байкова, не оставь он корпус по состоянию здоровья. Определённый к статским делам чиновником 14-го класса, 18-летний коллежский регистратор 30 июня 1825 года поступил на государственную службу по военному ведомству.

 

Цесаревич в Тюмени

Лето 1837 года принесло жителям Тюмени зрелище невиданное в истории Сибири. Его очевидцы до самой своей смерти благодарили Создателя, сподобившего их ещё в этой жизни узреть сына помазанника Божьего Государя-Наследника Александра Николаевича на своей земле. Из уст в уста передавались детям, внукам и правнукам мельчайшие подробности того, что пришлось видеть и испытать в эти незабываемые дни.

Готовился к предстоящему событию и 13-летний Филимон. С вечера 30 мая составился уговор с ближайшими товарищами — пробраться окольными путями в середину главной улицы города, по которой ожидался проезд цесаревича. Но сделать им этого не удалось. Уже с раннего утра, несмотря на мелкий дождь, обыватели плотно заполнили прилегающие к центру улочки. Подростки смогли добраться только до церкви Всемилостивого Спаса, на пересечении Спасской и Иркутской улиц. Простояв весь день, промокшие и голодные, они уже было решили возвращаться по домам, когда около 8 вечера их оглушил внезапный колокольный звон всех городских церквей.

Через некоторое время со стороны ярмарочной площади послышался нарастающий гул, перешедший вскоре в многоголосные несмолкаемые русские «ура» и татарские «алла». Растерявшиеся друзья увидели перед собой вереницу дорогих крытых экипажей, остановившихся у открытых ворот церковной ограды. Через минуту из одного из них вышел очень высокий и очень молодой человек в глухом военном мундире с серебряными галунами на правом плече. Приветливо улыбаясь во все стороны, царёв сын, окружённый свитой, медленно вошёл в двери храма. Колокольный звон разом смолк.

После короткого молебна всё, только что увиденное мальчиками, повторилось с точностью до наоборот, и вереницы экипажей под возобновившийся колокольный звон двинулись по Благовещенской улице к центру города.

На следующий день было решено идти ранним утром к соборной площади смотреть с высокого берега переправу царевича на Тобольский тракт через широко разлившуюся Туру. Перевоз великого князя и наследника в специально построенной к этому случаю великолепной многовёсельной красавице-ладье, несмотря на команду из 14-ти молодых и рослых купеческих сыновей, занял, на радость зрителей, больше часа времени. И вскоре резвые тройки унесли Высокого гостя в губернский Тобольск.

Вечером 4 июня Филимону ещё раз посчастливилось увидеть цесаревича, возвращавшегося в город на «царской лодке» по Туре. Могли предполагать 13-летний подросток, провожая ранним утром 5 июня Августейшего путешественника у Триумфальных ворот, что через три десятка лет ему… как городскому голове выпадет честь принимать у себя в доме третьего сына Императора Александра II — великого князя Владимира Александровича! А ещё через 5 лет (в 1873 году) самому стоять у руля той самой лодки, встречая в Тюмени и четвёртого императорского сына — великого князя Алексея Александровича!!!

 

Кожевенное ремесло

Очень быстро Филимон перезнакомился не только со всеми работниками и приказчиками, но и с отделовщиками-надомниками, к которым приходилось доставлять продубленный товар, материалы для выделки и забирать готовый мягкий. При этом им велась вся бухгалтерия: кому, сколько и чего дано, и от кого и что принято. Тут же на месте выявлялся брак, снижающий денежные выплаты виновному.

Постепенно подросток научился различать шкуры животных не только по их видам — буйвол, корова, лошадь, верблюд, лось, олень (лань), баран, козёл, овца, коза, но и по возрасту и особенностям каждой группы. Например, отличить шкуру коровы-многолетки от молодой и молодой от яловой, а яловой — от телячьей и телячьей от телёнка-сосунка; выметок — от жеребка и жеребёнка-коланчика; козловую от козьей, сердовика — от хлебной русской белебеевской козлины и так далее.

Различные виды кож диктовали и 4 класса товара, а те, в свою очередь, и многочисленные способы их выделки.

Несмотря на древнейший промысел, кожевенное дело было очень трудоёмким производством. Неполный перечень процессов выделки шкур включал более 25 операций — от отмока и промывки сырья до прокатки и бунчения. Причём некоторые из них — золка, дубление — повторялись до 4–5 раз! Вот почему выделка кож занимала по времени от 3-х до 12 месяцев (подошвенный товар)!

Для обеспечения непрерывности производства в огромных количествах закупались на ярмарках и доставлялись в мастерские исходные материалы более 30 наименований: от золы и шадрика, дёгтя, древесной коры, шакши (помёта собак, кур, голубей) — до сандала, воска и даже… яиц. И всё это помимо оборудования, инструмента и инвентаря. Для «выхода» пуда готовых кож требовалось 5 фунтов ржаной (овсяной) муки, 20 — извести, 140 — корья, 2 фунта дёгтя и фунт ворвани (жир морских животных). Дрова, зола, дёготь, ржаная мука и таловая кора привозились из Тюменского и Туринского округов. Известь — из Екатеринбургского и Верхотурского уездов Пермской губернии. Ворвань, квасцы, сандал и другие красители — с Ирбитской ярмарки и т. д.

Сырые же кожи закупались на ярмарках (помимо городов Тобольской губернии) в Ирбите, Кургане, Петропавловске, Павлодаре, Акмолинске и даже в Оренбурге и Семипалатинске. Дальность и время года доставки диктовали один из пяти способов консервации сырья. Летом, например, оно крепко просаливалось (сушилось). Дешевле обходились водные пути транспортировки (6–9 % стоимости товара, против 30–35 % гужевым транспортом).

К 18 годам Филимон уже слыл признанным мастером, досконально разбиравшимся в сырых и отделочных процессах. Так как качество кож напрямую зависело от почасового режима каждой операции, он вёл и этот учёт. Даже передержка и несвоевременное перемещение кож в чанах или повышение температуры воды при промывке, не говоря уже о крупности нарезки дубильной коры или попадания комочков негашеной извести на кожу, приводили к потере прочности дермо и её распаду, сводя на нет все предыдущие затраты.

Крепкого, расторопного и властного хозяйского приказчика всё чаще и чаще величали по отчеству, подчиняясь его требованиям. Выезжая на многочисленные ярмарки, налаживая долгосрочные контакты с поставщиками сырья и покупателями товара, он терпеливо учился вести переговоры, заключать договора, производить в значительных суммах денежные расчёты с оформлением кассовых книг и расписок и, главное, оценивать надёжность партнёров в сделках.

Привозил он из поездок и меткие сибирские выражения, которые с лёгкостью запоминал и часто повторял среди работников: «Вес да мера — Христова вера», «Вес — не попова душа», «Простота — хуже воровства», «В добре худа нет», «Одна голова не бедна, а бедна, так одна», «Скоро — не споро», «Свой своему по неволе друг», «Смотри в оба, а в один немода». Но особенно грели душу поговорки о деньгах: «Деньга деньгу зовёт», «Нет за кожей, не пришьёшь и к коже», «Денежка не бог, а полбога есть», «Тот прав, за кого праведные денежки молятся» и другие.

Упорству и закалке характера способствовало и участие с 13 лет в качестве «зажигальщика» в основной забаве мещанского общества — кулачных боях «стенка на стенку» между обывателями различных частей города (Большое — Малое городище, Зарека — Затюменка, Потаскуй — Тычковка). С осени до Рождества бои проходили по воскресеньям и праздникам в двух местах одновременно, а зимой на льду Туры у казённой пристани или за монастырём. Сообщения о подобных «мероприятиях» с участием до… 600 бойцов можно проследить по хронике городской жизни вплоть до конца 1904 года.

Любил разминаться молодой приказчик и в цеху: вытащив из зольника клещами огромную кожу буйвола и разложив её «на кобыле», с наслаждением сбивал тупиком шерсть и верхний роговой слой до чистого голья.

 

Коммерции советник Лухманов

В год появления на свет у тюменского мешанина С. К. Колмогорова сына Филимона в далёкой Москве у 60-летнего коммерции советника и потомственного почётного гражданина Д. А. Лухманова (1764–1841) во втором браке родился младший сын, наречённый при крещении Афанасием.

Родоначальником фамилии, оставившей заметный след в истории московского купечества 1800–1840 годов, являлся посадский человек города Гороховца (на Клязьме реке при впадении её в Оку) Василий Лухман, известный с 1623 года. Его потомок из мещан, только в начале 1790-х ставший московским купцом Садовой Набережной слободы, уже в 1802 году вошёл в 1-ю гильдию этого уважаемого сословия.

Положение обязывало. И Дмитрий Александрович обзавёлся личным домовладением (11–13) на Б. Лубянке, где позже построил новый дом и расширил торговые помещения. Природа одарила преуспевающего владельца торговых предприятий чувством прекрасного. В 1800 годах это проявилось в открытии собственной книжной лавки в одноэтажном флигеле дома Пашковых на Моховой (затем на Б. Лубянке), но вскоре переросло в собирательство предметов старины.

С началом войны 1812 года купец жертвует 35 000 золотых рублей на защиту Отечества, его имя занесено на мраморную стену Храма Христа Спасителя (участок 28, за алтарём). Как коллекционер Лухманов становится известен с 1813 года, когда приобрёл в подмосковном имении «Софрино» графини Ягужинской семь рисунков на полотне мерою 8 на 6 аршин. «Деяния Апостолов» — те самые, кои изображены на славных «картонах Рафаэлевых», писанных художником в 1515 году для Ватикана по заказу папы Льва X, неведомыми путями оказались в Стокгольме. В 1721 году во время переговоров со Швецией, закончившихся подписанием Ништадтского мира, их увидел и вывез в Россию будущий генерал-прокурор Сената и граф П. И. Ягужинский.

В 1815 году бывший Обер-полицмейстер Москвы сенатор П. Н. Каверин, махнув рукой настоявший в руинах после страшного пожара обширный Монетный двор с многочисленными лавками Охотного ряда (на территории нынешней гостиницы «Москва»), продал весь участок Лухманову. Предприимчивый купец отстроил на пепелище новые каменные торговые ряды. Единый ансамбль городского торжища, принёсшего владельцу немыслимые доходы, подчёркивали трое ворот со стороны Тверской, «Охотного ряда» и со двора Курманлеевой.

В благодарность Отцу Небесному за успешное предприятие купец в 1817 году обновил живопись на Церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы (Б. Лубянка, 3).

А вот как описывал в 1820 году журналист «Отечественных записок» П. С. свои впечатления о развалах антиквариата в торговых помещениях этого московского предпринимателя: «… Введу тебя в магазин г-на Лухманова, в коем увидишь ты образчики богатств всех веков, всех земель и во всех родах. Картины, мраморы, бронзы, фарфоры, кристаллы поражают повсюду взоры посетителя; жемчуги, бриллианты, яхонты, изумруды являются в разных видах и изменениях. Можно смело сказать, что ни в Лондоне, ни в Париже, ни в одной столице в свете нет подобного вместилища сокровищ искусств и природы, и нет человека, который бы ни нашёл здесь чего-нибудь по своему вкусу…

Обладатель сих сокровищ есть также человек необыкновенный. Одарённый от природы самым тонким вкусом и проницательностью, он скоро образовал себя так, что никто не может равняться с ним в сей части…»

Имя светлой личности храмоздателя Дмитрия Александровича Лухманова увековечено в построенных им и поныне действующих в московском районе Косино-Ухтомский Свято-Успенском (Успения Пресвятой Богородицы) и Свято-Никольском (святителя Николая Чудотворца) каменных храмах. Они были возведены в 1818–26 годах на берегу Белого озера в бывшей царской вотчине, приобретённой купцом у последней её владелицы из потомков дворянского рода Телепнёвых в 1814 году. К 1839 году весь храмовый комплекс в селе Косино, включая и старую деревянную церковь, обнесли оградой с башенками, отчего своим внешним видом он стал напоминать некий монастырь.

77 лет от роду 1-й гильдии купец и владелец имения похоронен у западной двери Успенского храма августа 18 дня 1841 года в 7 часов пополудни, о чём и сейчас напоминает прихожанам надпись на чугунной надгробной плите. Как дань памяти поколений в 2004 году в Москве появилась Лухмановская улица.

Добавим, что оценочная стоимость жилой недвижимости Д. А. Лухманова (домовладение 347 в 4-м квартале Тверской части) и его жены А. А. Лухмановой (домовладение 354 в 4-м квартале Арбатской части), приведённая в Московском адрес-календаре К. Нистрема (т. 3) за 1842 год, составляла весьма внушительную по тем временам сумму — 191 428 рублей серебром!

После смерти родителя 17-летний Афанасий под влиянием и с протекции шурина — ротмистра князя И. В. Волконского — поступает на военную службу унтер-офицером в гусарский Его Величества Короля Нидерландского полк в городе Ленчиц Царства Польского. По всей видимости, он имел для этого достаточную подготовку, так как в его формулярном списке имеется запись: «читать и писать умею, российскую историю, географию и арифметику знаю».

Через 3 года молодой гусар за отличие производится в корнеты (первый офицерский чин в кавалерии). Однако, отдав дань военной романтике и в какой-то степени разочаровавшись в ней (в походах и делах против неприятеля не был, особых поручений от начальства не имел, орденами не награждался), поручик А. Лухманов, не имея замечаний по службе, увольняется из армии «по болезни». Будучи состоятельным наследником отцовских капиталов и недвижимости он возвращается в богатую и хлебосольную Москву.

 

Молодые годы купца Колмогорова

К 22 годам Филимон отработал на чужих заводах почти 10 лет. За его плечами были доскональные знания кожевенного сырья и способов его выделки, связи и знакомства с поставщиками и покупателями товара. Имелся и небольшой, скопленный трудом и потом капитал. В какой-то момент пришла и уверенность в открытии собственного дела.

Законы государства, поощряя развитие промышленности и торговли, способствовали установлению свободы предпринимательства и ограничивали государственный контроль. Жалованная императрицей Екатериной II «Грамота на права и выгоды городам Российской Империи» от 21 апреля 1785 года давала «всякому, какого бы кто ни был состояния», вступать в купеческие гильдии при заявленном капитале от 1000 рублей. Тюмень как главнейший город сбыта фабричных и мануфактурных товаров, поступающих через Екатеринбург и старейшую в Сибири Ирбитскую ярмарку, представляла в плане торговли широчайшее поле деятельности. Одновременно она замыкала на себе караванные пути из Китая (через Кяхту — Томск и Семипалатинск) и Средней Азии (через прилинейные Троицк и Петропавловск).

Но установленная Тобольским наместничеством в 1787 году для Тюмени Васильевская ярмарка заглохла уже к 1817 году. Открытая 15 января 1845 года новая ярмарка также не выдержала конкуренции с Ирбитской. Продажа товаров на ней уже к 1859 году упала с 1 030 000 до 210 070 рублей и затем на долгие годы скатилась, увы, до оборотов скромного торжка.

Будущий заводчик, не имея достаточных средств на открытие собственного производства, на первых порах ограничился торговлей сырьём и сбытом чужого кожевенного товара. С этой целью в 1846 году он вступил в купеческую гильдию, заявленный капитал в которую составлял уже 8000 рублей, одолжив необходимые средства в виде займа у родственников.

Мечтая о большем, Ф. Колмогоров 5 ноября того же года подаёт прошение в городскую думу об отводе ему земли под мастерские в 3-м квартале Зареки, рядом с хозяйством его дяди Василия Колмогорова. Участок по 25 сажен в длину и поперечнике располагался по улице Б. Заречная. Выписал себе Филимон из Москвы и только что поступившую в продажу «Купеческую арифметику. Руководство для купцов» А. А. Штейнгауза, пополнив ею свою пока ещё маленькую домашнюю библиотечку.

Последующие четыре года хлопотной торговой жизни не охладили пыла молодого купца. Его довольно скромные доходы оказались достаточными, чтобы позволить себе уже в 1850 году обзавестись собственной семьёй. К этому времени в городе (при 10 618 жителях) насчитывалось 390 гильдейских купцов, 32 фабрики и 272 лавки.

Избранницей 26-летнего Филимона стала 18-летняя тюменская купеческая дочь Парасковия Фёдоровна Барашкова (род. 21.07. 1831 г.) из семьи, долгие годы державшейся старой веры. Восприемниками при её крещении были родной брат Иосиф и купеческая жена Наталия Васильевна Барашкова.

Многолетние притеснения старообрядцев со стороны правительства и официальной церкви, компромиссы со Святейшим Синодом, в том числе и появление Единоверческой церкви, с годами сгладили остроту противостояния.

Подавляющая часть староверов перешла в православие, привнеся в него истовость своего духовного мира, ревностное исполнение церковных служб, обрядов и треб.

Дед невесты — купеческий сын Иван Васильевич (ок. 1770-?), 3-й гильдии купец-кожевенник и «старообрядец поморского толка выгопустынного жительства» — до самой смерти содержал молельный дом беспоповцев, что не мешало ему, однако, избираться и ратманом (1794–97 гг.), и даже бургомистром (1803–06, 1815–18 гг.). Его сын, отец Парасковии — Фёдор Иванович (ок. 1802-?), мастер кожевенного дела, — перешёл из раскола в православие всего лишь за четыре года до рождения дочери.

Именно из семьи Барашковых попадут позже в обширную библиотеку Колмогоровых старопечатные (дониконовские) богослужебные книги-фолианты. Среди них окажется и знаменитый «Апостол» московского издания января 1644 года с маргиналиями первого его продавца, автографом и печатью двух поколений Колмогоровых (сохранившийся до наших дней в Тюмени в собрании музея «Поляки в тюменском крае»).

Венчание молодых состоялось 10 мая в Вознесенской церкви. Поручителями по женихе и невесте состояли: купеческий сын И. А. Решетников и купец С. Ф. Струнин; мещанин И. С. Колмогоров — 18-летний и единственный брат жениха. Родители невесты — тюменский купец Фёдор Иванович и Феофания Васильевна — не поскупились и дали за дочерью приличный капитал, позволивший молодому мужу уже в конце 1853 года открыть собственное кожевенное дело.

Только к этому времени подоспело решение городской думы об «отдании означенного места Ф. С. Колмогорову за 2 рубля серебром и выдаче свидетельства». Задержка ответа на 6 лет объяснялась «проверкой заявления полицией города на предмет отсутствия препятствий для запрашиваемой постройки»!

Собственное производство 29-летний Филимон начал с сарая и рабочей избы, но к 1860 году во дворе вырос настоящий, с полным циклом, кожевенный завод. В июле 1864 года его территория значительно расширилась за счёт места (во 2-м квартале 2-ой части в Вознесенском приходе), доставшегося племяннику по наследству от умершего дяди В. К. Колмогорова, сыновья которого Иван и Александр, увы, не пережили отца.

В 1855 году тюменские кожевенники поставили на нужды армии 12 000 пар кавказских (по рубль 65 копеек) и 85 000 армейских сапог (по 75 копеек за пару) на общую сумму в 83 550 рублей. Доставку готового товара до казанского склада обеспечил «на свой счёт» купец К. Шешуков. Вероятно, именно этот успешный самородок и познакомил земляков-предпринимателей с «Записками Казанского экономического общества». С 1854 года ежемесячное издание являлось кладезем новинок и рекомендаций по многим отраслям хозяйствования, в том числе и кожевенного производства Зауралья. С 1858 года среди корреспондентов «Записок» стали появляться имена и тюменских умельцев — М. А. Рылова и Н. М. Чукмалдина.

К 1852–55 годам относится и первое «крещение» купца общественными обязанностями, которых в дальнейшем у него будет предостаточно. 28-летний Филимон Степанович избирается заседателем тюменского городового суда. Очевидно, его деятельность на этом поприще оказалась достаточно активной и успешной, поскольку была отмечена благодарностью городской Думы с выдачей похвального листа «За усердную службу в Тюменском Городовом суде 1852–55 годов».

Торгуя по ярмаркам и тем самым приумножая свой капитал, тюменские купцы наряду с другими почитали за долг жертвовать серебром на общественные нужды местного общества. Так, во время Никольской ярмарки в Ишиме Ф. Колмогоров, И. Решетников, С. Трусов вносят деньги на женскую школу, заслужив признание губернского начальства.

 

Баронесса Доротея

После отъезда в 1730 году из Митавы в С.-Петербург двора вдовствующей герцогини Анны (Кетлер), вскоре взошедшей на российский престол под именем императрицы Анны Иоанновны (1730–1740), потянулись в Россию и многочисленные мелкопоместные, но тщеславные курляндские дворяне, надеясь на милости бывшего сюзерена. Впрочем, многие из них оказались достойными нового отечества. Наряду с другими появились на берегах Невы бароны фон-Пфейлицер-Франк и фон-Шлиппенбах.

Справка: Род фон-Пфейлицер-Франк (Pfeilitzer-Franck) идёт от Клауса Франка, в 1407 году имевшего поместье в Ливонии. Внесён в матрикул курляндского дворянства 17.10.1620 года. Члены этого рода в высочайших указах, грамотах на ордена, патентах на чины и в других официальных документах Российской империи, начиная с 1823 года, именовались баронами. Определениями Правительствующего Сената (от 10.06. 1853 и 28.02. 1862 гг.) за этой дворянской фамилией признан баронский титул.

Титулярный советник барон Герман Казимирович фон-Пфейлицер-Франк от брака с урождённой Каролиной фон-Шлиппенбах (Caroline Schlippenbach) имел пятерых сыновей и дочь. Известно, что с 1816 по 1825 год все братья служили в Ахтырском гусарском полку:

Фридрих-Отто-Карл (Фёдор Ермолаевич 1786–1857) — действительный статский советник и кавалер многих орденов с 1838 по 1850 год имел честь состоять Екатеринославским губернским предводителем дворянства;

Отто-Герман (Отто Ермолаевич 1788–1844) — боевой офицер, участник Бородинского сражения (ранен) и заграничного похода русской армии. Выйдя в отставку полковником, преуспел и в статских делах, дослужившись до действительного статского советника — Екатеринославского гражданского губернатора, Таганрогского, Ростовского, Нахичеванского и Мариупольского градоначальника. Кавалер многих российских орденов;

Георг-Виллибальд (Егор Ермолаевич 1794–1832) — боевой офицер, участник сражений при Смоленске, Бородино (ранен, орден Св. Анны «За храбрость»), Малоярославце и заграничного похода русской армии в войнах 1812–15 годов. Косвенно причастный к тайному обществу декабристов — привлечён к следствию. Находился в Петропавловской крепости с 14 февраля по 7 июля 1826 года, после чего был «определён на исправительные меры наказания» — службу в Уральском гарнизонном батальоне Оренбургского корпуса. Уволенный из армии «за ранами» (с производством в майоры, мундиром и пенсией), он уехал в Таганрог к брату Отто Ермолаевичу, где и умер.

Дочь — Доротея Германовна (Дарья Ермолаевна 1789–1865) — окончила в Петербурге Императорское Воспитательное Общество благородных девиц — 12-й выпуск 1809 года. Выйдя замуж за чиновника Д. А. Мягкова (1772–1830), она не была счастлива в браке, несмотря на рождение троих детей. Её супруг, упрямый и неуравновешенный по характеру, оставил службу в чине коллежского асессора и, ощутив свою власть над именьицем с деревенькой, расслабился от вседозволенности. Легко впадая в гнев, новоявленный помещик создал невыносимую семейную обстановку, не останавливаясь перед оскорблением и даже рукоприкладством в отношении жены-немки, смеющей возражать и отстаивать достоинство своё и детей.

По воспоминаниям внучки Надежды лоб бабушки всегда закрывала чёрная «бархатка», скрывавшая глубокий шрам от удара деда. Один из таких яростных приступов своеволия и самодурства закончился неумышленным убийством собственного малолетнего сына. Доротею с двумя детьми спасли от расправы разъярённого мужа крепостные. Самого главу семейства от тюрьмы избавила только смерть от горячки во время нахождения под судом.

Из воспоминаний внучки: «Бабушка была высокого роста и ходила так, как в моём воображении должна была ходить царица. Её всегда и все, начиная с отца и матери, боялись, но не страхом, а особенным уважением, как высшее существо; в её присутствии все подтягивались, всем хотелось удостоиться от неё похвалы или поощрения. Я помню на ней платья только трёх цветов: в обычные дни — чёрное шёлковое или бархатное, перламутровое и белое — в большие праздники и в дни её причастия; ни колец, ни золотых вещей она не носила, но кружева на ней вызывали завистливые похвалы и удивление. Её густые волосы были цвета старого серебра без малейшей желтизны: причёсывалась она прямым пробором, гладкими бандо и короткими буклями, скрывавшими уши. Лицо с большими карими, строгими и в то же время необыкновенно добрыми глазами всегда было бледно, как слоновая кость. Она никогда не сердилась, но в минуту неудовольствия смолкала, глядя пристально и грустно на виноватого…»

Оставшись вдовой, баронесса Доротея приняла казённое место наставницы в одном из столичных приютов и отдала себя детям, устраивая их судьбу. Её дочь Надежда Дмитриевна вышла замуж за чиновника военного ведомства потомственного дворянина А. Ф. Байкова и родила ему пятерых детей, но счастьем и гордостью матери стал сын Николай, в семье которого она безбедно доживала старость.

Получив, видимо, хорошее домашнее воспитание и окончив лицей, 18-летний юноша начал государственную службу. Уровень его способностей оказался таковым, что уже в 33 года Николай Дмитриевич, будучи чиновником 2-го отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, удостоился «генеральского чина» — действительного статского советника — и казённой квартиры. К 1880 году — он среди высших сановников государства: тайный советник, присутственный сенатор (по департаменту Герольдии) и кавалер царских и императорских орденов — Св. Станислава и Св. Анны 1-ой, Св. Владимира 2-ой степеней и ордена Белого Орла.

 

Часть вторая

(1841–1865 гг.)

 

Дочь коллежского асессора

2 декабря 18.. года в С.-Петербурге в семье чиновника комиссариатского департамента Военного министерства коллежского асессора А. Ф. Байкова родилась дочь, названная по имени матери — Надеждой. Девочка была пятым ребёнком у родителей и имела сестру Варвару, братьев Андрея и близнецов Фёдора и Ипполита.

Год появления на свет, тщательно скрываемый и даже сознательно фальсифицированный самой Надеждой Александровной во второй половине ее бурной жизни, так и не стал известен её биографам. Интрига удалась настолько, что эта дата располагалась между 1840 и 1851 годами, и не только в энциклопедиях и литературных словарях, но даже и в некрологах! И только найденные вашим покорным слугой в 2008 году в фондах РГВИА в Москве формулярные списки её отца за 1848–53 годы с датами рождения всех его детей внесли, надеюсь, историческую ясность в этот вопрос.

18 октября 1847 года надворный советник А. Ф. Байков, имевший знак отличия «ХХ-лет беспорочной службы», принял хлопотное место эконома Павловского кадетского корпуса в С.-Петербурге. Помимо денежного оклада в 420 рублей 30 копеек в год, порции кадетского стола (по принципу — ешь и сам то, чем кормишь), он получил в здании самого заведения (на Б. Спасской) и казённую 5-комнатную квартиру с отоплением и освещением.

Скромные материальные доходы главы дома, тем не менее, позволяли семье держать гувернантку, няню и кухарку. А на лето снималась одна и та же дача в престижном Петергофе — большая и красивая с палисадником на улицу и приличным садом в глубине двора. Здесь же, в окрестностях городка, с марш-бросками, маневрами и палаточным бытом летнего военного лагеря ковалась и полевая выучка «павлонов» — элиты русской инфантерии.

В 1849 году 10-летний Андрей Байков, а вслед за ним Фёдор и Ипполит под влиянием отца, а скорее восторженной атмосферы и духа подросткового патриотизма привилегированного военно-учебного заведения, поступают в корпус и в дальнейшем становятся пехотными офицерами.

Сам же Александр Фёдорович на новом поприще удостоился ордена Св. Анны 3-ей степени и очередного знака отличия «XXV-лет беспорочной службы».

Воспоминания дочери Надежды сохранили и донесли до нас его портретный образ того времени: «…густые вьющиеся волосы отца были рыжеватого оттенка, он причёсывал их на боковой пробор; брови тёмные, также как и короткие бачки; густые и мягкие усы закручивались колечками в углах рта, бороды он не носил… Эта красивая голова сидела на короткой плотной шее. Ростом он был высок, широк в плечах, но несколько сутуловат. Большие серые глаза, всегда такие весёлые и ясные, были полны необыкновенной доброты…»

 

Павловский институт

В середине мая 1853 года устоявшаяся жизнь семьи Байковых в одночасье рушится. У 45-летнего Александра Фёдоровича, не отличавшегося с детства крепким здоровьем и за 28 лет службы имевшего всего лишь 57 дней отпусков, судя по формулярным спискам, случился инсульт. Было от чего потерять голову жене и матери многодетной семьи, оказавшейся с мужем-инвалидом на руках и враз лишившейся и единственного источника дохода, и казённой квартиры.

Военно-учебное ведомство во внимание к заслугам своего чиновника перевело всех троих «павлонов» Байковых на казённое содержание, а 12-летнюю дочь Надежду с января 1854 года определило на тех же условиях в Павловский институт.

Справка:

Павловский институт — учебно-воспитательное заведение 2-го разряда (закрытого типа) в С.-Петербурге для девочек из обедневших дворянских семей и офицерских сирот. Основан в Гатчине в 1780 годах «Августейшим гатчинским помещиком» — великим князем Павлом Петровичем (будущим императором Павлом I) как «Военно-Сиротский Дом». В январе 1797 года переведён в С.-Петербург (Итальянский дворец на Фонтанке), а в 1829 переименован Николаем I в Павловский институт, дающий своим питомцам «п а влушкам» подготовку для скромной семейной жизни в духе христианской нравственности и любви к Царю и Отечеству. Семилетний курс заканчивался выпускным экзаменом и удостоверялся аттестатом, на основании которого воспитанница получала из Министерства Народного Просвещения Свидетельство на звание домашней учительницы. С 1851 года институт окончательно обосновался в собственном здании на Знаменской улице столицы, где и просуществовал до 1918 года.

Надеясь поправить здоровье мужа, Надежда Дмитриевна приняла совет матери отвезти его в баронское имение дяди — бывшего предводителя дворянства Екатеринославской губернии на юге России, где за ним будет установлен надлежащий уход. С согласия Фёдора Ермолаевича и в сопровождении брата Николая Н. Д. Байкова решилась на дальний переезд. Трудно сказать, что повлияло на состояние здоровья Александра Фёдоровича, но оно стало улучшаться. Оставив супруга на попечении родственников, Надежда Дмитриевна вернулась в С.-Петербург и, сняв небольшую квартирку в Гусевом переулке, полностью переключилась на заботы о сыновьях-кадетах и дочери-институтке.

Какой она осталась в воспоминаниях своих детей? «…Мы её побаивались. Всегда слишком нарядная, она не допускала ни бросаться ей на шею, ни теребить за платье, взыскивая за малейший беспорядок в туалете или за резкость манер. Но что стесняло нас больше всего — это её требование говорить с ней по-французски. Поэтому чаще мы умно молчали. За серьёзные провинности мать сама секла нас розгами и становилась усталой, красной и сердитой.

Я никогда не могла согласиться с тем, что многие называли её красавицей. Или она слишком рано отцвела, или собственное моё понятие о красоте не подходило к ней: мать была среднего, почти маленького роста, очень худощавая брюнетка, с желтоватым цветом лица, длинным очень тонким носом, несколько свисавшим к выдающемуся острому подбородку; тёмные глаза — с хорошими ресницами, но они часто моргали и в них не было широкого взгляда; чёрные волосы её, разделённые на бандо прямым пробором, всегда были покрыты каким-нибудь „фаншоном“ из чёрных кружев; маленький рот с тонкими губами сжат с выражением горечи и обиды. Очень худые тонкие пальцы унизаны кольцами… Она аккуратно приезжала ко мне в институт всегда с гостинцами, но и мучила нравоучениями, превращая свидания в тяжёлые, скучные минуты. Мы не понимали её и потому не сочувствовали ей. При полном повиновении и вежливости в наших отношениях не хватало искренности…»

Учебный год в Павловском институте (фактически интернате-пансионе) начинался с января и заканчивался балом выпускников к Рождеству. В начальный класс принимались девочки с домашним воспитанием и не моложе 11 лет. Соответственно и покидали заведение будущие домашние учительницы в возрасте 18–19 лет. Летние каникулы для 240 воспитанниц если и существовали, то только для тех, чьи родители имели возможность им это устроить, получив предварительное согласие начальницы — баронессы Фредерикс. Большинство же довольствовалось прекрасным институтским садом с фонтаном и бассейном для купания.

В 1852–70 годы учебную часть возглавлял действительный тайный советник А. С. Норов, инспектором классов состоял В. Н. Полевой.

Помимо общеобразовательных дисциплин с двумя языками и физикой, преподавались дидактика и курс педагогики, но любимым учебником институток оставалась хрестоматия Галахова. Определённое внимание уделялось и светским предметам: музыкальными занятиями руководил известный пианист Гензельт; обучение пению по методу Шеве вёл особый преподаватель Васс; класс рисования представлял художник Премацци.

Среди известных выпускниц института — Е. В. Тистрова (мать Н. К. Крупской — будущей жены В. И. Ульянова — Ленина, выпуск 1859 года) и Л. A. Чурилова (известная писательница Чарская, выпуск 1893 года).

Распорядок дня «павлушек» носил откровенно спартанский характер военно-сиротского воспитания.

 

Тюменские кожевенники на выставках

Впервые мысль об участии в публичных российских выставках, проводимых с 1829 года, с кожевенным товаром собственной выделки возникла у Филимона Степановича, вероятно, после Мануфактурной выставки 1857 года в Варшаве и перехода в 1859 году во 2-ю купеческую гильдию с заявленным капиталом в 20 000 рублей!

Уже на Всероссийской выставке произведений сельскохозяйственной промышленности 1860 года в С.-Петербурге мы встречаем двух экспонентов из Тюмени. 2-й гильдии купцы Ф. С. Колмогоров и И. А. Решетников представили на суд экспертов алую, белую и чёрную юфть по цене 4,1–4,3 рубля. К сожалению, пока не удалось по данной экспозиции отыскать списки участников, удостоенных наград. Но это был прорыв.

Если до сих пор тюменские кожевенники ограничивались сбытом товара в прилинеиных Троицке, Петропавловске и Семипалатинске (в лучшем случае в Ирбите), то в 1860 году Решетников и Колмогоров впервые «взяли в поставку» около 85 000 кож белой юфти в Москву. Это неслыханное предприятие, рождённое в головах безумцев, в насмешку окрещённых земляками «нововводителями», открыло для всей Западной Сибири обширные рынки сбыта в Европейской России, вплоть до столицы империи.

Иван Афанасьевич Решетников упоминается и среди экспонентов, получивших награду на Мануфактурной выставке 1861 года в С.-Петербурге. Его завод существовал с 1844 года, вырабатывал до 60 000 кож в год и поставлял большую их часть на нужды армии. Судьба отмерила талантливому мастеру всего 38 лет жизни. 31 декабря 1861 года он скончался от распространённой болезни тех лет для взрослого населения Сибири — горячки. Второй в статистике смертей числилась чахотка.

На очередной Всероссийской выставке произведений сельскохозяйственной и сельской промышленности 1864 года в Москве Тобольская губерния по числу экспонентов (8) в классе «Шкуры и кожи» заняла 1-е место, но уступила Казанской в разнообразии представленного товара. Юфть (белая, чёрная, красная) тюменских купцов И. Е. Решетникова и А. И. Решетниковой была признана лучшей в губернии и отмечена похвальными листами! На заводе этого известного кожевенника, основанном в 1843 году, трудилось 65 работников при 3-х мастерах. Годовой оборот сбыта товара, доходившего до Бухары, Ташкента и даже Китая, составлял 35 000 рублей.

Среди 973-х участников Выставки Мануфактурных произведений 1865 года в Москве мы вновь встречаем единственного от Тобольской губернии неутомимого купца, представившего чёрную и белую юфть по цене 5 рублей за штуку. Из 31 экспонента в классе «Кожи» И. Е. Решетников удостоился на этот раз первой в своей жизни малой серебряной медали с формулировкой: «За юфть хорошего достоинства и принимая во внимание обширность производства».

 

Прапорщик Адамович

6 июня 1857 года в 1-м Московском кадетском корпусе состоялся очередной выпуск юных офицеров, отправляющихся в части и гарнизоны, обескровленные потерями личного состава в Крымской войне 1853–54 годов. 17-летний прапорщик Виктор Михайлович Адамович (из потомственных дворян Полтавской губернии) получил назначение в 14-й стрелковый батальон.

Справка

Адамовичи — несколько дворянских старинных родов шляхетского происхождения, записанных в родословных книгах Виленской, Волынской, Гродненской, Ковенской, Минской, Могилёвской, Смоленской губерний [65] . По выписке из Польского гербовника фамилия произошла от честного мужа Адама из рода Спицимира, признанного в храбрости против татар и владевшего в Польше около 1082 года деревнями [66] .

Вакансия в Одессе приближала место службы офицера к имению отца и была как нельзя кстати. Проведя в родных пенатах на берегу реки Хорол в 12 верстах от Миргорода отпуск, положенный после окончания корпуса, будущий генерал 27 июля прибыл к месту своей первой службы.

Только через 4 года батальонное начальство обратило внимание на офицера ни разу за это время не заикнувшегося об отдыхе. Такое усердие было оценено направлением прапорщика Адамовича в Царскосельскую Стрелковую офицерскую школу под Петербургом для подготовки капитанов пехоты! Виктор Михайлович окончил курс 1 сентября 1862 года по 1-му разряду с отметкой «лучше прочих» и наградным оружием.

Успехи «стрелка», не посрамившего своей части, были отмечены 28 февраля 1863 года (через 5,5 лет службы!) производством в подпоручики «за отличие». Но, словно устыдившись своей запоздалой оценки служебного рвения офицера, командование 3 ноября присваивает ему очередное воинское звание поручика (по выслуге лет).

 

Семья купца Филимона

Брак Филимона Степановича с Парасковьей Фёдоровной Барашковой оказался удачным по многим критериям. Муж, оправдывая своё имя (Однолюб), был всю жизнь верен жене и семье. Помимо солидного приданого, составившего его основной купеческий капитал, супруг нашёл в избраннице друга, сподвижника и товарища, разделявшего и его взгляды на устои жизни, воспитание детей и, как показало время, на попечительство и благотворительность.

Роды в семье были часты. Но так как причинами младенческой смертности в Тюмени того времени были понос, родимец (болезненные припадки с судорогами и потерей сознания), корь и скарлатина, то из всех новорожденных наследников в живых остались только четверо сыновей. Сохранившиеся метрические книги донесли до нас даже имена их восприемников (крёстных).

У Ивана, родившегося 20 августа 1852 года:

— мещанин Иван Степанович Колмогоров (брат Филимона),

— купеческая жена Пелагея Егоровна Решетникова.

У Фёдора, родившегося 11 августа 1855 года:

— мещанин Иван Степанович Колмогоров (брат Филимона),

— мещанская дочь Ольга Ивановна Прасолова.

У Григория, родившегося 13 ноября 1856 года:

— купеческий сын Евграф Алексеевич Шелковников,

— вдова купеческая Феофания Васильевна Барашкова (тёща Филимона).

У Александра, родившегося 9 марта 1858 года:

— 3-й гильдии купец Павел Александрович Рычков,

— купчиха Глафира Яковлевна Злобина.

По всей видимости, все сыновья Филимона окончили по его стопам приходское 3-классное уездное училище, а не Вознесенское, в котором их отец состоял почётным блюстителем с 15 февраля 1855 по 1890 годы, то есть в течение… 35 лет! Трое из братьев, кроме золотушного Ивана, отданного всецело на попечение набожных бабушек и тётушек из старообрядцев, выказали явные способности к учению. И тогда 42-летний состоявшийся купец решился на необъяснимый в городе поступок: дать детям классическое образование с латынью, греческим и французским языками.

Приняв решение, глава семейства в 1866 году определил 9-летнего Григория и 11-летнего Фёдора в… Первую императорскую Казанскую гимназию на полное родительское содержание, напутствуя их благословением: «Ум есть и рубль есть, нет ума — нет рубля!» На следующий год к братьям присоединился и 9-летний Александр. Конечно, дети, оторванные от родного дома и многочисленной родни, очень скучали, но ослушаться тятеньки и слёзно проситься домой не решался никто. Взрослея, они свыклись со своею участью, и единственными праздниками этих лет для них оставались летние каникулы в родной Тюмени.

Болезненный же от рождения и опекаемый богомольными (по линии матери) родственницами-староверками, Иван взрослел в мире восковых свечей, запаха ладана, суровых ликов святых угодников, постоянных постов, молитв и песнопений.

Богослужебный «Апостол» с таинственными текстами деяний и посланий учеников Сына Божьего, рано подаренный ему бабушкой, заронил в чистую детскую душу первые зёрна христианского вероучения. Любопытство и удивление вызывал уже сам внешний вид толстой и тяжёлой книги лилового бархата, обтягивающего деревянные обложки с тремя крупными металлическими застёжками. Украшала переплёт бронзовая накладка цветочного орнамента с вкраплёнными в неё пятью хрустальными камушками.

Но больше всего поражала воображение мальчика и побуждала его интерес к старославянским буквицам таинственная история самой книги, пересказанная бабушкой по записочкам на полях страниц:

7154 году от Рождества Христова (1646 г. — А. К.) августа в пятый день куплена сия книга апостол на Курмыше [69] из государевой церкви и великого князя Алексея Михайловича всея Руси казны при стольнике и воеводе Якове Никитиче Лихареве у Троицкого девичьего монастыря [70]  у попа Козьмы Макавеева. Дана полтора рубли и отдана сия книга к государеву богомолью к ружной церкви к Николе Чудотворцу. Подписал Курмышской съезжей избы подъячей Карпунков Афонасьев. Продал сию книгу поп Козьма Макавеев и руку приложил.

 

В огне её волос…

Новые звёздочки на погоны не принесли 24-летнему поручику Адамовичу восторженности чувственного тщеславия, так свойственной офицерской молодёжи. Его сердце мучительно переживало невозможность предложения руки и сердца предмету своей страсти, отчего само признание в любви становилось жалкой сентиментальностью, недостойной мужчины.

Они встретились во время его первой воскресной поездки из Царского Села в Петербург. Товарищ по стрелковой школе — подпоручик Андрей Байков — уговорил сокурсника заехать в Павловский институт на Знаменской и от его имени передать сестре-институтке какие-то мелочи к выпускному балу, уверяя, что это отнимет у него не более получаса времени.

«…Глядя из окна приёмной, он услышал стук двери и торопливые шаги за спиной. Оглянувшись, Виктор Михайлович увидел перед собой девушку. Ему показалось, что старый сад, которым он только что любовался, послал к нему одну из своих нимф, всю сотканную из свежего аромата зелени и ярких лучей солнца. Её рыжеватые волосы горели червонным золотом…» Несомненное очарование ей добавлял совершенно открытый высокий лоб в сочетании с тонкими чертами взволнованно-смущённого лица и большими серыми глазами.

Случайная встреча — случайное знакомство. Не есть ли это посланная нам Творцом в утешение и долго ожидаемая заслуженная награда? Или это шанс, упустив или воспользовавшись которым мы можем винить только себя? А может быть, это всего лишь насмешка падшего ангела над нашими мечтами о вечной любви и возможности простого человеческого счастья? Мог ли предвидеть Виктор Михайлович, какими последствиями в его жизни аукнется невинная просьба товарища?

Но что посмел бы предложить молодой офицер созревшей для соблазнов и страсти 20-летней Наденьке Байковой, только что вырвавшейся в петербургскую явь из стен почти монастырского уклада жизни Павловского института? В глубине души он был даже «благодарен» прозрачным откровениям её татап, разрубившей этот гордиев узел: та стремилась удачным замужеством дочери-бесприданницы не только устроить её счастье, но и материально поддержать собственное, увы, безрадостное положение. А сама Наденька? Питала ли она к первому встреченному в своей жизни мужчине чувства большие, чем просто увлечение товарищем брата?

Вот почему без объяснения причин прапорщик Адамович прекратил свои «визиты» к Байковым и, кончив курс, уехал из Петербурга, даже не попрощавшись с семейством. Прошло четыре долгих года…

 

«

Дон-Кихот» и «слепой мудрец»

В декабре 1861 года Надежда Байкова, выдержав публичный экзамен в присутствии Её Величества Императрицы Марии Александровны (жены Александра II), покинула стены родной alma mater. На фоне 23 выпускниц, из которых трое были отмечены золотой и двумя серебряными медалями, она оказалась лишь… 19-ой по успехам! Но не будем строги в оценках её знаний, хотя бы потому, что именно институт развил в ней интерес к иностранным языкам и русской словесности, позволившим ей в дальнейшем стать переводчицей, журналисткой, писательницей, лектором и драматургом.

Обратим внимание на некоторые черты её сложившейся личности. На них указывали уже клички, данные ей воспитанницами «mesdames»: «Баярд» в начальных и «Дон Кихот» в старших классах. Но уравновешивались ли жажда истины и справедливости в душе молодой девушки — будущей жены и матери — христианскими заповедями?

В поздней автобиографической заметке «Исповедь современного христианина» Надежда Александровна не скрывала свое отношение к религии: «…Родители мои не были религиозны, мало интересуясь этим вопросом. Ребёнком до 7 лет ни Бога, ни церкви, ни мольбы в моих воспоминаниях нет. Сонно, вяло и совершенно бессмысленно я бормотала за няней по вечерам и утрам какую-то молитву. Учить Закону Божьему меня начали в институте. Мы не хотели и избавлялись от этого, как могли… Не любили мы и постов и всегда ели скоромное… Позднее, выбранная в певчие, я как-то примирилась с обеднями, всенощными». Но господь всегда уравновешивает крайности:

Мы смотрим в Библию весь день. Я вижу свет, ты видишь темь!

Поэтому и была среди Надиных сокурсниц настоящая подвижница — Мария Солопова (1842–15.01. 1915), оставившая заметный след в духовной жизни России под именем игуменьи Таисии, настоятельницы первоклассного Леушинского Иоанно-Предтеченского женского монастыря. В память о ней в городе Боровики в 2002 году состоялись первые Таисиевские чтения, приуроченные к 160-летию со дня её рождения.

Ещё на выпускных экзаменах «слепой мудрец» и «святоша», как прозвали её mesdames, поразила своими обширными богословскими познаниями ректора Петербургской Духовной академии Иоанникия, будущего митрополита Московского и Киевского, предсказавшего ей большое будущее.

Иоанн Кронштадтский, прочитав в 1892 году «Записки игуменьи Таисии», пожелал видеть их напечатанными в «Кронштадтском Пастыре», дав такую рекомендацию: «Дивно, прекрасно, божественно. Печатайте в общее назидание».

Можно с уверенностью сказать, что и для Надежды Байковой ежедневное, в течение ряда лет, общение с «монахиней» Солоповой не прошло совсем бесследно. Известно, что в начале 1902 года она жертвует значительную сумму на отдалённый монастырь в Седлецкой губернии (на территории современной Польши). Об этом сообщает благодарственное письмо игуменьи Анны — настоятельницы Вировской Всемилостивого Спаса женской пустыни:

Высокочтимая Надежда Александровна! Благая лепта ваша «на усиление средств обители» получена нами. Имя Ваше внесено сегодня же в наш церковный синодик для вечной молитвы о Вас.

Да хранит Вас Всемилостивый в любви своей…

Молитвы Христовых невест, вероятно, дошли до слуха Всевышнего. И Надежда Александровна встретила Его в конце пути… Именно об этом повествуют пронзительные строки её дневника — сестры милосердия одного из госпиталей действующей армии в Русско-японской войне 1904–05 годов:

…Если бы вы знали, как тихо под землёй, ночью даже жутко. Горит на стене землянки большой «дикий» фонарь, завешенный голубым шёлком; тихо, еле тикают маленькие дорожные часы; изредка слышно, как покатится ком мёрзлой земли и напомнит невольно характерный стук последней горсти о крышку гроба; сожмётся сердце, взглянешь на образ Спасителя и невольно скажешь: «Господи, прости, помилуй!» Да больше ничего и не остаётся! Никто из нас, ложась вечером, не знает, не разыграется ли какая-нибудь страшная драма войны в ту же ночь?..

 

Замужество по расчёту

Знакомство недавней выпускницы Павловского института Надежды Байковой и 39-летнего Афанасия Лухманова относится к лету 1863 года. Оно состоялось в С.-Петербурге в доме их общих знакомых на Сергиевской. Купеческий сын и бывший гусарский поручик, вернувшись из Польши в Москву после добровольной отставки, недолго оставался не у дел. Обладая значительными материальными средствами родового наследства незабвенной памяти родителя (5/12 доходной недвижимости так называемого «Монетного Двора» в Охотном ряду), он переехал в столицу, где вновь поступил на военную службу.

Ко времени описываемых событий Афанасий Дмитриевич успел выслужить «диплом с гербом на дворянское достоинство», чин майора (по армейской кавалерии) и, состоя в должности адъютанта командира корпуса Внутренней стражи, вёл подобающий его положению светский образ жизни со всеми вытекающими из него соблазнами и удовольствиями. Его антикварно обставленная, всегда с живыми цветами квартира на Малой Итальянской (с голубым будуаром, гостиной, кабинетом, столовой, кухней и прислугой из пяти человек) видела многих женщин.

Вероятно, устав от холостяцкой жизни и осознав, что в вопросах женитьбы всё-таки лучше никогда, чем поздно, немолодой офицер рискнул предложить руку и сердце скромной рыженькой учительнице с большими серыми глазами, но пренебрёг при этом восточной мудростью: «Когда покупаешь жеребёнка или выбираешь жену, смотри, прежде всего, на породу».

Да и будущая писательница была вовсе не в восторге от перезрелого жениха, каким его запечатлела её девичья память: «…Высокий, стройный, в безукоризненно сшитом мундире с аксельбантами, но немолодой и некрасивый мужчина с очень маленькими живыми светлыми глазами. Лицо маловыразительное, словно вырубленное топором. Широкий рот с чёрными, сильно нафабренными подстриженными усами, большой „грузинский“ нос, брови густые, как щётки. Над узеньким, изрезанным поперечными морщинами лбом шапка чёрных искусственно завитых волос. Шпоры на сапогах, а на коротких некрасивых пальцах дорогие перстни…»

Совершенно иного мнения о состоятельном поклоннике дочери, зачастившем с визитами и подношениями в квартирку Байковых, а главное, не претендующем на приданое, были maman и grandʼmaman невесты. Их уговоры, просьбы, мольбы, слёзы и даже интриги на фоне отсутствия других достойных, с их точки зрения, претендентов решили дело.

Но затянувшаяся прелюдия любви с плохо скрываемой холодностью бесприданницы затронула чувство собственного достоинства новоиспечённого дворянина, охладив не только его любовный пыл. Под сомнением оказалось само намерение жениться! И здесь свою роль сыграла баронская спесь Доротеи Германовны фон-Пфейлицер-Франк, усмотревшей в колебаниях Athanas компрометирующие невинное создание мотивы и решительно объяснившейся с ним наедине…

«Сжигая мосты», Афанасий Дмитриевич вышел в отставку с производством в подполковники и орденом Св. Анны 3-ей степени. В последний момент, словно устыдившись перед петербургским светом и московской патриархальной роднёй своих откровенных устремлений, 40-летний холостяк предпочёл произвести таинство венчания подальше от любопытных взоров и поближе к ночи…

Оно состоялось в… Берлине, куда будущие супруги прибыли в целях конспирации (по инициативе жениха) порознь!? Он — дилижансом из Москвы через Смоленск — Минск — Брест-Литовск — Варшаву, она с maman — в первом классе курьерского из С.-Петербурга через Псков — Вильно — Варшаву — Вену — Прагу. Конечно, бывший кавалерист обогнал поезд и, сгорая от нетерпения, уже ждал их на железнодорожном вокзале прусской столицы. Ведь в любви, как водится, все возрасты проворны…

Священный обряд приобщения «молодых» невидимой благодати Божьей произошёл в 7 часов пополудни 3 февраля 1864 года в единственной в германской столице православной церкви в здании Российского посольства на Unter den Linden. Небольшое помещение домовых богослужений в первом этаже флигеля выходило окнами на задний дворик самого здания и, лишённое внешне всяких религиозных атрибутов, было совершенно неизвестно даже жителям прилегающих к центру кварталов. О Родине здесь напоминали лишь иконостас и аналой из полированного дуба, хорошего письма (по золотому фону) иконы, подаренные приходу Свято-Троицкой лаврой в 1855 году, да четверо русских студентов Берлинского университета, приглашённых в шафера по случаю венчания…

Уже на следующий день после первой брачной ночи Афанасий Лухманов, растроганный целомудрием молодой жены, предложил тёще 6-недельный pension в Берлине или Дрездене (на выбор) с последующим возвращением в С.-Петербург. Сочтя границы своей благодарности maman достаточными, он отправился с супругой в свадебное путешествие в… Париж, где уже через неделю снял квартиру с прислугой на boulevard des Capucines, против Jokey club.

Свадебное путешествие, парижская и берлинская жизнь молодожёнов растянулись на… 16 месяцев, но по возвращении на Родину в их отношениях наступило резкое охлаждение. Как и оказалось, оба ожидали от брака совершенно иного. Муж не счёл нужным искать и не нашёл подхода к сформировавшейся девушке с её романтическими идеалами и образом возлюбленного.

Как-то само собой, без взаимных упрёков, супруги перешли в рамках светского приличия на свободный друг от друга образ жизни со своим внутренним миром и увлечениями. The rest is silence.

Подробно вся предыстория замужества, ощущения девушки от первой брачной ночи, медового месяца и расставания талантливо и откровенно преподнесены самой Н. А. Лухмановой читателю через 35 лет после события и своего третьего, увы неудачного, брака. Роман «Институтка» впервые увидел свет в собственном (Надежды Александровны) столичном журнале «Возрождение» за 1899–1900 годы.

Для объективности образа А. Д. Лухманова добавим, что он говорил на двух иностранных языках, прилично играл на нескольких музыкальных инструментах, сочинил и записал партитуру собственной оперы, серьёзно увлекался производством фарфора в Германии, цветоводством в парижском ботаническом саду. В 1871 году в С.-Петербурге им даже была издана книга «Выбор и содержание комнатных растений» с десятью страницами рисунков.

Будучи по натуре щедрым и мягким человеком, уезжая в марте 1866 года за границу в окружении близкого ему женского семейства, он не забыл обеспечить и жену приличным капиталом.

 

Часть третья

(1864–1872 гг.)

 

Купеческое доверие

В 1864–65 годах Филимон Степанович — Городовой судья Тюмени. Среди его помощников-заседателей мы встречаем купца, будущего журналиста и известного мецената-благотворителя Николая Чукмалдина (1836–1901).

Судьба довольно тесно свела этих двух неординарных промышленников, несмотря на 12-летнюю разницу в возрасте. Они познакомились в 1857 году, когда Николай Мартинианович (Мартемьянович), создав себе репутацию делового человека, только что вошёл в купеческую гильдию: «…Со мной начали искать знакомства. В числе первых приехали ко мне на квартиру покойные теперь И. В. Канонников и Ф. С. Колмогоров…»

На 1850-е годы приходится начало расцвета в Тюменском уезде коврового (кармацкого) производства, летописное упоминание о котором относится ещё к 1624 году. Одним из трёх самых известных его центров, среди прилегающих к сибирскому тракту сёл и деревень Зауралья, являлась и родная деревня Чукмалдина — Кулаковая.

Вырабатывались ковры на особых ткацких станках (кроснах) из овечьей шерсти, нанизанной узелками на верёвочную основу, и оттого именовались «насадными» или «бархатными». Грубоватые по выделке и аляповатые по рисунку — яркие цветы в окружении зелени, птицы, собаки и другие животные по чёрному полю с цветной каймой, они ценились за добротность и дешевизну и расходились далеко за пределы губернии как тюменские. В лучшие годы их сбыт в Ирбите достигал 50 000, и уже оттуда ворсовые изделия домашнего обихода оказывались в Н.-Новгороде, Москве, Петербурге, Риге и Варшаве! Едва ли не первый в Сибири Н. Чукмалдин основал фабричную школу этого народного промысла с чертёжником-рисовальщиком, выписанным из Москвы.

Позже, в конце 1871 года, Филимон Степанович бескорыстно протянет руку помощи молодому собрату, оказавшемуся в тяжёлом финансовом кризисе. Вот как описывает это событие сам пострадавший: «…Приехал Ф. С. Колмогоров и начал прямо с пословицы: „Капитал потерял — половину потерял, веру в себя потерял — всё потерял. Что вы киснете и сидите дома без сна и пищи? Посмотрите на себя, на что вы стали похожи. Ну, потерял деньги, что же делать — работай и наживай их опять. Нужны средства? Вот я тебе даю 10 000 рублей без расписки: бери и работай. Возвратишь, когда сможешь. Сбрось только с себя горе и апатию, а остальное всё дело поправимое…“ Я встрепенулся и, собрав все силы и всю энергию, принялся распутывать узел моих дел… Со дня описанной сцены протекло 27 лет, но я и сейчас ещё с горячей благодарностью вспоминаю великодушную поддержку покойного Колмогорова. В Москве с этим мне столкнуться не довелось…»

Переехав в 1872 году на жительство в первопрестольную, предприимчивый Чукмалдин вскоре очень преуспел в коммерции. Скупая за бесценок коровью шерсть как отходы кожевенного производства, он запустил войлочное предприятие в Арзамасе, а затем вышел с этим товаром на европейский рынок и открыл своё представительство в Берлине. По просьбе незабвенного благодетеля Николай Мартемьянович на целых 6 лет станет финансовым опекуном трёх его сыновей-студентов Императорского Московского университета.

Сохранив с земляками дружеские отношения и наладив партнёрские связи, купец Чукмалдин долгие годы станет покупателем яловой шерсти на Нижегородской ярмарке у наследников завода Ф. С. Колмогорова. Ему город Тюмень окажется обязанным и портретом Филимона Степановича, писаным на заказ (по фотографии) студентом МУЖВЗ П. Изоевым в 1893 году в Москве и поднесённым в дар Тюменской женской прогимназии.

 

Золотой промысел Сибири

В 1865 году завод Колмогорова произвёл кож на 227 000 рублей, а в 1868–69 годах поставил товаров (только на нужды армии) на — 80 000.

На следующий год Филимон Степанович, заявив капитал в 50 000 рублей, перешёл в 1-ю купеческую гильдию. Достигнутый уровень сословного положения дозволял ему теперь «ездить в карете парой и четверней, носить купеческую саблю в металлических ножнах при губернском мундире и в таком виде представляться даже к императорскому двору»!

Вероятно, карьерный рост подвигнул 42-летнего кожевенника к вспомогательному промыслу — частной добыче золота по примеру немногих тюменских заводчиков. В немалой степени этому способствовали: ажитация от успехов 1-й гильдии купца С. Попова, намывшего по руслам рек Кокпектинского округа Семипалатинской области с 1834 по 1848 годы более 20 пудов шлихового золота; иркутские собрания золотопромышленников Сибири 1861 года и принятый по их положениям правительством «Свод замечаний к Закону 1838 года о золотодобыче»; дозволение на разработку приисков по правую сторону Томи.

Среднестатистический частный прииск, например, Томского округа (1852 г.) приносил его владельцу в год всего 20–21 фунтов лигатурного золота при 46 рабочих. В Семипалатинской области этот показатель (1866 г.) составлял 37 фунтов при 122 рабочих. Наиболее успешными выглядели в этом отношении прииски Алтайского округа (1866 г.) с добычей шлихового золота в 2 пуда 26 фунтов при 67 рабочих. В среднем по Западной Сибири каждый прииск (1870 г.) давал в год 35 фунтов (14,3 кг.) драгоценного металла при 39 рабочих.

К сожалению, мы не располагаем конкретными фактами о золотопромышленной деятельности купца Ф. С. Колмогорова. Из косвенных источников известно лишь, что он вёл промыслы в Западной Сибири, Алтайском округе, Акмолинской и Семипалатинской областях. С большой долей вероятности можно предположить, что ему удалось трезво оценить низкую доходность приисков Западной Сибири и без существенных для себя потерь свернуть невыгодное производство там, где другие в жажде наживы, как, например, П. И. Подаруев и К. К. Шешуков, теряли нажитые состояния и становились несостоятельными должниками. За золотом пойдёшь, корку хлеба найдёшь!..

В 1873 году добыча золота на кабинетных (государственных) заводах Алтайского округа прекратилась из-за их убыточности. В беспощадной конкуренции выживали сильнейшие, переходившие от сезонного и кустарного к круглогодичному промышленному производству и объединению капиталов в акционерные общества, товарищества и компании Восточной Сибири. К 1870 году один прииск здесь приносил 3 пуда 8 фунтов жёлтого металла в год (при 65 рабочих).

Ставя во главу угла собственное дело, купец Ф. Колмогоров не пренебрегал и общественными обязанностями, идущими на пользу города и его жителей. Будучи Городовым судьёй, он, в числе других, удостоился от городской думы и губернского начальства «искренней признательности и благодарности за пожертвование на устройство в Тюмени „водоподъёмной машины“», а 19 марта 1866 года и благодарности гражданского начальника губернии «за содействие в понижении базарных цен на муку».

19 июля 1864 года на Александровскую площадь в нагорной части Тюмени (и в дома трёх именитых купцов) с молебном и водосвятием пришёл первый в Сибири водопровод.

Англичане — механик Г. И. Гуллет с помощником инженером П. В. Генсом — хотя и не без ошибок, но справились с задачей снабжения города водой в дневное время (с 8 утра до 8 часов вечера). К сожалению, водозабор оказался ниже загрязняющих Туру стоков кожевенных предприятий Зареки. Главными благотворителями проекта выступили А. Ф. Поклевский-Козелло и городской голова И. А. Подаруев, внёсший в общее дело 15 100 рублей личных средств.

 

Роковая встреча

В начале июня 1866 года только что произведённый в штабс-капитаны В. М. Адамович прибыл по делам службы в С.-Петербург в Николаевскую инженерную академию. В прошлом остались должности батальонного адъютанта и ротного командира. Идя в конце сентября по Малой Итальянской, он замедлил шаг, уступая дорогу вышедшей из пролётки молодой светской женщине с вуалью на шляпке. Их глаза встретились и на миг застыли на лицах друг друга. Он первым окликнул её по имени. Узнав Виктора Михайловича, Надежда, а это была именно она, не выразив особого удивления, увлекла его в парадное. Она бросила консьержу: «Это ко мне» — и они поднялись по лестнице на площадку второго этажа и остановились перед дверью квартиры с изящно гравированным указателем владельца «Дворянин подполковник Афанасий Дмитриевич Лухманов». Заметив недоумённый взгляд Виктора Михайловича, Надежда тихо пояснила: «Мой муж. Он сейчас в Париже». В ответ на звонок дверь им открыла горничная, скорее всего, француженка, как успел заметить штабс-капитан, и, лукаво улыбнувшись, впустила их.

Остаток дня они проговорили сидя в полумраке на диване уютной, со вкусом обставленной гостиной. Целуя Надины руки, он слушал её исповедь о почти насильственном замужестве по требованию матери и бабушки, не принёсшем ей ни счастья, ни детей. Прощаясь в прихожей, Виктор Михайлович привлёк Надю к себе и, страстно целуя её солёные от слёз глаза, щёки, губы и шею, уже представлял все последствия связи, ожидающие соблазняемую и обрекаемую им на прелюбодеяние замужнюю женщину.

Как позже вспоминала в своих дневниках Надежда Александровна: «…Наши частые свидания от долго сдерживаемых нерастраченных чувств носили бурный и оттого раскрепощённый характер. Закрыв глаза, я молча повиновалась желаниям его тела и иногда тихо стонала, прося пощады…»

С командированием Виктора Михайловича в гренадерский сапёрный Его Императорского Высочества великого князя Петра Николаевича батальон их свидания стали реже. И это было невыносимо для обоих. В. М. Адамович ходатайствует о первом с начала службы отпуске и 7 февраля получает его. Это и был их медовый месяц. А в середине марта Надежда объявила ему о своей… беременности.

Единственную возможность быть рядом с любимой женщиной он теперь видел в поступлении в Николаевскую академию Генерального штаба. Оформив пакет воинских документов, Виктор Михайлович добился командирования его на экзамены, начинавшиеся в середине августа.

Отбор претендентов в стоящее вне разрядов высшее военно-учебное заведение империи был суров. Знания офицеров оценивали лучшие профессора академии по принципу: испытания — это собеседование двух умных людей, достойных друг друга! Увы, их начало совпало с последними днями беременности Надежды и рождением ею 25 августа незаконнорожденного сына Дмитрия. Это ли эмоциональное событие или переоценка собственных сил сыграли свою роль, но экзамены молодой отец провалил и 28 сентября был отчислен к месту прежней службы.

Так погибают замыслы с размахом, Когда всего милей у женщин нам успех…

Единственным положительным моментом сложившейся ситуации, сыгравшим в дальнейшем свою позитивную роль, оказалось знакомство штабс-капитана с заведующим кафедрой статистики академии генерал-майором Н. Н. Обручевым. Выдающийся профессор запомнил офицера, показавшего прекрасное знание административного устройства, военного хозяйства и снабжения пехотных и сапёрных частей армии.

Неудача с академией и рождение ребёнка требовали от В. М. Адамовича новых усилий по обустройству семьи. С большим трудом он добивается 3-х месячного отпуска по семейным обстоятельствам и, не возвращаясь в Одессу, предпринимает ряд действий: переводится на вакантную должность в 31 пехотный резервный батальон в город Серпухов Московской губернии, куда и прибывает 12 января 1868 года; обращается за помощью к только что назначенному управляющим делами военно-учёного комитета Главного штаба генералу Н. Н. Обручеву и с 24 июня получает назначение в управление московского губернского воинского начальника на должность делопроизводителя.

Виктор Михайлович перевозит любимую женщину с сыном в казённую квартиру в Спасских казармах, близ Сухарёвой башни, и полностью отдаёт себя новой должности, оправдывая оказанное доверие. Через 3 года это будет отмечено производством в капитаны (за отличие).

 

Городской голова

К 1867 году в Тюмени насчитывалось около 50 кожевенных заведений, вырабатывавших 270 000 яловых, до 85 000 конских и 200 000 бараньих кож и потреблявших на эти цели только ивовой коры 400 000 пудов и 20 000 вёдер дёгтя. С пошивкой сотен тысяч пар обуви и гужевой амуниции оборот кожевенного производства оценивался не менее 1 ½ млн. рублей серебром в год. Такая активность деловой жизни стимулировала и общественные инициативы жителей.

4 августа 1866 года в губернском городе учреждается «Общество вспомоществования бедным студентам Тобольской губернии». Среди шести его действительных членов (по окружному городу Тюмени) значился и Ф. С. Колмогоров. 1 ноября в Тюмени открылась первая лечебница, обслуживавшая за год 1044 жителей. Среди членов-соревнователей, пожертвовавших на её обустройство 1038 рублей, мы вновь встречаем 1-й гильдии купца Ф. С. Колмогорова с супругой Парасковией Фёдоровной.

По выбору городского сообщества, утверждённому гражданским тобольским губернатором, Филимон Степанович из новоизбранного думского гласного с 1 января 1867 года становится городским головой (на трёхлетие 1867–69 гг.), сменив на этом посту купца Г. Т. Молодых. Заведённым порядком, после литургии в церкви Михаила Архангела и молебствия на площади внутри гостиного двора, избранное общество открывало ежегодную зимнюю Васильевскую ярмарку, вновь возрождённую с 1852 года. Далее следовало прощание с бывшим предводителем в его доме и вкушение хлеба-соли в покоях очередного избранника. После тостов за государя-императора и за тюменское общество полагалась краткая речь новоизбранного к сослуживцам о честном исполнении ими своих гражданских обязанностей.

Выборные должности в то время не приносили дохода их обладателям. Оклад городскому голове впервые был установлен думой (А. К. Глазунову — 3000 рублей в год) только в декабре 1874 года после неоднократного обсуждения этого вопроса гласными по инициативе Ф. С. Колмогорова. Управление капиталами и производством требовало от любого купца расторопности и постоянных вояжей по ярмаркам. А ездить Филимону Степановичу приходилось зимой и летом тысячи вёрст от Семипалатинска до С.-Петербурга.

Единой нитки железнодорожных путей на этом пространстве не существовало. Нижегородская дорога в 410 вёрст (Москва — Н.-Новгород) начала работать только с января 1863 года, Уральская Горнозаводская в 465 вёрст (Пермь — Екатеринбург) будет построена только к октябрю 1878, а Екатеринбурго-Тюменская — к январю 1886 года. Поэтому в летнее время поездки из Тюмени совершались: в Европейскую Россию ямским гоном по почтовому тракту — Екатеринбург — Пермь (660 вёрст) и далее, на речных судах по Каме и Волге до Н.-Новгорода (1328 вёрст); по Западной Сибири на речных судах по Туре — Тоболу — Иртышу — Оби — Томи или тоже ямским гоном. Более или менее регулярное пароходное сообщение по рекам наладилось лишь в 1860 году с созданием купцами Плотниковыми, Горским и Шишкиным компании «Дружина». Через 10 лет количество курсирующих здесь пароходов приблизилось к 20, к 1880 — до 37 и только к 1889 году достигло 64-х!

Зимой купцы путешествовали в специальных сибирских повозках по почтовым трактам в обе стороны от Тюмени, в том числе и по льду замёрзших рек, где это сокращало путь. До Н.-Новгорода приходилось преодолевать 1633 версты. Причём, поездки «при необходимости» не прерывались и ночью. Географ и путешественник П. С. Паллас (1741–1811) в конце декабря 1770 года, как он отметил в своём дневнике, преодолел санным путём расстояние между Тобольском и Челябинском в 725 вёрст за… 104 часа (при двух ночёвках в Тюмени и Екатеринбурге)!

По свидетельству Чукмалдина, спешащие «по делам» купцы умудрялись зимой преодолевать расстояние от Тюмени до Омска за трое, а до Томска (1500 вёрст) за шесть суток! А от Казани до Н.-Новгорода (381 верста по льду Волги) за 52 часа! При этом остановки на почтовых станциях (постоялых дворах) для приёма пищи и горячего чая занимали буквально по 20 минут 4 раза в сутки.

Лишиться нажитого капитала любой купец мог на одной — двух сорвавшихся крупных сделках, не говоря уже о пожарах, периодически случавшихся в сплошь деревянной и плотно застроенной Тюмени. 29 мая 1844 года одних только домов сгорело 56. Бедствием обернулся 1864 год: «13 июля в 8 утра занялось на сеновале дома Лапшина. В течение 3-х часов огненный вихрь истребил лучший в нагорной части города квартал. Сгорело 4 усадьбы с постройками. Едва отстояли дома городничего и Е. Ф. Низовца. Только богатырское самопожертвование Г. Гласкова, И. Канонникова и Ф. Колмогорова, распоряжавшихся с особым присутствием духа и разумным хладнокровием поднявших народ, остановили бедствие.

Но на следующий день в 6 часов пополудни занялся Дом почтовой конторы в Затюменке. В море огня сгорели все постоялые дворы (кроме Глазуновского, близ Николы) и до… 300 домов (1500 построек) с усадьбами К. К. Шешукова, И. Е. Решетникова, Железнова, Гагарина и других». И вновь тюменские купцы, в том числе и Ф. Колмогоров, вносят пожертвования в комитет помощи погорельцам, заслуживая благодарность губернского начальства.

После очередных пожаров 16 и 20 апреля 1867 года городской голова Ф. Колмогоров выступил с заявлением в губернской газете по поводу реорганизации всего противопожарного дела и, в частности, создания добровольных пожарных отрядов — будущих структур Вольного пожарного общества.

Но беда, как водится, не приходит одна. Пока огненная стихия уничтожала квартал нагорной части, чрезвычайное паводковое наводнение крушило Зареку, выворачивая деревянные полы и размывая печи. Было не до спасения кожевенного сырья и товара, поднимаемых в таких случаях на крыши домов и цеховых построек. Не менее 100 семей покинули свои дома, затопленные до половины. По заявлению городского головы в собрании общества от 27 апреля был создан Комитет для пособия пострадавшим, возглавленный самим Ф. С. Колмогоровым и собравший по подписке 1216 рублей для первой помощи .

В засушливое же лето Тура мелела настолько, что доставка грузов в город по воде становилась невозможной. Приходилось разгружать товар на Тоболе в Артамоновой или Иевлеве и уже оттуда возить за 117–128 вёрст гужом по Тобольско-Тюменскому тракту, переплачивая до 40 копеек за пуд груза. А десятипроцентные поборы алчных ветеринарных служб на путях доставки сырых кож из прилинейных районов и Средней Азии?

Пренебречь делом всей жизни даже ради высокой выборной должности ни один уважающий себя купец позволить не мог. Вот почему вести ежедневные заседания, кроме воскресений и неприсутственных дней, решая на них от 6 до 23 вопросов городской жизни, довольно часто приходилось кандидату городского головы, совладельцу пароходной компании «Дружба» — безотказному Н. А. Тюфину (1800–1880).

Это его известил телеграфом Филимон Степанович «о счастье представляться в столице Государю Императору 20 июля 1867 года и выразить от лица Тюменского Общества верноподданнические чувства по случаю недавнего вторичного избавления Его Величества от рук покушавшегося злодея».

Инцидент с выстрелом поляка А. И. Березовского в Александра II произошёл 25 мая в Париже на Марсовом поле, где Августейший самодержец находился по приглашению Наполеона III на Всемирной промышленной выставке, впервые столь широко представлявшей Россию.

9 ноября того же года 2-й гильдии купцом Тюфиным был организован и обед, и бал городского общества в честь пребывания в Тюмени инициатора постройки Уральско-Сибирской железной дороги и геодезических изысканий по намеченной трассе — полковника Е. В. Богдановича. Вместе с Чукмалдиным и Решетниковым Тюфин чествовал за столом уважаемого гостя, будущего первого Почётного гражданина города Тюмени (1867 г.).

Длительные отлучки «по торговым делам и собственной надобности» по 130 дней в году, конечно, раздражали и Думу, и гражданского начальника губернии. В конечном итоге это вылилось даже в 2-х месячную задержку передачи бухгалтерской отчётности новому составу городского управления (во главе с П. И. Подаруевым) в начале 1870 года.

Долгие годы неоднозначным памятником городскому голове Ф. Колмогорову служил реконструированный им Заречный мост плотовой конструкции с разводным пролётом для пропуска барок и сплавного леса. Местные и даже столичные недруги справедливо усматривали в страшно крутых спусках к реке характер самого строителя. Оставим их мнение без комментариев ради живописности картины: «…Осенью, когда подмёрзнет, опытная лошадь садится на задние ноги, сползает на всех подковах, держась немного вбок и не давая раскатиться телеге или экипажу. Молодая же не выдержит, сорвёт, и пиши пропало… Сам многоуважаемый строитель уже летал два раза и в последнюю зиму ушибся так, что пролежал с неделю, да с месяц прихрамывал. Возмутительные картины, в особенности в субботу — рыночный день: малорослые, малосильные лошади крестьянские; мужики в поту, крича и ругаясь, чуть не на руках сносят по очереди телеги, а потом, хватаясь за оглобли, надрываясь от усилий и крика, втаскивают возы на следующий берег. Сколько сломанных телег с разорванными кулями овса (муки) оставлены на середине моста, сколько увечий…»

Но, очевидно, в деятельности Филимона Степановича было и много такого, что с одобрением воспринималось и гласными, и начальством. Иначе трудно объяснить полученную им 2 февраля 1868 года Высочайшую награду — на Аннинской ленте серебряную медаль на шею «За усердие» — первую оценку его общественной и 22-летней купеческой деятельности.

 

Великий князь в Зареке

Лето 1868 года для Тобольской губернии и Западной Сибири ознаменовалось величайшим с 1837 года событием — вторым за всю её историю посещением особами императорской крови. На этот раз, по примеру отца, им оказался третий сын Александра II — Его Императорское Высочество великий князь Владимир Александрович. Надо ли говорить, что были задействованы все губернские, окружные и уездные административные и общественные меры подготовки, проведения и освещения предстоящего события.

Посещение Тюмени отпрыском венценосной семьи — командиром лейб-гвардии Преображенского полка — состоялось на обратном пути его путешествия от Семипалатинска (через Омск — Тару — Тобольск) и далее до Екатеринбурга и Перми.

Самым грандиозным мероприятием, приуроченным специально к Высочайшему визиту, предполагалась губернская промышленная выставка товаров и изделий местного производства, устраиваемая на средства купцов И. В. Трусова и П. И. Подаруева. Можно вообразить, сколько энергии, нервов и сил потребовала она от её организаторов и устроителей, в том числе председателя выставочного комитета Гилёва и городского головы Колмогорова, неусыпно хлопотавших везде и обо всём.

В восьми корпусах выставочного комплекса с газонами, кустарниками и клумбами разместились 860 предметов, представленных 380 экспонентами. Тобольские губернские ведомости сохранили для нас верноподданнические вирши провинциального поэта А. Головко, посвящённые предстоящему событию:

Торжествуй тюменский житель И молись за Царский Род! Новой милостью Зиждитель Посещает свой народ. Гость Высокий недалёко. В этот светлый для нас день Растворяй скорей широко Ворота свои Тюмень! Умолили в вышних Бога: Видим Царского Птенца У тюменского порога На пути его отца.

27 июля в 7 часов утра окружённый свитой и сопровождаемый генерал-губернатором Западной Сибири А. П. Хрущовым, великий князь, при огромном стечении приветствовавшего его на улицах народа, подъехал к Спасской церкви, где когда-то молился его отец. Совершив обедню, Высокий гость проследовал к дому купца С. М. Трусова, где принял хлеб-соль и приветствия именитого общества во главе с хозяином дома и городским головой.

Изволив осмотреть город, царский сын посетил и «кожевенное царство» — Зареку. Терпеливо снося густые запахи этого вида производства, Августейший путешественник ознакомился с обширным заводом купца Ф. С. Колмогорова, удостоив хозяина чести посетить его дом и принять в дар фотоальбом видов Тюмени и типов его жителей. Вторым объектом, вызвавшим интерес столичных гостей, оказался механический завод английской подданной г-жи Е. Э. Гуллет.

Вечерняя программа дня была посвящена открытию промышленной выставки и осмотру её экспонатов. Великому князю угодно было приобрести приглянувшиеся ему тюменский ковёр и сукно купца Ядрышникова, а также принять в дар ковёр, поднесённый ткачихой Чукмалдиной.

По приглашению попечителя Единоверческой церкви 1-й гильдии купца С. Г. Гилёва Е. И. Высочество не счёл для себя зазорным посетить храм этой конфессии и принять в дар икону в серебряной вызолоченной ризе. Завершился день «народным праздником» в загородном Александровском саду, украшенном флагами и вензелями Высокого гостя.

В 11 часов следующего дня великий князь изъявил желание позировать первому фотографу Тюмени К. Н. Высоцкому, запечатлевшему для потомков участников тех далёких событий. Городское купечество, пользуясь случаем, ходатайствовало перед царевичем поднесённым адресом о настоятельной потребности в постройке Сибирско-Уральской железной дороги для развития промышленного потенциала всего Зауралья.

В благодарность за восторженный приём царский наследник и генерал-майор одарил избранных лиц принимавшей его стороны: городского голову Ф. С. Колмогорова собственным фотографическим портретом придворного фотографа великого князя Николая Николаевича Старшего — К. И. Бергамаско — с автографом; невестку С. М. Трусова, младшую хозяйку гостеприимного дома, — драгоценным браслетом.

В 5 часов пополудни именитое общество и толпы жителей по обеим сторонам московского тракта бурным выражением восторга проводили особу Царского Дома до границы города. Уже на следующий день на заседании выставочного комитета было принято решение об отправке в столицу депутации от купечества с подробным изложением перспектив развития первого города Сибири.

14 сентября трое тюменских ходатаев — будущий городской голова С. М. Трусов, П. И. Подаруев и Н. М. Чукмалдин — удостоились аудиенции великого князя Владимира Александровича в Царском Селе под С.-Петербургом. В признание полной поддержки Царствующим Домом устремлений частного капитала Сибири в скорейшем соединении железной дорогой водных систем Волги и Оби членам депутации были пожалованы фотографические портреты великого князя. В поощрение экспонентов первой тюменской промышленной выставки 1868 года было получено Высочайшее соизволение на чеканку и раздачу памятных бронзовых жетонов.

В развитие затронутых инициатив Н. Чукмалдиным совместно с К. Высоцким к январю 1869 года была составлена аналитическая «Записка», обосновывающая преимущества южного варианта предполагаемой железной дороги (имелось в виду направление Казань — Сарапул — Екатеринбург — Тюмень — Томск) против северного пути (проект г-на Любимова) — Пермь-Кунгур-Екатеринбург-река Тобол, минуя Тюмень из-за мелководья Туры в летнее время.

В октябре 1878 года стальная магистраль придёт в Екатеринбург всё же из Перми, а ещё через 7 лет свяжет её и с Турой. Но, в конечном итоге, к 1913 году реализуется и вариант, когда-то так горячо отстаиваемый тюменскими мечтателями…

В 1871–72 годах на средства купца С. М. Трусова на окраине города (за Большой базарной площадью) в память о великом князе Владимире Александровиче будет построено красивейшее здание сиропитательного заведения его имени, встречающее всех въезжающих в город со стороны Ялуторовска. Только за 25 лет своего существования в нём нашли приют 1328 воспитанников.

С 1870 года в России появились бессословные городские думы, но выборы в них оставались цензовыми (по размерам уплаты городских налогов). Избиратели при этом делились на три разряда.

От купечества (1-й разряд) Ф. С. Колмогоров избирался в гласные думы на 1873–81, 1885–92 годы и только по состоянию здоровья был вынужден отказаться от исполнения своих обязанностей в июне 1892 года. Таким образом, проблемам города он отдал более… 19 лет своей жизни.

 

Испытание позором

В середине апреля 1870 года в С.-Петербург из Парижа возвратился А. Д. Лухманов. Своевременно извещённый братом о прелюбодеянии жены и появлении у неё незаконнорожденного сына, Афанасий Дмитриевич, тем не менее, не счёл возможным прервать своё европейское турне. Однако, по прошествии трёх лет бывший гусар вспомнил об оскорблённой дворянской чести сбежавшей с любовником супругой и проявил характер. Запоздалый иск об осквернении смертным грехом священных уз церковного брака и его расторжении был вчинён им духовной консистории. Себе в утешение состоявшийся рогоносец к концу года издал… книгу о цветах, скрыв в её названии свою аллегорическую грусть.

Громкий бракоразводный процесс, растянувшийся на 2 года, заставил Надежду Александровну испить всю чашу унижения. Её любовь попиралась во имя лицемерия и безнравственного сожития с постылым старым мужем. Такова была общественная мораль, питаемая религиозными догматами своего времени.

Вызовы на допросы из Москвы в столицу, показания свидетелей, предъявление семьёй Лухмановых письменных доказательств её грехопадения, собственные, но без раскаяния, признания в содеянном и сам приговор стали её Голгофой. На судебных разбирательствах она была вынуждена присутствовать, будучи беременной и вторым, и третьим ребёнком, на здоровье и дальнейшей судьбе которых не лучшим образом отразилось нервное состояние их матери. Решение епархиального управления, подписанное митрополитом Новгородским и С.-Петербургским и утверждённое Святейшим Синодом 26 мая 1872 года, было далёким от христианского милосердия: расторгнув брак по причине совершенно доказанной виновности ответчицы в нарушении супружеской верности и навсегда воспретить ей вступать в таковой; предать ответчицу 7-летней церковной епитимьи под надзором духовного отца; дозволить истцу вступить в новый брак; объявить определение консистории бывшим супругам с подпиской.

Позор духовного наказания, напрочь исключающий для Надежды Александровны и Виктора Михайловича возможность создания семьи и превращающий их любовь и совместную жизнь в греховную связь перед Богом и людьми, как-то охладил их души, заронив семена раскаяния в совершённом. Даже дети служили им немым укором, записанные в метрических книгах незаконнорожденными. Приписанные в 1876 году в московское мещанское общество, они навсегда потеряли права на дворянство отца, передавшего им лишь имя и фамилию.

Как точно выразила подобное состояние души другая несчастная женщина: «…Если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, которые никогда не бывают наслаждениями, потому что всё то, что незаконно, никогда не может быть счастьем…»

 

Кожевенная слава Сибири

На Всероссийской Мануфактурной выставке 1870 года, проходившей в С.-Петербурге с 15 мая по 1 августа, в 17-м классе товаров «Кожи и меха» город Тюмень, именуемый в центральной России кожевенным Лионом, представляли:

— Новикова А. Е. (№ 22 списка). Баранья и чёрная козловая кожи по цене 1,3–1,5 рублей. Завод основан в 1845 году. Объём производства до 35 000 кож в год при 12 рабочих.

— Решетников И. Е. (№ 23 списка). Юфть чёрная, красная, белая по цене 5,5–6,0–6,5 рублей. Объём производства до 40 000 кож при 74 рабочих.

— Верницкий А. И. (№ 57 списка). Подбор сапожный для каблуков по цене 9 и 10 копеек. Мастерская работает с 1868 года. Объём производства 5000 рублей в год при 25 рабочих.

— Кузнецов М. Б. (№ 142 списка). Юфть чёрная, красная, белая.

— Решетникова А. И. (№ 143 списка). Юфть чёрная, красная, белая; подошвы и передки голенищ; рукавицы белые и чёрные; сафьян красный и чёрный.

— Роготниковы, братья (№ 144 списка). Кожи чёрные и белые по цене от 1,2 до 6,0 рублей; рукавицы по 35 и 42 копейки за пару при объёме производства до 32 500 пар.

— Опрокиднев А. П. (№ 155 списка). Обувь 1,7–2,0 рубля за пару, чарки.

— Голышманов (№ 174 списка). Бродни и чарки, выросток.

Наградами выставки (по заключениям экспертов) среди тюменцев были удостоены: серебряной медали «за юфть чёрную» 1-й гильдии купец И. Е. Решетников; бронзовой награды «за бараньи кожи» А. Е. Новикова; почётного отзыва «за сапожный подбор и за обувь» А. И. Верницкий и А. П. Опрокиднев.

В сентябре 1871 года состоялась Публичная промышленная выставка и в Тюмени, превзошедшая Иркутскую 1869 года по числу и экспонатов, и участников. Среди 76 экспонентов 3-го отделения (в том числе 12 — от Тюмени), предложивших 139 названий и сортов кожевенного товара, мы встречаем Ф. С. Колмогорова, завод которого производил уже 50 000 кож на сумму до 420 000 рублей. Им была представлена юфть белая по 7 рублей 50 копеек и мостовые кожи по 9 рублей за штуку.

Экспертная комиссия сочла возможным отметить медалями Министерства Финансов следующих тюменских мастеров: большой серебряной — мещан братьев Иосифа и Петра Рогожениковых за белую юфть; малой серебряной — купца Ф. С. Колмогорова за соковую подошву.

17 декабря этого же года за заслуги на кожевенном поприще 47-летний купец Ф. Колмогоров жалуется и первой в своей жизни золотой медалью «За усердие» на Станиславской (ордена Св. Станислава) ленте для ношения на шее.

По данным Военного Министерства Тобольская губерния по количеству обрабатываемых кож (1 136 096 шт. при 153-х заводах) в 1871 году прочно занимала второе место в империи. Она значительно опережала Санкт-Петербургскую (648 460 кож), Казанскую (644 945), Варшавскую (568 895), Черниговскую (510 825), Нижегородскую (447 520), Тверскую (425 590) губернии и уступала только Московской (1 438 010 кож)!

Среди главнейших центров по объёму кожевенного производства (в рублях) места распределялись следующим образом:

I С.-Петербург — 4 339 810 рублей при 21 заводе;

II Москва — 2 529 850 рублей при 18 заводах;

III Тюмень — 2 465 895 рублей при 67 заводах;

IV Варшава — 2 342 930 рублей при 24 заводах;

V Казань — 2 266 075 рублей при 24 заводах.

По городу Тюмени элиту кожевенников представляли:

Купцы, мещане, крестьяне, бухарцы

Год основания

Всего

Товарооборот завода кож в рублях

1-й г. куп. Фил. Степ. Колмогоров

1750

98 000

555 000

Купеч. вдова Агр. Решетникова

1810

40 000

262 500

Купец Иван Решетников

1810

51 000

259 000

Купцы братья Кучковы

1825

37 000

154 050

Купец Михаил Б. Кузнецов

1865

25 000

111 750

Купец Зах. Глазнов

1825

25 000

96 000

Купеч. вдова А. И. Решетникова

1848

24 000

84 700

Купец Лука Лаврентьев

1830

18 000

63 750

Мещанин Филар. Пеньевеный

1840

13 500

50 000

Мещане бр. Анд. и Лука Решетниковы

1849

7900

29 275

Мещанин Алек. Кочнев

1850

8200

28 950

Мещанин Анемподист Гребенщиков

1852

8200

28 056

Мещане Осип и Никан. Рогожениковы

1847

5400

24 210

Кресть. бр. Пётр, Ник. и Дм. Писхольины

1860

7200

22 950

Бухарец Мухамед Валия Мускмонов

1848

7000

21 050

Мещ-не бр. Фёд., Зах. и Вас. Решетниковы

1840

5000

18 850

Крестьянин Ив. Килеев

1865

5300

17 250

Мещанин Ник. Обласов

1851

4000

14 850

Мещанин Влас Васильев

1860

4800

14 700

Мещанка Ар. Ермакова

1861

3500

11 500

При этом заводчик Ф. С. Колмогоров входил в пятёрку крупнейших представителей этой отрасли производства в империи. В Петербурге он уступал купцу Н. М. Брусницыну (с объёмом годового производства в 881 200 рублей) и фирме «К° Владимирские заводы» (765 000 рублей), в Казани — фирме «С. С. Александров и И. И. Алафузов» (757 500 рублей), в Варшаве — фирме «Бр. Кар. и Ал. Темлер Шведе и К°» (572 400 рублей), но обошёл московского сафьянового купца, потомственного почётного гражданина И. Я. Шувалова (500 000 рублей)!!!

 

Часть четвёртая

(1868–1881 гг.)

 

Проба пера

Московский период жизни Надежды Александровны 1868–74 годов был полон забот о семье, в которой росли трое детей. Скромного капитанского жалованья Виктора Михайловича едва хватало на жизнь, и родители сами занимались их домашним воспитанием. В какой-то момент ответы на многочисленные детские «почему» мать стала облекать в форму коротеньких сказок, с восторгом принимаемых малышами. Увлечение игрой вылилось в цикл занимательных рассказов: «Суд зверей над человеком», «Каменотёс», «Губка и янтарь», «Что происходит оттого, что Земля вокруг Солнца вертится», «Пробка» и других, предложенных известной московской издательнице М. М. Ергольской.

В 1874 году они увидели свет под псевдонимом Атина (у Масанова не указан) в сборнике «Детские рассказы», положив начало её писательской деятельности. Но своим первым литературным успехом она всегда считала импровизированное сочинение на тему «Мой любимый уголок», прочитанное ею в предвыпускном классе института с совершенно чистого листа тетради и… получившее высшую оценку преподавателя словесности!

 

Его Высочество на Туре

Летом 1873 года первый город Сибири вновь принимал Высочайшую особу императорской фамилии. Уважаемый купец, гласный городской думы и бывший голова Ф. С. Колмогоров, как имеющий опыт подобного мероприятия, избирается 3 июня

1873 года членом исполнительной комиссии для встречи Его Высочества великого князя — капитана 2-го ранга Алексея Александровича.

Четвёртый сын Александра II после кругосветного плавания на фрегате «Светлана» возвращался в столицу через азиатскую часть империи. Путь до Тюмени он, как истинный моряк, проделал на пароходе «Рейнтерн» по Томи — Оби — Иртышу — Тоболу — Туре. 4 июля в 7 часов утра Высокого путешественника встречали около 15 тысяч горожан, буквально «облепивших» берега реки.

У руля той самой «царской лодки», перевозившей Его Высочество на правую сторону, стояли бывшие городские головы Тюмени — купцы Ф. С. Колмогоров и Г. Т. Молодых. На вёслах во фраках, белых галстуках и перчатках — их молодые собратья.

Парадная — специально устроенная пристань. Духовенство, отцы города, цветы, флаги, наряды дам, сарафаны воспитанниц прогимназии, красные рубахи учеников уездного училища и… полицейские в новой форме. Приветствия и хлеб-соль городского общества во главе с городским головой К. Логиновым. Короткий молебен в монастырском храме и Высочайшие посещения: тюремного замка и школы, сиропитательного заведения (устроенного в память пребывания в Тюмени великого князя Владимира Александровича в 1868 году), городской больницы, уездного училища, прогимназии. После дневного отдыха в доме купца Трусова состоялась церемония посадки именного кедра в Александровском саду. Завершился хлопотный день обедом и балом, данными избранным обществом в честь Августейшего гостя. Несколько подпортил праздник и эффект иллюминационных фейерверков лишь начавшийся вечером дождь.

Утром после завтрака вереница экипажей потянулась от дома Трусова на московский тракт. В благодарность за гостеприимство Его Высочество, узнав о недавно родившемся внуке главы дома, пожелал записать его в церковной книге своим крестником.

На 4-й версте у мраморного памятника, сооружённого в память путешествия предыдущего императорского сына, депутация горожан с музыкой и напутствиями простилась с Царственным гостем.

В селе Переваловском великий князь пожелал остановиться и помолиться в церкви, возведённой на средства купца Подаруева. В поощрение благотворителя, построившего здесь и приходское училище, Его Высочество соизволил: пожаловать учебному заведению своё имя и впредь именовать его «Алексеевским»; пожертвовать училищу 300 рублей и бедным жителям Тюмени 600 рублей.

Растроганный купец дал обед в честь Высокого гостя на конечной сибирской станции в селе Тугулымское с обязательством выстроить в Переваловском часовню с иконой Св. Алексея .

А в это же время в столице Австрийской империи проходила Венская всемирная выставка, русский отдел которой под почётным председательством Его Императорского Высочества цесаревича и великого князя Александра Александровича был представлен 26-ю группами произведений.

Среди 56 экспонентов по 6-й группе (кожа, меха и каучук) кожевенную Тюмень представлял уже известный нам М. Б. Кузнецов (с образцами яловой кожи). Мы не располагаем сведениями об участниках, удостоенных наград, но так хочется верить, что тщеславный тюменец, замахнувшийся на всемирное признание, был одним из них!

 

Уездный воинский начальник

В середине сентября 1874 года 35-летний капитан В. М. Адамович наконец-то получил самостоятельную должность — Подольского уездного воинского начальника. В начале октября с многочисленной семьёй он отбывает из Москвы к месту новой службы и на целых 12 лет связывает свою жизнь с этим губернским городком. Здесь за отличие он будет произведён в майоры, подполковники, полковники и удостоится своего первого ордена — Св. Анны 3-ей степени.

Именно отсюда в июле 1877 года его почти на 11 месяцев командируют в Болгарию в распоряжение князя Черкасского для гражданского обустройства нового балканского государства. В течение 3-х месяцев 1878 года Виктору Михайловичу придётся быть даже полицмейстером города Тырново.

Дешёвая жизнь маленького городка побудила Надежду Александровну перевезти из С.-Петербурга в Подольск своих родителей — больного отца и ещё не старую мать, сняв для них у вдовы дъякона маленький деревянный домик.

В воспоминаниях старшего сына Дмитрия Адамовича образ отца тех лет остался таким: «…Несмотря на польские корни, родитель мой не знал этого языка и недолюбливал поляков. Но в чертах его характера часто сквозили доставшиеся от предков нервозность, склонность к азарту, блёстки своеобразного остроумия и, пожалуй, доля легкомыслия…

…Не будучи широко образован, он, тем не менее, производил впечатление достаточно начитанного человека, приветливого, когда не проигрывался в карты по вечерам, и остроумного собеседника. В его кабинете стояли два больших книжных шкафа с произведениями классиков русской литературы и много французских книг. Им выписывались либеральная газета Краевского „Голос“, „Русский инвалид“, журналы „Русская старина“ и „Нива“…

…Священников он не терпел, бывая в храме только на официальных молебнах в царские дни да в великие праздники. Причём всегда выходил из дому, когда колокола начинали бить к достойне…

…После семейного обеда отец не отдыхал, а садился за огромный письменный стол и 2 часа занимался со мною, потом читал сам. Зато вечером, когда самовар и посуда убирались, уже для нас звучали вслух „Вечера на хуторе близ Диканьки“, отрывки из „Кобзаря“ в русском переводе, „Записки охотника“, стихи Некрасова и Никитина…

….Любил ли отец нас, детей? Несомненно! Но бывал и раздражённым, и вспыльчивым. А возмущённый нашей ложью, недобросовестностью и проступками мог и выпороть порядочно…»

Заботы о стариках, детях и нелёгкая материальная сторона быта не содействовали сближению гражданских супругов. После 9 лет совместной жизни что-то разладилось в их отношениях. Ревностно отдаваясь службе и, видимо, не находя в семейных утешениях желаемого, Виктор Михайлович всё чаще и чаще восполнял остроту ощущений, так необходимую всякому военному человеку, игрой в карты! Смена настроений от проигрышей и карточных долгов не добавляла мира в семье. Чашу терпения и обид жены-учительницы переполнила фривольная сцена с участием Виктора Михайловича и молодой, красивой и энергичной кухарки Марфы, произошедшая, как позже отметила в своих воспоминаниях будущая писательница, на её глазах в их доме.

Оставив малолетних сыновей Дмитрия и Бориса на попечение мужа, а дочь Марию на руках матери, Надежда Александровна летом 1876 года вернулась в Москву и нашла в себе силы начать самостоятельную жизнь. Ей было совсем не до любви, когда та сама нашла её. Но небеса, как известно, ничего не дают даром…

 

Казанские гимназисты

К середине 1875 года Филимон Степанович очень преуспел в делах, выбившись в элиту городского купечества. На присоединённых к основному участку владениях фактически был поставлен новый стабильно развивающийся кожевенный завод. Имелись все отделения полного цикла производства: подготовительное, зольное, обеззоливания, дубильное, сушильное, отделовочное. В семи деревянных корпусах, в том числе и двухэтажных, работали — корьерезная машина, 13 корьевых мельниц, 4 винтовых пресса, водоподъёмный насос, 2 промывательных барабана, действовавших посредством конного привода, стояли 256 громадных чанов и 4 котла.

Годовая выделка только белой юфти и подошвенных соковых кож достигла 40 000 и 10 000 соответственно на общую сумму в 450 000 рублей. И все эти результаты были достигнуты 51-летним кожевенником без всякой помощи со стороны почти взрослых сыновей, трём из которых он уготовил Императорский Московский университет! Едва ли они догадывались об этом, спеша из Казани домой на каникулы и подъезжая в тарантасах к Тюмени в конце июня 1875 года.

Легче всего учение далось младшему Александру, первому из братьев державшему 10-дневный выпускной экзамен и в 17 лет получившему гимназический аттестат со средним баллом 4,33, при этом была отмечена его большая любознательность в математике. Не без трудностей окончил курс в 1876 году и 21-летний Фёдор, выдержав испытания во 2-ой Казанской гимназии со средним баллом 3,67. Труднее всех к выпуску шёл Григорий, закончивший в 1877 году курс в 3-ей Казанской гимназии со средним баллом 3,44.

Причины, по которым один из богатейших купцов Тюмени избрал университет, и именно Москву, для продолжения образования наследников его дела, видятся следующими: тщеславное желание отца удивить и потрясти город своим поступком; престиж Московского университета, старейшего в империи; возможность присмотра за сыновьями со стороны бывшего тюменца Н. М Чукмалдина, с 1874 года 1-й гильдии московского купца, многим обязанного их отцу. Вероятно, эти 3 фактора и склонили чашу весов к Москве, несмотря на относительную близость к Тюмени Казанского университета.

Жребий первому войти в храм науки выпал Александру, будущему действительному статскому советнику! Этот 4-й классный чин государственной службы по табели о рангах соответствовал в армейской иерархии званию генерал-майора и по Указу Сената от 1856 года давал его обладателю право на получение потомственного дворянства.

В 1876–77 годах присоединились к брату и стали студентами Фёдор и Григорий. Гордый успехами сыновей и горячо поддерживая идею об учреждении Сибирского университета, Филимон Степанович вместе с городским головой Глазуновым устраивают подписку средств на его будущее строительство.

 

Новое искушение

Впервые в жизни Надежда Александровна оказалась предоставленной самой себе в огромной Москве без всяких средств существования. Что творилось в её душе? Как найти ту дверь, распахнув которую окажешься на пороге новой жизни, придающей смысл самой сущности бытия? Не дети, а сильная воля заставляла «собирать хворост» в надежде, что огонь всё-таки придёт с неба!

Сняв комнату в доходном доме на Молчановке, она уже в августе привезла к себе 9-летнего Дмитрия и определила его в подготовительный класс гимназии. Литературные переводы с французского, немецкого, а потом и английского в крупнейшем в России нотном издательстве П. И. Юргенсона, в небольших газетах, частные уроки для детей состоятельных московских семей воскресили угасшие надежды…

Вскоре ей удалось получить место репетитора в среде студентов Московского университета, желающих самостоятельно совершенствовать свои познания во французском языке. Атмосфера бурлящей мужской студенческой среды отвлекала от одиночества и была весьма кстати для «свободной» учительницы в расцвете бальзаковского возраста.

Особенно приветливые и почти дружеские отношения сложились у неё с братьями Колмогоровыми: 19-летним второкурсником математического отделения Александром и 21-летним первокурсником-юристом Фёдором из далёкой Тёмени, как это смешно подчёркивали оба своим произношением. Для бывшей петербурженки, повидавшей Берлин, Париж и Женеву, это звучало равносильно Тмутаракани.

В какой-то момент общения с Александром женская интуиция подсказала Надежде Александровне, что рослый сибиряк испытывает к ней совсем не педагогические чувства. Скорее, это была сдержанная страсть созревшего для любви здорового мужского организма, томящегося по недополученным в детстве родительской ласке, домашнему теплу и уюту.

Женское сердце, в силу обстоятельств лишённое постоянного общения со своими детьми, было обречено отозваться на «трубный зов» молодой страдающей души. И как-то не думалось ни о 16-летней разнице в возрасте, ни о греховности новой связи перед Всевидящим оком, ни о полной бесперспективности их отношений. Влекло любопытство, как остроумно бы заметил Оскар Уайльд!

И оно в полной мере было удовлетворено подкупающей юношеской робостью и стыдливостью, каждый раз пытающейся как-то облагородить моменты их физического безумия, далёкие от настоящей любви. Это так не вязалось с привычными в её интимной жизни с мужьями-офицерами «гусарскими наскоками или штыковыми ударами с фронта и тыла».

Надежда Александровна нисколько не скрывала от любовника свои прежние жизненные интриги, преподносила их как роковые стечения обстоятельств. Да и глупо было бы что-то скрывать, имея трёх детей при живых мужьях и многочисленную, хоть и дальнюю, родню в обеих столицах. Хотелось одного — выглядеть моложе своих лет в этом пьянящем водовороте студенческих страстей.

В конце августа Александр узнал о беременности гражданской жены и очень удивил её предложением переехать в снятую им квартиру. Вскоре в ней появилась и 6-летняя Мария, привезённая из Подольска. Таким образом, у 19-летнего студента ещё до рождения собственного ребёнка появилась семья, куда к матери на каникулы стали наведываться братья — Дмитрий и Борис.

Их отец, желая видеть в сыновьях только своё подобие, определил Митю в 3-ю Московскую военную гимназию, находящуюся в многоэтажном особняке на пересечении улиц Садовая и Спиридоновка. Атак как здание не имело интерната для проживания, подросток был помещён в пансион француза мсьё Роже, затем и немца Берга для изучения языков. Оплачивал обучение Виктор Михайлович. В этой гимназии четырьмя годами позже начнёт военную карьеру и будущий генерал гвардии Борис Адамович.

 

Бременцы в «Сибирском Лионе»

Начало 1876 года принесло известному кожевеннику третью по счёту и вторую золотую медаль «За усердие», теперь на Аннинской ленте, пожалованную 23 января. В этом же году в Западной Сибири побывала и экспедиция бременского Общества германской северно-полярной экспедиции в составе известных немецких натуралистов: этнолога и орнитолога доктора Отто Финша, зоолога Альфреда Брема и волонтёра графа Карла фон-Бальдбург-Цейль-Траухбурга, адъютанта штаба короля Вюртембергского.

Исчислив расходы на предстоящее научное мероприятие в 18 000 марок, бережливые организаторы смогли собрать всего лишь — 7905! Судьбу предприятия решила неожиданная и щедрая помощь (20 300 марок) иркутского купца А. М. Сибирякова. После представления Его Величеству императору Германскому и королю Прусскому Вильгельму I отряд естествоиспытателей выехал из Берлина и уже 26 февраля был в Петербурге.

Преодолев за 6 месяцев по земной тверди и рекам 1200 вёрст от Екатеринбурга до Семипалатинска и далее до Северо-Западного Китая и оттуда до Карской губы и обратно до столицы Урала, путешественники дважды (в конце марта и в начале октября) посетили Тюмень, оставив нам свои любопытные комментарии:

…В Тюмени остановились в доме Ивана Ивановича Игнатова, совладельца пароходства «Колчин и Игнатов», верфь которого расположена в 7 верстах от города. Половина всех обских пароходов имеет здесь своё пребывание.

Существует в городе и машинная фабрика шотландца Р. Вардроппера, на которой выделываются не только разного рода паровые котлы и механизмы, но и аппараты для винокуренных и горных заводов. Брат владельца — Фома, служащий механиком у Колчина, был нам очень полезен как переводчик. Он и свёл нас 29 марта на большой кожевенный завод Филимона Степановича Холмогорова [143] (годовой оборот поставок юфти для армии 227 000 рублей!).

За несколько станций перед Тюменью нам предлагали ковры, выделанные в окрестных сёлах. Толстые, прочные, из грубой шерсти, они отличались безвкусием, но стоили недорого. Изделие размером 8 на 6 футов отдавали за 6 рублей, пёстрый половик в 24 фута — от 5 до 6 рублей. Мы не смогли удержаться и сделали несколько покупок…

Догадывались ли немцы, что везут в Европу «эксклюзивные» экземпляры изделий, сотканных сибирскими умельцами не только из овечьей, но и… коровьей, и даже конской шерсти — отходов многочисленных кожевенных промыслов округи (по 1 рублю 20 копеек за пуд)!?

Не зная известной всей Сибири пословицы «Тюменцы семеро в одной корчаге крестились», не обратили внимания бременцы на гончарный промысел горожан. Их горшки из прекрасных кулаковской и каменской глин (лучше гжельской) всегда находили сбыт в Тобольске, Кургане, Ялуторовском округе.

…При 18 тысячах жителей имеется здесь типография, работающая очень недурно. Купили небольшой юмористический альбом, весьма удачно изображающий пером и карандашом сибирские города и нравы [144] . В сатире на предприимчивость тобольчан, последние, например, обвиняются в том, что сами приготовляют себе даже папиросы и нисколько не совестятся ходить за своей ежедневной порцией водки.

Спутники мои осмотрели типографию, принадлежащую Высокому [145] , фабрику Вардроппера, рыбный рынок и этнографическо-естественно-историческую коллекцию г. Канонникова [146] . Граф особенно хвалил искусную работу чукчей из мамонтовой кости. Экспедиции подарили два черепа из окрестных могил, принадлежащих, по всей вероятности, вогулам. 1 апреля выехали в Омск…

…10 октября в 8 вечера прибыли в Тюмень. Так как наш гостеприимный хозяин Иван Иванович, к сожалению, был не совсем здоров, то мы остановились в гостинице Соловьёва. Первый наш визит был, понятно, к Игнатову, который предоставил нам право пользоваться его пароходом и даром перевёз наши ящики (26 штук весом около 50 пудов). За роскошным столом хозяина мы отлично пообедали. В первый раз в Сибири видели мы речных раков из Туры, вероятно, волжской породы, где их разводят искусственно…

…Несколько южнее Тобольска в защищённых садах растут здесь яблони, груши и вишни, как показали это удавшиеся опыты г. Холмогорова [147] , с успехом занимавшегося ввозом фруктовых деревьев.

…Охотно бы я посетил «на высоком берегу лежащую» могилу высокозаслуженного Стеллера [148] , о которой упоминает Паллас [149] в своих «Путешествиях». Однако, никто не смог указать мне её места. 12 октября выехали в Пермскую губернию, оставив графа в Тюмени… [150]

Авторы дневников не назвали имя пионера тюменского садоводства, но с большой долей вероятности этим «селекционером» мог быть и Филимон Степанович, упоминание о большом загородном саде которого мы ещё встретим ниже. Поспешим, однако, к заботам тюменских кожевенников.

Ожидаемая в обществе и разразившаяся русско-турецкая война 1877–78 годов, помимо прочего, резко подстегнула спрос на все виды кожевенного товара для армии: от обуви — до военной амуниции, кавалерийской и обозной упряжи. Срочно строились новые кожевенные заводы. Если в 1871 году их количество в империи составляло 3065 при численности рабочих в 14 000 человек, то в 1880–3565 с 20 689 рабочими. По окончании войны ситуация изменилась в противоположную сторону с одновременным укрупнением предприятий. К 1890 году количество заводов сократилось до 2300 с 21 511 рабочими.

Интендантские службы армии щедро оплачивали поставки, и купцы, как и во все века, обогащались на войне. Не был исключением и Ф. С. Колмогоров. Но жажда наживы, как нам кажется, не была всё же главным его качеством. Нужды и беды города не оставляли его равнодушным. Став 5 апреля 1877 года директором городского Общественного банка, он на целых 13 лет свяжет себя с деятельностью этого учреждения, в разные периоды будет членом ряда комиссий — поверочной (годовых отчётов), учётной и членом учётного комитета. Забегая вперёд, добавим, что в январе 1890 года тюменское городское общество по случаю 25-летия банка объявит благодарность её неутомимому деятелю, подтверждённую письмом городского головы от 23 апреля 1890 года.

11 мая 1877 года мы встречаем имя купца Колмогорова среди членов Временного городского комитета по наводнению. А в октябре этого же года он избирается на трёхлетие и председателем Сиротского суда.

Первая тюменская газета «Сибирский листок объявлений», издававшаяся К. Н. Высоцким весь 1879 год, поместила на своих страницах сведения по 15 самым крупным из 57 кожевенных заводов, находящихся только в заречной части города. При выработке ими до 500 000 кож в год на долю завода 1-й гильдии купца Ф. С. Колмогорова, названного газетой главным кожевенным заводчиком, приходилось 100 000 или 20 % их общего объёма! Вот она — элита «кожевенного царства» Зареки:

№ п/п Заводы Выработка кож в год

1. Колмогорова А. Ф. 100 000

2. Решетниковых девиц 50 000

3. Решетникова И. Е. 50 000

4. Кузнецова М. Б. 30 000

5. Кучкова И. С. 30 000

6. Новиковой Авд. Е. 50 000

7. Кочневых братьев 25 000

8. Решетниковой А. С. 20 000

9. Решетниковых братьев 20 000

10. Гребенщикова А. Г. 15 000

11. Васильева В. Е. 10 000

12. Обласова И. А. 10 000

13. Лаврентьевых 10 000

14. Лазарева П. Г. 10 000

15. Решетниковой А. И. 10 000

Третья золотая медаль «За усердие», теперь уже на Владимирской (ордена Св. Владимира) ленте, пожалованная Филимону Степановичу 20 февраля 1880 года, прибавляется к его предыдущим наградам. 1880-е годы стали вершиной профессиональной карьеры мастера.

Гимном Зареке мог бы служить «крик души» анонимного автора в столичной газете Н. Ядринцева тех лет:

…В Заречье одубиной пропахло всё; вещи в домах, скот, собаки, деревья, цветы и даже жители здесь имели свой собственный запах. Жизнь кожи стала жизнью Тюмени. Распластанная и распяленная она должна была войти в герб города. Проявления тюменских ощущений, радостей, страданий и наслаждений — кожевенные. История Тюмени — история кожевенного завода. Богатство её — содранная кожа. Бедность — ободранная кожа. Честь здесь — кожевенная, слава — кожаная. Мыслит и дышит человек здесь кожей, боится только за кожу. И в Тюмени, надо заметить, славная толстая кожа…

Бурное развитие промышленности заставляло дальновидных заводчиков укрупнять производства, внедрять эффективные технологии, сокращающие затраты труда и сроки выделки кож. Кожевенное искусство всё увереннее сближалось с химическим производством.

После Лондонской выставки 1862 года на варшавских заводах, московских — братьев Бахрушиных и П. Я. Шувалова — рождается ускоренная золка сернистым натрием. Дубление голья всё больше производится «в соках», то есть в различного вида экстрактах, в которых концентрация дубильных веществ в 3 и более раз превышала ивовую кору. Из процесса обеззоливания исключается шакшевание, заменяемое бучением «в киселях». При этом многократная ручная переборка шкур происходит во вращающихся барабанах, приводимых в движение уже не лошадьми, а паровыми установками. Сильную золку известью и шадриком заменяют паровой обработкой шкур в штабелях и швиц-камерах. На европейских промышленных выставках экспонируются образцы прессованной (из отходов производства) и даже искусственной кож (дерматин).

Появляются станки для прессовки, вытяжки, строгания, мятья, прокатки кожевенного товара, отжима сока из дубильного корья. Рождается технология «двойных кож», не уступающих по носке соковым подошвам. В крашении широко внедряются анилиновые красители.

Филимон Степанович всё больше задумывается над постройкой заводской котельной с паровой установкой. И это ему удаётся. К 1902 году его кожевенное предприятие станет самым крупным (200 рабочих) и единственным паровым не только в Тобольской губернии, но и во всей Западной Сибири. Для сравнения, Механический, судостроительный, чугунно- и медно-литейный завод «Курбатов и Игнатов» в Ялуторовской волости Тюменского уезда к этому же времени будет насчитывать — 204 рабочих!

 

Незаконнорожденный сын Григорий

Молодой студент и будущий отец Александр Колмогоров быстро сдружился со всеми детьми Надежды Александровны, хорошо помня свою тоску по семейной ласке в период гимназического обучения в Казани. Сложнее обстояло дело с материальным обеспечением, зависимым от крутого нравом и прижимистого тятеньки.

Но и здесь нашёлся выход. Воистину «желание — это тысяча способов». Помогла солидарность старших братьев и совместное обращение к московскому купцу-земляку Н. М. Чукмалдину. Войдя в положение, «благодетель» нашёл способы и возможности увеличения родительского содержания студентов-земляков в пользу «пострадавшего от любви» Александра (влюбился «без ума», с умом бы воздержался!).

Братья регулярно стали бывать в гостеприимной квартире купца в доме художественного музея на Мясницкой улице, затем на Малой Лубянке в доме княгини Гагариной, где Александр однажды представил Николаю Марьтемьяновичу, раньше, чем собственным родителям, свою невенчанную жену.

В первый месяц весны 1878 года у А. Ф. Колмогорова родился единственный в его жизни ребёнок, нареченный по имени старшего брата — Григорием. В метрической книге церкви во имя иконы Богоматери Неопалимая Купина (в Новой Конюшенной слободе близ Девичьего поля) в статье о родившихся за 1878 год под № 4 имеется запись: «11 марта у временно проживающей в доме г-на Шереметевского бывшей жены отставного подполковника Лухманова Надежды Александровны (урождённой Байковой) незаконнорожденный сын Григорий (крещён 15-го). Восприемники — губернский секретарь Николай Игнатьевич Страхов и рязанская мещанка Хиония Егоровна Крутицкая». Оставим на совести двух дядьёв младенца причину, по которой ни один из них не стал его крёстным отцом.

Специально для новорожденного Александром Филимоновичем была снята дача в Петровско-Разумовском и нанята кормилица.

 

Действительные студенты Колмогоровы

1881 год ожидался 57-летним суровым кожевенником с особыми надеждами. В одиночку создававший и все эти годы управлявший крупнейшим производством, он давно отвык от собственных сыновей, с 1866 года учившихся в казанских гимназиях, а затем в Московском университете.

Два года назад канули в Лету его радужные надежды на преемника дела всей его жизни. Младший Александр, первым окончивший в 1879 году курс физико-математического факультета, по существующему положению и запросу ректора был исключён из купеческого сословия Тюмени для получения звания «Действительного студента» и права на 12-й классный чин губернского секретаря. Подобная процедура коснулась в дальнейшем и двух его братьев. Это было неожиданным и болезненным ударом для Филимона.

Не решился Александр представить отцу и всей патриархально-набожной родне свою невенчанную жену с её дочерью и незаконнорожденным сыном. Опозорить семью, идя на неслыханное в Тюмени дело — безбрачную семейную жизнь! Не быть принятым ни в одном доме! Для 21-летнего вчерашнего студента это оказалось выше сил. Полагаясь на решение его участи отцом, Александр провёл лето 1879 года в военном лагере под Москвой на правах вольноопределяющегося 2-й батареи 1-ой гренадерской Его королевского Высочества принца Карла Прусского артиллерийской бригады, отбывая воинскую повинность младшим фейерверкером.

Немалых дипломатических усилий и красноречия стоили московскому «опекуну» Чукмалдину улаживание отношений между упрямым и влюблённым сыном и негодующераздражённым отцом. В результате компромиссного решения действительный студент уволился в запас с зачислением в ратники ополчения 1-го разряда и решил продолжить образование в престижном институте путей сообщения в С.-Петербурге и как-то «разрешить» свои сердечные дела. А отец согласился ещё 3 года материально содержать «гражданскую семью» младшего сына в столице!

В вагоне поезда, увозившего семейство Александра Филимоновича из Москвы в столицу, находилась и 8-летняя падчерица Мария — кроткая девочка с печальными глазами, тяжело переживавшая разлуку с отцом и братьями.

Старшие сыновья Филимона завершили учёбу в 1881 году и вернулись домой.

26-летний Фёдор, отучившись 5 лет вместо 4-х, закончил юридический факультет с тем же званием и правом на чин, что и брат Александр, и уже 30-го мая выписался из Москвы.

24-летний Григорий, выбрав естественное отделение физико-математического факультета, удостоился степени «кандидата прав», позволявшей ему получить свидетельство на звание учителя гимназии и, соответственно, 10-й классный чин «коллежского секретаря». Польщённый отец оценил усердие сына и оплатил ему 40-дневный отдых на Пятигорско-Железноводском курорте.

Торопясь на родину, братья даже не стали дожидаться оформления университетских документов и получили их уже дома (по запросам на имя ректора).

Только теперь, на 58 году жизни, начинающий стареть главный кожевенник Тюмени наконец-то заполучил себе в помощники двух довольно рослых и прекрасно образованных сыновей. На очереди были хлопоты по подысканию им соответствующих невест, женитьбе и скорейшему появлению на свет внуков — наследников его не малых капиталов и недвижимости.

Готовя сыновьям подарок, Филимон ещё в конце 1880 года начал хлопоты перед городским и губернским начальством о пожаловании ему (с семейством) потомственного почётного гражданства. Исключение сразу троих наследников из купеческого сословия его огорчило, но не остановило в намерениях. 23 марта прошение, подкреплённое пакетом соответствующих документов, было отправлено в Сенат.

В 1881 году Филимон Степанович по-прежнему в центре общественной жизни города. С 24 марта (по июль 1888 года) он — член попечительного совета недавно открывшегося и самого престижного в городе мужского учебного заведения — Александровского реального училища, где вскоре будет учиться и его первый внук Григорий Александрович. С сентября — добровольный директор Тюменского отделения попечительного о тюрьмах комитета;с ноября — член городской комиссии по улучшению народного труда и местных промыслов.

 

Часть пятая

(1879–1885 гг.)

 

Святотатство у алтаря

Пока Александр Филимонович постигал в С.-Петербурге премудрости железнодорожного дела Надежда Александровна занималась семьёй и частными уроками. В 1880 году в девятом номере столичного журнала «Семья и школа» появился рассказ «Приёмыш», впервые подписанный фамилией Лухманова, ставшей её литературным псевдонимом.

Дочь Мария в это время училась в Мариинском институте, потом в частном пансионе. По большим праздникам навещали мать, сестру и брата приезжавшие из Москвы кадеты-гимназисты, у которых ещё с Петровско-Разумовской дачи сложились вполне симпатичные отношения с отчимом, величаемым ими, с лёгкой руки Мани, просто Саной.

…Я знала, что ты будешь очень рад видеть маму у себя. Мне без неё было скучно. Рада, что приедешь на Масленицу к нам. Пишу в институте между классами, спешу. Мама, Сана, Митя, Гриша целуют тебя.

Это коротенькое детское письмо 9-летней сестры к брату Борису из С.-Петербурга в Москву, датируемое началом 1881 года, примечательно тем, что является самым ранним документом огромного личного фонда Б. В. Адамовича, ныне находящегося в Москве.

Приближающаяся дата окончания Александром Филимоновичем института и предстоящий переезд в Тюмень побудили гражданских супругов попытаться как-то узаконить свои личные отношения. Не желая привлекать к себе внимания, «молодые» скромно, без поручителей, обвенчались 6 февраля 1881 года в левом приделе церкви во имя святого мученика Мирония лейб-гвардии Егерского полка (на набережной Обводного канала). В качестве удостоверений личности ими были предъявлены следующие свидетельства: фейерверкера из вольноопределяющихся, состоящего в запасе войск — Александра Филимоновича Колмогорова и аттестат выпускницы Павловского института, выданный на имя девицы Надежды Байковой… ещё в 1861 году!!

При этом искушение «невесты» казаться моложе своих лет было так велико, что Надежда Александровна, собственноручно подделав документ, прибавила три года к дате окончания института (1864 вместо 1861) и… восемь лет к своему году рождения (1849 вместо 1841)! Таким образом, самый молодой её муж пребывал в смиренной уверенности, что жена старше его всего лишь на 8 лет, а вовсе не на все 16!!

 

Возвращение блудного сына

В июле 1882 года в Тюмень наконец-то вернулся и «блудный сын» Филимона Александр. Он успешно окончил курс наук в Институте инженеров путей сообщения Имп. Александра I (25-м по успехам из 111 выпускников 1882 года) со званием гражданского инженера и правом производства строительных работ. Приказом министра был определён в Департамент железных дорог штатным инженером IX класса, а указом Сената утверждён в чине коллежского секретаря.

Молодой инженер 69 выпуска командировался министерством на постройку первой в Сибири Екатеринбурго-Тюменской железной дороги для занятия должности производителя работ 2-го разряда.

Так началась инженерная карьера самого упрямого из сыновей тюменского кожевенника. Уйдя из жизни в 1893 году, отец не узнает, что его сын добьётся в жизни успехов не меньших, чем он. Александр Филимонович Колмогоров станет «железнодорожным генералом» — начальником Средне-Азиатской железной дороги, будет награждён пятью царскими и императорскими орденами, бухарским орденом «Золотая звезда» 1-ой степени. После выхода в отставку в октябре 1913 года он возглавит в С.-Петербурге в ранге директора правления частную Московско-Виндаво-Рыбинскую железную дорогу, включающую в себя и Николаевскую — Москва-Петербург.

А пока встречающей многочисленной родне Александр представил свою теперь уже «законную» жену, четырёхлетнего сына Григория с петербургской няней и 10-летнюю падчерицу Марию. Родители, поминая неисповедимые пути Господни, постепенно свыклись с сумасбродным поступком младшего сына. Его греховную связь с многодетной женщиной, добровольно оставившей двух мужей, они приписали воздействию извращающего умы образования.

Сообщения Александра о рождении в Москве их внука-первенца, а затем и о венчании с сожительницей в столичном храме, освящённом митрополитом Никанором в присутствии самого Государя-Императора Александра II, несколько смирили гордыню отца и религиозные чувства матери. Но ощущение порочности брака, заключённого явно не на небесах, не покидало христианские души. Ведь Господь всего лишь продаёт нам удовольствия и всегда слишком дорого!

В суматохе представлений, объятий, поцелуев и слёз Александр подвёл жену к отцу. Дневник будущей писательницы сохранил для нас эпизод их встречи:

…Передо мной в прекрасно сшитом фраке стоял улыбающийся, громадного роста, крепкий и жилистый старик со следами оспин на бритом лице, с небольшими мигающими, но зоркими глазами. За его напускным радушием с трёхкратным целованием я остро почувствовала сознание им силы своего превосходства, прикрытого внешним лоском наносной цивилизации…

Пока для «молодых» приводился в порядок каменный дом с флигелем и усадебной землёй, какое-то время им пришлось пожить в загородном владении Колмогоровых, а с наступлением осенних холодов они переехали в подаренный им собственный дом на Царской улице.

 

Юность капитана

Вслед за отъездом семьи Колмогоровых из Петербурга в Тюмень в жизни и 15-летнего кадета 3-го Московского кадетского корпуса Дмитрия произошли события, навсегда определившие его дальнейшую судьбу.

В детстве мальчик никогда не видел моря, но ещё в Подольске, начитавшись морских книг, которые жадно покупал на свои карманные детские деньги у букинистов, платонически в него влюбился. В гимназии мечты о морских путешествиях и приключениях только усилились после чтения романов Жюля Верна, записок капитана Головнина и «Фрегата Паллады» Гончарова.

Посещение С.-Петербургского Морского музея, поездка в Кронштадт, увиденные там корабли побудили в его душе такие фантазии, сопротивляться которым было выше его юных сил. Приняв окончательное решение стать моряком и не желая больше оставаться в корпусе, Дима быстро нашёл повод к действию в виде оскорбительно-грубой выходки по отношению к нелюбимому кадетами преподавателю.

Исключённый из 6-го класса и выпоротый отцом, будущий «морской волк» с 25-ю рублями в кармане и подушкой в руках был отправлен в Керченские мореходные классы, начальника которых В. М. Адамович хорошо знал ещё по службе в Одессе. Добравшись через Севастополь до Керчи, Митя, благодаря хорошей теоретической подготовке, был принят сразу во 2-й класс. Учился он усердно, удивляя много повидавшего преподавателя — отставного капитана из кантонистов О. П. Крестьянова. «Морская практика» П. А. Федоровича, «Навигация» Н. Н. Зыбина, «Судостроение» К. Ф. Штейнгауза и «История корабля» Н. П. Боголюбова стали его настольными книгами.

Уже в конце октября — первое рабочее плавание (за 20 рублей) Керчь — Ростов-на-Дону и обратно на небольшом колёсном пароходе «Л. Д. Гадд» и первые строки юношеских стихов:

К тебе душою рвусь я, море, К тебе безбрежное спешу. И только на твоём просторе Я грудью полною дышу.

 

Тюмень глазами петербурженки

Попробуем представить себе Тюмень начала 1880-х годов глазами 40-летней женщины — выпускницы столичного института. Прожив лучшую половину своей жизни в любимом ею С.-Петербурге и Москве, посетив Женеву, Берлин и Париж, она с тревогой и волнением ждала переезда в глухие места, каковыми всё ещё оставался для европейской России один из самых крупных городов Сибири.

Конечно, она готовилась к встрече с новой для себя жизнью и подолгу расспрашивала мужа о неведомом ей крае и нравах его обитателей. Была загодя просмотрена возможная литература, которую удалось найти об Урале, Тюмени, Тобольске и всей Западной Сибири: о походах князя Ф. Курбского и Ермака за «каменный пояс»; о тобольском периоде жизни (1653–55 гг.) протопопа Аввакума, который не мог здесь не общаться с дальним её предком — «царского величества московским дворянином» Фёдором Исаковичем Байковым, отправившимся отсюда в июне 1654 года во главе московского посольства в Китай.

Она прочла: «Прогулки вокруг Тобольска в 1830 году» и «Историческое обозрение Сибири» Словцова; «Письма о Сибирской жизни» Семилужинского; «Город Тюмень» Абрамова; «Тобольск в сороковых годах» и повесть «Исчезнувшие люди» Знаменского; рассказы и романы Наумова, Шишкова, Мамина-Сибиряка, Андрея Печерского.

…От Екатеринбурга до Тюмени я ехала в большом широком тарантасе казанской работы (без рессор, на длинных дрожинах). Проезжали через зажиточные сёла. По обе стороны широкого тракта тянулись переселенцы, изредка попадалась целая сеть повозок с солдатами на козлах, бряцали цепи, блестели штыки. И когда умолкал шум и пыль, перестав крутиться, точно с тоской падала на грудь дороги, в душе всё ещё жило тяжёлое впечатление проезда ссыльных, в ушах всё ещё раздавался лязг железа, скрип колёс и обрывки дикого смеха или стона….

Надежда Александровна оказалась в Сибири всего на год позже писателя-публициста В. Короленко, но гораздо раньше других её современников — Г. Успенского, А. Чехова, Н. Телешова. Она ещё застала величественную панораму, открывающуюся с высокого берега Туры на два десятка ветряных (корьерезных) мельниц, неспешно толкущих ивовую кору на лугу при выезде из Заречья. Всё читанное ею и ещё недавно такое далёкое и загадочно-таинственное теперь предстало перед ней наяву во всей достоверности, превзошедшей её ожидания. Как отметила в своём дневнике будущая писательница, «Тёмень Господь послал мне в качестве запоздалой епитимьи, когда-то наложенной на меня Священным Синодом за грехи молодости».

Всё больше и больше убеждалась Надежда Александровна в правильности мнения побывавших здесь до неё путешественников: «…Вся жизнь заметно растущего города носила бросавшийся в глаза староверческий (глухой, домашний) отпечаток.

Усиливал это ощущение даже унылый тёмно-коричневый цвет домов.

Сплошные высокие заборы, утыканные сверху остриями гвоздей, засовы, замки да громадные цепные псы надёжно оберегали владельца от вторжения непрошеного гостя…»

…Заколоченный с обеих сторон и висящий надо рвом Городищенский мост самой безобразной системы. Его план, вероятно, составляла лиса; до того он невыразимо крив, описывает такую дугу, что въезжающая на него лошадь гарцует боком до самого подъёма…

Немногочисленные каменные строения смотрелись скорее маленькими крепостями в плотно застроенной деревянной Тюмени. В городе, насчитывавшем около 21 700 жителей, доминировало зловонное, постоянно травящее Туру обильными стоками кожевенное производство. По этой причине на реке не было ни одной общественной купальни. От 6 пристаней с грузооборотом в 12 млн пудов в рейсы по рекам Западной Сибири уходило около 50 судов 18-ти частных пароходных кампаний.

В пяти приходских, уездном, Александровском реальном училищах и женской прогимназии обучалось около 575 подростков, из которых учёбу завершали не более 118! В городе с капиталом Общественного банка в 4 млн рублей с Купеческим и Приказчичьим клубами не было ни одной публичной библиотеки, не издавалось ни одной газеты.

Ежегодно город как узловой пункт на путях в глубинные районы Сибири и Дальнею Востока наводняли полчища ссыльнокаторжных, переселенцев и членов их семей. Большая их часть со вскрытием рек (с конца апреля и до их становления в середине октября) перевозилась пароходами и баржами до Томска и Юрги, но судов катастрофически не хватало. Из-за скученности тысяч людей в летних бараках, антисанитарии, скудности питания, простуд и болезней возникали эпидемии. По улицам бродили голодные, обнищавшие взрослые и дети, просящие подаяний.

Многие, отчаявшись ждать, сбивались в обозы по 50 и более подвод зараз и шли с семьями почтовым трактом сотни вёрст на Омск — Томск — Красноярск. Одновременно в обоих направлениях через город двигались купеческие караваны с сырьём и товарами на известные зимние и летние ярмарки в Ирбит и Нижний, Ишим и Курган. Летом в Тюмени собираюсь до 1000 ямщиков с 5000 лошадьми. На распродажу доставлялось до 50 000 телег!

К сказанному следует добавить невообразимое по грязи состояние улиц и деревянных латанных-перелатанных тротуаров-капканов, особенно в ранне-весеннее время и в период осенних дождей. Зловонные сточные канавы «Невского проспекта» Тюмени — улицы Царской — даже в летнее время оставляли гнетущее впечатление. Вывоз нечистот в городе осуществлялся не ранним утром или поздним вечером, а средь бела дня. Да ещё в дырявых и разваливающихся бочках без крышек, расплёскивающих содержимое по проезжей части. А безнаказанное летнее сжигание накопившегося за зиму уличного «назьма», окутывающее город, помимо удушающей пыли, густыми облаками миазмов? Не добавляло чести городу и страшно неряшливое состояние местных погостов со следами обворованных памятников.

Наружное освещение улиц и мощение проездов к 1882 году коснулось лишь Соборной площади и спуска к пароходной набережной на Туре, поэтому с ночи город погружался во тьму. Воровство, грабежи, избиения, убийства, покусы горожан бродячими собаками случались не только почти каждую ночь, но и днём. И при этом Тюмень не имела полицмейстера!?

К примеру, в ночь на 9 декабря из кладовой свёкра Надежды Александровны посредством выламывания каменной стены было выкрадено… 50 пудов сахару! А уже 11 декабря из конюшни исчезла лошадь инспектора Тюменского реального училища, квартировавшего в доме Колмогорова.

Оживляли картины ночного беспредела только курьёзные сообщения в тобольской газете типа: «Шуба, украденная у товарища прокурора по городу Тюмени, на днях найдена в кирпичных сараях; похититель неизвестен».

Но было у горожан и нечто любимое всеми: раскинувшийся на 100 десятинах прекрасный загородный Александровский сад, заложенный ещё в 1839 году с участием «степенного» 3-й гильдии купца И. В. Иконникова, единственный, пожалуй, во всей Западной Сибири; простонародный праздник «Ключ», проходивший на площади в половину квадратной версты за двумя логами Большого Городища. На месте давно исчезнувшего целебного ключа в первое воскресенье Петрова Поста (10-е воскресенье после Пасхи) разворачивалось широкое гульбище с балаганами, угощением и… повальным пьянством!

Надежда Александровна пыталась как-то приспособиться, вписаться в новый и необычный для неё домостроевский уклад жизни сибирского купечества — всех этих Колокольниковых, Решетниковых, Шешуковых, Подаруевых, Текутьевых, многочисленной родни мужа с их церемониями, церковными праздниками, суровыми постами, визитами, домашними вечеринками.

Молодой супруг, увлёкшись делом, неделями пропадал на строящейся дороге Екатеринбург — Тюмень. Странный, не по сибирским обычаям, брак Сашки-инженера на барыне «с прошлым» молчаливо осуждался семейством Колмогоровых, хотя и без видимых выпадов. Но неприятие «висело в воздухе» и угадывалось в нравоучительных поговорках старого Филимона: «Дом вести, не крылом мести», «Как заживёшь, так и заслывёшь…»

Заботы немолодой жены в основном касались дома, воспитания малолетнего сына, дочери-подростка, определённой только в январе 1884 года во 2-й класс женской прогимназии, и писем к сыновьям. Дмитрий — будущий известный капитан дальнего плавания — учился в Керченских мореходных классах. Борис — впоследствии «его превосходительство» и протеже Его Императорского Высочества великого князя Константина Константиновича — постигал азы военных наук в 3-ем Московском кадетском корпусе.

Из писем этого периода, адресованных Борису сестрой:

…Сибирь не то, что ты думаешь. Морозы в 40° бывают только 2–3 раза в зиму. При этом крестьяне спокойно торгуют на рынке. Есть здесь земляника, малина, вишни и даже китайские яблочки, растущие в собственном саду…

…Скажу об окружающих людях. Сана мне отчим, но все считают, что я его дочь и поэтому у меня много родни. Больше всех я люблю бабушку Парасковию Фёдоровну, потом жену брата Саны — Марию Евменовну и её сестру Анну Евменовну. Если бы ты сё знал, то тоже непременно бы полюбил (добрая, красивая — одни глаза чего стоят). Кроме них, у меня ещё пропасть бабушек и тётушек.

Учусь не худо. В третий и четвёртый классы переведена с наградами 3-ей степени. Сейчас иду четвёртой ученицей: Закон Божий, арифметика, география, история, естественная история — 4; русский, геометрия и рукоделие — 5. Когда кончу курс, буду поступать в Московский институт. С одним не могу свыкнуться: это быть благонравной девушкой по понятиям здешних учителей. Представь себе, для этого я должна целый день учиться или вязать чулок. Хожу в платьях до того длинных, что просто запутываюсь в них. Ног не видно. И надо соблюдать все посты. Оленька живёт у нас в качестве Гришиной гувернантки. Борюша, я тебя люблю больше, чем Митю. Отчего не писал о папе? Ведь я его никогда не забуду. Целуй его за меня много, много раз. Маня.

Надежда Александровна, внимательно наблюдая окружающую необычную действительность, впитывала в себя её краски и ощущения, словно предчувствуя, что когда-то всё это выплеснется на страницы собственных книг. Она подмечала слова и обороты речи сибирского говора, вкус желтовато-серого хлеба, выпекаемого из непросеянной муки, внешний вид жителей — скромных и трудолюбивых тюменцев, щедро подающих отверженным не только разную снедь. За степенностью и сытостью купцов разглядела хитрость, прижимистость и расчётливость дельцов, торговавшихся до изнеможения.

Далёкая от истовой веры, она подмечала особое почитание прихожанами сибирских святых от Блаженного мученика Василия Мангазейского до игумена Туруханского Троицкого монастыря Илиодора. Её поражали безумные натиски весны, стихийная мощь ледоходов и разливов Туры. Размыкая тоску, она научилась управлять и лодкой на реке, и лошадьми в поездках верхом и в санях к мужу на трассу железной дороги.

Из дневника:

…Если я и боялась сломать себе шею, то только потому, что не хотелось бы лежать в этой холодной и трижды чуждой мне земле…

…Однажды зимой мне пришлось жить на стекольном заводе в тайге. С непривычки, бывало, целую ночь прислушиваюсь, как стонет она и мерно, крепко стучит, ударяя обледенелыми ветвями одна о другую. Этот зловещий стон тайги преследовал меня долгие годы. Так же, как и волки…

Известная же благотворительность городского купечества, порой благодетельного до беспамятства, в её глазах лишь резче обнажала язвы и убогость провинциальной жизни, находящейся в полной зависимости от власти крупного капитала. Далёкое от демократических взглядов на общественное устройство, но либеральное по духу и воспитанию сознание домашней учительницы не могло с этим смириться.

Тем любопытней сообщения «Сибирской газеты» о… театральной жизни Тюмени конца 1884 — начала 1885 годов, когда «после недавно царившей в городе скуки теперь на неделе идут по 2–3 спектакля»!!! Среди четырёх местных трупп упоминаются три любительские и одна — драматических артистов.

Как отмечает рецензент, в продолжение 2-х недель были поставлены: «Фофан», водевиль «Любовный напиток» и «Бобыль». В первой пьесе пальма первенства выпала на долю Н. А. Колмогоровой, прекрасно исполнившей роль Левшиной. Очень недурно сошла и комедия «В осадном положении».

Литературный вечер от 16 декабря был проведён по инициативе Н. А. Колмогоровой. Наряду с похвалами Козерадской за романс «Я помню чудное мгновенье» и Колмогоровой за отрывок из романа Достоевского, прозвучали и нарекания критика, как в адрес чтецов-исполнителей (г-н Овечкин), так и к выбору репертуара, не сообразного вкусам публики.

В спектакле же «Шешуковской труппы» от 28 января «Не всё коту масленица» (по Островскому) отмечена в превосходном исполнении купца А. К. Шешукова роль Ахова — грозного представителя «тёмного царства».

Следует заметить, что ещё в 1858 году Тобольские губернские ведомости восторженно приветствовали на своих страницах появление в Тюмени «Благородного театра», сыгравшего при полном аншлаге два первых спектакля. Особое удивление губернской власти вызвал факт актёрской игры лицами… купеческого сословия — почётными гражданами Решетниковым, Шешуковым, купцом Прасоловым, дочерьми купчих Злобиной и Юдиной!!!

И всё же в глубинах души Надежды Александровны всё чаще и чаще возникало желание вернуться со всей семьёй в город её детства и молодости…

 

По заслугам и награды

1882 год принёс Филимону Степановичу очередное общественное признание на главном поприще всей его жизни. Встретив младшего сына с семьёй, он в начале сентября выехал в Москву.

Очередная Всероссийская Мануфактурная выставка должна была состояться в 1875 году, но Высочайшим соизволением откладывалась дважды — сначала до 1880, потом ещё на год. В связи с убийством в С.-Петербурге императора Александра II она открылась только 20 мая 1882 года на Ходынском поле в Москве. На торжественном освящении присутствовали Их Императорские Высочества — великий князь Владимир Александрович и герцог Георгий Максимильянович Лейхтенбергский, министр финансов, Московский генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков, Высокопреосвященнейший Митрополит Московский Макарий и другие высокие лица. Своим вниманием собрание лучших образцов товаров и изделий империи 9–11 сентября почтили и Их Императорские Величества с наследником-цесаревичем Николаем.

Затраты на выставку, именуемую теперь «Всероссийской художественно-промышленной», составили 1730 тысяч рублей. За 131 день её работы (с 20 мая по 1 октября) количество посетителей составило 1 077 200 человек против — 320 500 на выставке 1870 года в С.-Петербурге. Среди 6852 экспонентов по XIV группам изделий кожевенный товар Тюмени представляли 1-й гильдии купцы Ф. С. Колмогоров и И. Е. Решетников.

Решением экспертной комиссии среди 3656 похвальных наград Филимон Степанович «за хорошо выдубленную, тщательно выстроганную и отделанную белую юфть» удостоился бронзовой медали, которую получил 21 сентября из рук генерал-губернатора Москвы. Кожи И. Е. Решетникова были оценены почётным отзывом выставки.

 

Потомственный почётный гражданин

Между тем, дело о потомственном почётном гражданстве Колмогоровых приближалось к своему логическому завершению. Первым слушанием сенатская комиссия его отклонила, потребовав дополнительных разъяснений губернских властей. Наконец, все препоны были преодолены и главное — уплачены в казну гербовый сбор и пошлина на немалую сумму в 625 рублей! К своему 60-летию Указом Сената первый кожевенник Тюмени с женою, сыновьями и потомками был возведён в долгожданное достоинство. Грамоту, присланную из столицы, Филимону Степановичу торжественно вручили 27 ноября 1883 года в Тобольском губернском правлении. Расписка в получении была отправлена обратным ходом в Сенатский архив, где она благополучно и сохранилась до наших дней.

В конце 1883 года Колмогоровы оказались примерно сороковым по счёту купеческим семейством города из 324 членов гильдии, удостоенным потомственного почётного гражданства. Это звание дети и внуки Филимона будут носить до конца 1917 года, когда Советская власть упразднит его наряду с другими отличиями и титулами царской России.

В апреле 1884 года 27-летний сын Филимона Григорий осчастливил родителей намерением жениться. Первая в Тюмени свадьба одного из наследников дома Колмогоровых предполагала размах грядущего события, соответствующий их достатку и новому положению.

Возлюбленной кандидата университета (на зависть младшему брату Александру) стала 19-летняя девица Мария Евменовна — одна из двух дочерей отставного надворного советника Евмения Фёдоровича Низовец и его жены Анны Александровны. Венчание состоялось 25 апреля в заречной Вознесенской церкви при поручителях — братьях Александре и Фёдоре Колмогоровых, тобольском губернском стряпчем и брате невесты, кандидате прав, Флорентии Низовец.

Брак оказался счастливым, но, увы, не достаточно продолжительным. Мария Евменовна родила мужу нескольких детей, из которых трое вступили во взрослую жизнь — дочери Екатерина (род. 23.10. 1886 г.), Вера (род. 13.08. 1893 г.) и сын Владимир (род. 6.08. 1890 г.).

 

Купцы-благотворители

1 октября 1884 года в первопрестольной произошло, казалось бы, неприметное событие, вызвавшее участливый отклик среди наиболее дальновидного сибирского купечества. В этот день состоялось первое учредительное собрание «Общества для пособия нуждающимся сибирякам и сибирячкам, учащимся в учебных заведениях Москвы». Инициатива исходила от выпускника Императорского Московского университета врача В. И. Дрейера.

Ещё 26 октября 1882 года на обеде в узком кругу сибирского землячества Москвы он высказал мысль о подобной необходимости, так как уже в те годы количество студентов из Сибири в вузах Москвы и С.-Петербурга исчислялось двумя сотнями.

Первым почётным попечителем благотворительного сообщества стал сам генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков, согласовавший проект его устава. После утверждения основополагающего документа министром внутренних дел Дурново и собрались на своё первое заседание 37 членов-учредителей.

Среди них мы встречаем и тюменцев — Н. М. Чукмалдина и Ф. С. Колмогорова. Первоначальный уставный фонд «Общества», собранный по подписке, составил 7900 рублей. Для текущей работы собрание избрало Комитет, одним из активных деятелей которого более 10 лет являлся всё тот же Н. М. Чукмалдин. Его подпись стоит и под протоколом первого общего собрания.

Среди действительных членов благотворительной организации, численность которой к 1894 году выросла до 213, мы находим 1-й гильдии купца И. Е. Решетникова и всех троих братьев Колмогоровых — бывших московских студентов. За помощью сюда обращались учащиеся 36-ти учебных заведений Москвы того времени.

 

Часть шестая

(1883–1888 гг.)

 

Стальные рельсы на Туре

В 1885 году в Тюмень пришла железная дорога, связавшая Европейский (Волжский) и Западно-Сибирский (Обский) водные бассейны. Открылся пока ещё не прямой (с перевалочной базой в Перми), но более широкий доступ сибирского сырья и товаров в центральные районы России и на крупнейшую Нижегородскую ярмарку.

Екатеринбурго-Тюменская дорога с линией от здания вокзала до пристани на Туре общей протяжённостью в 309 4/5 вёрст была проложена в очень короткие по тем временам сроки — за 32 месяца с мая 1883 по декабрь 1885 года. Затраты на неё оказались значительно ниже сметной стоимости (41 000 против 55 000 рублей за версту).

Не обошлось, правда, без курьёза, упомянутого злопыхателем в томской «Сибирской газете»: «…27 октября в Тюмень приполз первый поезд. Явилась вся наша интеллигенция с приготовленными, по случаю, подношениями. Но паровоз, не доходя саженей 50 до вокзала, заковылял, сошёл с рельсов и остановился. И депутация пошла „с венками“ навстречу жалкому поезду…»

Тем не менее, техническое освидетельствование всех возведённых сооружений комиссией министерства проходило в период с 26 ноября по 3 декабря 1885 года, движение поездов на участке Екатеринбург — Камышлов открылось с 6-го, а на всём пути — с 27 декабря.

Торжественное освящение первой сибирской железнодорожной магистрали епископом Екатеринбургским и Ирбитским Нафанаилом состоялось на станции «Камышлов» в канун 300-летия Тюмени — 28 июля 1886 года в присутствии Пермского и Тобольского губернаторов и самого главы ведомства — министра-адмирала К. Н. Посьета.

На следующий день после юбилейного богослужения в Благовещенском соборе, крестного хода и молебствия с водосвятием на Александровской площади тюменский городской голова П. И. Матягин дал завтрак в честь именитых гостей, на котором городская дума преподнесла министру звание Почётного гражданина города Тюмени.

Штатному инженеру IX класса Александру Филимоновичу, отвечавшему за строительство 3-го (тюменского) участка протяжённостью в 105 вёрст, первая в его жизни стройка принесла 9-й классный чин титулярного советника и, соответственно, право на личное дворянство!

Но об этом его жена узнает уже в Петербурге. 31 августа 1885 года, не дожидаясь открытия железнодорожного сообщения на Екатеринбург, она, как показали дальнейшие события, навсегда покинула Тюмень, мужа и 7-летнего сына, которого никогда больше не увидит. Супруг, поддавшись уговорам рассудительной и настойчивой спутницы жизни, позволил убедить себя в том, что сможет успешнее продвигаться по службе в столице, чем на родине.

Заручившись его принципиальным согласием и письмами к бывшим петербургским сокурсникам, Надежда Александровна в который раз решилась изменить не только свою жизнь, но и судьбу всех членов семьи. Как это ни покажется неправдоподобным, в конечном итоге на жительство в Петербург переедет не только Александр Филимонович, но и его брат Фёдор. А пока в дороге до самой столицы её сопровождал 24-летний практикант железнодорожного строительства, будущий гражданский инженер и «близкий друг» — Михаил Фёдорович Гейслер.

Впечатлений о трёхлетней жизни в «глухих местах» в душе Н. А. Байковой накопилось столько, что даже через 10 лет их хватило на книгу очерков, достойных столичного журнала «Русское богатство». Среди колоритных сочных картин быта и характеров персонажей мы найдём и членов семьи Колмогоровых (Крутороговых), описанных автором с несомненным мастерством, но лишённых исторической достоверности. Что ж, любой творец имеет право на известную долю фантазии и даже осознанного искажения действительности в угоду своему видению и пониманию происходящего.

 

По стопам родителя

В мае 1885 года братья Колмогоровы, следуя по стопам отца, включились в общественную жизнь — все трое избираются городским обществом (по баллотировке) членами исполнительной комиссии для предстоящей однодневной переписи. Зареку распределили между собой Григорий и Фёдор, Царёво и Большое Городища с площадью до железнодорожной линии достались Александру.

В июле трое Колмогоровых — Филимон Степанович, кандидат Университета Григорий Филимонович и действительный студент Фёдор Филимонович — избираются в гласные городской думы. В декабре тюменское общество доверит Григорию Колмогорову и директорство в Городском Общественном банке. В этой должности он будет находиться в течение 6 лет (по 1891 год). К 1886 году относится и начало его деятельности на посту одного из добровольных (по избранию) директоров тюменского отделения Попечительного о тюрьмах комитета, в котором он сменит отца и прослужит до самой своей смерти, удостоившись в октябре 1895 года Высочайшей награды — ордена Св. Станислава 3-ей степени.

В 1886 году пришла очередь вести под венец невесту и 31 — летнему Фёдору Филимоновичу. Вероятно, он действительно влюбился (и это делает ему честь), так как его выбор пал на 18-летнюю дочь несостоятельного должника, периодически находившегося под заключением в тюменской тюрьме и покинувшего город ещё в 1877 году.

Оставленная родителями, дедушкой и бабушкой Г. И. и Е. Э. Гуллет — известными тюменскими заводчиками, о которых мы уже упоминали выше, — девушка фактически проживала на иждивении своего дяди Р. Г. Гуллета, совладельца фирмы «Пирсон и Гуллет».

Отец Елизаветы Константиновны — Константин Васильевич Лонгинов, будучи в 1860-х годах техническим директором завода Гуллета, женился на дочери своего благодетеля Марии Гекторовне, и какое-то время успех сопутствовал ему. В 1869–73 годах он — во главе предприятия умершего к тому времени тестя и городской голова (1872–73 гг.). Но с закрытием завода судьба его резко меняется к худшему.

Венчание купеческого сына — действительного студента и потомственного почётного гражданина Фёдора — с дочерью опального чиновника девицей Елизаветой состоялось 31 августа всё в той же Вознесенской церкви. Среди поручителей «по женихе», как ни странно, крестьянин владимирской губернии села Ряполова Н. А. Буреев и тюменский мещанин А. Ф. Иконников. «По невесте» — пермский мещанин А. Э. Махаров и сын чиновника Г. И. Виноградов. И, заметим, никого из большой родни Колмогоровых-Барашковых!

Бог не даст молодой семье наследников. И много позже, после смерти жены, одинокий 60-летний коллежский асессор Ф. Ф. Колмогоров удочерит в 1915 году в Петрограде некую Тамару и будет ходатайствовать перед Сенатом о предоставлении ей прав потомственной почётной гражданки.

Таким образом, продолжателями рода, но не дела, кожевенника Филимона по мужской линии станут внуки — Григорий Александрович и Владимир Григорьевич Колмогоровы. Первого из них судьба забросит в Семипалатинск — Пермь и, наконец, в 1911 году в Сочи; второго — в 1910 году в Москву.

 

Неожиданное решение

1886 год принёс А. Ф. Колмогорову и новое назначение, и жестокое разочарование в прочности его брачных уз. Телеграмма жене в С.-Петербург в начале октября 1885 года о решении принять новую должность и остаться на прежнем месте работы ещё на полтора года, казалось, ничем не угрожала его семейной жизни. Об этом свидетельствует и письмо Надежды Александровны к 15-летнему сыну Борису в Москву от 10 октября 1885 года:

…Дела задерживают меня в Петербурге. Хлопоты о переводе сюда из Тюмени Александра Филимоновича оказались лишними. Получила телеграмму. Ему предложили хорошие условия на железной дороге.

Я переговорю с твоим отцом, чтобы на лето он отпустил тебя ко мне в Тюмень. Чукмалдин выделит тебе деньги на проезд и даст не только подробные инструкции как ехать, но даже найдёт тебе и попутчиков. Потому что многие из Москвы ездят в Екатеринбург на каникулы. Я тебя встречу, и мы проведём прекрасно всё каникулярное время. К твоим услугам будут: собственная верховая лошадь с шарабаном без кучера, чтобы править самому, лодка и огромный наш загородный сад. Словом всё, что мальчику твоих лет может доставить радость.

Я приготовлю отличную комнату, которую уберу цветами и разделю на спальню и кабинет для занятий. Всё это вполне исполнимо. А к Чукмалдину мы съездим с тобой вместе и переговорим. Это даст тебе силы заниматься и не скучать, а ждать лета. Портрет заказан дорого, но что же делать. Сходи к Чукмалдину, возьми у него деньги, снеси к нему портрет с квитанцией и проси не отсылать до меня. Твой друг и твоя мама.

Правда, Надежда Александровна, затянув с отъездом, опоздала на последние пароходные рейсы по Волге и Каме (до Перми), и теперь в её распоряжении оставался только зимний тракт в 1329 вёрст от Н.-Новгорода на Казань и далее на Екатеринбург. Из письма Борису от 12 ноября 1885 года: «…Я просрочила пароход, так что придётся добираться теперь санями, и компаньонами моими будет пара мопсов, которых, как редкость, везу в Тюмень…»

Но в конце декабря жена Александра Филимоновича приняла решение, имевшее катастрофические для её третьего замужества последствия. И под предлогом продолжения образования дочери, не окончившей к тому времени тюменскую прогимназию, первым делом затребовала её к себе. 16 января Мария была в С.-Петербурге.

Из письма Мани к брату Борису в Москву от 17 января 1886 года:

…Мама встретила меня на вокзале. Приезжаю домой и встречаю у нас… Гейслера!? Он живёт здесь же… [199]РГВИА, ф. 297, oп. 1, д. 422.

…Михаил Фёдорович очень ко мне добр, и я его полюбила. Стараюсь ему помогать. Когда мама в шутку начинает его бранить, я, понятно, заступаюсь. За это она прозвала меня адвокатом. Когда мы переедем на другую квартиру, то отдадим одну комнату ему. В разговорах с мамой и Элизой (экономкой) я зову его Мишенька. Поседел ли папа за эти 5 лет, что я его не видела?.. [200]РГВИА, ф. 297, оп.1, д. 95 (письмо от 23.01. 1886 г.).

…Наш адрес — Обуховский проспект, дом 10, квартира 20. Она у нас из 4-х комнат. Моя и Мишеньки — соединены дверью. Он завесил её ковром от себя и закрыл. Сейчас мама ушла с ним гулять.

Александр Филимонович прислал сегодня 100 рублей в пакете и ни строчки ни о себе, ни о Грише. Когда ехали с почты, мама была так взволнована его небрежностью, что у неё заболела грудь (думала о нас, об А. Ф., о Грише). Если даже А. Ф. и захочет с ней жить, то она всё-таки не поедет с ним никуда, а поселится с нами в Москве, а потом в Питере. Мы бы и до весны к тебе приехали, но очень Мишеньку жаль. Изнежили, избаловали его. А тут опять одному жить… [201]Там же, письмо от 31.01. 1886 г.

В это время инженер А. Колмогоров находился в командировке на строительстве Псково-Рижской дороги в качестве начальника дистанции 2-го разряда. 10 мая 1886 года, вернувшись в Тюмень, он принял должность начальника 8-го (тюменского) участка службы пути дороги, которую сам и строил.

Дальнейшие поступки его жены в столице и Москве лишь подтвердили житейскую мудрость: «Случившееся с вами однажды может никогда не повториться, но произошедшее дважды непременно коснётся вас и в третий раз!»

 

Одиссея Дмитрия Адамовича

В первых числах марта 1886 года в уездном Подольске у отца объявился живым и невредимым старший сын Дмитрий. Чтобы добраться до Москвы из порта Гринок на западном побережье Шотландии, загорелому и возмужавшему юнге пришлось проехать поездом через Англию — Францию — Бельгию — Германию и Польшу.

Летняя (1883 года) морская практика Дмитрия прошла на парусных судах и пароходах черноморского торгового флота «Астрахань», «Вера», «Святой Николай» и «Императрица Мария» за 10–12 рублей в месяц и «стол». Несмотря на физическую усталость, юноша был счастлив и горд собственной свободой.

Блестяще закончив в конце марта 1884 года 3-й класс мореходки, Д. Адамович, тем не менее, не был допущен к выпускным экзаменам на штурмана по малолетству. Но для беспрепятственного прохождения практических плаваний ему выдали свидетельство, напечатанное на плотной бумаге на русском, английском и итальянском языках. Заверенное в таможне и градоначальстве, оно заменило несовершеннолетнему выпускнику загранпаспорт сроком по 1 апреля 1887 года. Воспользовавшись предоставленной возможностью, 16-летний юнец тут же нанялся учеником без содержания на только что построенный греческий пароход «Николаос Вальяно», уходивший из Керчи в Германию с грузом в 612 000 пудов пшеницы.

Так началась его двухгодичная одиссея, в течение которой будущий штурман и капитан дальнего плавания обогнул Европу, увидел Вест- и Ост-Индию, Американский и Австралийский континенты и даже просидел 6 суток в сиднейской тюрьме за участие в бунте команды против капитана судна. Океанские просторы поразили его своим величием, мощью и красотой штормов, навсегда сделав певцом водной стихии и художником. Крылатая фраза, брошенная ему невзначай морским бродягой-отшельником моря — Жизнь, юнга, должна быть вызовом, иначе из неё испаряется соль! — сразила восторженную юную душу отчаянной дерзостью романтика-флибустьера.

Позже, в 1911 году, в Мариуполе, он издаст единственный сборник своих стихов «На суше и в море» с пронзительными строками об океане как языческом божестве. И какие он нашёл краски!

Я видал бирюзовую гладь Дарданелл И сапфирные волны в пассатах, Я видал, как кровавым рубином горел Океан при полярных закатах. Я видал изумрудный Калькутский лиман И агат чёрной бездны у Горна, И опаловый полупрозрачный туман Над лиловым заливом Ливорно. Я видал его в страшные бури и в штиль, Днём и ночью, зимою и летом, Нас связали с ним сказки исплаванных миль, Океан меня сделал поэтом.

Последний 40-суточный переход на паруснике «Армида» из Лиссабона в Гринок был, пожалуй, самым долгим испытанием для матроса 1-го класса перед свиданием с родными.

Первый сюрприз ожидал его в квартире отца, занимавшего часть 2-го этажа нового кирпичного дома, выходившего фасадом на базарную площадь городка. Почти с порога Виктор Михайлович представил опешившему сыну свою… 19-летнюю венчанную жену Лизочку Вейнберг — товарища детских игр Мити в большом саду, прилегавшем к их дому на Солянке в Москве.

…Мачеха старалась казаться солидной и томной дамой. Однако, в её карих глазах, опушенных длинными чёрными ресницами, часто сверкали весёлые искорки былой шаловливой резвости. И чувствуя это, Елизавета Семёновна прищуривала веки, не давая вырваться наружу искренности былых отношений…

Отец, даже несмотря на молодую жену, по-прежнему играл каждый вечер в карты в клубе общественного собрания, за исключением двух вечеров, пока Митя с увлечением рассказывал о своих странствиях. На третий день, явившись не в духе и заметив с каким интересом молодые люди беседовали друг с другом, 45-летний подполковник решил не испытывать судьбу и предложил сыну отправляться в С.-Петербург к матери и сестре, не видевших его с лета 1882 года.

Их встреча состоялась 11 марта в квартире Надежды Александровны и Гейслера на Обуховском проспекте. Если мать не могла без слёз смотреть на сына и целовала мозоли на его матросских руках, то реакция 14-летней сестры к конкуренту на родительское внимание была иной.

Из письма брату Борису в Москву от 12 марта 1886 года:

…Вчера приехал Митя. Я с ним так недружелюбна, что меня начинают побранивать. Сердце к нему не лежит. Сего приездом у нас возросли расходы и мама взяла переводы у Шмицдорфа, за которые будет получать рублей 75. С деньгами Александра Филимоновича у нас будет верных 175 в месяц. Я болею, лежу. Мишенька сдал экзамен на гражданского инженера, получил лицензию и теперь откроет своё дело. Тебе кланяется… [204]РГВИА, оп.1, д. 95.

В понедельник Дмитрий был уже в Петербургских мореходных классах на Васильевском Острове. Предъявленное начальнику свидетельство, испещрённое подписями и печатями русских консулов в портах полутора десятков стран мира, и знание языков (английский хорошо, французский и немецкий порядочно, итальянский немного) произвели должное впечатление. Легко уладив формальности с переводом документов из Керчи, молодой матрос уже со следующего дня начал посещение уроков и подготовку к выпускным экзаменам вместе с петербуржцами.

Навигацию, астрономию и сферическую тригонометрию здесь преподавал знаменитый «Норд-ост» — подполковник корпуса флотских штурманов Гончаров, управление судами и английский язык вёл известный своими научными трудами каперанг Вахтин, морскую практику — каперанг Сарычев, а пароходную механику — инженер-механик флота Бессонов. У таких корифеев было чему поучиться, и курсанты слушали их на одном дыхании, впитывая, как губка, теорию и практику любимого дела…

А в это время Надежду Александровну одолевали совсем другие заботы. Внушённая ей присяжными поверенными Шишко, Корайским и Штукенбергом мысль foul play о лёгкости признания судопроизводством старшего сына Дмитрия единственным наследником миллионного состояния умершего в

1882 году Афанасия Лухманова породила в душе фантазии, застившие разум. Уверенность «искусителей» подогревалась их готовностью нести все судебные издержки и получить свои сребреники по выигрыше процесса.

Дело оставалось за малым: убедить несовершеннолетнего сына отказаться от родного отца; согласиться на предложенного ему опекуна-адвоката; подать иск… на собственную мать, уже однажды признавшую его незаконнорожденным, и пойти на всё это ради будущего благосостояния семьи!!!

Из письма Надежды Александровны к сыну Борису:

…Я взяла на себя устроить Ваше будущее и с Божьей милостью сделаю это. Хлопочу по нашему делу, только о нём и думаю. Молись за себя и за нас, надейся и верь в мать. Много хорошего и светлого мы переживём. Верь, что будущее ещё наше…

Ей удалось уговорить старшего сына, но не удалось умолить Всевышнего помочь в неправом деле…

 

Вольный штурман

В первых числах апреля Дмитрий Адамович в 19 неполных лет держал в руках долгожданное свидетельство вольного штурмана каботажного плавания. После двухмесячного скитания по пароходным конторам ему удалось получить приглашение на должность 2-го помощника командира в пароходство А. А. Зевеке на Волге.

Желая сделать сыну приятное, Надежда Александровна записала и отнесла в журнал «Русское судоходство» один из самых эмоциональных Митиных рассказов «Спасение экипажа» из его недавних странствий. Но первая публикация за подписью недавнего матроса, увидевшая свет в 7–8 номерах за 1886 год, вовсе не обрадовала будущего писателя-мариниста. Напротив, в своём письме редактору щепетильный автор указал на многие выражения «обличающие сухопутное перо и компрометирующие его как моряка».

Из письма к матери из Лодейного Поля от 23 июля 1886 года:

…После стольких лет тяжёлой физической и нравственной работы счастье, кажется, начинает мне улыбаться. Вот копия письма А. Зевеке капитану большого речного парохода «Амазонка» Н. А. Дурново: «Милостивый государь! Податель сего моряк Адамович желает познакомиться с Волжским делом, чтобы потом иметь здесь занятие. Посему прошу Вас взять его на 1–2 рейса в виде опыта и поручить ему обязанности 2-го помощника капитана».

Сегодня утром я ездил с Зевеке-отцом на шлюпке смотреть стоящий в доке пароход «Великая Княгиня Мария». Вот его слова: «Вы сделаете на нём один-два рейса в Казань и назад, и если свыкнетесь, то я назначу Вас помощником капитана на маленький пароход». В этом случае я буду получать 30 рублей жалованья чистыми и 20 столовых, что считаю весьма выгодным…

Из письма Дмитрия к брату Борису от 30 августа 1886 года:

…Ты знаешь, как много я видел в жизни горя, и можешь понять, как мало я верю людям. Как я страдаю, не получая ответов на мои письма к маме. Отцу я лишний. Неужели же и мать отвернётся от меня. Ради Бога сообщи маме…

Из писем Марии Адамович к брату Борису от 8 и 10 ноября 1886 года:

…Я была больна, потом мама. Отпустили Марию и решили кухарки больше не брать, стряпает Лиза. Я же убираю, слежу за платьями, утром занимаюсь французским, а вечером готовлю уроки.

Адрес Мити: село Чёрный Затон, Новоспасской волости, Хвалынского уезда, Саратовской губернии. К нему послали судебные бумаги. Как только он их подпишет и перешлёт Шишко в Москву — сейчас же начнут наше дело.

У нас 25 птиц. Часть в клетке. Сколько радости доставляют они своим щебетаньем, отгоняя дурные мысли. Одна садится на руку и даже берёт изо рта. Покупаем, но и умирают. Мама просыпается и говорит с ними, а иногда целый час сидит и смотрит на ель за окном с птицами в ней. Появилась у нас ещё одна собака, сама ходит гулять. Завтра именины Михаила Фёдоровича, и мы с Лизой готовим яблочный крем. Все тебе кланяются…

 

Последнее свидание

В начале марта 1887 года А. Ф. Колмогоров, испросив свой первый отпуск, выехал в столицу. Он нашёл жену с падчерицей в одной квартире с «близким другом» его супруги — тем самым М. Ф. Гейслером.

Из письма матери к Борису от 24 марта 1887 года:

…Александр Филимонович приехал в С.-Петербург и будет очень рад тебя видеть. Остановился в меблированных комнатах. Мы каждый день видимся, но не живём вместе…

Как всегда в отношениях с мужчинами, Н. А. Байкова сделала свой выбор самостоятельно. Правда, на этот раз разрыв брачных отношений имел не совсем чувственную подоплёку. Но кто посмеет бросить камень в многодетную мать за стремление, как ей казалось, протянуть руку и воспользоваться всеми благами громадного наследства.

Жить в Москве или в столице собственным домом с прислугой и экипажем, наконец-то собрать воедино всех своих детей, счастье которых ей искренне хотелось устроить. У кого голова не пойдёт кругом от открывающихся перспектив подобного развития событий? И как-то совсем не хотелось верить в стоглавого змия, стерегущего двери каждого сокровища…

Внешне свидания супругов носили вполне дружеский характер. Но оба отчётливо осознавали, что быть вместе им уже не суждено. Александру Филимоновичу пришлось признать бессилие своих доводов перед материнскими инстинктами женщины, затмившими не только их совместную 9-летнюю жизнь, но даже и интимные чувства к нему как к мужу.

Вероятно, в какой-то мере осознавая это, Надежда Александровна на удивление быстро согласилась с желанием супруга оставить их сына у себя. Тем более, что рождённый до брака Гриша юридически до сих пор не имел отцовства. И только выслуженный недавно А. Ф. Колмогоровым 9-й классный чин и право на личное дворянство позволяли ему разрешить щекотливую ситуацию в Сенате.

Удивительно, но отношения Надежды Александровны с самым младшим из своих детей никак не отражены в сохранившейся обширной семейной переписке. Мы не располагаем ни одним письменным свидетельством их общения в течение жизни. Тем ценнее откровение матери старшему сыну Дмитрию о его младшем брате: «… Гриша весь в отца. Он его обожает. Очень на него похож лицом и в 20 лет будет его копией. В нём нет ничего моего. Он принёс бы мне одно горе впоследствии. А там ему будет и сытнее, и теплее, и лучше. Да мне бы его просто и не отдали…»

Уже 17 апреля С.-Петербургское губернское правление рассмотрело прошение «Об усыновлении титулярному советнику Александру Колмогорову сына его жены Надежды Александровны — Григория, означенного в метрическом свидетельстве Московской Духовной консистории от 20 ноября 1884 года за № 317». Отметив принадлежность просителя к числу личных дворян и соблюдение в данном случае правила, установленного примечанием к статье 145, части 1, тома X Свода Законов «по продолжении 1879 года», правление переслало свой рапорт (за № 603) в Правительствующий Сенат. Заслушав дело, высший законодательный орган империи своим указом утвердил усыновление вышеозначенного Григория.

Формально оставаясь в браке, супруги расстались, чтобы никогда больше не свидеться в этой жизни. А. Ф. Колмогоров оставил за собой обязательство материально поддерживать оставившую его жену, что он и будет делать до самой её смерти. Возможно, что и в историю русской литературы Надежда Александровна вошла бы под фамилией Колмогорова, если бы не всесущее око Святейшего Синода…

 

«Кавказ и Меркурий»

Разочаровавшись в прелестях речного судоходства с его «колёсными» пароходами, близостью берегов с камышами, перекатами и особой, не инструментальной, а лоцманской проводкой судов в меняющемся фарватере, Дмитрий затосковал по морской практике. Случайная встреча в астраханском порту с бывшим товарищем по Петербургской мореходке помогла ему перейти в каспийский отдел пароходного общества «Кавказ и Меркурий» и на 9 долгих лет связать свою судьбу с Каспием. Знание английского языка и океанская практика помогли быстро получить место 2-го помощника капитана на паровой шхуне «Великий Князь Михаил», а затем и на самом крупном наливном винтовом транспорте «Александр Жандр».

Брату Борису от 12 октября 1887 года: «…Месяц не имею от мамы писем. Где она? Что знаешь про неё и Маню? Как папа? Помнит ли он сына, которого когда-то любил? Буду считать дни, часы, минуты пока не получу ответа…»

С окончанием навигации 1887 года Дмитрий вновь возвращается в С.-Петербург для продолжения морского образования.

 

Помощники Филимона

А в Тюмени жизнь шла своим чередом. Трое братьев в полную силу включились в отцовское дело. На территории завода строился ряд зданий, открылась ещё одна мастерская. Были заменены деревянные трубы водопровода, появилась своя котельная с паровыми камерами. Новые технологии пришли в процессы дубления и выделки кож. Соответственно росли и доходы семьи. Стареющий Филимон, всё больше и больше доверяя сыну Григорию дела производства, решил в очередной раз удивить заречное купечество, на этот раз — строительством громадного кирпичного особняка дворцового стиля (без торговых помещений), достойного Колмогоровых.

Ему удалось выкупить лучший земельный участок в этой части города — по Мостовой улице вблизи Заречного моста. Снеся старый 2-этажный деревянный дом прежнего владельца, Филимон Степанович призвал архитектора и имел намерение уже к зиме 1888 года возвести подвальную часть дома. Вся инженерная часть проекта и надзор за ходом работ возлагались на младшего сына.

Одновременно на семейном совете было решено произвести и берегоукрепительные работы на задворках усадьбы по улице Царской. Ежегодные обрушения здесь грунта (на откосе правого берега Туры) всё больше и больше угрожали падением береговых построек. Прошение в городскую думу от сентября месяца, рассмотренное на месте членом управы Голецким и исполняющим обязанности архитектора Ю. Дютелем, было удовлетворено и 2-го октября 1887 года разрешение было получено.

Лето этого года пополнило копилку семьи Колмогоровых очередным общественным признанием. На Сибирско-Уральской научно-промышленной выставке в Екатеринбурге Тобольская губерния по числу экспонентов (645 из 3576) оказалась самой представительной от Сибири, однако из 822-х выставочных медалей по 11 отделам представленных произведений ей достались лишь 49, в том числе всего 3 золотых.

От тюменских кожевенных дел мастеров бронзовых наград Министерства Финансов по отделу V удостоились купцы: Ф. С. Колмогоров — за удовлетворительную выделку дублёных и юфтовых кож; П. М. Некрасов — за удовлетворительную выделку разных кож и шитьё рукавиц.

 

Кадет Борис Адамович

Между тем, кадету 7-го выпускного класса 3-го Московского кадетского корпуса Борису Викторовичу Адамовичу исполнилось 17 лет. Годы учёбы он прожил в квартире хороших знакомых отца — Тайц — в доме Воздвиженской на М. Грузинской. Из худенького и робкого мальчика он превратился в стройного, худощавого юношу с печальными, как и у сестры, серыми глазами, совсем не вязавшимися с выбранной им карьерой военного. Он очень хорошо учился и, несмотря на неважное здоровье, постепенно выбился в лучшие ученики.

Рано вырванный из семьи он, как и брат Дмитрий, оказался предоставленным самому себе, что наложило глубокий отпечаток не только на всю его жизнь, но и на судьбу. Редкие поездки по великим праздникам к матери в С.-Петербург и летом в скромное имение отца в Полтавской губернии не восполняли в нём ту нехватку любви и ласки, в которой так нуждалась его юная душа. Он вырос педантичным и сдержанно-сухим аскетом со скрытым характером, умеющим не проявлять свои эмоции даже с родными. Близкие отношения у него сложились лишь с сестрой Маней и молодой женой отца Елизаветой Семёновной Вейнберг, ставшей ему больше, чем другом…

В дальнейшем Борис Викторович так никогда и не женился, истово отдавшись службе, историческим изысканиям, литературному творчеству и воспитанию юнкеров и кадетов, души которых он так остро чувствовал и понимал. Это позволило ему подняться до самых вершин военной педагогики и создать одно из образцовых военных училищ в императорской армии и самый известный в Русском зарубежье кадетский корпус.

Дмитрий в одном из писем к брату однажды интуитивно заметил:

Неужели когда-нибудь мы будем адресовать тебе письма с обращением — Его превосходительству?

Пройдёт время и он узнает, что Его Императорское Высочество великий князь и генерал-инспектор ГУВУЗ Военного министерства Константин Константинович Романов лично приедет в 1913 году в Виленское военное училище с поздравлением к его брату, только что произведённому в генерал-майоры по гвардейской пехоте!

А в 1920 году Его Высочество принц-регент Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев Александр Карагеоргиевич собственноручно вручит в Сараево генерал-лейтенанту и директору Русского кадетского корпуса Б. В. Адамовичу знаки ордена Белого Орла!

Но вернёмся к семейной переписке. Борису от Мани из Воронежской губернии от 18 февраля 1887 года:

… Получила письмо от мамы и Гейслера. Митя добрый, и мама скрывает от него нужду. А он тратит много на её взгляд. Ты уж не проси её взять меня отсюда на Пасху. Я тоже не пишу, что мне скучно у тёти. Я вас каждую ночь вижу во сне и большую часть дня бываю с вами. Тётя тебе кланяется…

Из письма Мани к матери:

…Сегодня ухожу в деревню на целую неделю. Буду говеть и жить у Степаниды — бывшей тётиной служанки, а после причастия пойду пешком за 9 вёрст к Св. Митрофанию. Бедная мамочка, тяжело тебе с нами, когда на меня истратила 100, да на Митю 75 рублей, а ни один из нас не может тебе ничем помочь. Как Мите не стыдно, получая в 20 лет 50 рублей жалованья! Возьми к себе Борю, если только возможно. Ведь это единственные светлые дни у него во весь год, когда он с тобой. Возьми его, и я буду радоваться за вас и мысленно встречу Пасху с вами. Бог даст, поживём ещё счастливо. Каждый самый весёлый час здесь я бы променяла на самую грустную минуту с тобой…

Борису от матери, 17 апреля 1887 года:

…Возвращаясь из Москвы, встретила в вагоне ревизора С. И. Вейнберга. Сказала, что зла против его дочери не имею, напротив, слышала от тебя о ней только хорошее. Изложила свою просьбу к Виктору Михайловичу о твоём содержании. Обещал переговорить с ним, как только будет в Смоленске.

Мишенька без меня заготовил дров, не сказав ни слова об этом.

Приписка: Прошу верить, что я искренне привязан ко всей Вашей семье и не менее люблю Вас. Постараюсь сколько могу беречь и охранять Вашу маму от всяких горестей. Ваш М. Гейслер.

Борису от матери из Стрельны, 13 мая 1887 года:

…Дело Мити идёт. Езжу в консисторию. Михаил Фёдорович снял хорошую дачу и мы туда переехали. Стрельницкий парк, море. Пиши: Петергофское шоссе, Сергиевская слобода, дача № 22 Морозова. Архитектору М. Ф. Гейслеру…

Борису от Мани из Стрельны, 5 сентября 1887 года:

…Поссорилась с мамой. Она решила отдать меня в чужой дом. Якобы из-за меня и постоянных грубостей она состарится, а хочет быть доброй и честной женщиной. Упрекала меня тем, что я больна. Хоть ты не отворачивайся от меня и люби, голубчик. Я гадкая и злая и сама это знаю. Но каково мне с сознанием, что ты лишняя, что тобой тяготятся. Когда прислуга в глаза говорит: «Смотрите, они вас выживут, им вдвоём-то ловчее…» Поневоле станешь и грубой, и злой. Но я маму люблю и потом раскаиваюсь в своих грубостях. Теперь же просить прощения не стану. Пускай живут и будут счастливы. Прости меня, дорогой, хороший, хотя бы за то, что я тебя так горячо люблю. От слёз страшно болит голова. Мама с Гейслером в Петербурге. Если он сунется ко мне… уговаривать, то я прямо ему выскажу всё, что знаю. Маме он не передаст и ко мне больше не полезет. Не пиши мне ничего особенного, так как мама читает твои письма…

Борису от матери, 4 октября 1887 года:

…Читая твоё письмо, чувствую слёзы счастья, а закончив, невольно крещусь и благодарю Бога. Мои отношения с Вами составляют то глубокое истинное счастье, которое ничто и никто не отнимет у меня. Я горжусь тобой и твоим братом и как мать сознаю, что счастлива более, чем заслуживаю…

Борису от Мани, 6 октября 1887 года:

… Вечером, когда Гейслер начал возиться, я еле выдержала, чтобы не расплакаться. Птицы все здоровы. Появился и новый мопсик, а скоро у мамы будет и аквариум, который делает Гейслер…

Борису от матери, 15 ноября 1887 года:

…Как можно быть таким малодушным? Ведь мы все исполняем свои обязанности, и нам, а мне в особенности, и не весело, и нелегко живётся, но до отчаяния я не дохожу. Погрузись в себя и ты найдёшь много возвышенного и такого, что поведёт тебя на трепетное и восторженное поклонение Богу. Жизнь прекрасна, и даже самое горе возвышает человека. В борьбе даёт ему узнать свои силы…

Мечтать о моём приезде в Москву с Митей и Маней, право, даже смешно. На Рождество ты всех нас увидишь здесь. 15-го ноября первое заседание суда по нашему делу. На днях мы меняем квартиру, чтобы для Мити была отдельная комната. Я купила ему пальто за 50 рублей и новую форму. 19-го бал у Вильде. Маня впервые «выезжает». Я сниму её портрет и вышлю тебе…

 

Митина любовь

С конца октября 1887 по середину апреля 1888 года Митя пребывал у матери в Петербурге.

Борису от Мани, 23 ноября 1887 года:

…Ждём тебя к Рождеству. Я, как и ты, выучилась танцам к балу у Вильде. Мама сделала для меня всё, что было нужно.

Митя почти не бывает дома, разрываясь между мореходкой и чуть ли не каждый день танцами. Веселится порядочно. Мама сегодня уехала к Победоносцеву, надеясь получить бумагу, что её брак с Колмогоровым останется навсегда в полной силе. Мишенька скис и теперь спит у неё на кровати. Птицы и мопсы здоровы, ждут тебя повозиться. Гейслер едет к своей матери, но к Новому году вернётся. Так что встретим мы год весело. Хозяин квартиры зовёт Митю капитаном, и тот даже спит в его комнате…

Борису от матери, 27 января 1887 года:

…Митя увлёкся барышней — дочерью помещика 18-ти лет, красивая, играет на рояле и поёт. Желает срочно выйти замуж. Содержит табачную лавку и вечером торгует папиросами в театре. Гуляет по Невскому и водит к себе «гостей». Известна всей Коломенской своим скандальным поведением. Митя же прослыл по улице — «моряк из каспийских гуляк». О его похождениях рассказывают все кухарки и дворники.

Михаил Фёдорович призвал Дмитрия и посоветовал всё рассказать. Вероятно исключение из мореходных классов за непосещение лекций. И тогда я поставила ультиматум: ехать к начальнику школы, или я даю деньги и он уезжает в Баку; или он живёт на свои 30 рублей, но отдельно от меня. Митя дал клятву пересилить себя и бросить особу…

Решение разорвать первые в своей жизни путы любви обернулось для молодого моряка ужасными душевными страданиями. Из письма брату Борису от 3 и 15 февраля 1888 года:

…Со мною был переворот… Если бы я не знал всей правды и то, что с моей смертью Вы не выиграете процесса, то, наверное, покончил бы с жизнью, так зло посмеявшейся надо мной. Прощай! Голова идёт кругом…

Борису от Мани, 19 апреля 1888 года:

…Вчера Мишенька был во дворце, получил деньги за проект и вернулся «весёлый». Подарил маме серебряный кавказский браслет, дурил и шумел, пока мама не рассердилась. Тогда сел за работу, данную ему Бенуа. Митя здесь, готовится к экзаменам. Мопсы ходят по комнатам. Я пишу у Гейслера в комнате… [226]Там же, ф. 297, oп. 1, д. 423.

21 апреля Дмитрий Адамович сдал государственный экзамен и получил свидетельство штурмана дальнего плавания, приблизившее его ещё на шаг к заветному диплому капитана. В конце апреля он был уже в Баку.

 

Часть седьмая

(1886–1892 гг.)

 

Заводская слободка

Январь 1888 года ознаменовался для Тюмени Высочайше утверждённым мнением Госсовета о соединении Екатеринбурго-Тюменской (Сибирской) и Уральской Горнозаводской железных дорог в одну под названием Уральская железная дорога (протяжённостью 775 вёрст).

А в это время головы отцов города были заняты вопросом защиты здоровья жителей от вредных выбросов кожевенных производств. Гласные страстно желали вывести их за городскую черту ниже по течению Туры. Но до сих пор силу закона имело царское повеление от 20 июля 1837 года — «Дозволить кожевенным заводам оставаться на прежнем месте». Не забыл благодарный за приём цесаревич Александр Николаевич просьбы тюменского купечества.

Монаршая милость породила даже расширение кожевенной слободы Заречья. К 1866 году количество новых заводов здесь возросло ещё на… 18. Да и меры, предпринимаемые заречными заводчиками в лице И. Решетникова и Ф. Колмогорова, всякий раз сводили на нет усилия властей. Единственным реальным успехом местных законодателей к 1876 году стало лишь исключение отмока и промывки сырых кож в реке (мытьё же их после золки и дернения по-прежнему не возбранялось).

Более того, 12 мая 1888 года дума постановила: «Всю заречную часть с настоящего времени считать „Заводской слободкой“, предназначенной исключительно для кожевенных заводов». Для составления схемы генплана предполагалось привлечь гражданского инженера — начальника 3-го участка Уральской железной дороги А. Ф. Колмогорова (с правом голоса).

Это постановление было, правда, отменено Тобольским по городским делам присутствием, но после длительного разбирательства вопрос вновь рассматривался тюменской городской думой 1 июля 1893 года (уже после смерти Филимона Степановича). В результате заводы остались на берегу реки с обязательствами владельцев не загрязнять воду. Увы, условия эти почти не выполнялись. До строительства дорогостоящего отводного канала, объединяющего промышленные стоки всего Заречья, дело так и не дошло.

Ещё через 5 лет (17 августа 1898 г.) окружной комитет общественного здравия вернулся к вопросу санитарных условий кожевенного производства Заречья. Из 16-ти осмотренных предприятий завод «братьев Колмогоровых» был отмечен как самый благоприятный в этом отношении, имевший отводы нечистот на поля.

Весна 1888 года принесла заречной части очередную «большую воду». Прогнозируя её, дума ещё в марте (в который раз) создала под председательством Ф. С. Колмогорова комитет для вспомоществования жертвам стихийного бедствия. Среди его членов мы встречаем и юриста Фёдора Колмогорова.

 

Месть обер-прокурора

В конце августа 1888 года Александр Филимонович получил из тобольского епархиального управления указ Святейшего Синода , повергший его в замешательство. Первая же судебная попытка посягательства его жены на наследство давно упокоившегося первого мужа вызвала в семье Лухмановых такую ответную реакцию, что её раскаты очень быстро докатились до Тюмени.

С.-Петербургское епархиальное начальство проведённым «вдруг» расследованием (22.06. - 4.08. 1887 г.) установило неслыханное святотатство — осквернение Надеждой Александровной пред святыми вратами алтаря таинства своего второго венчания в 1881 году, будучи осуждённой духовным судом ещё в 1872 году на всегдашнее безбрачие! Нет ничего тайного, что не стало бы явным…

Оскорбленные в лучших чувствах, святые отцы приняли постановление о признании незаконным и недействительным её брака с А. Ф. Колмогоровым. Их рапорт в адрес Святейшего Синода не оставлял виновнице ни одного шанса. Личный визит Надежды Александровны к всесильному обер-прокурору, её раскаяние и слёзы не смягчили аскетически сурового Победоносцева, непоколебимо стоявшего на страже нравственных устоев дворянского сословия.

Но грозный указ, несмотря на всю его ошеломляющую скандальность, лишь узаконил фактический разрыв и без того зашедших в тупик семейных отношений бывших супругов. Конечно, расторжение подобным образом брачных уз одного из членов известной фамилии вызвало в среде купеческого сословия города нелестные для семейства пересуды. В патриархально верующей Тюмени с домостроевским укладом жизни в этом событии усматривалась не иначе, как Божья кара старому Филимону за гордыню университетского образования сыновей.

Для самого же А. Ф. Колмогорова шокирующим явился даже не сам факт незаконности и недействительности его 7-летнего брака. Воображение будоражила суровость наказания жены, а значит, и соответствующая ему вина Надежды Александровны перед первым мужем. Александру Филимоновичу пришлось на собственном опыте убедиться в том, что «женщина это не только приглашение к счастью, но и вторая ошибка Бога». Вероятно, солидарный с этой мыслью Синод дозволил бывшему супругу как первобрачному вступить в новый брак «с беспрепятственным к тому лицом».

Полученная душевная травма требовала времени для лечения, времени требовали и житейские заботы. Ими для отца ещё с отъезда жены и до самой смерти стали жизнь сына, а потом и его многодетной семьи. Александр Филимонович, учитывая психологическую травму, нанесённую Грише потерей матери и болезненным состоянием его здоровья, не решился отправить сына по своим стопам в Казанскую гимназию. Оставалось Александровское реальное училище.

Самым известным питомцем этого сибирского учебного заведения за всю его историю стал выпускник 1887 года — будущий инженер-электрик, член Центрального комитета большевистской партии, «красный дипломат» и народный комиссар Л. Б. Красин (1870–1926). Парадокс истории — виднейший революционер и вероятный организатор убийства в мае 1905 года в Каннах «ситцевого короля» и мецената Московского Художественного театра С. Т. Морозова происходил из семьи тюменского окружного исправника (начальника полиции) Б. И. Красина!Проглядел папаша государственного преступника в собственном двухэтажном доме на Подаруевской улице при пересечении её с Успенской…

Вторым заметным «реалистом» являлся выпускник 6-го класса 1892 года М. М. Пришвин (1873–1954) — будущий известный прозаик, исключённый в 1888 году из 4-го класса Елецкой гимназии (Орловской губернии) без права поступления в другое учебное заведение.

Покровителем 15-летнего грубияна оказался старший брат его матери — И. И. Игнатов, к тому времени крупный сибирский промышленник и пароходчик, гласный тюменской городской думы. Малоразговорчивый, с сильной волей и обладавший большими связями, дядя увёз подростка в Тюмень, где одиноко проживал в своём огромном доме по Пристанской улице с видом на Туру.

Несмотря на «волчий билет» племянника, дело быстро устроилось на банкете, данном владельцем особняка для избранного общества. И уже с осени 1889 года Миша Пришвин был принят самим И. Я. Словцовым в 4-й класс лучшего учебного заведения города.

Вот как вспоминал об этом моменте состоявшийся писатель много лет спустя: «…Пришёл директор училища, такой же большой, как дядя. Он сел в кресло и, задумавшись, стал одной рукой на другую мотать свою длинную, как у Черномора, бороду, а глазами уставился на меня. Потом эти страшные глаза, не отрываясь, начали смеяться и в то же время пристально что-то разглядывать в моих глазах, как если задаться найти в них другого, обыкновенного, опрокинутого в зрачке человека. Расширив глаза, я открыто пошёл в эти великаньи глаза, которые вдруг стали изменяться и, как будто, смущённо отступать. „С волчьим билетом“, — сказал подошедший дядя. „Вижу“, — ответил Черномор. „Ну, как же нам с ним?“ — „Ничего, человечек у него в глазу, кажется, цел, а другое всё — пустяки…“»

Инициативе юного родственника Тюмень обязана появлению в ней первого экземпляра 82-х томного энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, выписанного дядей из столицы для своей домашней библиотеки.

В городском архиве сохранились вступительные экзаменационные листы с оценками 10-летнего Григория Колмогорова от августа 1888 года с отметкой «принят»: Закон Божий — 3 балла; русский язык письменный и устный — 4; математика устно и письменно — 3 балла (явное упущение отца-инженера) .

Учение Грише, в отличие от отца, давалось нелегко. Не способствовали успеваемости и частые, судя по ведомостям, пропуски уроков по болезни в течение всех лет обучения. Усреднённая оценка успеваемости, тем не менее, выросла с 3,25 балла в 1-ом классе до — 4,00 в первой четверти 6-го класса. Но уже во 2-ой четверти, пропустив 134 урока, он исчезает из списков учеников 1896–98 годов. В отличие от отца и матери, 5 классов Александровского реального училища стали его университетами…

Дошло до нас и упоминание о педагогическом наказании 17-летнего Г. Колмогорова — выговор за курение в туалете (от 29 сентября 1895 года) .

Конец 1888 года преподнёс 30-летнему Александру Филимоновичу производство (за выслугой лет) в очередной классный чин — коллежского асессора.

 

Дело о наследстве

19 ноября 1888 года в московском окружном суде по 5-му отделению слушалось дело вольного штурмана Дмитрия Викторовича Адамовича. Выхлопотав себе в столице «свидетельство на право бедности», освобождающее его от судебных пошлин, он предъявил 3 иска. В первом из них, указывая ответчиком свою мать и семейство Лухмановых, просил признать его законным сыном умершего в 1882 году дворянина Афанасия Дмитриевича Лухманова, ссылаясь на факт своего рождения во время существования законного брака родителей. Более того, Афанасий Лухманов не оспорил законность его рождения в порядке гражданского судопроизводства за время своей жизни.

Истец просил признать за ним также и право собственности на 5/12 частей так называемого «Монетного двора» в Охотном ряду, оцениваемых в… миллион рублей и принадлежавших Афанасию Лухманову!

Публично объявленная резолюция суда гласила: «В первом иске мещанину Адамовичу отказать. Прочие же приостановить производством до вступления настоящего решения в законную силу» .

 

Голубчик Боря!

22 июля 1886 года с присвоением очередного воинского звания полковник В. М. Адамович был назначен Смоленским уездным воинским начальником и отбыл из Подольска к месту новой службы вместе со своей молодой и уже беременной женой. Девятого декабря у него родился первый в законном браке и третий по жизни сын Владимир, позже выбравший по настоянию отца карьеру военного, но не повторивший успехов ни родителя, ни единокровного брата Бориса.

Задержавшись в Смоленске всего лишь на два года, Виктор Михайлович, используя старые связи, к 5 июля 1888 года оказался на посту Московского уездного воинского начальника, поселившись с семьёй в казённой квартире, примыкавшей к Крутицкому терему на территории одноимённого монастыря. Приведённые ниже строки из писем отца к сыну Борису в бытность того московским кадетом очень скупы на ласку, торопливы и обрывочны. Но и в них внимательный читатель заметит искренность чувств родителя к одному из своих несчастных детей.

От 17 января 1882 года:

Голубчик мой, золотой Боря! Пойми, что я не могу уехать из Подольска, пока меня кто-нибудь не сменит. Жду сегодня. И если кто-то приедет, то завтра увидимся. Обнимаю тебя.

От 26 января б/года:

Прости меня, голубчик, за невольное огорчение. Я тебя возьму и сегодня же буду писать директору корпуса о своей просьбе. Прилагаю квитанцию на взнос 50 рублей за 2-е полугодие обучения. Твой отец.

От 24 числа б/года:

Целую тебя крепко за успехи шестым учеником класса. Твой отец.

От 13 декабря б/года:

Милый и дорогой мой Боря! Целую тебя, благословляю, что ты добрый и хороший. Посылаю к именинам 12 рублей. Понемногу буду помогать. Пиши и не забывай любящего тебя отца.

От 10 января 1887 года из Смоленска:

Был очень занят по приёму управления, закончил только 31 октября и поэтому приехать не смог. На днях узнаю, когда в январе смогу быть в Москве. Напишу. Лиза, слава Богу, поправляется после родов. Спасибо, что хорошо занимаешься. Братишка твой Володька много кричит. Не сердись и не забывай. Любящий тебя папа.

 

«Грусть твоя передаётся мне…»

В середине июля 1888 года Борис Адамович завершил своё начальное военное образование в числе лучших выпускников корпуса. Остались позади экзамены и летний полевой лагерь. Приехав на дачу к матери и сестре в Стрельну, он наслаждался солнцем, теплом, морем, покоем и общением с родными ему людьми, восполняя силы перед новыми испытаниями.

Для продолжения офицерской карьеры его выбор пал на 2-е Константиновское военное училище, одно из трёх существовавших на тот период пехотных учебных заведений армии. Когда-то в его стенах (до 1863 года — Павловского кадетского корпуса) проживала семья его матери, учились трое его дядьёв и служил в должности эконома дед — надворный советник и кавалер А. Ф. Байков.

Короткое стрельнинское наваждение очень быстро растворилось в балтийской дымке, и 1 сентября юнкер младшего курса 2-й роты начал военную службу. Новая, непривычная и оттого казавшаяся чужой обстановка с незнакомыми лицами вокруг угнетающе подействовала на 17-летнего юношу, породив неверие в свои командирские качества.

Из письма матери к Борису от 2 октября 1888 года:

…Грусть твоя всецело передаётся мне. Каждое твоё страдание я переживаю вдвойне. За тебя и за своё бессилие снять его. Может быть, когда ты будешь читать это письмо, твоё настроение уже изменилось и тогда тон моего письма будет излишним. Но сейчас мне так жаль тебя, что хочется серьёзно поговорить с тобой. Мы во многом обездоленные люди. Наш мир уже видимого мира других. У нас почти нет родных и мало друзей, а потому мы должны жить иначе и нести больше обязанностей. Если мы не будем искренне и крепко связаны между собой, если не будем глубоко правдивы и честны, готовы буквально положить друг за друга душу, то мы должны пропасть. По крайней мере, нравственно. Нам надо всё завоёвывать — место между людьми, их уважение и добиться, чтобы невольно они отдавали нам справедливость. Как, по-твоему, мы можем дойти до этого? Именно усвоив себе строго нравственный и в то же время трезвый взгляд на жизнь. Мы все честны и верны от предков своей родине, государю. Но этого мало, это только основа. Мы никогда не должны позволять беспричинной тоске овладевать нами, опускать руки от того, что сердце рвётся к какой-то другой жизни. Совсем не той, что окружает нас…

Не жить будущим потому, что оно неминуемо вытекает из настоящего. А настоящее — это каждый переживаемый час и глубокая ответственность за него. Уже сейчас ты становишься опорой семье, так как у нас нет её отца. Но есть молодая сестра и не старая мать, которым нужна сила. И она в твоей любви, уважении, отношении к нам обеим. Ты наша опора и защита…

Психологический барьер во взаимоотношениях со сверстниками вскоре был преодолён, судя по присвоению Борису Адамовичу воинских званий унтер-офицера, младшего и старшего портупей-юнкера.

 

Заречный «палаццо»

Паводок Туры 1889 года принёс жителям и владельцам заводов Заречья новые беды. И вновь среди членов думского комитета по наводнениям — Филимон и Фёдор Колмогоровы. Хлопоты, заботы и понесённые семьёй убытки в моральном плане компенсировало Высочайшее пожалование самого младшего из сыновей кожевенника царским орденом.

Инженер Александр Колмогоров первой же наградой — орденом Св. Станислава 3-ей степени — превзошёл 65-летнего отца особенностью отличия. В дальнейшем он удостоится и других более высоких наград, но до ленты ордена Св. Александра Невского, на которой купец Филимон Колмогоров получит свою четвёртую золотую медаль «За усердие», не дослужится никогда.

Зиму 1890 года большая семья Колмогоровых встретила в новом и только что отделанном дворце, ставшем бесспорным украшением Зареки. Из прекрасного лицевого кирпича с парадным балконом со стороны Мостовой улицы и большими окнами 2-го этажа по всему периметру здание уступало своей значимостью только Вознесенско-Георгиевскому храму этой части города.

Парадный зал второго этажа поражал приглашённое на освящение избранное городское общество внутренним убранством и громадностью пространства. Даже просторные подвалы дома, возведённого на пойменных грунтах, оставались совершенно сухими. Заметили гости и невысокие ступени внутренней лестницы, устроенной, как оказалось, по желанию хозяина. Замысел Филимона удивить и поразить и на этот раз удался в полной мере.

Выстроенные в эти же годы виноторговцами братьями Дмитриевыми и купцом Колмаковым кирпичные особняки (на пересечении улиц Спасская/Перекопская, Царская/будущая Голицынская) явно проигрывали заречному «палаццо».

В благодарность Вседержителю, сподобившему узреть свершившееся, семья Колмогоровых в октябре 1890 года основала Воскресенскую церковно-приходскую школу, оставаясь до самой своей смерти её попечителями. К концу 1900 года их стараниями учебное заведение окончили около 300 детей.

 

Признание наследником

В конце сентября 1889 года Д. Адамович — второй помощник капитана элегантного двухтрубного каспийского колёсного красавца «Князь Барятинский» — получил неожиданную телеграмму от присяжного поверенного Корейского: «Поздравляю признанием сыном наследником. Приезжайте». Дождавшись постановки парохода на зимний ремонт, Дмитрий поспешил в Москву.

Адвокатам Надежды Александровны удалось добиться пересмотра постановления московского окружного суда от 19 ноября 1888 года, руководствуясь прецедентом гражданского кассационного департамента, изменившего взгляд российской практики на доказательства законности рождения.

На основании предположения римского права (отцом признаётся тот, на кого указывает законный брак) и французского (отцом ребёнка, зачатого во время супружества, считается муж) ребёнок считается законнорожденным, если рождение его не было скрыто от мужа матерью или когда супруг, зная о его рождении, не оспорил этой законности судебным порядком. Чего Афанасием Лухмановым сделано не было.

В результате Московская судебная палата (по 1-му департаменту), оставив доводы поверенных семьи Лухмановых «без уважения», отменила прежнее судебное решение и признала семейные и имущественные права истца. В восторженных чувствах от скорого обладания наследством, Дмитрий выправил у градоначальства новый паспорт на имя Дмитрия Афанасьевича Лухманова и справку для узаконения мореходных документов на новое имя.

Если для адвокатов и сиявшей от счастья Надежды Александровны только начинался второй этап тяжбы за отчуждение у семьи Лухмановых львиной доли её богатств, то 22-летний вольный штурман, вернувшись на Каспий, посчитал дело выигранным и на радостях решил непременно жениться!

Не особенно утруждая себя поисками возлюбленной, молодой моряк и потенциальный богач остановил свой выбор на первой приглянувшейся ему бакинской выпускнице-гимназистке с именем обожаемой им матери. К сожалению, мы не знаем даже девичьей фамилии невесты.

Приведём одно из немногих сохранившихся её писем к Борису Адамовичу. Из Баку в С.-Петербург от 11 декабря 1889 года:

…Получила твоё письмо (первое ко мне). Чем же я Вас так расположила к себе, голубчик? На Рождество (январь-февраль) рассчитываем с Митей быть в столице. Он сейчас в числе старших запасных помощников на том же жалованьи (кроме столовых). Завтра переходим на новую квартиру, так как эта сырая, даже Митя приболел и несколько дней лежал в кровати. Платить придётся 15 рублей. Жизнь здесь дорога. Наш адрес: Баку, Никольская ул., дом Тер-Степановых. Чем была больна твоя мама? Слава Богу, что ей лучше. Тебе тоже не полагается хворать. Где будешь служить? Мой покойный папочка и брат служили в Ширванском полку. Целую тебя, а ты за меня маму и Маню. Надя.

 

Игра судьбы

Изнурительные судебные хлопоты и процессы в Москве и С.-Петербурге о наследстве сына, о расторжении церковного брака с Колмогоровым, о получении нового паспорта и вида на жительство, заботы о доме, детях и личная жизнь с М. Ф. Гейслером не оставляли Надежде Александровне времени ни на что иное.

Литературные переводы, которыми она подрабатывала в книжном издательстве Поставщика Двора Его Императорского Величества Г. Шмицдорфа (Невский проспект, 6), носили скорее эпизодический, чем постоянный характер. Но по мере таяния надежд на скорое обладание чужим богатством вдова подполковника Лухманова (именно это положение и фамилию она теперь обрела официально) решилась искать постоянного себе заработка. Тем более, что 30-летний «близкий друг», получив вместе с дипломом гражданского инженера и право на чин коллежского секретаря, как-то неожиданно прозрел и охладел в своей странной страсти к… 50-летней сердцеедке. Принятый в начале 1890 года на службу в Министерство Императорского Двора смотрителем зданий придворной певческой капеллы, он даже съехал на другую квартиру, продолжая, впрочем, оплачивать съёмное жильё предмета своего обожания.

Из письма Мани к Борису от 6 апреля 1890 года:

Мама попала в редакцию юмористического журнала «Шут». Перезнакомилась со всеми, и трое из них собрались у нас. Удумали издавать свой собственный журнал «Вестник». Понятно, к Мишеньке (надо минимум 1000 рублей). Тот сперва — на дыбы, но потом согласился. Итак, их четверо. Контора будет у нас в квартире, секретарём — я. Вчера собрались, составили программу.

С 1 июня надеемся открыться, а с июля уже 1-й номер…

Но с «Вестником» как-то не задалось. Из письма Надежды Александровны Борису в Варшаву от 30 октября 1890 года:

…Спасибо за твои письма, за их искренность, простоту и любовь, которой они дышат. История с нашим делом протянется ещё с полгода. Но надо же как-то существовать. Вот я и стала искать себе занятий. Прочла, что будет издаваться газета «Правда», и oтпpaвилась в редакцию [248]Невский проспект, 96.
просить место постоянной переводчицы.

Предложили перевести с листа передовицу о развитии русских школ на Востоке, затем критическую — о новой книге. И, наконец, читала два твоих перевода из Бодлера, хорошо мне послуживших. Они понравились как по верности передачи оригинала, так и по поэзии. Я получила место (сразу 40 рублей) с обязательством прибавки после 2-х месяцев работы. О стихах я теперь уже сказала правду. И в одном из первых приложений к газете они появятся под твоей фамилией.

Маня будет работать со мной, но с 15 ноября или с декабря, как переписчица и корректорша, с платою в 15 рублей. С 10 до 6 часов дня мы обе в редакции и даже в праздники с 12 до двух.

Я очень рада, эта работа мне по душе. Теперь я буду в самой фабрике идей, в самом центре современной жизни…

Видимо, не всё устраивало начинающую журналистку в редакции «Правды», помещавшей её материал на своих страницах не только без указания фамилии автора, но и без литературного псевдонима. Поэтому уже со 2-го номера в популярном еженедельнике «Петербургская жизнь» за 1891 год и появился новый чрезвычайно плодовитый, с претензией на интеллект автор анекдотов-миниатюр, выставочных, магазинных, ресторанных и ипподромных обзоров, драматических этюдов, маленьких капризов и фантазий, заметок, театральных программ и рецензий, собственных рассказов и даже… некрологов!

И за всем этим фейерверком публикаций, подписанных инициалами Б. Ф., Н. А., Барон Ф., а то и экстравагантными — Дрозд, Треч, Колибри, Ревизор, Циркуль, Несчастный муж. Птица-муха, Турист, Дрозд-пересмешник и т. п., скрывался один и тот же автор, начинающий столь успешное восхождение на литературный олимп.

Художественно-публицистическая деятельность, с проявившимся интересом и вкусом к ней, оказалась для Надежды Александровны единственным источником существования до конца жизни, несмотря на многолетний сверхтяжелый, поистине плантаторский труд газетной подёнщицы, так «ценимый» всеми редакторами и издателями. Провидение как бы приоткрыло перед ней потайную дверь, готовясь громко захлопнуть парадную.

Пока адвокаты Дмитрия Лухманова, основываясь на вошедшем в законную силу решении судебной палаты, добивались в окружном суде выделения истцу наследственной части родового имущества Афанасия Лухманова — Монетного двора в Охотном ряду, противная сторона перенесла дело в Сенат. Высший законодательный и судебный орган империи, находя, что судебная палата оставила многие доводы Лухмановых «без уважения», кассировал её решение и передал дело на новое разбирательство в другой департамент той же палаты .

Только крайней степенью отчаяния можно объяснить обращение Надежды Александровны за помощью к незнакомому с ней известному издателю крупнейшей российской газеты «Новое Время» А. С. Суворину. В последней надежде она наивно пыталась привлечь талант влиятельного в общественно-политических кругах столицы публициста к своему заведомо неправедному делу…

20 декабря 1891 года во втором гражданском департаменте московской судебной палаты была поставлена точка в громком и нашумевшем на всю Москву и Петербург деле. Объявленной в публичном заседании резолюцией мещанину Д. В. Адамовичу было отказано в признании его сыном дворянина А. Д. Лухманова со всеми вытекающими последствиями.

Надежда Александровна нашла в себе силы пережить случившееся и, оттачивая перо, уже с 3-го номера еженедельника «Петербургская жизнь» за 1892 год помечала свои публикации узнаваемыми инициалами — Н. Л. или Лух. Н.

Из письма к Борису в Варшаву (без даты):

…Работаю в «Петербургской жизни», подписываюсь пока инициалами. Выработать могу в неделю от 10 до 16 рублей, но этого нам с Маней мало. А просить Михаила Фёдоровича язык не повернётся. Он и так присылает мне по почте на уплату квартиры. Думаю пробить дорогу в другие газеты, журналы. Не бываем ни у кого, кроме Гейслера, и он иногда заходит к нам…

 

Цесаревич Николай Александрович в Тобольске

1890 год стал, пожалуй, последним годом активной жизнедеятельности Ф. С. Колмогорова как заводчика. Количество кожевенных предприятий в России при царе-миротворце Александре III уменьшилось на 1406. И тенденция эта сохранилась до конца его правления (с 1879 года государство не вело войн). Несмотря на это, Тюмень входила в четвёрку главнейших станций страны по отправлению кож в Россию (104 000 пудов). В 1893 году этот объём вырос до 198 000, позволив первому городу Сибири подняться на 2 место, уступая только Москве. В этом же году на городской ярмарке было продано яловой кожи на 1450 тысяч рублей!

Признанием качества кожевенного товара завода Ф. Колмогорова стала и последняя с его участием Казанская научно-промышленная выставка 1890 года. Золотая медаль «за весьма хорошую выделку юфти» достойно увенчала профессиональные способности сибирского кожевенника, одного из 18-ти тюменских капиталов по 1-й гильдии!

Как и многие купцы, Колмогоровы оказывали различного рода услуги Переселенческому комитету города: предоставляли складские помещения для временного размещения людей и их имущества; собирали по подписным листам деньги от жертвователей; с 1893 года перевозили партии переселенцев до 1200 человек на собственном пароходе «Владимир» и баржах по рекам Западной Сибири (с арендной оплатой по 240 рублей в сутки) .

С переездом в новый дом 66-летний Филимон практически отошёл от заводских да и общественных дел, предпочитая им семью, трёх внуков, огромный заречный сад и чтение газет и журналов. Даже внешне он сильно изменился, отпустив окладистую седую бороду.

Для приведения в порядок немалой домашней библиотеки глава дома заказал массивную бронзовую овальную печать с гравированной по контуру чётко читаемой легендой «Тюмень Ф. С. Колмогоров». По этим оттискам вашему покорному слуге и удалось отыскать в Тюмени в августе 2010 года два раритетных издания из семейного собрания: легендарный «Апостол», прижизненное творение времён первого из династии Романовых государя — Михаила Фёдоровича (1613–45 гг.) и пятого патриарха Московского и Всея Руси Иосифа (1642–52 гг.); книгу просветителя П. А. Словцова «Историческое обозрение Сибири» столичного издания 1886 года.

С интересом следил кожевенник за «Восточным путешествием» цесаревича и великого князя Николая Александровича, внука убиенного царя-Освободителя, которому когда-то лично представлялся в Петербурге и золотые шейные медали которого особо выделял среди своих многочисленных наград. Он собственноручно рисовал схему передвижения наследника престола от отъезда из Гатчины 23 октября 1890 года и вёл подробный дневник поездки, переписывая в изящный альбомчик сведения, почерпнутые из различных газет.

После злодейского покушения 29 апреля в японском городе Оцу на 23-летнего царевича (Атамана всех казачьих войск) и приказа Государя сыну прервать путешествие и вернуться в Петербург купец стал ожидать дальнейшего развития событий. Ведь так хотелось увидеть на старости лет внука того, кого мальчонкой он с таким трепетом ожидал у Спасской церкви в… 1837 году.

Готовилось к встрече царского сына и тюменское общество. Для поднесения Высокому гостю хлеба-соли загодя было заказано за 500 рублей массивное серебряное вызолоченное блюдо, изящно отделанное эмалью с указанием года события и гербом первого города Зауралья. Депутацией от Общества пароходовладельцев по рекам Западной Сибири во главе с И. Игнатовым, И. Корниловым и М. Плотниковым предполагалось приветствовать великого князя в окружном городе Сургуте — самой северной точке путешествия. Серебряное вызолоченное блюдо с видом парохода «Казанец» украшала солонка в виде двух двуглавых орлов, держащих глобус с изображением пути следования наследника от Петербурга до Томска. Предназначались для подношения и два речных путеводителя-дорожника (в бархатных переплётах с серебряными накладками) — от Тюмени до Томска и от Тюмени до Омска.

Известие об отбытии Его Высочества 5 июля пароходом вниз по Оби и неожиданное изменение маршрута следования по Иртышу, минуя Тюмень, побудили депутацию тюменцев выехать в Тобольск. В их числе оказался и Ф. С. Колмогоров, сопровождаемый сыном Фёдором.

10 июля 1891 года погода здесь выдалась облачной, с холодным пронзительным северным ветром и дождём. Для встречи Августейшего путешественника в Кафедральном Софийско-Успенском соборе было убрано особое место.

В 6 часов вечера, по получении сведений о проследовании Высоким гостем села Бронниковское (в 37 верстах от города), 1000 пудовый колокол 12 ударами известил жителей о приближающемся событии. Растерявшийся народ бежал кто куда — к реке, в Ермаковский сад, к главному собору. Около 8 вечера пароход «Николай» (Гадалов и К°) подошёл к Ширковской пристани, где наследника престола первым приветствовал Управляющий губернией статский советник З. Н. Геращеневский. Следом за ним хлеб-соль на блюдах поочерёдно преподнесли депутации Тобольского и Тюменского городских обществ во главе своих предводителей — С. М. Трусова и А. А. Мальцева. Верноподданнические чувства от Тюмени изъявляли Ф. С. Колмогоров, И. П. Колокольников, трое Решетниковых, А. И. Опрокиднев и другие именитые граждане. Завершился церемониал прохождением почётного караула Тобольского батальона.

На крыльце главного губернского храма государева сына с блестящей свитой встречал епископ Тобольский и Сибирский Преосвященнейший Иустин в окружении избранного духовенства в белых ризах. После краткого приветствия, приложения Николая Александровича к кресту и окропления святой водой под звуки хора «Днесь благодать святого духа нас собра» и колокольный звон процессия проследовала в собор.

За молебном, благословением Его Высочества святой Абалакской иконой Божьей Матери «в серебряной позлащённой ризе» и её целованием последовало посещение ризницы. Здесь Государь-Наследник изволил осмотреть храмовые реликвии и припасть к жезлу своего прародителя — патриарха Филарета Никитича, одарившего им в 1620 году на служение в земле Сибирской подвижника и первого Тобольского архиепископа Киприана.

Далее великий князь удостоил своим посещением дом епископа, губернский музей, памятник Ермаку и изволил принять в дар альбом видов музея, оленью доху, шкатулку и модель памятника Ермаку из мамонтовой кости. Уже в темноте он проехал по городу и в 1 час 10 минут пополуночи отбыл под колокольный звон в Омск. Наиболее восторженная тобольская публика с музыкой и криками «ура» сопровождала на пароходе «Сибиряк» Высокого гостя до Абалакского монастыря.

Утром от имени цесаревича были розданы многочисленные подарки: епископу — светографический портрет наследника с автографом; священнику Н. Скосыреву — золотые часы с гербом; ключарю собора — золотые часы с вензелем великого князя; городские головы С. М. Трусов, А. А. Мальцев, тобольский полицмейстер А. А. Каверзин удостоились золотых перстней с бриллиантами и т. д.

Благодарные «нестяжатели» ещё пять дней с колокольным звоном служили молебны о здравии и благополучии щедрому дарителю, закончившиеся 15 июля народным гулянием на городской площади и в Ермаковском саду.

Уставшие, едва не занемогшие, отец и сын Колмогоровы возвратились домой после вечера и ужина, данных Тобольским Обществом 11 июля в зимнем помещении Общественного собрания для депутаций губернских городов. Они и оставили нам свои впечатления от поездки, подтверждаемые официальными публикациями тех лет.

Филимон Степанович отказался и от членства в новом составе городской думы, и от председательства в попечительном совете женской прогимназии, передав его в 1891 году в руки сына Григория. Исключением можно считать его согласие на выборы в 1892 году в действительные члены комитета Тобольского губернского музея (принятого 31 августа 1891 года под Высочайшее Покровительство Государя-Наследника Цесаревича и великого князя Николая Александровича) вместе с тюменскими купцами П. А. Андреевым, А. И. Текутьевым и другими.

Отлаженный и стабильно работающий завод фактически перешёл в руки его сыновей: управленца-коммерсанта Григория и юриста Фёдора. Уступая их настойчивому желанию иметь по примеру успешных заводчиков собственный пароход, Филимон согласился вложить капитал в строительство 85-сильного судна «Владимир» и двух барж к навигации 1892 года.

Но летом город поразила очередная эпидемия холеры, унёсшая на этот раз, помимо многих других, и жизнь купца единоверца П. И. Гилева — основателя Торгового дома своего имени. Брали годы своё и над Филимоном. От главы семейства, страдающего приступами болей в желудке, близкие всё чаще и чаще слышали мрачные прибаутки вроде: «Был конь, да изъездился» или «Пора костям на место».

Он мог гордиться тем, что ему удалось в этой жизни: создать образцовое кожевенное предприятие, одно из крупнейших в губернии; занять подобающее место в купеческой элите города 1860–90 годов; дать достойное образование трём из четырёх своих сыновей; построить дом, памятник архитектуры Заречья (сохранившийся и до наших дней — ул. Щербакова, № 4); выслужить потомственное почётное гражданство; удостоиться профессионального признания на промышленных выставках России (бронзовая, серебряная, золотая медали); быть пожалованным двумя императорами «иконостасом» из пяти шейных наград «За усердие», в том числе четырёх золотых на орденских лентах, включая Александровскую.

 

Часть восьмая

(1890–1898 гг.)

 

В Кексгольмском полку

10 августа 1890 года по завершении полевых маневров в военном лагере Красного Села под Петербургом старший портупей-юнкер Борис Адамович получил свой первый офицерский чин подпоручика. Окончание училища по 1-му разряду открывало ему возможность распределения в гвардейские части армии. Его выбор пал на один из трёх самых старых петровских полков — Семёновский. Ввиду отсутствия вакансии кандидат не счёл для себя зазорным временно определиться в Кексгольмский гренадерский императора австрийского полк, основанный Петром Великим в 1710 году и квартировавший с 1862 года в казармах Варшавской Александровской цитадели. За многочисленные ратные заслуги и отличия он входил в состав 3-ей гвардейской дивизии, именуемой за глаза столичной армейской элитой «суконной гвардией».

После долгожданного 2-х месячного отпуска, проведённого в кругу родственников в имении отца при селе Петровцы на Украине, подпоручик 6 октября прибыл в Варшаву. Легко войдя в офицерскую среду и отказавшись от перевода на открывшуюся вакансию в гвардейскую столицу, Борис Викторович навсегда связал свою судьбу со ставшим ему родным Кексгольмским полком, вписав в дальнейшем в его летопись несколько ярких страниц.

Наряду со службой он участвует в создании музея полка (второго по времени образования в армейских частях), становится его первым хранителем, а с октября 1896 года и историографом.

С удивлением он обнаруживает в списках кексгольмцев 1796–98 годов своего прадеда по материнской линии и его брата — прапорщиков Ф. А. и Я. А. Байковых; в списках 1835–49 годов — родственников по линии прабабушки Доротеи Германовны баронов фон-Пфейлицер-Франк — прапорщика, позднее штабс-капитана К. А. Франк и прапорщика, позднее майора — ФА. Франк.

Свою литературную деятельность Борис Викторович начал поэмой «Карагачская годовщина», посвящённой памятному бою одного из батальонов Кексгольмского полка в русско-турецкой войне 1877–78 годов, опубликованной в военно-литературном журнале «Разведчик»:

…С закатом Карагач туманный Тревожно дремлет, — грозный сон Восстал пред ним и голос бранный, Орудий гром и сабель звон Он в страхе слышит: вот «ура» Несётся мощно, залп, удар!.. Войны кровавая пора Пред ним восстала… Смерть, пожар… Ура! Аллах! Моленья шёпот, Восторг и ужас, месть, позор, И гнев, и счастье, плачь и ропот, Врага надменный, гордый взор…

В столичном «Военном сборнике» (№ 10 за 1893 год) появилось и его первое историческое повествование «Участие Кексгольмского полка в морском Чесменском походе 1769–74 гг.».

Быстро проявившиеся способности недавнего юнкера в сочетании с ревностным отношением к службе послужили причиной направления его в Николаевскую академию Генерального штаба и почти одновременного производства в поручики. Сыну удалось сделать то, чего не смог его отец, — сдать экзамены и быть зачисленным в самое престижное военно-учебное заведение империи.

Но проучившись почти полгода, офицер был вынужден похоронить свою мечту «по домашним обстоятельствам». Надежда на материальную поддержку от отца не оправдалась. Имея вторую семью с четырьмя малолетними детьми, тот был не в состоянии оказывать помощь взрослому сыну от первого гражданского брака. Не могла помочь и мать, перебивающаяся мелкими литературными заработками в столичных газетах.

В утешение о несбывшихся мечтах Борис Адамович удостоился редкой среди военных и первой в своей жизни монаршей награды — бриллиантового перстня в 4 карата с вензелем шефа полка. Таким оригинальным подарком император Франц Иосиф решил осчастливить всех офицеров-кексгольмцев в связи с 80-летием австрийского императорского шефства над ними.

Задумав написать к 200-летию полка более полную его историю, Б. В. Адамович в течение ряда лет на несколько месяцев в году будет командироваться для сбора материалов в архивы — Московский военный и Главного штаба в С.-Петербурге.

 

Повторный брак

Григорий Филимонович Колмогоров после ухода с поста директора Городского общественного банка оставался по 1902 год членом учётного комитета временных его отделений на Ирбитской и Ишимской ярмарках, обслуживая в полной мере и коммерческие интересы завода отца.

30 марта 1892 года, желая реализовать своё право на классный гражданский чин, он поступает на государственную службу в тюменский «Приказ о ссыльных», но 12 января следующего года выходит в отставку, сохранив за собой чин коллежского секретаря до конца жизни.

Принёс изменения этот год и в жизнь 34-летнего коллежского асессора А. Ф. Колмогорова — 5 марта по докладу министра внутренних дел он был Высочайше утверждён в звании добровольного директора тюменского отделения Попечительного о тюрьмах комитета.

Но главным событием для него стало второе бракосочетание. Минуло 6 лет с отъезда Надежды Александровны и фактического распада семьи. Их сыну Григорию исполнилось 14 лет. Дошли до Тюмени и известия о полном фиаско многолетнего судебного разбирательства по искам его жены и о плачевном итоге самого судебного процесса.

Но решив жениться и даже имея личный печальный опыт «неравного брака», Александр Филимонович впал из одной крайности в другую, аукнувшуюся ему на старости лет. «Не властны мы в самих себе не только в молодые наши леты…»

Предметом его страсти оказалась… 18-летняя выпускница Пермской Мариинской гимназии, дочь потомственного почётного гражданина и 1-й гильдии купца Александра Николаевна Базанова. Венчание проходило в градо-Пермской Рождества-Богородицкой церкви апреля 12 дня. Поручителями «по женихе» из Тюмени прибыли: потомственный почётный гражданин, коллежский секретарь и родной брат Г. Ф. Колмогоров; личный почётный гражданин, купеческий сын С. И. Колокольников. Поручителями «по невесте» состояли: потомственный почётный гражданин Д. Ф. Базанов, почётный член пермского губернского Попечительства детских приютов; надворный советник В. М. Виноградов, ординатор пермской Александровской больницы.

В конце года и сам Александр Филимонович по выслуге лет удостоился от железнодорожного ведомства аналогичного классного чина.

 

Литературная подёнщина и первый успех

Приостановка с июля 1891 года выхода журнала «Петербургская жизнь» в связи со сменой его владельца подтолкнула Надежду Александровну к поиску журналистского счастья в широко известном издании Г. Гоппе «Всемирная Иллюстрация». Из-за отсутствия «имени» начинать пришлось в отделе домоводства. Но так как язык оборок, швов, обшивок, строчек не давался, пришлось согласиться на переводы с немецкого, французского, английского произведений модных европейских авторов (с оплатой по 30 рублей за печатный лист).

Как позже признается в своём дневнике писательница: «Работала с фантазией, вольными отступлениями, концовками, и даже вводя новых персонажей. Названия переводам давала произвольно, указывая лишь язык страны — с испанского, португальского, шведского — и подписывая именем первого попавшегося автора. И „эта проза“ никогда не вызывала сомнений в редакции.

„Иллюстрация“ исправно платила мне за „литературную клоунаду“, отказавшись от моего творчества…», а мечталось о большем…

В январе 1892 года сделала свой выбор и 20-летняя Мария Адамович. Созревшая ли воля или тревога за своё будущее, но именно они побудили молодую и хрупкую девушку прервать материнскую опеку и шагнуть в самостоятельную жизнь. Однажды, ещё в феврале 1888 года, в одном из писем к брату Борису, тогда ещё кадету, она обмолвилась, что в случае войны станет сестрой милосердия.

Теперь же, неудовлетворённая газетной подёнщиной, которую только и могла предложить ей мать, она задумалась о своей судьбе. Случайная встреча со старшим доктором Крестовоздвиженской общины сестёр попечения о раненых и больных в военных госпиталях и беседа с начальницей решили дело.

Из письма матери к сыну Борису в Варшаву от 26 февраля 1892 года:

…Я теперь совершенно одна. Маруся вторую неделю в сёстрах милосердия и, к моему изумлению, весела и здорова! Но когда я увидела её там в монашеской форме, то плакала, точно хоронила.

Я могла бы не дозволить ей этого, но не сочла себя вправе так поступить. Отпустить её в магазин гостиного двора или пассажа я не решалась…

К нему же, из письма от 18 апреля 1892 года:

…Мысленно говорю с тобой и часто целую твой портрет. Маня нашла своё призвание. Теперь она авторитетна донельзя, суха и совершенно индифферентна и ко мне, и ко всему, что не в её общине. Я просила её вернуться…

Из письма к А. С. Суворину:

Милостивый Государь!

Постоянно читаю в «Новом Времени» Ваши «Маленькие письма», прочтите и Вы от меня. Года два назад я уже обращалась к Вам с просьбой дать мне постоянное место в редакции, поручений или книжной торговли. Я пришла с рекомендацией от Григоровича, где он писал обо мне как о талантливой переводчице, и откровенно рассказала Вам о своём невыносимо тяжёлом материальном положении, моей работе, которой пользовались Подлигайлов и другие.

Я принесла Вам целую трёхактную комедию. Вы её разругали, но заметили: «Мой приговор не должен Вас смущать особенно, то же самое я сказал бы о многих идущих на императорской сцене пьесах. Мысли у Вас есть, работать Вы любите, и я дам Вам занятие. Зайдите как-нибудь через неделю-другую».

Я писала — ответа нет. Заходила — принимать не велено. Может быть, Вы вспомните и выполните своё обещание? Мои адрес: Б. Конюшенный, 13, кв. 41. Н. Лухманова.

Меня с удовольствием взял в редакцию Трозинер (по 8 руб. за лист) [276]РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 2413, л. 23–24 об.
.

С возобновлением в 1892 году издания «Петербургская жизнь» все свои публикации в нём Надежда Александровна подписывала инициалами. Фамилия появилась лишь во «Всемирной Иллюстрации», начиная с октябрьских номеров, и не только под авторскими переводами, но и под первым большим очерком «Праздник Рождества в Святой земле».

Нелегко давалось начинающей писательнице хождение и по редакциям респектабельных «Новостей» Нотовича, «Петербургской газеты» и «Петербургского листка» Худекова, «где каждого нового человека оглядывают с таким недоброжелательством, точно громко спрашивают: „Тебе что тут надо? Ты куда лезешь?“ А необыкновенная сухость секретарей, которые и жестом, и тоном сразу показывают вам своё убеждение, что принесли вы чушь или ерунду, которую им придётся читать…»

Для далеко не молодой журналистки единственным и старым как мир способом обратить на себя внимание завистливых ревнителей российской словесности могло стать только громко заявленное новое литературное имя. И вдохновение явилось к ней из светлых воспоминаний детства, в которых и лежит любое человеческое счастье. Свою первую и самую удачную книгу «Двадцать лет назад. Воспоминания из институтской жизни», выдержавшую 7 изданий, она писала легко, урывками, во время дежурства в конторе респектабельных «Новостей», где тогда работала за 50 рублей в месяц и авторский гонорар. Ей не надо было вынашивать фабулу произведения, выстраивать сюжетную линию, лепить характеры персонажей, оттачивать диалоги. Достаточно было последовательно и по возможности правдиво излагать цепь событий и фактов собственной жизни. В широком смысле это действительно ещё не было творчеством, как об этом упоминает сама писательница. На бумагу изливался откровенный пересказ пережитого, насыщенный многочисленными подробностями, сохранившимися в глубинах памяти.

Рукопись книги была закончена летом 1893 года и отдана на суд главного редактора журнала «Русское богатство» Н. К. Михайловского. Ответ искушённого публициста и влиятельнейшего литературного критика пришёл неожиданно быстро:

…Признаюсь, что начал с предубеждением читать Ваши «Институтские записки». Я очень скептически отношусь ко всем школьным воспоминаниям, но скажу Вам, что увлёкся с первой страницы; искренность, теплота, юмор побудили меня.

Я напечатаю их с удовольствием…

…Когда «Воспоминания» были изданы, я услышала много хороших отзывов, из которых самым дорогим был — Мамина-Сибиряка. Певец уральской прозы, работавший тогда над одной из лучших своих книг «Черты из жизни Пепко» и опубликовавший в «Мире божьем» очередной роман «Весенние грозы», приехал в «Новости» специально познакомиться со мной. «Надо писать так — были его слова — как вы видите. Не старайтесь ничего ни поэтизировать, ни сглаживать. И, главное, не надо выдумывать. Берите человека, дерево, скамью, обстановку, дождь, ветер непосредственно так, как видите и чувствуете. Старайтесь во всех описаниях и внутренней, и внешней жизни, чтобы была правда. Тогда и будет хорошо…» С тех пор я стала наблюдательнее и для многих своих описаний снимала литературную фотографию. С солнца, луны, непогоды, с живых людей. В рассказах моих была правда. Её чуяли и они нравились…

…Я редко его вижу. Он каждый раз спрашивает мой адрес и заботливо осведомляется, когда можно меня навестить и… никогда не бывает!? Короткие встречи, в которых всегда блеснёт радость его искреннего слова, шутка, дельное замечание, гораздо лучше иных пустых долгих свиданий между людьми, ведущими совершенно разный образ жизни. Узнав, что я несколько лет прожила в Тюмени, оживился и советовал писать «В глухих местах»…

К концу 1893 года относится и знакомство 52-летней Надежды Александровны с фактическим редактором 2-го (провинциального) издания столичных «Биржевых Ведомостей», певцом тюремной прозы и популярным публицистом (в молодости мошенником и судимым авантюристом) 40-летним Д. А. Линёвым.

Предоставим читателю самому оценить характер их отношений по одному из писем от 17 мая 1894 года: «Многоуважаемый Дмитрий Александрович! Я соскучилась по Вас, хотя не имею на то никакого права. Очень бы желала, чтобы Вы соскучились по мне, на что я Вам даю полное право, а, впрочем, понимайте мою болтовню только в том простом смысле, что я, право, рада повидать Вас. Не заглянете ли ко мне на дачу в четверг (я ещё не переехала), буду там в 7 часов? Пойдём вместе в театр, идёт хорошенькая вещь. Жму вашу руку».

 

«Ф. С. Колмогорова Наследники»

21 января 1893 года тюменская городская дума на своём заседании, наконец-то, предприняла практические шаги к осуществлению вековой мечты обывателей о каменном мощении трёх главных улиц города. Многочисленные попытки обойтись дешёвыми, но недолговечными деревянными мостовыми всякий раз оборачивались лишь бесполезной тратой средств. Споры разгорелись не только вокруг типов мощения, представленных двумя специалистами, но и вокруг очерёдности выполнения работ.

Инженер А. Ф. Колмогоров предложил простой и дешёвый вариант одиночной каменной мостовой по примеру Перми, Екатеринбурга и тюменского опыта (от ж/вокзала до деревянного моста через лог). Исполняющий должность городского архитектора А. А. Ющинский отстаивал решения европейского уровня: торцевой деревянной мостовой со спецпропиткой материала как наиболее дешёвой; более дорогой и надёжный вариант двухслойной каменной мостовой.

Большинством голосов (24 против 15) гласные утвердили проект инженера Колмогорова, который постановлением думы стал членом исполнительной комиссии «по организации работ и наблюдению за мощением улиц и устройству мостов в Тюмени». Его назначение было утверждено тобольским губернатором (от 22 апреля 1895 года за № 241). В этом же году первая мостовая из камня Шарташского месторождения (при утверждённой Думой цене по 7 рублей 50 копеек за квадратную сажень) была вымощена до дома братьев Колмаковых в направлении от железнодорожного моста к пристаням, а сама улица наименована Голицынской. На очереди были — Царская и Спасская.

Дождаться этого Филимону Степановичу не довелось. Ещё 9 июня 1892 года на думском заседании его кандидатура, наряду с И. Е. Решетниковым и сыном Александром, была включена в состав депутации для принесения благодарности князю-покровителю Г. С. Голицыну. Но 28 января главного кожевенника Тюмени, только что отметившего свой 69-й год рождения, не стало… Схоронили его на самом старинном в Тюмени Заречном кладбище подгородной деревни Парфёновой — месте упокоения кожевенных династий Решетниковых, Шуваловых, Кузнецовых, Кочневых… Прямой дороги к погосту через речную пойму в то время ещё не существовало, и после отпевания в Вознесенско-Георгиевском храме скорбная санная процессия медленно двинулась берегом Туры вверх по её течению мимо заснеженного Колмогоровского сада. Через год на могиле отца сыновья установили невысокий, из массива серого мрамора памятник с венчающим его металлическим крестом.

Со смертью 1-й гильдии купца и главы семейства, замыкавшего на себе юридические вопросы управления пароходством, торговлей и недвижимостью, семья Колмогоровых заявила себя в качестве наследников дела незабвенного мужа и родителя.

Старший сын Филимона Иван, сохранявший по существующему законоположению наследование купеческого звания и прав отца, не мог рассматриваться семьёй всерьёз по причине своего слабоумия, излишней религиозности и пристрастия к питейному пороку. По формальной причине — «за не объявлением капитала» — он был исключён из купеческого сословия. Братья Александр, Фёдор и Григорий ещё в 1879–81 годах вышли из него, став действительными студентами.

Формой управления семейной собственностью, устроившей всех, стал 2-й гильдии Торговый Дом «Ф. С. Колмогорова Наследники» в составе потомственных почётных граждан: купеческой вдовы Парасковии Фёдоровны; действительного студента Фёдора Филимоновича; коллежского секретаря в отставке Григория Филимоновича; надворного советника Александра Филимоновича.

При этом членами-распорядителями ТД значились Фёдор и Григорий. Пароходство семьи стало носить название «Братья Колмогоровы». На 1900 год ТД по заявленному капиталу в 150 тысяч рублей числился уже по 1-й гильдии.

Летом 1893 года городское купечество, поощряя коммерческие инициативы обывателей через имущественные залоги, инициировало открытие в Тюмени собственного ломбарда, устав которого был утверждён ещё 30 декабря 1891 года. Среди кредиторов заёмных средств (15 500 рублей) на «раскрутку» нового финансового учреждения вместе с И. И. Игнатовым, А. Г. Молодых, И. П. Колокольниковым и другими мы встречаем и Г. Ф. Колмогорова.

С конца 1894 года в элиту избранного общества входит и А. Ф. Колмогоров. По постановлению избирательного собрания городской думы от 4 ноября он не только становится её гласным на очередное четырёхлетие, но с 27 ноября получает право замещать председателя на случай непредвиденных обстоятельств (утверждено Тобольским губернатором 3.12. 1894 г. за № 837).

На 1895 год приходится очередная реконструкция моста через Тюменку. Ещё в 1728 году безвестные тюменские строители возвели здесь вровень с берегами Бабарынки деревянное чудо — длиной в 76 и шириной в 4 сажени на «городнях» (высотой почти в 10 саженей), изображение которого донёсла до наших дней гравюра Н. А. Саблина по рисунку художника от 1742 года. Не отважившись на повторение дерзновенного проекта, городские инженеры, тем не менее, использовали их опыт. Новый мост был построен под наблюдением А. Ф. Колмогорова хоть и в овраге, с сохранением Благовещенского и Никольского взвозов, но на более прочных кирпичных опорах и простоял до… 1993 года, когда новые стальные пролёты легли несколько выше хорошо сохранившихся до наших дней колмогоровских устоев.

 

«Сибирские очерки» и «Новое Время»

«Двадцать лет назад» вместе с другими рассказами Н. А. Лухмановой вышли отдельным изданием в С.-Петербурге в конце 1894 года. Если журнал «Русская школа», отметив талант автора и несомненную правдивость самих воспоминаний, признал, что девочки зачитываются ими до увлечения, то отзыв Н. К. Михайловского на рассказы был несколько иным.

Едкий рецензент, определив их жанр «исторьетками из области адюльтера или, по крайней мере, флирта», лишь мимоходом заметил, что они не лишены занимательности и верных психологических наблюдений, что, впрочем, в его устах звучало некоторым авансом на будущее для состоявшейся дебютантки.

Хлопоты о подготовке к изданию первой своей книги чередовались у Надежды Александровны с работой над черновыми набросками серии очерков об увиденном и пережитом в Тюмени. Беседы с мастером уральской прозы лишь укрепили её в этом намерении. Работа шла очень быстро, и первые главы «Очерков из жизни в Сибири» увидели свет уже в первых номерах «Русского богатства» за 1895 год.

Приняв рукопись к изданию, скупой на признание чужого успеха Н. К. Михайловский не удержался и прислал записку: «Вы не имеете понятия о том, как талантливы. Вы написали большую вещь».

Коллеги же по «Новостям» были более эмоциональны в выражении «симпатий» к писательнице, ещё раз подтвердившей своё литературное имя: «…Со змеиным шипением зависти и клеветы убеждали сознаться: кто писал, у какого ссыльного студента, когда и где купила записки?!»

…Чувствуя, что придётся расстаться с Новостями, написала небольшой рассказ «Первенец» и отправилась в «Новое Время». Несла, прижимая к себе, как счастливая мать своего ребёнка, чтобы затем… подбросить в квартиру А. С. Суворина. Подошла и опустила в ящик на двери «для писем и пакетов». Прошла неделя. Прихожу на работу и застаю весь наш муравейник в волнении. На меня накинулись. Кассир — зять Нотовича: Как! Вы работаете в двух газетах? Думаете, это может понравиться Осипу Константиновичу? Сам Нотович поздравил весьма ехидно…

В течение октября 1894 — апреля 1895 в «Новом Времени» появился целый букет новых рассказов писательницы, замеченных читающей публикой.

Из письма от 16 февраля 1895 года к А. П. Чехову его многолетней поклонницы Е. М. Шавровой: «…Читали ли Вы рассказы Лухмановой в „Новом Времени“? Как их находите?…» Нам неведомо мнение известного писателя на сей счёт, но в фондах Дома-музея А. П. Чехова в Ялте сохранилась выписка Антона Павловича об отправке в созданную им Таганрогскую городскую библиотеку одной из книг рассказов Надежды Александровны.

Между тем обстановка в «Новостях» накалялась. Талантливейших журналистов, драматургов и писателей, возглавлявших популярнейшие столичные издания — либералов О. К. Нотовича, Н. К. Михайловского и откровенного консерватора А. С. Суворина, — разделяли, помимо принципиальных пристрастий, непримиримые личные отношения конкурентов-издателей.

Разрубил гордиев узел отношений трёх редакторов А. С. Суворин:

Милостивая Государыня г-жа Лухманова! Рассказами Вашими очень доволен и, если Вы желаете продолжить работать в моей газете, прошу приехать для переговоров ко мне…

Из дневника:

…Наконец-то! Я была как в бреду, не думая совсем о материальной стороне. Обратили на меня внимание не как на женщину, не по протекции кого бы то ни было, а прямо в силу таланта, который признали за мной! Теперь никто не скажет, что протащил меня. Он солжёт. Своим успехом я обязана только себе…

…Из всех редакций я охотнее всего работала в «Новом Времени» с самым симпатичным, добрым и умным А. С. Сувориным. Эта газета дала мне имя. Здесь впервые я стала получать письма от читателей — наивные и горячие с вопросами, благодарностями, стихами и критикой. Вот один из примеров:

Люблю читать твои статьи я, Они написаны душой! Несёшь идеи ты благие, И в них сам Бог помощник твой. В защиту женщин много пишешь, Гражданка Родины Святой! И вопль детей всегда ты слышишь, Порыв любви мне близок твой.

Михайловский прекратил печатать «Сибирские очерки» и они стали выходить в «Новом Времени» .

Из писем к А. С. Суворину:

От 6 февраля 1895 года.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

…В субботу 10-го я собираюсь ехать за границу с Неметти. Мы посетим все лучшие театры и побываем в Вене, Берлине, Дрездене, Брюсселе, Париже, Ницце, Милане, Венеции. Вся моя надежда на то, что Вы меня как человека, исключительно работающего в Вашей газете, поддержите. Из всех названных городов, если позволите, я буду присылать корреспонденции как яркую пёструю и верную картину всего, что увидим.

О том, как глубоко и искренне я буду Вам благодарна за возможность отдохнуть и набраться сил, я не умею и высказать. Уважающая Вас Н. Лухманова.

И вскоре.

…Сижу в Берлине. Здесь идёт интересная пьеса «Дети его превосходительства» и в Париже тоже прошла салонная вещь.

То и другое взяла для Вас и уже обработала. Надеюсь, Вы останетесь довольны.

Я ехала за границу и с целью показаться докторам, но средств у меня было только 400 рублей, полученных от Вас. Не откажите, Алексей Сергеевич, дать ещё 100 рублей и переслать их телеграфом на адрес Шабельской. В понедельник 18-го я у неё обедаю и надеюсь уже получить от Вас деньги, без которых не знаю, как и выбраться отсюда. Мои спутницы уехали домой, а я вот осталась из-за нехватки капитала.

С сердечным искренним приветом Н. Лухманова.

1895 год ознаменовался для читающей столичной публики появлением на прилавках книжных магазинов миниатюрного издания — сборника статей и мнений современников о современной любви — «Любовь конца века». Броскую фразу составитель, вероятнее всего, позаимствовал из названия романа А. С. Суворина «В конце века Любовь».

Если маститые критики В. В. Стасов, М. И. Писарев, Ц. А. Кюи, А. Ф. Кони и другие дипломатично воздержались от рассуждений на столь деликатную тему, признавая её выше их компетентности, то Надежде Александровне было чем «поделиться» и она смело ринулась в бой: «…Чувство любви, одинаково сильное и пылкое с обеих сторон, часто переходит в ненависть, мщение и даже убийство только оттого, что у каждого страсть выражается индивидуально и при разных темпераментах приводит к острым столкновениям… Если страсть требует счастья, то даёт его только любовь… Страсть не исключает измены, любовь же без верности немыслима. Женщина никогда не простит мужчину, забывшего… её измену!» И так далее…

К 1895 году относится и зарождение у писательницы интереса к драматургии, занявшей в дальнейшем значительное место в её творчестве. Первые опыты в этом отношении ограничивались лишь переделками с французского лёгких комедий farce для русской публики: «Нож моей жены», «Друзья до поры до времени», «Герой первой империи (Madame Sans-Gene)», «Наполеон I. Продолжение комедии (М. Sans-Gene)». Но очень скоро у Надежды Александровны появились и авторские новинки: комедии «Зелёная обезьяна», «Хозяин и работник» и даже драматический этюд «Разбитые грёзы».

Премьера пьесы «Наполеон I», написанной по заказу А. М. Горина-Горяинова, директора театра и исполнителя заглавной роли, состоялось 22 ноября в театре Неметти. Искушённый критик журнала «Театрал», отмечая новые и хорошие декорации, приличные и даже роскошные костюмы, был лаконичен и подчёркнуто строг к начинающему драматургу: «…Автор выхватила произвольно несколько эпизодов из жизни великого императора по сочинениям русских и французских писателей и скроила несколько сцен, не имеющих между собой внутренней связи. Намерение бить на эффект при почтенной публике было совершенно неуместным. Театр был не полон. Успеха пьеса не имела, кроме сцены в оранжерее во 2-м действии, за которую авторша и была вызываема публикой…»

Из писем к А. С. Суворину:

Без даты.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Простите за бестактное вмешательство в Ваши переговоры с Домашевой. Мною руководило только желание доставить Вам хорошую и симпатичную артистку. Я виновата, что посулила ей от Вашего имени 325 рублей, так как была уверена, Вы дадите и больше, лишь бы иметь её в Вашей труппе. К счастью, она хорошо поняла, что я могу говорить одно, а дело может выйти иначе, и сразу согласилась на 300 рублей.

Я страстно люблю театральное дело, даровитых актёров — вот моё оправдание. Глубокое сердечное спасибо за П. А. Струйскую [303]П. А. Струйская, актриса и антрепренёр. В её антрепризе в летний сезон 1894 г. в пригородах Петербурга взошла звезда В. Ф. Комиссаржевской.
, может быть это и даст ей в будущем свой кусок хлеба. Ещё раз прошу и за Чернова — это полезный хороший старик, который всегда будет стоить своего жалованья. Орленева и Домашеву я Вам, что называется, достала, но только потому, что Вы сами их выбрали. Я искренне привязана к Вам и счастлива, если считаете меня талантливым человеком и достойным сотрудником газеты. Сердечно уважающая Вас Н. Лухманова.

От 4 июля 1895 года.

Глубокоуважаемый Алексей Сергеевич!

Полина Александровна Струйская просит меня переслать Вам две ложи и сказать, чтобы Вы не удивились, если театр будет сегодня полупустой. Так как она совершенно не умеет заискивать перед рецензентами, то и они не хотят говорить о ней ни слова и её прекрасная труппа напрасно борется с безучастностью публики. Большую надежду она возлагает на Вашу доброту.

Позволю себе послать Вам несколько слов о позорном спектакле «Sans gene», идущем в Аркадии.

Сердечно уважающая Вас Н. Лухманова.

От 13 июля 1895 года.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Простите, что не смогла исполнить обещанного — найти Зинаиду Васильевну Холмскую. Подозреваю, Казанский не без намерения путал меня, так как пригласил её играть в Аркадии с непременным условием — в «Без вины виноватые». То есть роль не вполне подходящую для её амплуа, а себе взять «Незнамова», единственно которого исполняет недурно.

Я осмелилась предупредить г-жу Холмскую, что Вы желаете её видеть в одной из ея ролей, например, в «Нищие духом» и притом в театре Струйской, где, как Вы знаете, хорошая труппа. Завтра к трём дня мы будем у Вас, а уже в понедельник устроим «Нищие духом». Готовая всегда к услугам Н. Лухманова.

 

На Каспии

Каспийская одиссея штурмана Дмитрия Лухманова закончилась неожиданно в апреле 1895 года. Старый знакомый матери ещё по Тюмени, обрусевший англичанин и представитель нескольких судостроительных и машиностроительных фирм Э. Р. Вардроппер, пригласил его в новое Амурское общество пароходства и торговли, суля капитанскую должность. Предполагалось открытие линий с Николаевском-на-Амуре, Владивостоком, Нагасаки и Шанхаем.

А это был уже океанский простор — мечта любого моряка:

Поёт пассат, как флейта, в такелаже. Гудит, как контрабас, в надутых парусах. И облаков янтарные плюмажи Мелькают на луне и тают в небесах.

Автор этих строк был благодарен Каспию, где в неполные 22 года стал самым молодым в обществе «Кавказ и Меркурий» старшим помощником капитана. Винтовая товарно-пассажирская шхуна «Армянин» принесла ему и единственный в жизни иностранный орден — «Льва и Солнца» — за безупречную перевозку из Баку в Энзели возвращавшегося из Лондона персидского посольства.

Потом были переезд с семьёй в 1891 году в более дешёвую для жизни Астрахань и служба на судах: «Великий Князь Константин», «Князь Барятинский», «Тамань» и вновь паровая шхуна «Великий Князь Михаил». Круг замкнулся. Распрощавшись в феврале 1892 года с «Кавказом и Меркурием», Д. Лухманов принял маленький (с 12-ю членами команды) 40-летний пропитанный рассолом и рыбьим жиром плоскодонный колёсный пароход «Англичанин», давший ему заветное звание капитана. Выход на «первую линию» сулил в дальнейшем переход на лучший и больший корабль. Но отношения с владельцем не сложились…

Мыканья по судам компаний, в конечном итоге, привели неудачливого морехода на самый маленький в шведско-финском «Товариществе братьев Нобель» на Каспийском море пароход «Пирогов» и, увы, только боцманом!

Расставшись с мыслью стать первым русским капитаном в «нобелевском флоте», Дмитрий Афанасьевич во второй половине мая 1895 года поспешил на Дальний Восток, оставив в Астраханском порту жену с двумя малолетними детьми: дочерью Ниной и сыном Борисом — будущим лоцманом шанхайского порта.

В биографии Д. А. Лухманова астраханский период жизни запомнился проявившимися педагогическими способностями при чтении курса морской географии и практики в местных мореходных классах во время «зимних отстоев» 1891–93 годов.

 

Губернская выставка в Кургане

Телефон пришёл в Тюмень с железной дорогой и имел очень ограниченное число абонентов из собственных служащих и владельцев пристаней. В январе 1894 года с началом работы государственной городской телефонной станции на 50 номеров при тюменском почтамте (угол Царской и Телеграфной) он вошёл в торговые конторы, дома купеческой элиты и избранного городского общества. Одними из первых его абонентов стали купцы И. П. Колокольников, А. И. Михалев, П. А. Андреев, статский советник Н. И. Давыдовский, братья Вардропперы, Торговые дома «Наследников А. Ф. Поклевского-Козелло», «Бр. Агафуровых» и… Г. Ф. Колмогоров. Уже через год, когда число абонентов превысило 104, была снижена и стоимость услуг за установку аппарата со 100 до 75 рублей.

А в начале февраля 1895 года тобольская газета «Сибирский листок» анонсировала январский номер столичного журнала «Русское богатство», автором первого произведения которого — очерка «В глухих местах» — значилась Н. А. Лухманова.

Едва ли предполагали Колмогоровы, каким оскорбительно-неблагодарным о них суждением, выставленным на всеобщее внимание, окажутся впечатления жены Александра Филимоновича о своей трёхлетней жизни в окружении семейства легко узнаваемого персонажа — Артамона Степановича Круторогова. Утешала лишь мысль, что упокоившийся Филимон, содержавший материально в течение восьми лет в Москве, Петербурге и Тюмени её семью, не мог уже знать об этом.

Зато на «профессионализм» госпожи Лухмановой в вопросах брачных отношений обратила внимание тюменская «Сибирская торговая газета», поместившая на своих страницах перепечатку её претенциозной статьи «Отчего так не прочны наши браки?»

2 мая 1895 года, пережив на два года Ф. С. Колмогорова, умирает и другой известный 1-й гильдии купец — И. П. Колокольников, а 13 июня и младший брат Филимона — 63-летний мещанин Иван Степанович, упокоившийся в одном из склепов семейного захоронения на Заречном кладбище. Их единственный с Авдотьей Ивановной сын Вячеслав, по-видимому, проживал в Семипалатинске, причисленный на 4 марта 1892 года ко 2-й гильдии тамошнего купечества. Но жизнь продолжалась…

В феврале 1895 года на Ирбитской торговой ярмарке было подписано крупное соглашение о создании Акционерного Товарищества — «Западно-Сибирского пароходства и торговли» (Товарпар). Среди его учредителей — известный нам заводчик, пароходчик и коммерции советник И. И. Игнатов (председатель правления), казанская 1-й гильдии купчиха В. П. Карпова, московский 1-й гильдии купец И. И. Казаков и сибирский промышленник А. К. Трапезников.

Высочайшее утверждение Устава АТ с фондом в 3 млн. рублей последовало 23 января 1898 года. К июлю в него вошли Товарищества: «Курбатов и Игнатов» с 14-ю пароходами, «А. Трапезников и К°» с 8-ю, Е. Г. Морозова с 5-ю, М. Ф. Пятков с 2-мя и «Бр. Колмогоровы» (с 80-сильным пароходом «Владимир»), что в совокупности составило 30 пароходов и 130 барж!

Первое собрание пайщиков, состоявшееся 7 января 1899 года в Тюмени, объявило об открытии действий Товарищества. Братья Григорий и Фёдор Колмогоровы поочерёдно входили в состав директоров его правления и членов ревизионной комиссии.

В 1895 году в Кургане по почину исправляющего должность тобольского губернатора статского советника Н. М. Богдановича открылась губернская Сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка (проходила с 20 августа по 21 сентября). Среди 24-х жертвователей от Тюмени (2470 рублей) на организацию и обустройство этого важнейшего для развития потенциала всей Западной Сибири губернского мероприятия мы встречаем ТД «Ф. С. Колмогорова Наследники». В числе членов-корреспондентов, избранных в выставочный комитет, именитые тюменские купцы — А. И. Текутьев, И. Е. Решетников и М. С. Рылов.

Как отметили эксперты, наиболее обстоятельно подготовилась и представила на выставке кожевенное дело «фирма братьев Колмогоровых». В их экспозиции точные модели всех заводских цехов (макет завода) и отличные образцы изделий: подошвенные кожи, сапожный товар, цветная юфть, выросток, кяхтинская кожа.

В итоге, одна из главных наград выставки — Большая серебряная медаль Министерства земледелия и государственных имуществ и Императорского Московского общества сельского хозяйства — была вручена представителю ТД Г. Ф. Колмогорову в присутствии самого господина министра и тайного советника А. С. Ермолова.

Вероятно от полноты чувств, братья Колмогоровы закупили для городской думы и 4 ноября доставили на станцию Тура пять диковинных двухколёсных веломашин на пневматических шинах для передвижения с помощью ног ездока.

 

Судьбоносная встреча

Знакомство Бориса Викторовича Адамовича и Его Высочества великого князя Константина Константиновича Романова, внука Императора Николая I, состоялось в Москве на коронационных торжествах Их Императорских Величеств Николая II и Александры Фёдоровны. Оба офицера прибыли сюда в последних числах апреля 1896 года. 37-летний генерал-майор и великий князь — из С.-Петербурга с четырьмя батальонами лейб-гвардии Преображенского и Семёновского полков, а 25-летний поручик — из Варшавы в составе сводной роты лейб-гвардии Кексгольмского императора австрийского полка.

Помимо служебных хлопот, у двух гвардейцев нашлись и иные точки соприкосновения. Свитский генерал, он же талантливый поэт-лирик К. Р., издавший к этому времени свой второй стихотворный сборник, о котором тепло отозвались А. А. Фет и А. П. Майков, запомнил первый поэтический опыт молодого дебютанта в журнале «Разведчик». Великий князь оценил восторженность собрата по перу, припоминая, как и сам 19-летним лейтенантом флота удостоился на той турецкой войне ордена Св. Георгия 4-ой степени за «дело при Силистрии».

Его Императорскому Высочеству, командиру старейшей в русской армии гвардейской части, под наблюдением которого только что была издана составленная генерал-майором П. О. Бобровским «История лейб-гвардии Преображенского полка», были близки склонности нового знакомого к историческим и музейным военным изысканиям, мечты о написании истории родного полка.

И ещё одно едва осязаемое чувство связало таких разных по социальному положению офицеров. Возможно, это были врождённые качества крайней степени аккуратности и даже педантизма во внешнем виде, поведении и поступках, сразу вызвавшие взаимную симпатию. По воспоминаниям одной из дочерей Константина Константиновича, отец постоянно хранил в письменном столе своего кабинета план раскладки личных вещей, приборов, рабочих материалов на столе. Уезжая надолго, он освобождал его полностью, а возвращаясь — раскладывал на нём всё заново в соответствии с имеющимся планом!

А кадет 3-го Московского кадетского корпуса Борис Адамович с 11-летнего возраста… сохранял все письма, попавшие в его руки от родственников и знакомых! Поэтому только в ВГВИА его личный фонд насчитывает 452 дела (более 24 000 единиц интереснейших исторических и семейных документов, в том числе и фотографий)!

 

Закат торговой славы Тюмени

На Всероссийской Промышленной и Художественной Выставке в Н.-Новгороде 1896 года среди многочисленных экспонентов вновь заявляет о себе ТД «Ф. С. Колмогорова Наследники». Но среди награждённых, увы, кожевенников из Тюмени не оказалось вообще.

Неожиданно среди участников XVII отдела мы встречаем младшего из наследников — инженера путей сообщения и надворного советника Александра Колмогорова. В 611 классе произведений им был представлен «проект паровой дрезины». Экспертная комиссия сочла возможным отметить поиски инженера дипломом третьего разряда, что по положению о наградах выставки оценивалось на порядок выше медали бронзового достоинства.

В октябре 1896 года стальные рельсы, пройдя через Курган и Петропавловск, связали напрямую Челябинск с Омском. Таким образом, с открытием прямого железнодорожного сообщения между Иртышом и Волгой и далее с центральной Россией значение Тюмени как самого крупного торгового центра Западной Сибири было потеряно навсегда…

12 сентября 1897 года в Тюмень, насчитывавшую к тому времени около 29 600 жителей, прибыл на пароходе «Тобольск» вице-адмирал С. О. Макаров в сопровождении адъютанта С. Ф. Шульца. Путешественники остановились в центре города в одном из домов купчихи М. В. Вьюновой на берегу Туры (в начале улицы Подаруевской).

Ровно месяц назад у Бреховских островов завершилось участие Степана Осиповича в английской морской экспедиции по Баренцеву и Карскому морям. Поднявшись по Енисею до Красноярска и пройдя по Томи — Оби — Иртышу — Тоболу и Туре всю Западную Сибирь, будущий герой Порт-Артура главное своё внимание уделил проблемам развития судоходства этого громадного экономического региона. При этом известный гидролог не пренебрегал знакомством и с промышленностью Сибири.

В Тюмени наряду с судостроительным (Жабынским) заводом И. И. Игнатова, механическим Р. Г. Гуллета им было осмотрено и значительное, даже по меркам Европейской России, кожевенное предприятие «Братьев Колмогоровых». Н. М. Чукмалдин в одном из своих многочисленных обзорных репортажей с Нижегородской ярмарки этого периода писал в «Сибирской Торговой Газете»:

…Признавая за наследниками покойного Ф. С. Колмогорова значительную степень техники выделки кож, присоветовал бы им не столько для барыша, сколько для роли пионеров новой промышленности, открыть при своём прогрессивном заводе шитьё обуви для всей Сибири…

Добавим от себя, что Николай Мартемьянович, радея о популярности газеты родного города и тобольского «Сибирского Листка», являлся до самой своей кончины не только их активным корреспондентом, но и добровольным агентом по подписке в Москве.

7 февраля 1898 года семью Колмогоровых постигла новая потеря. Вслед за дядей Иваном Степановичем ушёл в мир иной (от мучительной чахотки) и его крестник, старший сын Филимона… 45-летний Иван.

Ежедневные молитвы на глазах у матери безобидного, слабовольного, но истово верующего страдальца достигли чертога Отца Небесного, и, будем надеяться, что в кущах райского сада нашлось место для души ещё одного земного праведника, оставившего нам на листах своего любимого «Апостола» два автографа: на первой странице (сверху на полях) — «Ив. Фил. Колмогорова от бабушки Ек. Ив. Барашковой»; на заднем форзаце — «Благословенен Бог Господь Израилев во веки зде есть Христово и истинно хотяшу верну Христеянину спастися ничтоже противу имети в мысли своей свято вечная гибель. Ив. Колмогоров».

 

Часть девятая

(1895–1903 гг.)

 

Изнанка жизни

К началу 1896 года творчество Надежды Александровны становится заметным явлением в журналистской, литературной и сценической жизни Москвы и Петербурга.

Из письма к сыну Борису в Варшаву от апреля 1896 года:

…Сегодня вернулась из Москвы, куда ездила с Линской-Неметти по подготовке для неё Revue уже к 21 мая. Если я исполню эту работу, то мне обещают до 1000 рублей. Тебе я смогу, не стесняя себя, выслать до 25 числа то, что обещала. Кроме того, я продала книгопродавцу М. В. Попову за 200 рублей и % с продаж право издания двух своих книг — «Женские силуэты», то есть всего уже напечатанного мною в «Новом Времени». Будь спокоен, деньги верные, и ты получишь их на днях.

Мне, Боря, живётся теперь без нужды и даже — напротив. В Москву еду первым классом и там меня закармливают. Пришло время, когда я не всех принимаю из тех, кто желает знакомиться.

В этот приезд я покончила с двумя театральными постановками моих пьес. «Новое Время» предлагает поездку за счёт редакции в Париж и Лондон для изучения вопросов школьного воспитания детей на средства благотворительных и общественных фондов. Поеду, вероятно, в августе.

Вновь зовёт с собой в Италию — Испанию — Алжир и Неметти. Но всё это не так радует меня, как то, что Маня возвращается домой из общины и я в состоянии теперь дать ей отдых и даже несколько баловать..

Одна за другой отдельными изданиями выходят книги её очерков, рассказов и повестей: «Вечные вопросы», «Очерки из жизни в Сибири», социальная брошюра «О положении незамужней дочери в семье». В театральных журналах и изданиях появляются её новые пьесы: «Смерть императора Наполеона I на Острове Святой Елены», комедии «Заветная мечта» и «Черепаха».

В своём тщеславии Надежда Александровна замахнулась даже на «европейское» признание своего творчества. Об этом свидетельствует её письмо А. Н. Пыпину от 2 июля 1896 года о желании стать сотрудником «Вестника Европы» и напечатать в нём свой первый роман «Варя Бронина»!

Выйдя на литературную стезю и явно преуспевая, писательница и драматург, впрочем, как и большинство людей творческих профессий, постоянно, до самой своей кончины нуждалась в деньгах, одалживая их у знакомых. Её траты явно превышали достаточные для скромного существования доходы, и долги, преследуя по пятам, привносили в жизнь много горьких минут и тяжёлых переживаний.

Из писем к А. С. Суворину: от 14 апреля 1896 года.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Вот уже вторая неделя, как я больна. У меня много неприятностей вроде сердечного удара, отнялась левая нога, и только теперь я начинаю владеть ею. Но пишу Вам по другому поводу.

На мне оказался 4-летний грудной ребёнок фабричной работницы, попавшей в больницу. Больной, паршивый уродец-рахит с опухшими руками и ногами, до того слабый, что не стоит на ножках.

Я сижу и шью ему рубашку, и так его жалко, что он даже начинает мне нравиться.

Я не Дон Кихот, за приключениями не бегаю. Но если жизнь сталкивает меня с горем, я не могу спокойно пройти мимо. Что делать дальше? Ребёнок не стесняет меня, а я не спешу избавиться от него, но требуется лечение. Поможете ли Вы мне выходить его и поместить в надёжный приют? Готова следовать Вашим указаниям, но помогите, дайте совет! Может быть, подскажет Анна Ивановна? Она добра. С уважением и преданностью Н. Лухманова.

Без даты.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Решила обратиться к Вам с большой просьбой, от исполнения которой зависит всё моё спокойствие. Больна моя дочь, которая возвращается из общины сестёр милосердия. Я должна немедленно снять дачу и окружить её возможным спокойствием. Помогите мне. Никакой задолженности в газете за мной нет. Умоляю Вас. Мне требуется 150 рублей. Если Вы не откажете, то я сегодня же успею получить деньги в конторе. С глубокой признательностью Н. Лухманова.

Без даты.

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

…Благодаря Вашей помощи я перевезла дочь на дачу. Посылаю обещанный очерк. Всем сердцем благодарю за доброту и помощь. Никогда, как теперь, она не могла быть так вовремя. С уважением Лухманова.

Без даты.

…Вы будете удивлены моей навязчивостью. Но я опять обращаюсь к Вам! Простите, это в последний раз. Больше ни лично, ни письменно я Вас не обеспокою. Эти дни я пережила столько горя, что сил нет. Дочь больна, и я на грани полного отчаяния.

Отчего я обращаюсь к Вам? Ей-Богу не знаю. Кто-то сказал, что Вы добры и в жизни сами испытали много горя. Пишу ночью, страшно взволнована. У меня нет никого на свете, к кому я могла бы обратиться за помощью. Не откажите, ради Бога не откажите, чтобы я могла ещё верить во что-нибудь между людьми…

Из письма к П. Н. Ариян от 2 ноября 1896 года:

…Не браните меня, что давно не была у Вас. Болею, лежу, простудилась. Пропал даром и билет на бенефис Абариновой.

Не буду и в пятницу на своей пьесе. Я душевно удручена, несмотря на весёлый вид, который принимаю на себя…

Ей же от 5 декабря 1896 года:

Дорогая, добрая, милая Прасковья Наумовна! Я вернулась из Москвы более измученная нравственно, чем уезжала. Раньше, чем Вы прочтёте это письмо, я не решусь ехать к Вам. Деньги смогу отдать только 9-го или самое скорое 8 января…

Заочное общение на протяжении длительного времени с читательской аудиторией «Нового Времени» побудило Н. А. Лухманову к мысли живого с ней диалога по острым социальным вопросам окружающей жизни. 1897 год принёс в этом плане первые лестные успехи. 2 марта в аудитории исторического музея Москвы состоялась её первая благотворительная лекция «О счастье». 5 марта она даёт согласие на повторное чтение — в зале Московского университета в пользу несостоятельных студентов, 13–15 марта читает в двух столичных обществах и готовится к лекции «Об условной лжи».

В этом же году выходят в свет сборник её коротких романов «Варя Бронина. В порыве страстей. Сибирский Риголетто», «Несовременные рассказы», «Психологические очерки» и драма в 3-х действиях «Вера Иртеньева».

Если столичный журнал «Театр и Искусство», отметив эффектность пьесы, напутствовал её пожеланиями долгой сценической жизни, то рецензент «Северного вестника» А. Волынский был грозен:

Пересмотрев Короткие романы, мы не нашли ни одной живой страницы. С точки зрения литературы нельзя представить себе ничего более неприличного по своей вульгарной бессмысленности. При совершенном отсутствии художественного таланта Лухманова преисполнена возвышенных порывов, которые изливает с поразительной бойкостью. Безмерно велика её фантазия в придумывании слов, фраз и образов. Положение женщины в семье возбуждает её к самым бурным и временами очень странным откровениям с пылкостью, переходящей всякие пределы…

К 10 августа 1897 года относится дарственный автограф писательницы маленькому другу Юлии Брандт на странице своей книги «Девочки. Воспоминания из институтской жизни» с 10-ю прекрасными иллюстрациями Е. П. Самокиш-Судковской:

Даря эту книгу, мне хочется, дорогая девочка, пожелать тебе что-нибудь хорошее и ничего другого нет в моём сердце, кроме искреннего горячего желания, чтобы вырастая, ты унаследовала качества тех, кто воспитывает тебя. Пусть твой дедушка, глубокоуважаемый Фёдор Иванович Брандт, передаст свой ум, свою неподкупную совесть, своё знание света, а твоя милая прелестная бабушка свою доброту, необыкновенную чуткость и отзывчивость на всё хорошее в жизни и любви. Моли об этом, дитя, и ты будешь счастлива. Н. Лухманова.

Самой же Надежде Александровне конец октября принёс много печали… Из письма от 27 октября 1897 года: «…У меня было, да и есть, большое семейное горе. Я была буквально подавлена им…» Вероятно, речь идёт о смерти матери, проживавшей с младшим сыном Ф. А. Байковым.

В начале 1898 года преуспевающая литератор и драматург выехала в долгожданную Италию — Мекку поэтов, художников, музыкантов и писателей. Восторженное путешествие растянулось почти на полгода. Прожив 4 месяца в Неаполе, она на обратном пути посетила Рим, Флоренцию, Венецию, ведя дорожный дневник и оставляя наброски увиденного. От неё, познавшей изнанку жизни, за всем великолепием «оглашенного цветения природы» и неба Неаполя не ускользнули нужда, бедность простого люда, социальные язвы общества, порождаемые властью крупных собственников.

До конца года в С.-Петербурге выходят её новые книги: «О счастье», «Короткие романы о горе и счастье людском», справочник «Спутник женщины», «Новые рассказы из мира жизни и фантазии», публицистический сборник «Черты общественной жизни (Мысли и наблюдения)».

Последняя книжка, состоящая из 28 полурассуждений полухудожественных очерков, получила громкий общественный резонанс благодаря восторженным рецензиям уже упоминавшихся нами В. В. Розанова и Ю. С. Левченко.

Проблемы взаимоотношений мужчины и женщины во многом определили взгляды Лухмановой публицистки и лектора. Она остро чувствовала разрушение нравственных устоев в жизни общества: «Душа, мысль и спокойствие исчезли с лица современной женщины, а с ними и духовная прелесть, составляющая настоящую красоту. Тревога, жадность, неуверенность в себе, погоня за модой и наслаждением исказили, стёрли её красоту. И, глядя на портреты прабабушек, говоришь: „Какие красивые лица“. Любуясь витриной модного фотографа наших дней, восклицаешь: „Какие хорошенькие мордочки“».

На заре XX века она предрекала: «…Берегитесь, женщины, открывающейся вам мужской деятельности, своего кажущегося успеха и того равноправия в труде, которого вы так добиваетесь…» Но нет пророка в своём отечестве…

Если Ю. Левченко отмечала, что труд автора читается с живым интересом и наводит на серьёзные мысли, проникнутые любовью к детям вообще и сердечным интересом к улучшению жизни и быта русских женщин, то религиозный мыслитель В. Розанов уловил в страстных монологах писательницы зловещее предчувствие и чётко сформулировал его:

…То « обыкновенное », что есть в книге, написанной прекрасным лёгким языком, так многозначительно по темам, по охватываемым группам людей и выражено так жизненно и умно в поднявшихся около женщин тревогах, что это предмет не насмешки, но скорее рыдания. Ибо, какова женщина, такова есть или очень скоро станет вся культура…

Пройдёт 90 лет. И вспомнив пророческие слова философа, другой русский писатель и публицист В. Распутин заметит:

…Когда-нибудь, будем надеяться, явится женщина-писательница, которая вслед за Лухмановой изнутри больного вопроса скажет о происшедших в женщине переменах и назовёт их собственными именами. А пока музыкальное звучание женщины в мире сделалось прерывистым, её повлекли механические, диссонансные ритмы, «песнь песней » осталась недопетой, переходя постепенно в « плач плачей». И поэтому ищите женщину. Ищите и находите. В этом и состоит сегодня великая задача женщин… [345]

 

Издатель, лектор, драматург

17 января 1899 года в актовом зале Павловского института после молебствия в домовой церкви состоялось первое собрание Общества вспомоществования бывшим воспитанницам.

Вслед за «адресом», торжественно поднесённым выпускницами «павлушками» своей начальнице М. В. Розен, и приветствиями баронессе от лица всех её служащих, воспоминаниями о годах, проведённых в родных стенах, поделилась действительный член общества и литератор Н. А. Лухманова. Но главное событие года ожидало её впереди…

14 марта с выходом в свет первого номера литературно-художественного журнала «Возрождение» (с подписной ценой 6 рублей в год) в среде столичных редакторов-издателей появилось новое имя. Контора издания с квартирой для проживания самой Надежды Александровны (Эртелев переулок, 8) стала центром жизни, радужных надежд и забот 57-летней писательницы.

В восторженности чувств целью журнала провозглашалось «возрождение многого старого и забытого с привнесением ясности духа, любви к людям и жизни». Читателям и подписчикам, как водится, сулилось сотрудничество издания с известными авторами: К. К. Случевским, А. А. Голенищевым-Кутузовым, B. C. Кривенко, С. Н. Головачевским и другими. Новому редактору удалось привлечь к совместной работе близких ей по духу журналистов В. А. Бонди, А. И. Фаресова и нескольких молодых сотрудников, но на большее, увы, рассчитывать не приходилось. После второго номера исчезли со страниц и обещанные читателю «громкие имена».

Переоценив собственные возможности и не обладая материальными средствами, прочными связями и поддержкой в издательских кругах, она могла надеяться только на себя. Под своим именем, псевдонимами, а то и вовсе без подписи Надежде Александровне приходилось: вести редакторские колонки; писать статьи социальной направленности — о пьянстве, табачном производстве и чахотке, родильных приютах, интернатах, о помощи голодающим, о реформах ссылки и каторги, о женском образовании, о здоровье молодёжи, о счастье. Она освещала пушкинские торжества в Святых Горах и события европейской светской жизни, помещала переводы европейских авторов, публиковала собственные рассказы, отрывки из дневника и главы автобиографического романа «Институтка» (продолжение воспоминаний «Двадцать лет назад»).

В журнале появились: миниатюра её старшего сына Дмитрия Лухманова и его стихотворение «Молитва»; полемические статьи второго сына поручика Бориса Адамовича — «Отношение военной среды к идее разоружения», «Насколько армия может выполнять задачи школы», «Что может в вопросах чести доказать поединок» и его первый литературный опыт — рассказ «Перекати поле».

В начале лета 1899 года издательница, вверив журнал ближайшим помощникам Бонди и Фаресову, вновь выехала за границу, имея конечной целью посещение Лондона. Однако удача сопутствовала ей только до Будапешта. Заболев, она возвратилась в Вену, выехала в Берлин, где и провела несколько недель в частной клинике, поправляя здоровье. В утешение дома её ожидали увидевшие свет итальянские впечатления «В волшебной стране песен и нищеты (Очерки неаполитанской жизни)» и сборник повестей и рассказов «Женское сердце».

В середине сентября Надежда Александровна была в Москве. Из письма Сумбатову-Южину от 16 сентября 1899 года:

Ваше сиятельство Многоуважаемый Александр Иванович!

Редкая неудача посетила меня в попытке видеться с Вами и переговорить о моей пьесе «Сибирский Риголетто». Ведь я же чувствую, что она недурна и с такими исполнителями, как Вы, князь и Е. К Лешковская в Москве должна иметь несомненный успех.

В Петербурге для неё исполнителей нет, а отдать её на частную сцену я бы не хотела.

Между мужским и женским трудом всегда существует антагонизм, но Вы слишком талантливы и известны для того, чтобы косо смотреть на мою пьесу только потому, что она женская. Именно к Вам я смело обращаюсь за нравственной поддержкой. Для меня это было бы большой наградой за трудовую и невесёлую жизнь. Если Вы найдёте, что мне надо приехать в Москву, напишите…

Зарабатывая на жизнь нелёгким литературным трудом и находясь на пике своего материального благополучия, Н. А. Лухманова не думала о грозящей ей безденежной старости, продолжая оказывать помощь давно взрослым детям. Из письма к сыну Борису в Варшаву от 21 сентября 1899 года:

…Если тебе крайне нужны деньги — дай телеграмму, вышлю 25 рублей, но если обойдёшься — можешь рассчитывать на 75 ко дню твоего приезда. И затем будешь регулярно получать здесь 25 рублей. Живу хорошо и очень спокойно. Но эти дни я нездорова, насморк, жар, упадок духа. Это пройдёт. Я как ребёнок радуюсь, что у меня будет каретка в одну лошадь ещё октябрь и ноябрь, ведь эти месяцы самые дождливые. Мысль, что не будешь мокнуть, что к твоим услугам крытый экипаж, меня ужасно радует…

Всё же заболев и оставив журнал на приехавшего из Варшавы сына, писательница в середине осени решилась ехать в Крым. Из письма к Борису от 30 октября 1899 года:

…Мы благополучно доехали до Севастополя. Погода дивная, солнце сияет и свежо, как у нас в сентябре. Но ночи мои в вагоне были плохи..

От 13 ноября 1899 года из Ялты:

… Всего лишь год назад я будоражила здешнюю публику своими лекциями, а ныне здоровье моё поправляется медленно и плохо. Почти не спала от неврологических болей и припадков сердечного удушья. Если бы ты знал, какие это страшные минуты. Но каждый приступ легче и короче. Потом меня нервно трясёт уже от страха. Массаж, гимнастика и ванны делают своё дело. Какая это благодатная страна Крым! Прохладно, как у нас в хорошем, но не мягком конце августа. Словом, шубку надеть нельзя, а в драповой кофточке хорошо.

Небо как голубой атлас, солнце сияет и синее море зыблется, точно кто-то дует на него сбоку. Громадный Алупкинский парк — это мечта, феерия, ничего подобного я нигде не видела. Лунной ночью хладнокровный человек может заплакать от умиления. Видела и Ореанду — вся сгорела от страшного варварского пожара. Говорят, поджёг. Великий князь спалил сам и не позволил тушить. А что это была за красота — видно по оставшемуся… Поклонись Бонди.

От 8 декабря 1899 года из Ялты:

…Стоят тихие, солнечные дни. Многие сады полны зелени и кое-где с ворот, с карниза, с завитка чугунной решётки свешивается вьющаяся роза, дыша прохожему тонким, слабым, как бы умирающим ароматом. Скажи всем, что я воскресла. Как хорошо возвращаться к жизни. Спим при открытом окне уже 3 дня…

Во второй половине декабря Надежда Александровна была в столице, где её ожидали собственный журнал и два только что изданных романа — «Нарушенная клятва» и «Инна Воронцова».

Из лекции «О счастье», читанной в Петербурге, Москве и других городах (в альбоме автографов русских писателей 1894–1902 годов А. П. Добрыва):

…Если бы человек был безгранично свободен и всемогущ, обладал бы несметным богатством, но у него отняли бы способность любить, страдать и работать, то он проклял бы жизнь. Тогда как бедный, маленький, ничтожный человек, имеющий дар страдать, любить и работать, может быть не только счастлив, но силою души своей с царской щедростью сыпать счастье кругом себя. 1900–31 марта. Н. А. Лухманова.

Между тем, издательская деятельность Надежды Александровны, не выдержав жестокой столичной конкуренции, угасала. 52-й и последний номер «Возрождения» вышел в свет 5 марта 1900 года, и журнал благополучно канул в Лету, увы, не оставив заметного следа в русской литературе. Первая, как впрочем и последующая вскоре вторая, попытка писательницы войти в издательский мир не удались.

Возможно, её уязвлённое самолюбие было бы частично вознаграждено, узнай она при жизни оценку своего творчества патриархом русской и мировой классики графом Л. Н. Толстым. Из воспоминаний народного артиста СССР А. Б. Гольденвейзера «Вблизи Толстого»: «…5 июля 1900 года. Нынче Л. Н. гулял со мной и П. А. Сергеенко и неожиданно произнёс: „Я стараюсь любить и ценить современных писателей, но трудно это… А техника теперь дошла до удивительного мастерства. Какая-нибудь Лухманова или Д. так пишет, что просто удивление; где уже Тургеневу или мне, она нам сорок очков вперёд даст!..“»

В какой-то мере о характере отношений писательницы с издателями её произведений может служить переписка с Д. П. Ефимовым.

30 июля 1900 года она обращается к нему с предложением об издании своего романа «Институтка» и сборника 12-ти небольших рассказов «Тайна жизни» в 3000 экземпляров за 600 рублей и 2 августа получает аванс в 300 рублей серебром! Но 20-го сентября просит прибавить ещё 100 рублей и издать на тех же условиях её Рождественские «Страшные рассказы». 22-го сентября издатель переводит ей дополнительно 100 рублей, и к концу года «Тайна жизни» выходит в Москве.

К началу лета в печати появляется самая, пожалуй, известная её пьеса «Сибирский Риголетто» по ранее изданному роману. Уже 9-го октября театр г-жи Е. А. Шабельской играет премьеру на столичной сцене , а 29-го — в театре коммерческого собрания в Кронштадте . Но очень скоро её увидели жители и других городов, в том числе Перми и Тюмени.

Конец года бывший редактор-издатель провела в разъездах по городам России с чтением своих злободневных лекций. На одной из них в Петербурге она была приятно удивлена общением с молодым учёным из института инженеров путей сообщения Александром Александровичем Байковым. Сын присяжного поверенного из Курска и внук артиста императорских театров Сергея Яковлевича Байкова, приходящегося, как оказалось, двоюродным братом её отцу, являлся ровесником сына Бориса. Забегая вперёд, сообщим, что этот самородок добьётся в жизни поразительных успехов и станет выдающимся академиком-металлургом (1932), вице-президентом АН СССР (1942–45), лауреатом Сталинской премии 1-ой степени, Героем Социалистического Труда и упокоится на Новодевичьем кладбище (1946).

Из письма к сыну Борису из Харькова (Конторская ул., дом проф. Шимкова) в С.-Петербург от 11 декабря 1900 года:

…Что с Мишенькой? (речь идёт о М. Ф. Гейслере — А. К..) Он не ответил мне больше, чем на 5 писем. Не отвечает и его мать. Я слишком привязана к ним и до гроба сохраню моё глубокое чувство к нему. Как получишь перевод (50 рублей), побывай у него и немедленно напиши мне в Москву (Б. Молчановка, д. Херсонской) Шишко, он передаст), как его здоровье и самочувствие.

Если бы меня не беспокоили мысли о Вас, то я сказала бы, что никогда не была так весела и счастлива, как теперь. По просьбе молодёжи меня вернули телеграммой из Курска повторить лекцию в Харькове. Последнее выступление у меня в Москве 17 декабря, а 19-го я возвращаюсь. 25 рублей отдай экономке и вели беречь Жужку.

 

По Амуру

Во второй половине мая 1895 года Д. А. Лухманов выехал из Москвы в Благовещенск-на-Амуре, где тогда находилась главная контора управления пароходством. По железной дороге удалось доехать только до Челябинска, далее пришлось нанимать лошадей. Проезжая Курган и делая по 200 вёрст в сутки, Дмитрий Афанасьевич, к сожалению, не сообразил заехать в Тюмень и обнять бывшего отчима Александра Филимоновича и единоутробного брата Григория, которых он не видел… 13 лет!

В Сретенске недавний боцман сел на пароход Амурского общества «Адмирал Чихачёв» и в пути, приняв над ним командование, на 4-й день плавания по Шилке — Аргуни — Амуру прибыл к месту назначения. Не успев представиться руководству, капитан получил лестное предложение — командировку в Японию для закупки буксира и заказа 20-ти судовых шлюпок специального амурского фасона для развивающегося Николаевского порта.

Насыщенный бурными событиями на приграничных с Китаем и Маньчжурией реках, амурский период жизни Дмитрия Афанасьевича растянулся на долгих 6 лет. С открытием навигации 1896 года он командует одним из первых, собранных англичанами, пароходов-буксиров «Иван Вышнеградский» на линии Хабаровск-Благовещенск. Но в начале августа, показав себя с лучшей стороны, назначается официальным начальником экспедиции по обследованию реки Сунгари до Харбина.

Военно-разведывательный характер предстоящего похода, замаскированного под торгово-коммерческое предприятие, определялся наличием в команде фотографа и генерального штаба штабс-капитана барона А. П. Будберга с задачами оценки сил китайских военных гарнизонов и исправления карты реки, не менявшейся с 1860 года. Будущий генерал-лейтенант, автор «Дневника белогвардейца (Колчаковская эпопея)», в «Сибирских воспоминаниях (1895–1904 гг.)» так отзывался о своём старшем коллеге: «…Лухманов оказался очень интересным собеседником, незаменимым балагуром-рассказчиком, певцом, поэтом, очень распорядительным и решительным капитаном…»

До 20 сентября мелко сидящий в воде пароход «Святой Иннокентий» из-за позднего выхода успел добраться только до Таюза, и был вынужден повернуть обратно, опасаясь попадания в ледовый плен на пути возвращения в Хабаровск. 10 октября по Амуру пошла шуга, но Уссури была ещё чиста. Капитан благополучно сдал отчёт по экспедиции и, добравшись на «Иннокентии» до места зимовки в затоне у станции Иман, вновь принял буксир «Вышнеградский» и занялся его «вымораживанием» для зимнего ремонта.

В феврале 1897 года штаб Приамурского военного округа ввиду предстоящего образования Амурско-Уссурийской казачьей флотилии, предложил Д. А. Лухманову принять (по личному указанию командующего генерал-лейтенанта С. М. Духовского) должность её командира и капитана одного из новых колёсных пароходов «Атаман» с окладом в 250 рублей в месяц. Явившись в Хабаровск и поставив условием перевода погашение «Амурским обществом» старых долгов по командировке в Японию, Дмитрий Афанасьевич очень быстро получил деньги и в тот же день подписал договор со штабом.

В зиму 1899/1900 годов в Китае вспыхнуло «боксёрское» восстание и к февралю приняло угрожающие размеры. Захват повстанцами Пекина породил напряжение на пограничном Амуре. Дошло до обстрела Благовещенска и пароходов на реке. В условиях начавшегося Китайского похода русских войск казачья флотилия занялась разрушением военных укреплений противной стороны. В операции по захвату и ликвидации крепости «Четвёртая падь» в одном из ущелий хинганского участка принимал непосредственное участие и командир флотилии с экипажем своего парохода.

Командуя «Атаманом» до середины февраля 1901 года, побывав на нём во всех казачьих станицах от Нерчинска до устья Амура и заслужив благодарность нового командующего округом генерал-лейтенанта Н. И. Гродекова и орден Св. Станислава 3-ей степени, капитан Лухманов перешёл на службу в водный округ путей сообщения командиром инспекторского парохода «Амур».

Как когда-то в Астрахани, он и здесь предложил свои педагогические услуги Благовещенскому речному училищу и в 1900–01 годах преподавал в нём судовую практику и лоцию, совмещая их с основной работой.

В архиве Марии Адамович сохранилась дарственная фотография брата (Владивосток, 1900 г.). На обороте портрета 33-летнего красавца-капитана во весь рост в белоснежной морской форме (с кортиком у бедра) можно прочесть и автограф-шарж, говорящий сам за себя о его владельце:

Что толку мне в науках, На что мне ум, талант, Когда я в белых брюках: So schick und elegant!

Чтобы расслабиться от жёсткой военной дисциплины, Дмитрий Афанасьевич в конце октября наконец-то решился взять отпуск без содержания и съездить в Петербург к матери, фотография которой всегда стояла на его письменном столе в зрелые годы жизни. Не к жене с детьми, которых он оставил в Астрахани, а именно к матери, питая к ней с детства необъяснимо-болезненное чувство любви. Боготворя её и никогда не осуждая её поступков, замужеств, разводов, фактически лишивших всех детей полноценного родительского семейного счастья, он, казалось, предчувствовал, что материнские гены, вспененные морской романтикой, проявятся в его судьбе аналогичными бурями страстей. И они не заставили себя ждать…

Длительная разлука моряка с женой оказалась не тем ветром, который раздувает чувства в пламя, а тем, что гасит случайные отношения, обрекая на страдания ни в чём не повинные детские души. Много позже в одном из писем к Борису Адамовичу жена Дмитрия Лухманова (Надежда) признавалась: «…Я не обвиняю Митю. Во многом была виновата моя молодость и неопытность…»

Существует мнение, что любить женщин «по-настоящему» могут только моряки, поэтому в каждом порту их и ждут жёны… К 1900 году относится знакомство Дмитрия Афанасьевича во Владивостоке с семейством морского чиновника И. Р. Баженова, где он встретил незамужнюю сестру хозяйки дома — Веру Николаевну Де-Лазари — из многодетной семьи начальника омского жандармского управления. Свидания с 25-летней стройной девушкой, очень похожей на гречанку, вскоре переросли в отношения с далеко идущими последствиями…

Из письма Веры Николаевны Дмитрию Афанасьевичу от 24 июня 1901 года:

Родной, милый Митюшка! Продолжается вторая половина второй части нашего романа. А третья будет в декабре. Всего 6 месяцев осталось нам мучиться. Ты забыл у нас мелкие вещи, в том числе и свои жеребячьи духи. Вся совсем, совсем твоя Веруся.

В конце ноября громадный океанский грузо-пассажирский пароход Русского Восточно-Азиатского общества «Маньчжурия», на который ДА. Лухманову удалось наняться на один рейс дублёром старшего помощника, вышел из Владивостока. В начале января 1902 года корабль бросил якорь в одесском порту, откуда до столицы было уже рукой подать…

 

Во главе Московского военного госпиталя

К апрелю 1895 года вторая семья В. М. Адамовича значительно пополнилась.

После первенца Владимира Елизавета Семёновна родила в Москве ещё троих детей — дочерей Ольгу, Татьяну и младшего сына Георгия. В отличие от своих незаконнорожденных детей от первого брака, новое поколение наследников отец решил учить польскому языку. По воспоминаниям младшей дочери для них на лето приглашали польку — выпускницу Московского университета.

Высочайше пожалованные ордена Св. Станислава 2-ой, Св. Владимира 4-ой и Св. Анны 2-ой степеней красноречиво подчёркивали и служебные успехи офицера. Засидевшемуся в уездных воинских начальниках полковнику была предложена административная должность начальника Московского военного госпиталя, основанного Петром I ещё в 1706 году «за рекой Яузою против Немецкой слободы». Ныне это Главный клинический госпиталь им. Академика Н. Н. Бурденко, отметивший в 2006 году свой 300-летний юбилей. 4 мая 1898 года Виктор Михайлович принял новое назначение и переехал с семьёй в двухэтажный кирпичный дом с садом на территории медицинского учреждения.

К этому времени строительство военной больницы было почти завершено, и ему достались лишь возведение последнего каменного барака на 50 коек для заразных больных и завершение устройства канализации всего комплекса. Тем не менее, усердие руководителя, целиком отдавшего себя новому поприщу, было замечено и оценено орденами Св. Владимира 3-ей, Св. Станислава 1-ой степеней и производством за отличие в генерал-майоры по армейской пехоте (с годовым денежным содержанием в 3600 рублей).

Исполняя служебные обязанности и будучи отцом большого семейства, генерал Адамович возглавлял и Общество вспомоществования нуждающимся воспитанникам 1-го Московского кадетского корпуса, из стен которого и сам когда-то вышел в армейскую жизнь.

Из писем отца к сыну Борису. От 24 апреля 1900 года:

…21-го внезапно в 10 ½ утра приехал Государь. Осмотрел всё и остался доволен, хотя газеты пишут иначе. Его последние слова, обращённые ко мне перед отъездом, были: «Госпиталь в отличном состоянии, пища хорошая. А чистота и воздух такие, что если бы мне завязали глаза и провели сюда, я никогда не сказал бы, что нахожусь в больнице…» Осчастливил меня пожатием руки. И в приказе по госпиталям Московского военного округа ген. — майор Бартоломей (инспектор) отметил тоже. К сожалению, жена и дети болеют по второму разу…

От 2 мая 1900 года:

…6 мая еду в Миргород на 3–4 дня. Надо приготовить Петровцы к общему приезду семьи. Наши все понемногу поправляются, но кашляют по слабости…

От 7 апреля 1901 года:

… В среду 11-го в 12.00 еду по Курской дороге в Петровцы дней на 10–15. Приглашаю ехать вместе. Расходы мои.

Ты дорог мне, мой милый Боря. Успех твой — гордость для меня. Молюсь, чтоб ты не видел горя, И верь, надейся на себя! Папа. [379]

Влияние Елизаветы Семёновны — ученицы самого А. Г. Рубинштейна — на пожилого мужа и детей совершенно преобразили быт семьи по мере роста её благосостояния. В доме появились гувернантка-француженка, учитель музыки, много внимания уделялось чтению, танцам, театрам. Все дети прекрасно говорили по-французски. К гимназии их готовили нанятые учителя.

Без преувеличения можно заметить, что именно благодаря упорству и способностям матери в воспитании детей из этой семьи вышли такие известные в Европе личности, как Татьяна и Георгий Адамовичи, о которых мы скажем ниже.

К сожалению, Виктор Михайлович не узнает об этом. Его здоровье резко ухудшится к середине февраля 1903 года. Из письма к сыну Борису в Варшаву от 12 февраля 1903 года:

… Отпросись и приезжай немедленно. О чём прошу и командира полка.

Отец.

14 февраля Борис Викторович выехал в Москву и находился рядом с больным 2 недели. На этот раз обошлось. Но 2 апреля телеграмма Елизаветы Семёновны вновь позвала его в дорогу.

Отец пожелал ехать в родовое миргородское имение, всё ещё надеясь на лучшее. К сожалению, чуда не произошло. 21 апреля 1903 года на 64-м году жизни В. М. Адамович скончался от старческой астмы на руках близких и был похоронен на погосте Преображенской церкви села Петровцы.

Много позднее сын Георгий вспомнит об этом:

Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь. Две медных монеты на веки, Скрещенные руки на грудь.

Панихида по «ушедшему» директору была отслужена 22 апреля в Скорбященской церкви военного госпиталя протоиереем А. А. Копецким. Отдали дань памяти усопшему «Московские ведомости» и «Московский листок», поместившие скромные некрологи об этом сердечном и прямом человеке.

Высочайший приказ по Военному министерству «Об исключении из списка», подписанный в Царском Селе 3 мая 1903 года, поставил последнюю точку в служебной карьере генерала.

Его усердие (в походах и сражениях не участвовал, но выслужил 45 лет, 3 месяца и 17 дней) не было забыто после смерти. По прошению вдовы, представлению Главного штаба и с согласия министра финансов С. Ю. Витте многодетной семье покойного была назначена повышенная пенсия в 1145 рублей в год, как полагалось семье генерал-лейтенанта, вместо начисленных 860 рублей. Были зачтены командировка в Болгарию, труды в первой переписи населения России в 1897 году, экономия (свыше 100 тысяч рублей) сметы затрат по содержанию госпиталя в бытность его директором.

Семья генерала, помимо основной пенсии, получила и дополнительное пособие в 1290 рублей в год от эмеритальной кассы сухопутного ведомства, из чего в совокупности и сложился основной источник их материального обеспечения до полного совершеннолетия детей.

В уважение заслуг покойного главы семейства Военным Министерством в 1910 году была сохранена пенсия достигшей совершеннолетия Ольге Адамович (по болезни), которая в 1911 году была увеличена до 190 рублей 83 копеек в год.

Вдова с детьми освободила казённый госпитальный домик и переехала на жительство в С.-Петербург поближе к своим родителям, где и поселилась в отдельной квартире (из пяти комнат) в доме № 3 по Гродненскому переулку. Семён Исаевич Вейнберг, к тому времени железнодорожный чиновник, личный почётный гражданин и пианист-любитель, был больше известен в столице как член-учредитель и председатель Петербургского общества любителей музыки и сценического искусства.

 

Тюмень конца XIX века

Городская хроника тюменской «Сибирской Торговой Газеты» насыщена эпизодами жизни местного общества, среди которых любопытный потомок обязательно отыщет крупицы благородных деяний и увлечений своих далёких предков.

В январе 1895 года в городе создаётся отделение Тобольского общества трезвости, взявшее курс на культурно-массовое просвещение простого народа. В марте его усилиями (на средства А. А. Мальцева) в городе появилась 1 — я чайная-читальня на Базарной площади, которую до конца года посетили 6302 человека.

Откликнувшись на гуманную инициативу, И. М. Чукмалдин на свой счёт открывает народную чайную-читальню в деревне Кулаковой и жертвует ей 224 фунта чая. 6 января 1896 года и в Зареке в доме братьев Колмогоровых (Береговая, 29) появляется третье подобное заведение, которое за полгода посетили 3010 человек. Желающим здесь предлагались газеты и журналы — «Свет», «Сибирская Торговая Газета», «Родина», «Вокруг света», «Развлечение», «Русское слово» и книги для народного чтения. В 1897 году все трое Колмогоровых (наряду с И. И. Игнатовым и А. И. Текутьевым) становятся почетными членами самого общества и вносят деньги на читальню при 1-й народной чайной.

В этом же году в Тюмени наконец-то открывается и 1-я публичная библиотека (2500 книг). А. Ф. Колмогоров передаёт на её обустройство 3 шкафа стоимостью в 75 рублей.

На 1897 год приходится учреждение и городского Общества потребителей, членами наблюдательного комитета которого избираются братья Колмогоровы.

Из отчёта тюменского Общества попечения об учащихся за 1896 год мы узнаём, что его почётный член А. Ф. Колмогоров уступил обществу подвал собственного дома на Царской улице и взял на свой счёт организацию доставки и хранения имущества, жертвуемого горожанами.

Протокол думского собрания за декабрь 1898 года сообщает, что председателем Думы на очередной срок, 20-ю голосами против одного, избран гласный А. Ф. Колмогоров. Под его председательством проходят выборы городского головы А. И. Текутьева — будущего пятого Почётного гражданина Тюмени (1906 г.).

22 мая следующего года новый предводитель и 1-й гильдии купец открывает в своём доме на Иркутской улице библиотеку имени А. С. Пушкина и возводит первую в Зареке дамбу высотой 3–5 аршин на протяжённости в 1200 саженей! В 1902 году, принимая удар Туры и спасая жителей, Андрей Иванович на свой счёт (1300 рублей) поднимает вал ещё на 2 аршина.

За суетой жизни не забывали братья Колмогоровы в Татьянин день жертвовать деньги на нужды студентов-сибиряков Московского университета и учащихся Александровского реального училища.

Не избежали Колмогоровы упоминания и в криминальных новостях ночной жизни города. 15 сентября и 27 ноября 1897 года с их охраняемого завода в Заречье были похищены 41 дублёная и 12 выделанных кож.

Любопытно почти поголовное увлечение отцов города при относительно небольшой численности населения бегами и скачками, организованными Обществом охотников конского бега. Среди владельцев лошадей — Э. Р. Вардроппера, П. И. Подаруева, А. М. Плотникова, А. С. Колмакова, братьев Решетниковых, братьев Агафуровых, С. Я. Андреева и многих других — мы встречаем и Ф. Ф. Колмогорова.

Из трёх его рысаков — «Наследник», «Арабчик» и «Ворон» завода Подаруева — второй, показав в дрожках резвость в 5 минут 23 ½ секунды на дистанции в 3 версты, однажды взял даже приз (серебряную вещь в 125 рублей) в гандикапе.

Женская половина семьи Колмогоровых в меру своих способностей старалась соответствовать тому положению, которое их мужья занимали в городском обществе.

Тюменский кружок любителей музыкального и драматического искусства (дом Филимонова, за Тюменкой) на сезон 1897/98 годов избирает своими старшинами, помимо Г. Ф. Колмогорова (казначейская часть), М. Е. и А. Н. Колмогоровых. Мария Евменовна, жена Г. Ф. Колмогорова, видимо, обладала голосом, музыкальными и административными способностями. Городская газета упоминает о её участии в благотворительных вечерах. В одном случае она отличилась исполнением произведения модного итальянского композитора П. Масканьи «Сельская честь», в другом — маршем Мейербера совместно с М. К. Лидервальд.

27 декабря 1901 года организованный ею, М. Р. Клериковой и С. И. Колокольниковым спектакль в театре Текутьева дал 578 рублей чистого сбора. При этом не будем забывать, что как действительный член Общества трезвости М. Е. Колмогорова осуществляла и надзор за заречной народной чайной.

Александра Николаевна (2-я жена А. Ф. Колмогорова) 1 октября 1898 года на годичном собрании Общества попечения о бедных избирается в члены правления наряду с М. Р. Клериковой, М. И. Колокольниковой, И. И. Игнатовым и другими. С 1899 года она ведёт работу и в совете Владимирского сиропитательного заведения.

Елизавета Константиновна (жена Ф. Ф. Колмогорова) с основанием в городе Дамского комитета приняла на себя обязанности заведующей его хозяйственной частью.

В начале апреля 1899 года Г. Ф. Колмогоров как гласный городской думы и председатель Попечительного совета женской прогимназии инициирует с братьями в думе предложение о расширении здания прогимназии (на 12 помещений). Первыми, жертвуя на строительство 3350 рублей, Колмогоровы находят поддержку у ТД «Братья Колокольниковы» и в конце месяца собирают по подписке среди купечества первые 11 500 рублей, из необходимых 43 500.

Ровно через год — 4 мая 1900 года — 67-летняя Парасковия Фёдоровна Колмогорова с младшим сыном Александром и другими именитыми людьми после торжественного молебствия заложили первые камни в основание будущей пристройки.

К августу относится свадьба единственного сына Александра Филимоновича 22-летнего Григория на дочери кожевенного мастера 15-летней Манефе Александровне Калининой (1885–1948), родившей мужу семерых детей, в том числе сыновей Александра, Фёдора, дочерей — Юлию, Марию, Екатерину, Надежду и Веру.

К концу года Колмогоровы закончили ремонт принадлежащего им 2-х этажного дома по Береговой улице при кожевенном заводе. Верх целиком отводился под школу (по программе народных училищ) для совместного обучения до 40 детей этой части города. Внизу разместились читальня, народная библиотека и комнаты для постоянного проживания учителя. В качестве преподавателей были приглашены К. М. Ромадина и священник М. Иноземцев. В эти же годы появился в Зареке и Колмогоровский переулок.

Училище, прозванное Колмогоровским, как и весь дом, полностью содержалось на счёт ТД «Ф. С. Колмогорова Наследники» и было торжественно освящено и открыто 17 декабря. Оно стало девятым подобным учебным заведением города, включая две небольшие школы водном из домов А. И. Текутьева на Потаскуе.

8 декабря 1900 года в служебной карьере инженера и кавалера A. Ф. Колмогорова произошли изменения, повлекшие за собой, наряду с другими печальными событиями, исход семьи Колмогоровых из Тюмени и её рассеяние. С 1 января 1900 года Уральская железная дорога, с вновь построенными в 1896–98 годах участками Екатеринбург — Челябинск (225 вёрст) и Пермь — Котлас (816 вёрст), получила наименование Пермской. 42-летнему коллежскому советнику в новой структуре была определена должность помощника начальника службы пути дороги (протяжённостью в 2074 версты) с пребыванием в Перми.

3 января 1901 года служащие 8-го участка собрались к 11 часам у фотографа И. Кадыш для запечатления памятного снимка. Прощание начальника с сослуживцами проходило в конторе участка и завершилось товарищеским обедом (с оркестром, речами и тостами) в 7 часов пополудни 4-го января в зале 1 — го класса железнодорожного вокзала Тюмени.

9 января в приказчичьем клубе был дан ещё один прощальный обед избранного общества, носивший семейный характер. Присутствовало 48 гостей. Звучали напутственные речи B. И. Отрок-Говорухи, М. Р. Клериковой, В. К. Берга, И. И. Игнатова и других. Ночью Александр Филимонович, провожаемый близкими людьми, отбыл в Пермь к месту новой службы.

Решением гласных городской думы (от 11 января) место выбывшего председателя собрания занял Г. Ф. Колмогоров, уступивший его через год А. К. Шешукову.

Многие годы братья Колмогоровы отдали служению в Вольном пожарном обществе, учреждённом в Тюмени Г. В. Молодых ещё 25 августа 1882 года и насчитывавшем на 1884 год 130 почётных и действительных членов. Город донимали пожары. Убытки от сгоревшей недвижимости только в 1873–93 годах оценивались в 543 024 рубля. С мая 1901 по март 1902 года ущерб, нанесенный семье Колмогоровых огнем, составил 1800 рублей. Известно, что на июнь 1898 года Александр Филимонович являлся начальником одного из 4-х отрядов Общества (при главенстве И. А. Решетникова). В дальнейшем вместе с С. И. Колокольниковым он входил в состав его правления и выбыл только в связи с переводом на работу в Пермь.

Почётными членами Общества состояли и Г. Ф. Колмогоров с И. И. Игнатовым. Именно Григорий Филимонович на заседании думы внёс предложение и добился принятия решения о создании пожарных участков в Заречье и Затюменке.

Имел отношение к Вольному пожарному обществу и Ф. Ф. Колмогоров. 20 марта 1902 года он председательствовал на одном из его собраний, но всё же социальные аспекты общественной деятельности были ему ближе как юристу. На 30 апреля 1898 года он почётный мировой судья выездной сессии Тобольского окружного суда.

В марте 1900 года как попечитель Вознесенского училища Фёдор Филимонович оказывает из своих средств помощь учащимся. В феврале 1901 года его кандидатура утверждается на пост почётного блюстителя Никольского мужского приходского училища. Григорий и Фёдор Колмогоровы состояли и членами строительной комиссии думы по постройке в городе каменного здания «Народного дома».

В январе 1902 года мы встречаем его фамилию среди жертвователей (150 рублей) в благотворительный комитет по оказанию помощи переселенцам. При этом Ф. Ф. Колмогоров берёт 3-й приз по стрельбе в тире Общества правильной охоты и 26 августа на собрании в помещении гостиницы «Эрмитаж» избирается (19 голосами против 1) председателем правления самого Общества, сменив на этом посту Н. М. Глизмана.

Между двумя этими событиями семья Колмогоровых 5 августа хоронит на заречном кладбище… 34-летнюю жену Фёдора Филимоновича Елизавету Константиновну, умершую от воспаления слепой кишки.

А в Перми успешно продолжал карьеру инженера Александр Филимонович. Произведённый по выслуге лет в статские советники, 6 апреля он удостаивается и третьего ордена — Св. Станислава 2-ой степени. Пятый классный чин, соответствующий в армии полковнику, и высокая награда обязывали к большей ответственности и самостоятельности. Новая должность не заставила себя долго ждать. Приказом по Министерству путей сообщения инженер VI класса А. Ф. Колмогоров возглавил службу пути с утверждением третьим заместителем начальника всей Пермской дороги.

 

Первый орден поручика Адамовича

15 марта 1900 года Главное Управление военно-учебных заведений Военного Министерства Российской империи возглавил бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка Его Императорское Высочество великий князь Константин Константинович, сменив на этом посту генерала от инфантерии Н. А. Махотина. Получив прекрасное домашнее воспитание, новый начальник ГУВУЗа, увы, не имел военного образования в его классическом понимании (кадетский корпус — военное училище — военная академия).

Однако выдающиеся врождённые качества, сильное влияние отца на становление характера, 25-летняя военная служба, чувство времени позволили ему подняться до реформатора сложившейся к началу XX века в русской армии системы воспитания и обучения офицерского корпуса. Не обошлось без некоторой настороженности и неприятия нововведений Августейшего начальника со стороны высшего руководства в лице военного министра А. Н. Куропаткина, впрочем, вскоре рассеявшихся.

Более тесное (после Москвы) общение поручика Бориса Адамовича с великим князем состоялось в конце апреля 1900 года в Варшаве, куда Его Высочество прибыл с инспекторской миссией в Суворовский кадетский корпус, открытый всего лишь год назад. За неимением собственного здания кадеты размещались в цитадели Варшавской крепости. Здесь же дислоцировался и гвардейский Кексгольмский полк, уступивший часть своих помещений юным воспитанникам.

Великий князь был приятно удивлён реальными успехами, достигнутыми старым знакомым, на мундире которого помимо трёх серебряных медалей выделялся позолотой бронзовый «Орден Франца Иосифа» рыцарской степени. Такой неожиданной награды удостоил всех офицеров полка их шеф — австрийский император, польщённый телеграммой Российского монарха об отличии кексгольмцев в параде войск Варшавского и Виленского военных округов по завершении больших Белостокских манёвров 1897 года.

В тактических занятиях, приближающихся к боевой обстановке, приняло участие 120 тысяч солдат и офицеров под началом командующих «Западной» и «Восточной» армий — генерал-адъютантов князя Имеретинского и Троцкого. Интереснейшие полевые дневники Б. В. Адамовича об учебно-боевой жизни пехотного полка (с 8 августа по 3 сентября) — предтеча его будущих известных маньчжурских воспоминаний «Из походного журнала».

Историограф полка выступил в качестве гида при осмотре Константином Константиновичем собранных им экспонатов. Сам музей был учреждён 8 июня 1899 года по предложению Бориса Викторовича и постановлению офицерского собрания. Результатами архивных поисков молодого исследователя явились первые «Кексгольмские рассказы» для солдат: «Защита знамени», «Взятие турецкого флага», «Серебряные трубы за взятие Берлина в 1760 г.»; многочисленные статьи в «Правительственном Вестнике», «Военном сборнике», «Русском Инвалиде»: «Персидский поход Петра I в 1722–1724 гг.», «Кексгольм в 1710 и 1898 гг.», «Из истории грустного вопроса» и другие. Таким образом, накапливались материалы по истории полка, чем офицер не преминул поделиться с высоким начальником.

Интерес посетителя вызвали: брошюра Б. В. Адамовича «О формах одежды», в которой автор позволил себе высказать собственные взгляды на обмундирование отдельных частей армии и ведомств; статьи в столичном журнале «Возрождение» на военные темы.

…Форма отдельных частей обязана содержать в себе предметы военной одежды не только объединяющие, но также и резко отличающие одну от другой; форменное обмундирование должно быть любимо войсками, а его образцы в полной мере отвечать художественному вкусу…

…Военные училища, принимающие в свои стены выпускников кадетских корпусов, служат краеугольными камнями офицерского товарищества в войсках. Их питомцы составляют в полках те твёрдые центры, вокруг которых группируются все остальные разнородные элементы армейского общества. И в этом отношении их никогда не заменят ни произведённые в офицеры выпускники юнкерских училищ, ни военно-училищных курсов. Истинное товарищество не может сформироваться в военно-учебных заведениях, открытых кантонистам, «жеребьёвым», вольноопределяющимся, неучам-кадетам, гимназистам и студентам, не осознающим цену и значение для духа армии всех её традиций…

 

Траурный вагон из Берлина

3 мая 1901 года в Тюмень прибыл особый траурный вагон с громадными белыми крестами. Сибирь принимала прах умершего 16 апреля в Берлине одного из самых известных своих граждан: купца, коллекционера, мецената-благодетеля и бытописателя Николая Мартемьяновича Чукмалдина. Именно его содействием и поддержкой в тюменском архиве сохранился бесценный «воеводский фонд».

Первые панихиды по покойному были отслужены: 19 апреля в Успенской церкви от редакции Сибирской Торговой Газеты, отдавшей дань памяти своему московскому корреспонденту; 20 апреля — в здании Никольского приходского училища.

Утром 4 мая на платформе у железнодорожного вокзала в присутствии городского головы А. И. Текутьева, И. Я. Словцова и многочисленных жителей состоялось возложение венков к гробу именитого земляка. После литии кулаковцы на руках несли его от вокзала до городской управы. Здесь, впрягшись в катафалк, везли на себе… 18 вёрст до околицы родной деревни! В Силкином логу под Кулаковой похоронную процессию встречали жители окрестных деревень. Короткий молебен и снова на руках, бросая на дорогу вечнозелёный вереск, ещё 2½ версты до каменного пятиглавого храма во имя Святителя Николая Чудотворца (с резным дубовым иконостасом, заказанным в Москве), в «прикладе» которого Николай Мартемьянович и был захоронен, но, как оказалось, не нашёл в нём последнего приюта…

В память московского 1-й гильдии купца кулаковское 2-х классное училище с мая 1903 года стало носить его имя.

 

Портовый чиновник

В начале января 1902 года, добравшись из Одессы до родного и привычного Петербурга, Дмитрий Афанасьевич обнял мать и сестру, которых не видел более 6 лет. Но утешиться долгожданным покоем в кругу близких не получилось, так как буквально через несколько дней в столицу приехала Вера Николаевна Де-Лазари… Не желая стеснять мать, Дмитрий снял меблированную комнату на Троицкой, где и поселился с гражданской женой. Решив не возвращаться на Дальний Восток, молодой муж с середины февраля начал подыскивать новое место работы.

А пока… «молодые» наслаждались друг другом, пятничными премьерами Михайловского театра, актёрскими вечеринками у артистки Е. Горевой и визитами к Надежде Александровне. В один из таких вечеров у матери они познакомились с поэтессой и писательницей Т. Щепкиной-Куперник и даже присутствовали на представлениях её переводных пьес Э. Ростана «Принцесса Грёза» и «Сирано де Бержерак» в Суворинском театре.

Побывал временно безработный капитан и в редакции толстого журнала «Русское судоходство», договорившись о публикации цикла морских очерков и ряда статей по судовой практике.

Пора было определяться и со службой. Отказавшись из-за длительности рейсов стать капитаном океанского грузопассажирского парохода «Маньчжурия» на линии Петербург-Владивосток (Владивосток — Одесса), Дмитрий Афанасьевич получил предложение на береговую должность помощника начальника Петровского порта на всё том же Каспии.

Только теперь, отправляясь к месту нового назначения, он решился навестить покинутую им 7 лет назад в Астрахани семью. Дети, забыв облик отца, не признали его… Расторгнув брак с прежней женой Надеждой и забрав сына, Д. А. Лухманов в начале мая прибыл в Петровск-Дагестанский.

Но ностальгия по былой вольнице и простору всё ещё переполняла душу новоявленного портового чиновника, жаждущего признания. Очерки «По белу свету», а вслед за ними и публицистические заметки начинающего писателя: «С берегов Каспия», «О форме одежды русских коммерческих моряков», «Помощник на Волге» и другие (под псевдонимами «Капитан Немо», «Краснопёрка») появились в «Русском судоходстве» с апрельского номера за 1902 год. Литературные успехи омрачало лишь разочарование в характере взрослеющего наследника.

Из письма к брату Борису от 31 декабря 1902 года: «…Мы с Верой. Сын у меня, учится, готовится в корпус. Но ясно, что мальчик не нашей семьи, не наших способностей, не нашего духа. Больно смотреть на него и не находить в нём ни одной моей черты… Как здоровье папы?..» Запоздалые горестные сетования легкомысленного отца по поводу своего обделённого лаской сына.

Годы службы в портовом городке на Каспии вошли в биографию нашего героя несколькими примечательными событиями. Во втором браке у него родились погодки — дочь Ксения и сын Николай (будущий военный разведчик трагической судьбы); правительственный экзамен на капитана 1-го разряда (дальнего плавания) принёс ему заветный диплом и производство в 14-й классный чин коллежского регистратора; в 1903 году вышла в свет его первая книга «Морские рассказы», включающая и драму в 3-х действиях из жизни торговых моряков — «Ломаюсь, но не гнусь».

Из письма Веры Николаевны к Борису Викторовичу Адамовичу в Варшаву от 24 августа 1903 года:

…Поздравляем с именинами. Митя занят моделью парусной яхточки. Работа мелкая — японская, но выходит хорошо и чисто.

Чем лучше я узнаю Вашего брата, тем больше нахожу в нём достоинств. Нас беспокоит молчание Надежды Александровны, не больна ли?..

 

Благотворители и попечители

Особо следует остановиться на благотворительной деятельности семьи Колмогоровых в отношении Тюменской женской прогимназии (до 24 мая 1870 года — Женского училища). Из 37 членов её попечительного совета по 1896 год под первым номером значилась супруга 1-й гильдии купца П. Ф. Колмогорова, состоявшая в этой общественной должности с 20 мая 1874 года по 1903 годы, то есть в течение… 29 лет!

Её муж Ф. С. Колмогоров избирался членом совета с 1874 по 1891 год, в том числе в течение 8-ми лет — его председателем! Но в 1866 году он как гласный городской думы оказывал активное содействие училищу в проведении необходимого ремонта здания в каникулярное время. А его жена ещё в 1860 году была отмечена признательностью губернского начальства за пожертвование заведению 143 аршинов белого коленкора.

Помимо ежегодных членских взносов в 35 рублей, супружеская чета Колмогоровых внесла в основной капитал учебного заведения 5000 рублей! В 1882 году к этой сумме добавилась 1000 рублей выручки от лотереи, устроенной попечительницей прогимназии О. А. Решетниковой и П. Ф. Колмогоровой. На проценты с этого капитала воспитывались лучшие из «несостоятельных учениц» заведения.

Среди имущего сословия Тюмени благотворительная деятельность Колмогоровых в отношении прогимназии уступала только деятельности «степенного» 1-й гильдии купца и потомственного почётного гражданина К. К. Шешукова и была соизмерима с вкладом супруги 1-й гильдии купца и потомственного почётного гражданина О. А. Решетниковой.

За все годы существования прогимназии только эти четверо неутомимых попечителей были удостоены Высочайших наград и подарков:

— К. К. Шешуков — ордена Св. Станислава 3-ей степени и собственного портрета в актовый зал училища;

— О. А. Решетникова — бриллиантовой броши (в 1874 г.) и собственного портрета в актовый зал (от 14.10. 1889 г.);

— Ф. С. Колмогоров — собственного портрета в актовый зал (от 3.04. 1894 г., посмертно);

— П. Ф. Колмогорова — бриллиантовой броши (в 1896 г.).

Эстафету председателя попечительного совета от 67-летнего отца принял в 1891 году сын Филимона Степановича — потомственный почётный гражданин и коллежский секретарь Григорий Колмогоров. В 1893 году он вносит в фонд заведения 277 рублей, в 1895 — дарит два портрета царствующих особ в золочёных рамах для актового зала (стоимостью в 250 рублей). В 1898 году Григорий Филимонович на свой счёт издаёт труд начальницы прогимназии М. Р. Клериковой «Историческая записка и отчёт за 25 лет существования тюменской женской прогимназии (1871–1896)» и в 1903 году жертвует прогимназии ещё 577 рублей.

С учреждением в конце 1899 года Марией Раймундовной Общества вспомоществования нуждающимся ученицам тюменской прогимназии братья Григорий и Фёдор Колмогоровы становятся в его ряды, соответственно почётным и действительным членами. Основные усилия председателя попечительного совета будут направлены на повышение доступности и уровня образования, открытие в городе классической 8-классной женской гимназии.

С этой благородной целью Г. Ф. Колмогоров взвалит на себя добровольные хлопоты по расширению существующего здания прогимназии. Ему придётся самому хлопотать о кредите, искать по подписке добровольных заёмщиков, составлять сметы, контролировать ход работ, не помышляя о возврате собственных вложенных средств. Он закончит постройку и только с открытием в городе гимназии уйдёт со своего поста, уступив его С. И. Колокольникову.

К осени 1902 года учебное заведение получило от своего председателя новую пристройку, в несколько раз превосходящую по объёму прежнее здание. Тюмень могла гордиться лучшим строением среди сибирских прогимназий. При 350 учащихся стало возможным оборудовать столовую, открыть для желающих бесплатное профессиональное отделение кройки и шитья и даже пятый учебный класс. Тем самым был сделан и второй шаг к преобразованию прогимназии в гимназию.

Любопытен социальный состав питомцев заведения: доля детей мещан и крестьян в нём составляла 76 % против 24 % из семей дворян, чиновников, купцов и лиц духовного звания.

Так как строительство из-за скудности средств велось хозяйственным способом, то приходилось почти ежедневно бывать на объекте, вникая и в мелочи дела, и в финансовые расчёты. Закончив стройку с убытками, Григорий и Александр Колмогоровы жертвуют на частичное их погашение 850 рублей и в дальнейшем ещё 4790 рублей 48 копеек.

Вот почему на «годичном акте» в прогимназии 29 декабря после исполнения хором певчих «Благодать Святого Духа нас собрала» её начальница М. Р. Клерикова выразила искреннюю благодарность своему главному попечителю и строителю.

Увы, совершенно иным оказалось мнение собрания выборщиков нового состава городского управления на 1903–06 годы. Большинством голосов (35 против 31) его кандидатура в гласные думы была отклонена. В то же время 11 января 1903 года «Сибирская Торговая Газета» сообщила о Высочайшем пожаловании члена учётного комитета тюменского отделения Госбанка Г. Ф. Колмогорова орденом Св. Анны 3-ей степени и продлении его банковских полномочий ещё на 3 года.

Укрепила тюменское общество в назревшей необходимости открытия в городе женской гимназии и безвременная кончина 4 октября от болезни почек 57-летней начальницы прогимназии Марии Раймундовны.

Из Знаменской церкви гроб с телом усопшей, только в августе 1899 года перешедшей из католицизма в православие (после трагической смерти мужа), пронесли на руках мимо здания всей её жизни до Троицкого монастыря. На ленте одного из 11 венков можно было прочесть библейское пророчество:

Твоя правда будет предшествовать тебе и слава Господня сопровождать тебя. [460]

Городская дума в своём заседании от 16 октября учредила стипендию имени незабвенного педагога (2000 рублей в уплату неимущих дочерей Тюмени) и ходатайствовала перед правительством о преобразовании прогимназии в гимназию.

«Оказал большие услуги полезными указаниями и тщательным наблюдением за ремонтом прогимназии в /893–96 годах» и начальник участка Уральской железной дороги надворный советник А. Ф. Колмогоров.

Внесли свой вклад и жёны Григория и Фёдора Филимоновичей: Мария Евменовна, член попечительного совета с 1886 года, передала в пользу заведения 428 рублей 58 копеек выручки с концерта, организованного ею совместно с Ф. П. фон-Бергхольц; Елизавета Константиновна в 1894 году пожертвовала 370 аршин кретону и коленкору.

В отчёте прогимназии за 1901–02 учебный год мы встречаем упоминание и о стипендии (175 рублей) имени четы Ф. С. и П. Ф. Колмогоровых, учреждённой их сыновьями.

Открытие Тюменской женской гимназии состоялось, по всей видимости, в начале сентября 1904 года с прибытием из Петербурга новой начальницы В. М. Тихомировой. К этому времени С. И. Колокольников закончил и реконструкцию старого здания прогимназии (под единый архитектурный стиль пристроек, возведённых в 1900–02 годах Г. Ф. Колмогоровым).

 

Часть десятая

(1900–1912 гг.)

 

Муки творчества и хлеб насущный

Годы с 1901 по март 1904-го в жизни Н. А. Лухмановой были наполнены творчеством и заботами о хлебе насущном. Её дочь Мария вышла из общины сестёр милосердия с серебряной медалью за работу в холерных бараках эпидемии 1891–93 годов и проживала с ней, разделяя все трудности совместной жизни. Вероятно, за помощь страждущим, когда самих сестёр спасали только десница Божья да стрижка наголо, Господь послал ей знакомство с 36-летним талантливым доктором медицины, приват-доцентом кафедры акушерства и женских болезней Военно-медицинской академии Василием Николаевичем Массен.

Отношения доктора с медсестрой за время их общения в Гаваньском (Галерной Гавани) родильном приюте и палатах больницы Св. Марии Магдалины переросли в гражданский брак, вероятно, в конце 1900 года. «Имея дело с „неистовой прозой“, все гинекологи, по определению писателя и земского врача А. П. Чехова, — идеалисты, либералы, немножко мистики и мечтают о жене во вкусе некрасовской русской женщины».

С фотографического парного портрета этих лет из архива Массен с достоинством смотрит счастливая молодая женщина, не нашедшая, а именно встретившая на своём пути очень близкого ей по духу спутника жизни — будущего отца её девочек…

Но вернёмся к премьере «Сибирского Риголетто» в театре г-жи Е. А. Шабельской. Рецензия О. Дымова в журнале «Театр и Искусство» грешила противоречиями. Отмечая колоритность пьесы, хороший, хотя местами и речитативный, язык и то, что автора вызывали несколько раз, критик, путаясь в жанре представления, сетовал: «….драма должна разъяснять жизнь, группируя известным образом события, а не просто воссоздавать её как она есть, через пень-колоду…»

Несколько иным было мнение «Кронштадтского вестника»: «…Пьеса довольно сценична и прекрасно сыграна. Смотрится не без удовольствия, но следовало бы выкинуть сцену на пасеке. Госпожа Казбич в роли Веры имела большой успех…»

Более тонкими и разборчивыми ценителями театра оказались пермские и тюменские рецензенты!? «Пермский край»:

…Бенефис «Сибирский Риголетто» 23 января — 4 акта ужасной канители. Ни одной оригинальной мысли, ни одного хорошо задуманного типа, решительно ничего. Стряпня госпожи Лухмановой…

«Пермские ведомости»:

…Бенефис артиста Гофмана (труппа П. П. Струйского) имел почти полный сбор. Представление прошло весело и оживлённо, было много аплодисментов. Пьеса же типичное лубочное драмоделие новейшего фасона, продукт намётанной ремесленной руки, не чуждой заимствования. Сибирского в комедии, кажется, одно слово варнак. Психология героев довольна жалкая, но глубокого удивления достойная по нестесняемости приёмов авторши и требований её к себе…

«Сибирская Торговая Газета»:

…Представление драмы, скорее комедии, в цирке-театре А. Коромыслова 25 июля на сюжет, как говорят, из тюменской жизни, где когда-то жила Лухманова — слабая вещица, как в художественном, так и в сценическом отношении. Пустую и бессодержательную вещь дополняло и слабое исполнение…

Разночтения в оценках не помешали пьесе обойти многие сцены России. Афиша из фондов театрального музея имени А. А. Бахрушина в Москвеподтверждает это. 8 августа 1904 года спектакль «Сибирский Риголетто» шёл на сцене «Театра у Серебряного пруда в Лесном» (дачном месте Петербурга), поставленный труппой Музыкально-драматического общества под руководством режиссёра А. А. Бренко, бывшей артистки императорских театров.

Многим обязанная А. С. Суворину, публицистка Лухманова не побоялась однажды бросить вызов «Новому Времени», не в силах поступиться своей гражданской позицией.

Из «Письма к издателю» от 7 января 1901 года:

…Меня трудно заподозрить в пристрастии к еврейскому народу. Тем не менее, я скажу, что пьеса «Контрабандисты», поставленная на Литературно-художественной сцене, произвела на меня самое неприятное впечатление и искреннее сожаление.

Верование, молитвы, убеждения и религия евреев изображены в пьесе до того враждебно к остальному миру, что возбуждают ненависть и желание истребить этот народ, если мы не хотим дождаться, чтобы он, в свою очередь, стёр и поработил нас.

Вы, Алексей Сергеевич, считаете, что литература должна быть шире, чем политика , а я осмелюсь думать, что она должна идти рука об руку с ней в тех случаях, когда её откровенность может вызвать в толпе дурные чувства и страсти. Убеждена — пьеса, поставленная в провинции (где много евреев), возбудит против них огульное возмущение. Особенно унизительно и больно было видеть среди исполнителей ролей в таком «спектакле» актёров евреев. Моё впечатление от постановки тяжёлое, возбуждающее искреннее желание слышать, что сие творение снято с театрального репертуара. Н. Лухманова.

В 1901 году появляются в печати новые комедии Надежды Александровны — «Кормилица», «Женщина», издаются сборник «Тринадцать рассказов» и цикл её нашумевших лекций под общим названием «Причина вечной распри между мужчиной и женщиной». Она по-прежнему читает их с благотворительными целями по городам центральной России, в частности, в Н.-Новгороде (в пользу студентов-нижегородцев Московского университета), заседает в Обществе русских драматических писателей.

Летом 1901 года перчатку публичного вызова Н. А. Лухмановой по поводу её «Причины вечной распри» бросила учительница Вера Кудашева из села Михайловское.

С молодым задором, напоминая известную фразу О. Ф. Миллера о семье, девушка из крестьянской среды с возмущением отметала приписку разочарования и неудач, порождённых узкой средой лжи и обмана, другим слоям русского общества, в которой выросла и воспитывалась автор. Высмеивая сентенции Надежды Александровны о значении поцелуев в Англии и Франции на фоне романов Э. Золя, В. Кудашева указывала и на противоречивость самих её суждений, кроме тех мест, где сквозит ненависть писательницы к мужчинам и презрение к оступившимся женщинам, далёкое от христианского милосердия.

Касаясь желания всякой девушки выйти замуж, молодая учительница заверяла Лухманову, что любая из них всегда сумеет отвадить нахала и никогда не падёт, имея в душе материнский завет беречь себя!

После фиаско с «Возрождением» Надежда Александровна переехала с Эртелева переулка на Адмиралтейскую набережную, завела приёмы (по средам от часу до шести дня) и приглашала на них близких и нужных людей от литературы и театра. Из записки к И. А. Гриневской от 10 ноября 1901 года:

Дорогая Изабелла Аркадьевна! Не откажите в удовольствии видеть Вас у меня в воскресенье 11 ноября вечером (и не только). Надо серьёзно поговорить о Вашей пьесе и о содействии в спектакле. Будут В. А. Колышко и другие. Примите мой сердечный привет…

В этой же квартире находили кров и пищу и люди далёкие от искусства. Из объявления Лухмановой в газете «Биржевые новости» от 24 октября 1902 года: «Принимаются всякие пожертвования на Адмиралтейской набережной 10, в квартире 17, где я приютила женщину, не имеющую угла. Портниха А. Д. М-ва, пьяный муж ударил ножом. Пролежала 3 месяца в Елизаветинской больнице, болеет и бедствует, дошла до полной нищеты. Прошу помочь».

К 1902 году относится знакомство писательницы с одиозной, а ныне прочно забытой политической фигурой в рабочем движении начала XX века — священником Георгием Гапоном, будущим председателем печально известного (по событиям кровавого воскресенья 9 января 1905 года) «Собрания русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга».

Общаясь в редакции одной из газет с тогда ещё 24-летним студентом Петербургской духовной академии и в значительной мере содействуя упрочению его карьеры в официальных кругах, Надежда Александровна с проницательностью цыганки и едкостью публицистки предостерегала пастыря:

…Вы ведёте себя бестактно, отец Георгий. Светские дамы ухаживают за Вами только потому, что в их романах не было попа, а сами по себе вы никому не интересны. Из всех нас — здесь вы самый младший и наименее образованный человек и имеете значение только как священник.

Если вы не дорожите этим званием и роняете его, подчиняясь очарованию дамских улыбок так же, как роняете себя в глазах моей прислуги, угощаясь в постные дни бифштексом, а вместо чаю — пивом, то, как быстро вы возвеличены, так же быстро можете и пасть в сферах, куда вы проникли. Гапон краснел и ёжился… [481]

На 1902–03 годы приходится пик лекторской активности стареющей публицистки, ещё принимаемой аудиторией, но уже и осыпаемой многочисленными нападками, обвинениями и издёвками со стороны своей же пишущей братии:

…Воспользовавшись кратковременным пребыванием в Москве г-жи Лухмановой, мы поспешили проинтервьюировать уважаемую писательницу, тонкого знатока женского вопроса, покрытую неувядаемой славой переводчицы и популяризатора «Ночи» г-жи де-Монтесон.
Пэк [485]

Когда мы переступили через порог её кабинета, убранного чрезвычайно изящно и украшенного большими поясными портретами Марии Стюарт [482] и мадам Анго, [483] г-жа Лухманова дописывала последние строчки своей новой работы «Ах, вы, охальники», посвящённой мужчинам… Прощаясь, мы рекомендовали почтенной защитнице женского обаяния новый, поразительный по части фривольности и смелости в обнажении dessous [484] французский фарс для благосклонного перевода и поспешили откланяться.

Её «Девочкам» юные гимназистки поголовно предпочитали теперь «Записки институтки» 27-летней бывшей «павлушки» Лидии Чарской. Общественное мнение и его социальные акценты стремительно менялись в преддверии Русско-японской войны и первой русской революции, хотя её лекции (в пользу различных благотворительных обществ и приютов) по-прежнему находили своих слушателей в Москве, Курске, Харькове, Киеве, Севастополе, Одессе, Варшаве, Житомире, Вильно, Н.-Новгороде, в Соляном городке Петербурга.

В материальном плане подобные мероприятия, несмотря на хлопоты с разъездами, являлись приличным источником дохода и приносили лекторше от 100 до 160 рублей за выступление (судя по денежным отчётам их устроителей). Но сбережений, даже на «чёрный день», у Надежды Александровны так и не появилось. А обратиться к бывшим мужьям — генералу Адамовичу, надворному советнику Колмогорову, коллежскому секретарю Гейслеру — ей не позволяла её женская гордость. Оставались без ответа и униженные послания к недавнему покровителю…

Из писем к А. С. Суворину от 5 и 7 марта 1902 года:

«Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

3 марта я вернулась из Варшавы, где 6 недель пролежала в больнице Красного Креста (тиф) с осложнениями. Слабость, ехать и работать не могу. У меня свидетельство о перенесении тяжёлой болезни. Хочу обратиться в литературный фонд за помощью. Но пока всё это будет оформлено…, а я в тяжёлом положении. Всё, что было заработано за декабрь-январь месяцы, съела болезнь. Я платила по 4 рубля за больницу и за 2 месяца не оплачена квартира. У меня ни гроша. Не знаю, как и жить.

Прошу лично Вас о помощи, хотя мне стыдно и больно и хочется разорвать письмо. А потом подумаю о Вашей действительной доброте и возникает надежда, что Вы не пошлёте меня к чёрту, а наоборот.

С искренним уважением Н. Лухманова.

…Я не могу поверить, чтобы Вы не захотели даже ответить на моё первое письмо. Как бы Вы ни были озлоблены на людей, но если обращается за помощью женщина, в которой Вы признавали прежде ум и талант, обращается по праву бедняка-рабочего к такому же, но теперь разбогатевшему человеку, — не может быть, чтобы не нашлось у Вас желания помочь. Неужели это стыдно просить о помощи? Ведь я-то верю в Вашу доброту!..

Лето 1902 года привнесло свой „жар“ в личную жизнь Марии Адамович. С открытием в сентябре 1900 года в Императорском Новороссийском университете (в Одессе) 11 — го по счёту в России медицинского факультета ряд приват-доцентов Военно-медицинской академии изъявили желание внести посильную лепту в становление медицинского образования и научно-клиническую деятельность юга Новороссии (Украины). Среди добровольцев оказался и доктор медицины В. Н. Массен, кавалер российских орденов Св. Станислава и Св. Анны третьих и вторых степеней, Высочайшее назначение которого на должность экстраординарного профессора нового факультета состоялось 13 июня 1902 года.

Окрылённый оценкой своих заслуг и перспективами, 42-летний профессор прибыл в Одессу с гражданской женой. „Молодые“ обосновались на Херсонской улице, и в декабре Мария оказалась беременной… Их желанный первенец — дочь Елизавета — появилась на свет 16 августа 1903 года, незадолго до дня их официальной свадьбы.

Из письма В. Н. Массен к Б. В. Адамовичу в Варшаву от 14 февраля 1903 года:

Дорогой брат мой Боря!

Спасибо за добрые слова, обращённые ко мне в письме твоём к Марусе от 1 февраля. Я с величайшей радостью протягиваю тебе взаимно руку и прошу считать меня близким и навсегда сердечно преданным. От души благодарю за отклик на приглашение к нашей свадьбе. Рады, что ты будешь рядом с нами в наш знаменательный и счастливый день. Предполагаем свадьбу на моей даче в Сочи (Катково-Леонтьевские участки № 6, 13–14) в конце лета.

Теперь я вдали от дома, вблизи румынской границы. Сижу у одной сельской дамы, собирающейся стать матерью. Прими мою записочку как отклик сердца, как искренний знак моей дружбы. Тв. В. Массен».

Но счастье молодой семьи оказалось таким коротким…

В Москве организатором общения писательницы с аудиторией Исторического музея на тему «О недочётах жизни современной женщины», переполненной и светскими дамами, и обитательницами знаменитой «Ляпинки», являлся сам профессор Московского университета, историк В. И. Герье.

Реплики же недоброжелателей (с некоторых пор и В. В. Розанова) в печати с обвинениями в отсутствии новизны, свежести мысли, пережёвывании старых газетных статей и собственных размышлений Надежда Александровна публично парировала достойной отповедью в одной из газет: «…Новым может быть только изобретение, открытие или… повторение всеми забытого. Если бы Христос пришёл опять на землю, то и он не сказал бы ничего нового людям, а велел бы хранить свои старые заветы…»

По сей видимости, её творчество не прошло мимо внимания упоминаемого нами выше взыскательнейшего А. П. Чехова. Известен его автограф в записной книжке от сентября 1903 года после общения на своей даче в Ялте с литератором и сотрудником «Нового Времени» Л. Л. Толстым (сыном Л. Н. Толстого): «Своими рассуждениями о Сгриндберге и вообще о литературе Лев Львович очень напоминает Лухманову».

Между тем созидательный процесс не покидал Надежду Александровну. В печати появились её новые комедии — «Новая женщина», «Охотник за белой дичью», «Красавица Фраскита», «Коррехибор», шутка «Я хочу знать». Были написаны: «Папский пояс» (фарс); «Пью-Пью» (Девушка и солдат) переделка с французского; «Тайная связь» (комедия); «Знаменитый профессор химии»; «Маленький лорд» и другие.

В зимний сезон 1902/1903 годов на столичной сцене шла её «Ночь госпожи де Монтесон». Вышел и очередной сборник рассказов «Не сказки» для детей.

2 апреля 1903 года в газете «Заря», оппонируя «грызущему остроумию» философов от религии Розанова, Мережковского и других в дни Великого поста, публицистка Лухманова выступила в защиту всех тех плохих христиан, кто «возопиет к Господу своей скорбной душой, своей борьбой, своей слабостью и несёт к алтарю свой трепетный огонь».

…Кто дал им право следить за колебаниями наших мыслей, за смутными тяжёлыми сомнениями, за вопросами, которые мы без ответов стараемся подавить в себе? Нас всех мало и плохо учили в детстве и юношестве христианской религии, но мы не хотим запугивания грехами, отвращающими от нас Господа.

К чему нам личные, интимные копания, оглашаемые г. Розановым. Мы устали от клеветы и грязи под видом богословских споров, от слов Христа, истолковываемых вами по-своему. Да, мы не знаем длинных богословских текстов, не можем кидать вам в ответ цитаты и изречения отцов церкви, не помним подробностей вселенских соборов, но мы имеем свои человеческие тайны, и кто дал вам право на публичное поругание всего того, что составляет основу нашего внутреннего строя?..

Сама того не подозревая, Надежда Александровна в эмоциональной запальчивости обнажила глубоко затаённые страдания собственной израненной женской души — и не только из-за несостоявшейся личной жизни, но и из-за судьбы своих не слишком счастливых детей. В этой короткой статье-реплике ключ к пониманию самого главного поступка её жизни, совершенного в жажде нравственного очищения, — добровольного отъезда на русско-японскую войну со всеми её тяготами, ужасами и лишениями.

И невдомёк было господину Розанову, ответившему на вызов Лухмановой неприличной бранью едкой статейки в «Новом Времени», что ровно через год не он, а его 62-летняя оппонентка будет делиться с читателями «Петербургской газеты» своими мыслями и наблюдениями с театра разразившейся дальневосточной войны.

А пока мечты публицистки, несмотря на неудачный опыт с «Возрождением», обратились к изданию в столице собственной еженедельной газеты «Дневник писательницы» по примеру оригинального и глубоко искреннего журнала «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского 1876–77 годов. Материалы об этом факте её биографии найдены в фондах… Департамента полиции и датированы 1903 годом. И кто знает, не начнись война, возможно, мы знали бы сегодня гораздо больше о тайнах жизни, порывах души и творчестве Н. А. Лухмановой?

Будучи в конце 1903 года с лекцией в Одессе, Надежда Александровна остановилась в квартире четы Массен, наконец-то освятивших свои отношения церковным браком и предъявивших бабушке первый плод своей любви — четырёхмесячную дочь Елизавету. Заботливый зять-профессор, найдя здоровье тёщи запущенным, убедил её пройти курс лечения в одной из университетских клиник, что оказалось весьма своевременным, учитывая дальнейшее развитие событий.

Обострившиеся отношения России с Японией и назревавший военный конфликт побудили писательницу спешно подготовить и издать небольшую брошюру «Японцы и их страна» (для широкого чтения). А в ночь на 27 января 1904 года нападением японцев на Порт-Артур открылись и военные действия.

Решение ехать в Манчжурию в качестве журналистки созрело у Надежды Александровны, вероятно, после отказа цензуры в чтении ею цикла лекций, иллюстрируемых световыми картинками, о маленькой островной стране, посмевшей бросить вызов Российской империи.

При эйфории общества, настроенного на короткую победоносную войну с азиатами, ей без труда удалось заручиться правами собственного корреспондента «Красного Креста», «Петербургской газеты» и харьковской газеты «Южный край», с которой она периодически сотрудничала.

Принятое решение возбуждало, требуя скорейшего завершения срочных дел. Она публикует пьесу «Иллюминанта и Петролеум», спешно продаёт издателю две свои лекции и прощается с самым близким в последние годы человеком — её секретарём и другом О. Г. Базанкур, сохранившей для нас слова и дневник отъезжавшей 4 апреля на Дальний Восток писательницы:

…Вот, милая О., если умру, позаботься, чтобы память обо мне была освещена правильно. С годами пойдут слухи и небылицы, так лучше им дать верные сведения. В этой тетради одна правда…

…Последняя ночь в Петербурге. Всё в доме спит. Дробно, дробно в два тона тикают маленькие часы, стоящие в тёмно-красном футляре с петелькой наверху и готовые в дорогу. Мне всегда казалось, что вещи участвуют в нашей жизни и время, отмечая их царапинами, поблёклостью, мелкими ранами, тем самым приближает их к нам, и под конец жизни человек и окружающие его предметы становятся какими-то инвалидами-сотоварищами, предчувствующими и понимающими друг друга.

В квартире чемоданы, походная кровать, ящики, кули, бочки — 36 мест. Денежные дары: «…Ведь мы вас знаем, читали…». Почему я еду? Ужас ожидания неизбежности отнял бы у меня способность работать, изнылось бы моё сердце. Где уж тут писать статьи о вопросах гражданской жизни?! Один выход — бежать туда, где страдают, и там, исполняя обязанности матери, сестры, няньки, стряпухи, подкармливая и выхаживая раненых, забыть собственный страх и довести себя до такой покорности, когда вся молитва к Господу будет сосредоточена в одном вопле: «Да будет воля твоя!!!» [511]

 

Война в её жизни

14 апреля 1904 года.

…Выехала из Петербурга со сводным отрядом сестёр милосердия и волонтёрок Свято-Троицкой, Покровской, Евгеньевской и Георгиевской общин. В Москве присоединились сёстры Иверской, в Саратове — Саратовской общин. Ехали не в порыве, а с убеждением, что принесём пользу. Среди нас: графиня Игнатьева, княгини Урусова и Оболенская, баронесса Мейндорф, Куколь-Яснопольская (племянница министра путей сообщения), Павлова (жена помещика), Бекаревич (вдова офицера), Лошкарёва (дочь бывшего губернатора), курсистки и другие. Все прекрасно знают английский, французский или немецкий языки.

В Челябинске встретились с летучим отрядом шталмейстера Двора генерала В. П. Родзянко с пятью докторами-немцами, в том числе тремя баронами из Лифляндии и санитарами — дерптскими (юрьевскими) студентами…

23 апреля, Тайшет.

…На станциях Рязань, Самара, Златоуст кормили ужасно. Я окончательно перевела часы на местное время. Ложусь и встаю по-сибирски и выходит, что сплю очень мало. Раньше 12 заснуть не приходится, а встаёшь в 6. Спим плохо. Ночью шёл сильный дождь. Поезд громадный — 35 вагонов, по ночам тревожные свистки и внезапные толчки. Утреннюю молитву читаешь, глядя в бесконечное небо. Молишься за тех, которые ждут нашей помощи, за тех дорогих, кого мы добровольно оставили. Я никогда не молилась так искренне, с таким доверием к Божьему Провидению, как теперь.

На станции Ольгинская решили отслужить всенощную. Со священником саратовского отряда дошли через поле до церкви. Появились жители. Пели сами сёстры. Местный священник передал на раненых 55 полотенец и до 200 аршин холста. Буфеты на станциях становятся хуже и дороже. Получили телеграмму о сражении на Ялу 18 апреля — 800 раненых! Да будет воля твоя!

24 апреля, станция Тулун.

…С тех пор, как я ношу передник с крестом, косынку сестры милосердия и веду размеренную жизнь, мне стали дороги и все подобные общины.

На станции Зима отправилась с сестрой к местному священнику. Посёлок не более 20 дворов. Матушка, дети, церковноприходская школа, 32 ученика. Расстались, как добрые друзья…

27 апреля, станция Инокентьевская.

…Идиллия отлетела от нас. Пьянство санитаров и кражи у сестёр. «На ходу» (в Саратовской общине) врач сделал мне прививку от оспы…

29 апреля, Иркутск.

Последний приют нормальной жизни. Столпотворение военных, лошадей, музыка. Застали санпоезда великих княгинь Марии Павловны, Татьяны Николаевны, Марии Николаевны, Анастасии Николаевны. Все рвутся вперёд…

1 мая, Иркутск.

…Холод, идёт снег. К эшелону присоединили 3 вагона третьего и четвёртого классов, которые сёстры сами вымыли водой и нашатырным спиртом, очистив от тараканов и грязи, оставленных солдатами.

Я видела Карпаты, Альпы и горы Италии, но Байкал произвёл на меня более сильное впечатление. Переправлялись на ледоколе-пароме, куда вкатывали вагоны…

9 мая.

…В Танхое всю ночь и до полудня стояли на площадке между путями в непромокаемых плащах, прикрыв вещи. Остались бы и без пищи, не помоги нам сторожа. Мой багаж — 36 ящиков провианта — сдала на склад. Встретила адмирала Н. И. Скрыдлова со свитой. Узнав меня, пригласил в вагон, где я застала графиню Игнатьеву. Далее ехала с объединённым Всероссийским дворянским отрядом М. А. Стаховича…

13 мая.

…Между докторами едет хирург — княгиня Гедройц, бывшая старшим врачом больницы одного из заводов Орловской губернии. Прошла ужасная ночь с бурей и снежной метелью.

На станции Маньчжурия контроль. Не пропускают женщин, не приписанных к общинам или поезду. Вернули корреспондентку «Нового Времени» М. Я. Пуаре. Если бы я не имела официальных бумаг от Красного Креста с занумерованной перевязью, то и меня постигла бы та же участь…

20 мая, Харбин.

…От Маньчжурии пришлось ехать в вагоне 3-го класса с санитарами. Ночь под Хинганом. В поезде едут инженеры во главе с Горбацевичем и Гариным-Михайловским. Хайлар — первый китайский город на моём пути.

В Харбине я нашла радушный приём в главном управлении Красного Креста и получила попечительство над 1-м военным госпиталем. После совещания у генерала И. П. Надарова собираюсь ехать в Ляоян, Мукден и везти раненых под Тюренченом на барже по Сунгари и Амуру до Хабаровска. Живу в Новом Харбине в единственном 3-этажном доме…

23 мая.

…Первое общение с тяжелораненым. Он пытается говорить и просит образок на шею. Я сижу у него на кровати, вытираю платком пот с его лица, а за моими плечами уже дышит холодом смерть, давно вошедшая сюда и почему-то не решающаяся прекратить страдания своих жертв…

13 июня, Хабаровск.

…С 9 по 13 шли первым караваном эвакуационных барж по Сунгари и Амуру, а добравшись, передали 240 человек в лазареты. 17-го отправимся в Никольск-Уссурийский и далее — во Владивосток…

Известно, что здесь Надежда Александровна читала лекцию «О положении военных лазаретов на Дальнем Востоке».

Из телеграммы от 18 июля 1904.

ДЕНЬ 16-ГО ПРОВЕЛА В ОТРЯДЕ ГЕНЕРАЛА МИЩЕНКО. ВСЕ ЗДОРОВЫ И БОДРЫ. ВЫЕХАЛА НОЧЬЮ ПОД КОНВОЕМ КАЗАКОВ.

Ляоян.

…Война вошла в сознательную колею. Всё и все подтянулись, о кутежах и молодечестве нет больше и помину, понимая, что враг неумолимый, стойкий. Раненые японцы поражают молчаливостью, необыкновенной чистотой белья даже у солдат, вежливостью, что поневоле вызывает симпатию…

Хайчен.

…Условия жизни ужасны, но сама жизнь до того захватывает своим неподдельным, насущным интересом, что всё переносится как мелочь, которая не может отравить существование или расстроить нервы. Здесь почти все спокойны и уравновешены. Второе пребывание в подвижном отряде генерала Мищенко 15–16 июля…

26 июля, Ляоян.

…Из города уже выехали Евангелический и, кажется, Георгиевский госпитали. Много раненых. За последнюю неделю 3-й приступ дождей.

Эти жёлтые, мелкие, подвижные, хорошо вооружённые, легко одетые, сытые, появляющиеся всегда неожиданно японцы действуют нервно на наших солдат. Они удивляют их своей массой, подвижностью и лезут, лезут, как мураши.

До 17 августа я ещё не встретилась с войной лицом к лицу. Она представлялась мне далёким чудовищем, которое пряталось где-то в горах, убивало и присылало к нам искалеченных людей…

Ляоян.

…Когда утром застонал воздух от страшной канонады и свиста летевших снарядов, когда стали видны огни и целые снопы зарева от разрывавшихся шрапнелей и в развёрнутые госпитали привезли раненых, мне стало ясно — моё предназначение быть здесь.

Спешу, дождь. В несколько слов объясняюсь с врачом и через 5 минут уже сижу на полу и расщипываю тюк юты (серой пакли), которая идёт на перевязку ран. С этой минуты я становлюсь сестрой, временно прикомандированной к 26-му подвижному госпиталю (при 35-ой пехотной дивизии, 17-го корпуса, 3-ей армии), раскинутому в садике против вокзала. Кошмарная, страшная жизнь захватила меня .

Перевязку я знала в теории. К счастью, первая рана была из тех, что мы называем «гуманными». Пуля не задела кость, оба отверстия чисты и малы. Первые 3–4 перевязки руки дрожали от желания не ошибиться. Через некоторое время я освоилась и уже помогала накладывать шины. Были и такие рваные раны, что первые секунды невольно закрывала глаза, но пересилив себя, опять работала и помогала. Ушли без ног, а с утра тот же ужас под грохот близкой битвы.

Ляоян оставили на 4-й день боёв. Поздно ночью закончили посадку раненых в вагоны и ушли обозом на 3-ю версту. Раскинули шатры, вкопали котлы и заварили пищу. Отступают какие-то отряды, вдоль дороги павшие лошади, коровы, разбитые повозки, идут ослы с носилками, а к нам подвозят, подносят раненых.

Моешь, кормишь, шепчешь слова утешения и застываешь на месте, слыша вопрос священника: «Не желает ли кто исповедаться?» и хриплый, едва слышимый стон: «Сюда». Мёртвых носим в рогожный шалашик, а кто их хоронить будет? Несмолкаемый стон и гул орудий. Помогаем всем, кому можем. Свёртываемся и идём в Мукден, подбирая людей на дороге и в канавах…

13 сентября, Телин.

…Раскинулись станом. Спим на циновках, покрытых войлоком. Кроватей почти нет. Холод от земли, дождь, мокрые одеяла. Весь 26-й госпиталь — это 100 человек команды и 16 — медперсонала. Пища — щи с мясом и каша…

25 сентября, Телин.

…Сутки дежурю одна в 2-х палатах. Сегодня умерло двое. Надо самой закрыть им глаза, скрестить руки, велеть их одеть и помолиться над беднягами, отправляя в мертвецкую. Большинство бредят войной, вскакивают, пытаются бежать, спрашивают, кого убило, где офицер, фельдфебель? Бессвязно твердят о деревне, вспоминают жену, ребят, скотину. Кладёшь на головы компрессы, даёшь пить и невольно прислушиваешься к обрывкам сна души…

27 сентября.

…К ночи обозным порядком пришли на разъезд «Угольный» в 9 верстах от Мукдена. Темно, грязно и холодно. Вытоптанные поля, разрушенные фанзы с выбитыми рамами и дверями, разорённые кумирни с вытащенными наружу и в куски разбитыми китайскими «богами». Изрубленные деревья, брошенные арбы с разбитыми колёсами и издыхающие животные. Осёл с перебитой ногой, пытающийся ковылять за проходящим обозом. Красивая вороная лошадь, тихо заржавшая нам вслед. Два раза пыталась она подняться и снова падала на бок. Стаи одичалых от голода собак провожали нас воем и злобным лаем.

Несколько хирургов проводят ампутацию ноги у молодого солдата (без хлороформа). Я стою у материала и готовлю сулемовые тампоны. Проходит несколько минут, и в большой таз опускается бледная, бескровная нога, кажущаяся такой странной и страшной… Я не могу оторвать от неё глаз, сердце рвётся, и я жду, жду, чтобы её скорей унесли из палатки. Около ампутированного идёт спешная работа, но уже внесли другого…

Страдания войны и чувство профессионального долга журналиста затмили в сознании Надежды Лухмановой даже беду в семье её собственной дочери в далёкой Одессе.

Летом 1904 года, на высоте своей врачебно-педагогической карьеры и семейного счастья, В. Н. Массен делегируется университетом в Берлин на XII Международный медицинский конгресс, куда едет с женой и дочерью и где читает доклад в одной из секций.

Берлинское фото оказалось последним, запечатлевшим для нас счастливое профессорское семейство. Очевидно, где-то там, высоко, в книге Судеб, Всевышний именно так, а не иначе, распорядился его земной жизнью, забрав её в расцвете сил, полную планов и желаний их свершения.

6 сентября во время чтения лекции в факультетской клинике профессор Массен страшно изменился в лице, тихо вскрикнул и упал без чувств на пол. В тот же день, не приходя в сознание, он и скончался от инсульта, осложнённого почти 10-летним ревматизмом сердца. 32-летняя Мария Викторовна пережила смерть мужа, будучи беременной их вторым ребёнком. Дочь Зоя Массен родилась 4 мая 1905 года, так и не увидев отца. Но даже трагедия дочери не стала поводом к скорейшему отъезду матери с театра войны.

Телеграмма от 2 марта 1905 года из Каюана (в 20 верстах от Телина):

ЖИВА. ИДУ ОБОЗОМ НА ЧАНТАФУ. ХОЛОДНЫЕ НОЧИ. ВИХРИ.

…Получила на моё имя посылку, полную тоненьких книжечек — 200 экземпляров сборника стихов «Подвиг „Новика“» Игоря Лотарёва [535] , которые охотно читаются солдатами. Спасибо автору [536] .

Выдержка японцев изумительна! Если наши снаряды, попадающие в цель, и вносят смятение в их ряды, то весьма кратковременное. Через какой-нибудь час — два с муравьиной настойчивостью начинается восстановление разрушений. Сильного, упорного и умелого врага мы имеем перед собой. «Японец живёт руками», — говорят о них китайцы. — И эту наследственную любовь к работе, привычку к хитрым изобретениям они всецело перенесли и на войну. Их окопы, ограждения, фугасы, мины — те же головоломки, в которых теряется русская медвежья сила натиска. Это война медведя с осами… [537]

27 марта, Сеншантай.

…Погода ужасно холодная. Снег валит и лежит пеленой, хоть на санях поезжай. И буран такой, что едва можно стоять на ногах, лошади в упряжи останавливаются по дорогам. Но ветер уже южный и, несмотря на свою ураганную силу, несёт в себе дыхание весны. За работу в госпиталях под Ляояном и при Шахэ (в дивизионном лазарете) я награждена серебряной медалью «За храбрость» на Георгиевской ленте…

…От Кайюаня мы двинулись, когда все здания и станция горели. В Херсу состою при 15-м подвижном госпитале (3-ей дивизии, 3-го корпуса, 1-ой армии). За 22 дня довольно тяжёлого похода прошла и проехала по Маньчжурии не менее 400 вёрст. Я получила «перевязь» — права военного корреспондента и — 8-го мая удостоилась долгой беседы с командующим 1-ой армии генерал-адъютантом А. Н. Куропаткиным…

Надежда Александровна честно отрабатывала свой журналистский хлеб. Помимо прямых обязанностей сестры милосердия, она побывала в двух маньчжурских армиях. 50 её репортажей с мест событий опубликовала газета «Южный край» (за период с 23 апреля 1904 по 5 декабря 1905 гг.) и 90 — «Петербургская газета» (с 1 мая 1904 по 9 октября 1905 гг.)!!

В конце жизни она мечтала об издании собрания своих избранных произведений, куда, несомненно, вошли бы и эти строки из её военных «Впечатлений и наблюдений»:

…Родители и институт не дали мне самых необходимых женских правил — шить, стряпать, стирать. Теперь я уже не сдираю до крови кожу пальцев, не ошпариваюсь кипятком, не жгусь до пузырей, хватаясь за дверцу печки, — всё мало-помалу примирилось со мной, сделалось доступным и я всё делаю сама…

18 октября.

…Идёт Ляоянская битва. Работаем за 2 версты от линии боя, буквально под шрапнелью. Мокнем, холод. Мы (я была пятой сестрой) в трёх шатрах день и ночь перевязываем раненых и хороним убитых, обёрнутых в циновки. Свыше… 1300 человек прошли через наши руки за 10 дней. Вокруг 20, 21, 24, 25, 26 госпиталя. Чувство страха и щемящей впечатлительности притупляется и пропадает. Смерть здесь слишком близка. Опасность идёт всюду рядом с вами, а жестокость, наивная, первобытная, встречается на каждом шагу.

Каким ужасным кошмаром будет казаться нам всё пережитое, каким нечеловеческим — все эти деяния рук человеческих…? Не думаю, что мне после перенесённых здесь испытаний, страданий и потрясений осталось впереди ещё много лет жизни…

А ужас светской женщины и матери при виде брошенных на поле боя раненых и от невозможности что-либо сделать.

…Умирать оставленному, забытому на поле сражения, умирать от жажды, от зноя, коченеть от холода и вспоминать… Вспоминать в полубреду свой дом, мать, жену, невесту, детей… переноситься то к ним, то снова сознавать весь ужас, всю тягость своего положения. Ждать смерти, прислушиваться к вою голодных собак…, к карканью воронов, к шагам мародёров, которые… вот-вот придут докончить… добить. Безумно бояться смерти и призывать её как благодеяние… [541]

Но окончились бои, отправлены в тыл раненые, затишье, и уже лирические мотивы слышны в её репортажах:

…Возвращалась в госпиталь по необыкновенно красивой гористо-лесной местности. Весна. Всё цветёт — черёмуха, абрикос, груша — белым и розовым. Я нигде, кроме Неаполя, не видела такого оглашенного цветения. Канавы полны колокольчиков, тёмно-лиловых, тронутых сверху серебристым пухом. Их называют здесь «женская тоска»… [542]

…Сегодня в 9 утра — весёлый, тёплый ливень, весь пронизанный солнечными лучами. Точно на небе при поливке райского сада опрокинулась гигантская лейка и пролилась до дна каскадом бриллиантовых брызг… [543]

…Мир, которого каждый ждал, призывал в душе, пришёл как-то неожиданно, странно и не принёс с собой никакой радости. Недоумение, угрызение совести, что-то невыразимо тяжёлое залегло в сердце… [544]

По окончании бездарно проигранной войны и подписании сторонами мирного договора Надежда Александровна, несмотря на возраст, усталость и неважное здоровье, не спешит возвращаться ни к столичной жизни, ни к нуждающейся в её помощи дочери, оставшейся с двумя крохотными девочками на руках.

Профессиональные качества журналистки и писателя, подогреваемые общественным интересом к осмыслению феномена бесспорной победы маленькой страны над огромной Российской империей, берут в ней верх над семейными ценностями и даже собственной жизнью.

Оценив бесстрашие и стойкость японского солдата, ни в чём не уступавшего русскому воину, она, будучи патриоткой и убеждённой монархисткой, видит причину необыкновенного успеха противника в какой-то особенной и очень эффективно поставленной системе воспитания патриотизма не только будущих воинов, но и женской половины населения — то есть всей нации. Истиной оказалось убеждение бывшего Главнокомандующего А. Н. Куропаткина, высказанное ей при аудиенции: «…Здесь не Россия сражается с Японией, а только русское воинство с целой страной!..»

Понимая, что не простит себе упущенной возможности досконально разобраться в этом вопросе, она решается посетить страну-победительницу, имея конечной целью написать о ней книгу. Покинув госпиталь в Херсу, писательница едет в Харбин.

…Безумные кутежи, шантаж, грабежи, скандалы и разврат поселились в страшно переполненном тыловом городе. Вся тоска неудавшейся войны, пережитые лишения, жажда отряхнуть с ног маньчжурскую пыль, измученные нервы — всё это теперь прорвалось, как назревший нарыв, и жизнь здесь корчилась в каких-то безумных судорогах. На улицах появились процессии, красные флаги, речи, митинги. Солдаты ходили разнузданными бандами. На великой железнодорожной магистрали начались забастовки и движение поездов по ней почти прекратилось… [546]

Для получения разрешения на выезд в Японию Надежда Александровна добралась до ставки Главнокомандующего в Лошагоу. Принятая самим Линевичем и получив все необходимые бумаги от начальника штаба генерала Орановского, она возвращается в Харбин. Сдав на отправку в Петербург личный багаж, в том числе и литературный материал, неугомонная писательница и журналистка 27 октября отбывает во Владивосток, где ей предстояло пережить три страшных дня жестокого и беспощадного солдатского бунта.

А пока, наслаждаясь покоем в отдельном купе, предоставленном ей управляющим Китайской Восточной железной дороги Д. Л. Хорватом, она знакомится с семьёй дивизионного генерала П. Н. Баженова. Вместе они ночуют в вагоне поезда по прибытии во Владивосток, а на следующий день, устроившись в деревянном домике Красного Креста на Светланской улице, осматривают город, бухты и форты на паровом катере.

30–31 октября — массовые избиения толпами демобилизованных солдат многочисленных китайских и корейских торговцев, собственных офицеров, разгром лавок, магазинов, рынков, складов, офицерского собрания, ресторанов. Мародёрство, пьянство, грабежи, стрельба, поджоги, убийства и… выстрелы по обезумевшей толпе из орудий!

Оставив дымящийся от пожаров и разорённый не японцами, а самими русскими город, Надежда Александровна отбыла 1 ноября 1905 года в Нагасаки на госпитальном пароходе «Монголия», зафрахтованном «Красным Крестом» для вывоза на родину пленных воинов проигранной войны.

Пока корреспондент Лухманова исполняла свой гражданский долг участника и комментатора бедствий войны, перевернувших в её душе представления о сущности самого бытия, столичные критики всё искали в её довоенной женской прозе и лекционной деятельности элементы морализаторства, риторики и бездушия добродетели.

…Женщины писательницы занимают в нашей литературе видное место. Пишут они большей частью если не в весёлом, то в очень развязном тоне. Их проза — ироничный, лёгкий пересказ будничных жизненных фактов при большой технической ловкости. С лёгким сердцем вышучивают они проявления нравственной порчи, какие лет 20 назад вызывали у них преувеличенное негодование. Так же поступает и г-жа Лухманова, избрав буржуазный адюльтер постоянной темой своих рассказов… [547]

…Лекция г-жи Лухмановой о проституции — смесь надменного буржуазно-институтского юродства, сытой безжалостности и глубочайшего социального невежества… Счастье, что когда Христос судил блудницу, в толпе не было г-жи Лухмановой, — иначе роковой камень полетел бы в несчастную из её добродетельной руки… [548]

Несмотря на критику, в Москве вышел сборник очерков писательницы «Вопросы и запросы жизни», в Петербурге — пьеса «Серый герой». 27 июня 1904 года А. А. Бренко ставит её комедию «Господин директор» на сцене «Драматическо-музыкального общества в Лесном».

 

«Из походного журнала»

22 июня 1900 года 29-летний гвардии поручик и полковой летописец Борис Адамович удостоился очередного воинского звания — штабс-капитана. Ежегодно с ноября по апрель он по-прежнему работает в архиве Главного штаба, проживая в квартире матери и сестры Мани (Мойка, 56). «Русский Инвалид», «Военный сборник», «Русская старина» охотно публикуют его многочисленные исторические изыскания — «По поводу восстановления старшинства 3-го гренадерского Перновского короля Фридриха Вильгельма IV полка», «Начало полков лейб-гвардии: Московского и Литовского», «Могила сподвижника Петра Великого графа Ф. М. Апраксина», «Осада Выборга. 1710 год», «Князь И. Ф. Борятинский». В Варшаве отдельными изданиями в 1900 и 1901 годах выходят рассказы для солдат — «Кексгольмская слава», «Подвиг рядового Арисова». В 1903 году издаётся его исследование «Первое общество офицеров лейб-гвардии Кексгольмского полка» — послужной список 35 командиров 1710 года от подполковника И. Е. Лутковского до подпоручика В. Нехорошева. На экземпляре этой брошюрки в военном отделе РГБ в Москве сохранился автограф автора: «Дорогому товарищу по работе и Союзнику Александру Ивановичу Григоровичу. 2 июля. Б. Адамович».

К основателю полкового музея и подающему надежды военному историку, дополнившему армейский кодекс чести собственной цитатой «В святой славе полка — бессмертие наших имён!», стали обращаться высокопоставленные командиры строевых частей.

6 мая 1900 г. Варшава.

Поручику Адамовичу:

21 июля 81-й пехотный Апшеронский полк моей дивизии празднует свой 200-летний юбилей. На средства его шефа и великого князя Георгия Михайловича издана история полка. Передаю в дар кексгольмцам экземпляр книги и «Памятку» апшеронцев. Начальник 21-ой пехотной дивизии генерал-лейтенант Резвый. Владикавказ.

27 апреля 1901 г. С.-Петербург, Мойка, 56.

Штабс-капитану Адамовичу:

Убедительно прошу изготовить гипсовый слепок с посмертной маски лица императора Петра Великого из музея кексгольмского полка для поднесения как реликвии в дар от апшеронцев 44-му драгунскому Нижегородскому Его Величества полку в связи с 200-летним юбилеем 8 сентября. Генерал-лейтенант Резвый. Владикавказ [554]РГВИА, ф. 297, оп. 1, д. 270, л. 6–17 об.
.

За общественными, архивными и литературными занятиями молодой офицер не забывал и службу, периодически замещая командира роты .

Наезжая летними отпусками в имение в Петровцы, Борис Викторович оттаивал там душой от казарменного быта. Он легко сошёлся с четырьмя детьми отца от второго брака, чем расположил к себе и родителей Елизаветы Семёновны (Семёна Исаевича и Ольгу Фёдоровну), и её родных сестёр — Веру, Таисию и Наталью, иногда приезжавших в миргородскую глушь из Петербурга. С самой Лизой, всего лишь на 2,5 года старше его самого, у Бориса установились особые, тщательно скрываемые друг от друга и тем более от родственников, отношения, на которые могли бы пролить свет многие десятки её писем к нему. Но сохранившиеся в личном фонде Б. В. Адамовича в РГВИА, они, увы, в большинстве своём недоступны исследователю по банальным «техническим причинам».

После смерти отца и переезда летом 1903 года Елизаветы Семёновны с детьми в столицу участие Бориса Викторовича в семейных делах Адамовичей — Вейнбергов стало совсем доверительным. Из писем О. Ф. Вейнберг к Б. В. Адамовичу в Варшаву от 30 марта и 8 мая 1904 года:

…Спасибо за цветочки. Приятный сюрприз. Хорошо бы всем поехать в Петровцы, но мужу скучно в деревне. Не хочет ехать и Тася. А я без неё не поеду. Если бы Вы смогли жить там всё лето, то и мы бы поехали. Удивляет храбрость Лизы ночами в Петровцах. Она Вам часто и много пишет. Целую Вас за хорошее к нам отношение…

Из письма 12-летнего Георгия Адамовича старшему брату в Варшаву от 17 мая 1904 года:

Дорогой Боря! Олюшу уже отпустили из гимназии, счастливая. Меня же отпустят только 20-го. Как поздно! Уроки на лето зададут, но очень мало. Учитель ботаники велел нам собирать гербариум, не менее 25 растений. Это будет совсем не трудно и даже интересно. 14-го, на Коронацию , мы были на островах. Нам очень понравилось. Погода была хорошая, но страшный ветер. Теперь лучше, но довольно холодно.

Вчера в день Святой Троицы были у Тани в Смольном. Она весёлая, рада, что скоро отпускают. Оттуда поехали к бабушке и там гуляли до вечера. Сегодня мы опять едем к ней. Прости, что так долго не писал и что пишу без линеек и транспаранта. Целую Тебя крепко. Любящий Тебя очень Жоржик.

Из письма от 6 июня 1904 года:

Дорогой Боря!

Вот мы и в Петровнах. Ехали очень хорошо. Бабушка, Тётя, Верочка и Тася приехали утром из Петергофа и вместе с дедушкой и Жаком провожали нас на вокзал. Утром в вагоне мы встали очень рано, так как поезд приехал в Москву в 7 утра. Нас встретил И. М. Ильин и повёз к себе пить кофе. Потом мы поехали к Иверской и вернулись к обеду. Поезд отходил в 6 вечера, и Ильин и Штадены нас провожали. Чай мы пили уже в Серпухове.

В Миргороде нас встретили Дядя, Тётя и мужики с подводами. Мы заехали на кладбище, где похоронен папа. В Петровцах нас встретил дядя Саша, который всем нам очень понравился, но у него сегодня вскочил флюс. Дивчина Домна, которую наняла Тётя, кстати сказать, очень способная — в два дня научилась накрывать на стол.

Большая кошка жива, а котят, которых отдали Марусе на сохранение, разодрали голодные собаки! Вечером пришла старая почтальонша и принесла письма от Тебя и Таси. Газет ещё нет. Погода чудная: всё время голубое небо и ни разу не было дождя. Сегодня в первый раз набрали земляники.

Так как у Олюши и Тани нет места, то я пишу от своего и их имени жалобу на Вову. Нам говорили: «Вот поедете в Петровцы, там и покатаетесь на Вовином велосипеде». И вдруг… что же Ты думаешь! Вова нам его не даёт. Просим тебя написать ему убедительное письмо. Сломать мы его не сможем, потому что в Петергофе мы катались на Тасином и Верочкином велосипедах, тем более что двое бегут рядом. Крепко целую Тебя. Очень Тебя любящий Жоржик. Приезжай к нам скорее.

Но штабс-капитан, смиряя плоть, предпочёл войну идиллии летнего отдыха вблизи влюблённой и недосягаемой для него женщины. Перед глазами стоял необъяснимый поступок матери, в 62 года добровольно оставившей мирскую жизнь, уехавшей 4 апреля на русско-японскую войну в Маньчжурию и уже «крещённой» в Харбине первым общением с тяжелоранеными, доставленными из-под Тюренчена.

Неучастие элиты армии в дальневосточной и, как им казалось, быстротечной, победоносной войне, не лишало молодых гвардейских офицеров военного счастья и ратных подвигов на полях сражений. Более того, подобный порыв приобретения бесценного боевого опыта приветствовался и поощрялся производством в следующий чин при зачислении добровольца на место выбывшего в бою армейского командира его ранга.

Сделали свой выбор и два друга-кексгольмца Борис Адамович и Константин Цабель, отправившись 19 июня из Варшавы на далёкую азиатскую войну с неведомым доселе для России и, как показали уже первые бои, непредсказуемо-упорным врагом. Из письма Т. С. Вейнберг Б. В. Адамовичу от 18 июня 1904 года:

…Вчера получили твою неожиданную телеграмму. Ты нас огорчил. Только на днях Лиза писала, что ты принимаешь роту и потому неизвестно, удастся ли тебе просить отпуск в Петровцы. И вдруг такая перемена. Ждём подробностей. Лизу это ужасно опечалит, она так ждёт тебя. И мы радовались, что ты с детьми поживёшь. Знаю, что ты об этом тоже мечтал. Конечно, на всё воля Божья. Пишу в Петровцы, может и туда письмо не успеет. Всплакнули мы вчера. Будем молиться за тебя, и, может быть, Он будет милостив. Не забывай искренне любящую тебя друга Тасю. Дай Бог тебе избежать всего страшного. Ведь ты сам не очень крепкого сложения. Помни о нас всех, знай, что мы горячо любим тебя. Сколько радости доставишь нам, если чиркнёшь словечко…

Из письма О. Ф. Вейнберг Б. В. Адамовичу от 15 июля 1904 года:

…Получила вчера вечером Ваше письмо, а раньше — «открытое» и телеграмму. Мы все любим Вас как дорогого, родного и искренне грустим о Вашем решении. Смотрю на Ваш портрет и плачу. Тася почти всякий день, как многие барышни и дамы, работает в Английском дворце: шьёт, пакует посылки для солдат (гимнастёрка, фуражка, бельё, мешочки с сахаром, чаем, табаком, мелочами)…

Из телеграммы Лизы из Миргорода Борису Адамовичу в Варшаву от 17 июня 1904 года:

КАКИМ ПОЕЗДОМ БУДЕШЬ. ВСТРЕЧУ

Им действительно удалось свидеться и, обнявшись, молча простоять все 15 минут такой скоротечной стоянки на платформе маленького миргородского вокзала.

«Из походного журнала» Б. В. Адамовича:

27 июня 1904 года.

…В небольшой церковке на станции «Вязовая» на Урале я поставил свечу перед Голгофой и молился о тех, кто уже страдает, быть может расставаясь с нами навсегда… Проехали Златоуст и оказались в другой части света. Мы уже не там, где полк и всё родное, мы в Азии, за владения которой воюет Родина — «Окно на Восток, которое едем оправить в железный косяк.

2 июля.

…На ст. Кемчуг встреча с санитарным поездом. Первые жертвы Тюренченского боя. Тихо и задумчиво мы разминулись с этим составом. Обе стороны провожали одна другую грустным молчанием…

13 июля.

…Харбин, река Сунгари. 23 ½ суток в дороге — 8623 версты. Остановились в жилых комнатах 3-этажного каменного здания Управления Красного Креста…

21 июля.

…В 6 вечера выехали поездом в Ляоянь. Миновали Мукден. Страшное скопление людей и обозов. Вода и грязь вокруг. 24-го вечером получили в штабе армии назначение в 123-й Козловский пехотный полк. 25-го к ночи на повозках и под дождём добрались до расположения части и, заменив погибших 18 июля в бою капитанов, приняли с Цабелем командование над 12-ой и 15-ой ротами…

Первая ночь боевого дежурства, датская от романтики войны:

…Холодно, о тёплом климате нет и помину. Дождь сечёт беспрерывно. Часто просыпаюсь и уже с 5 утра не сплю. Кое-где подмочило, тесно, грязно. Между нами, на сырой земле, завернувшись во что-то, спит и подрагивает мой денщик. Неизвестность обстановки. Всё чуждо… Мы стоим у деревни Сафанши на сухом русле реки Шахе, совершенно ровном и покрытом галькой. Полукругом к долине примыкают высокие сопки — остроконечные дикие вершины из монолитных гранитных массивов, где покрытых зеленью, где обнаживших дикие скалы или красные пятна песчаных осыпей. По вершинам всё время ходят облака, моросящие на нас дождём. За горами японцы…

3 августа.

…Сегодня мы шли по маньчжурским дорогам во всём их ужасе периода дождей. То жидкая грязь, то липкая скользящая глина. Люди идут только по краям этих грязевых ванн, роты растягиваются. Передвигаться ужасно тяжело. Парит, как в бане, и опять ливень. Одолели 17 вёрст…

12–13 августа.

…Подъём на Юдягоусский перевал. Впереди шёл бой. Японцы рвались с гор в долину Тан-хэ.

Ужасная, тягостная ночь на 14 августа. Сопку со всех сторон окружил туман. Начался дождь, захлестнуло холодной водой, зазнобило от сырости. Об огнях, кострах и палатках не могло быть и речи… Мы лежали на камнях, кутаясь в накидки. Вода стекала ручьями, внизу в лощине нежданно заревела река… Не выдержав напора противника, 10-й армейский корпус с арьергардными боями отошёл на Ляоянские позиции. И началось сражение…

17 августа.

…Далеко за горами вправо прогремели выстрелы, но гул этого первого залпа не оборвался, как бывало прежде, а слился с новыми ударами и раскатами. Отдавало ли эхо в горах, врывались ли новые батареи в общий страшный хор, только грохот и раскаты росли, сглаживали для уха представление о стрельбе орудий и отдельных батарей и сливались в какой-то потрясающе-кипящий взрывами гудящий рокот… Без устали, без минуты вздоха эта ужасная канонада ревела, стонала, злилась, скрежетала, сея разрушение, гибель и смерть… Две силы бросались глыбами чугуна, свинца и стали…

…В 11 часов слышна жестокая перестрелка. Это не полк, не два — это громадное столкновение передовых пехотных частей. В 7 часов вечера по Божьей милости спустился туман, разразился ливень, тьма и мгла наступили раньше ночи. Стреляли уже только со злобы, не видя друг друга, но всё реже и реже и, наконец, замолкли совсем.

Было ли жутко на сопке? Это не был страх личной опасности, но боязнь неудачи, „скандала“ прозевать врага, позволить захватить себя врасплох, не суметь отбить какую-нибудь безумно-дерзкую атаку японцев…

18 августа.

…Почти без сна прошла и 6-я ночь. Стало быстро светать. Знобило холодком. Нервы были так натянуты, что каждый звук, каждое слово и обращение звучали для меня как-то особенно резко и я чувствовал болезненность любого толчка, вызывавшего меня из инертности. Звук резал ухо, свет щурил глаза, тело болело каждой складкой кожи…

И вдруг началось и у нас..! Музыка пуль как-то взбодрила меня и вызвала полное напряжение сознания и воли. В густом и высоком гаоляне было страшно душно. Солнце ожигало отвесно. Мы буквально продирались через чащу посадок. Крик первого раненого был ужасен. Шли прямо на выстрелы, на смерть.

Сквозь последние раздвинутые стебли увидели тёмные фигуры японцев и на мгновение застыли. И тут же в нас полыхнуло огнём в упор. Рота хлынула назад неудержимым водопадом. О том, чтобы остановить эту лавину, не могло быть мысли. Со стыдом и горечью я повернулся и сбежал по скату до первого уступа. Со мной оказались только четверо солдат из роты и пули, пули… Прострелены китель и шаровары. Как Господь уберёг — только ему и ведомо. И вновь отступление, теперь уже на Мукден.

…По улице тянулась страшная вереница окровавленных искалеченных людей. Раненых несут на плечах, на ружьях, на мешках за четыре угла и за ноги, на полотнищах палаток, на носилках из ружей с перекинутой шинелью. И всё это в крови…»

30 августа.

…От сырости и холода у меня застонали спина и бока, заныли ноги, и я хоть и заснул, но протянул всю ночь в беспрестанном кошмаре, повторяющемся чуть не каждодневно после ляоянских дней. Мне казалось, что рота куда-то ушла, а я заспался, остался один на биваке и опоздаю в дело; и каждую ночь я вскакиваю по несколько раз. Что делать с нервами?..

1–21 сентября.

…Все дни рыли окопы и укрытия для батарей у деревень Интань и Хуньхэпу перед Мукденом…

Из письма Георгия Адамовича брату от 20 сентября 1904 года:

Милый, дорогой Боря! Давно не получали от тебя известий. Теперь мы будем писать тебе не вместе, как раньше, а по отдельности. Это гораздо лучше. Если одно письмо пропадёт, то, по крайней мере, дойдёт другое. Вова — юнкер Павловского военного училища; так странно кажется, что он уже не кадет. Ходит к нам каждые воскресенье и среду.

В гимназии мне дали награду — книгу и похвальный лист, но книга не особенно интересная. Начали учить латинский язык; совсем не так трудно, как я думал, потому что все слова страшно по…. на французский. Третью часть твоего дневника мы ещё не получили. Пиши, как сможешь. Крепко целую, дорогой Боричка. Очень тебя любящий Жоржик.

22 сентября.

…В 5 часов утра, когда заря ещё едва наметилась, а тёмное небо было сплошь усеяно яркими звёздами, рота уже завтракала. Было холодно, вода замёрзла. С рассветом громадный караван гусей потянулся к югу. В 7 часов полк собрался у деревни. Солнце взошло, но ещё не грело. В 7½ мы выступили по Мандаринской дороге, составляя с N-ским полком и артиллерией правый авангард 10-го корпуса. Поля почти не убраны, одиночные печальные китайцы смотрят нам вслед. Переход в 16 вёрст до Сахэпу…

25 сентября.

…Ночь прошла спокойно, ничего, кроме мороза, не беспокоило. Ручей за моим окопом замёрз, и солдаты разбивали котелками лёд, набирая воду. Сводило ноги, трясло…

28 сентября.

…В 5½ на постах, где-то впереди нашего правого фланга, началась перестрелка. Прошло 10 минут, и загремело «ура»… Стала понятна та ужасная картина, которая разыгралась. В темноте, таясь по низинам, неприятель подкрался, залёг и с рассветом двинулся в атаку: сонные люди схватились за ружья, затрещала пальба, но поздно! Враг всё ближе, грянул клич и сошлись на штыки…

29 сентября.

…Ночи между боями! Не они ли останутся после войны самым ужасным воспоминанием? Целый день идёт состязание нервов, заходит солнце, кончился огонь; вздохнёшь и в ту же минуту чувствуешь до чего же велико изнеможение. Хочется лечь, растянуться, закрыться с головой и забыться. Но в окопе полтораста людей сонных, небыстрых умом. Раздастся внезапно банзай — спросонок всё это шарахнется. И один ответчик — ротный командир.

День стоял ясный и ветреный. Вся правая четверть кругозора, ярко освещённого солнцем, была охвачена боем: по небу, быстро распускаясь, неслись дымки разрывов. Как смерчи, ходили взбитые фанатами бурые фонтаны пыли и дыма. Из слившегося в непрестанный гул грома орудий долетало «ура…»

30 сентября.

…Отступали потрясённые впечатлениями боя и измученные бессонными ночами. Колонна двигалась с мучительными остановками, на которых какая-то сила отводила все мысли и заманивала одной, неотразимой и сладкой: опуститься на землю и мгновенно заснуть. Расстроенному мозгу начинает казаться, что всё идёт навстречу и надвигается громадной, давящей массой… Господь не помиловал! Налетели тучи, хлынул осенний ливень, и разразилась неописуемая, бесконечная гроза, точно остановившаяся над нами. Усталость приближалась к отчаянию. И во втором часу ночи люди ложились в грязь один за другим…

1 октября.

…Мы сидели, не показываясь из окопа. Только наблюдатели стояли на флангах, следя за каждым снарядом. Холодно и сыро. Влево от нас и немного впереди отдельной вершиной поднималась Хоутхайская сопка. Клонило ко сну, страшная усталость подавляла впечатлительность. Но звонкий вой своих и японских снарядов непрестанно бередил сознание опасности и безжалостно мучил.

В 2½ часа дня началась ужасная, гремящая, воющая и грохочущая артиллерийская дуэль. Над окопами водворился ад. Одна из шрапнелей разорвалась с таким металлическим звоном, точно в небе повстречались и разбились вдребезги два громадных медных таза, бросив в нас сноп свинцовых пуль. Удар за спиной полыхнул в окоп огнём и гарью. С дымом осыпалось облако выброшенной земли. Нас так тряхнуло и оглушило, что на секунду жизнь была отнята. Сознание вернулось, но только чтобы опять оборваться на втором и третьем таком же ударе…

2 октября.

…К 4-м часам утра разгорелся горячий бой. Было совершенно темно. Японцы стреляли залпами тем огнём, какой можно вести только с последней стрелковой позиции перед ударом в штыки. Наши роты всей первой линии отвечали тем же.

Впереди по всей линии Шахэ всё громче гремело сражение, напоминавшее по громадности пространства и силе огня ляоянские дни…

7 октября Борис Викторович на пределе сил участвовал в бою при занятии деревни Сахэпу. Полное расстройство здоровья (окопная болезнь) вынудили его, пройдя ночью со своим денщиком более 10 вёрст, просить помощи в полевом лазарете на ст. Угольная. И здесь, в Богом забытых сопках, он лицом к лицу встретился с… матерью — сестрой милосердия 26-го подвижного госпиталя.

С 10 октября по 18 ноября капитан Адамович восстанавливал силы в Харбине. На больничной койке его и нашла первая в жизни боевая награда — Орден Св. Станислава 3-ей степени (с мечами и бантом) за отличие в боях с 13 по 25 августа у деревень Цегоу — Юдягоу — Таампин, в Ляоянском сражении, в занятии Сыквантуньской и Нежинской сопок.

По выздоровлении «впредь до вызова на юг» он был прикомандирован к разведывательному отделению Штаба военноокружных управлений Маньчжурских армий, располагавшемуся в здании Управления КВЖД в Харбине.

Из писем Георгия Адамовича брату от 11 и 25 октября 1904 года:

Дорогой, милый Боричка!

Извини, что давно не писал. Олюша напишет на днях. Мы уже больше месяца не получаем от тебя писем и дневников. Зима у нас началась рано: уже выпал первый снег, мороз, но ездят ещё на колёсах. Получили письмо из Петровцы. Собака и кошка живы, и венок на могиле папы, который мы отнесли перед отъездом, сохранился.

Учение моё идёт хорошо. Вова ходит в отпуск исправно, но в 6 утра его надо будить, так как он должен быть в училище к обедне. К лету уже и война, наверное, кончится. Ты вернёшься, и мы все, как Бог даст, поедем в Петровцы. Даже не верится, что это может быть! Очень Тебя любящий Жоржик.

Штабная работа за 490 вёрст от Козловского полка, в котором продолжал воевать лучший друг Константин Цабель, не прельстила Бориса Викторовича. Мы не знаем причин его невозвращения в свою роту после болезни, но в переводе капитана Адамовича поближе к фронту — в штаб 3-ей Маньчжурской армии — свою роль сыграло знакомство его матери (по линии Красного Креста) с командующим — генералом от кавалерии бароном А. В. Каульбарсом. Этот факт косвенно подтверждает телеграмма Надежды Александровны сыну от 22 декабря 1904 года:

МОГУ ГОВОРИТЬ С КАУЛЬБАРСОМ. [577]

А из Петербурга доходили страстные мольбы:

МИЛЫЙ, ДОРОГОЙ, ДВА МЕСЯЦА НЕТ ПИСЕМ. ИЗМУЧАЛАСЬ.
ЛИЗА. [578]

В начале января 1905 года разыскала бывшего командира роты и вторая боевая награда — орден Св. Анны 3-ей степени (с мечами и бантом) за бои в Тахейском сражении: 26 сентября в отряде полковника Соломко, 28-го в отряде генерал-майора Рябинкина, 1 октября в ночном бою на Хоутхайской сопке и 7 октября в занятии деревни Сахэпу.

«Из походного журнала».

19 января 1905 года.

…В штабе тревожное и тяжёлое настроение — вести одна хуже другой. Правый фланг 2-ой армии после боёв с 12 по 16 января при Сандепу отступил. Потери до 12 тысяч. Раненые замерзают и гибнут. Генерал Гриппенберг из-за разлада с Главнокомандующим отказался от командования 2-ой армии и с разрешения императора выезжает в Петербург с докладом…

27 января.

…Годовщина начала войны и ненормальной жизни. Как не поверили бы мы год назад о всех предстоящих несчастьях. Мечтали о походе в Корею, о разгроме неприятельского флота, о наказании азиатов за дерзкое нападение. А сегодня…

К сожалению, Б. В. Адамович, несмотря на общение с пленными японцами и вопреки очевидности, не избежал свойственной подавляющему большинству гвардейских офицеров пренебрежительной и оттого ошибочной и несправедливой оценки упорства и стойкости воинов микадо.

29 января.

…Я с тайной радостью чувствовал, что, невзирая на все их победы и ореол таинственной силы, которыми они окружены, для меня — русского офицера — он не товарищ и не ровня, и я безотчётно и неожиданно для себя самого иначе, как покровительственно, не могу к нему относиться. При общении с ним во мне слышалась наша непобедимость, наше торжество и превосходство духа над сильным только пока, но не навеки врагом…

Приказ «О прикомандировании капитана Адамовича в распоряжение командующего армией барона Каульбарса» пришёл в Штаб тыла армий в период сосредоточения японских войск у Мукдена для решающего сражения.

24 февраля.

…Мы едем «на юг». Уже получено известие, что последние ужасные бои и прорыв фронта завершились отступлением армий вплотную к Хуньхе. Куропаткин перенёс свой штаб в Телин, и Мукден с минуты на минуту может перейти к японцам…

25 февраля.

…Навстречу идут только одни санитарные поезда полные искалеченных людей — розовые бинты «индивидуальных пакетов», перевязанные головы, подвязанные руки, солдаты, опирающиеся друг на друга. Истомлённые, исстрадавшиеся лица… Печальные картины, не бьющие уже по нервам, как в начале войны. Люди наполовину в китайских халатах, в безобразных тулупах. На головах китайские колпаки, у многих тряпки, косынки. Толпа несчастных жалка и, только зная её, можно не спрашивать, кто они?..

1 марта. Ст. Шуанмяодзы.

…Мукден оставлен. У вокзала полного народу формировались поезда. Раненые, которых без конца подвозят с позиций, железнодорожные служащие. На перроне кровь и сброшенные повязки, крики и стоны; на носилках, на одеялах проносят искалеченных; бродят, как тени больные… И тут же маркитанты и буфетчики, разбивая груды ящиков, распродают товары. Покупатели носят в охапках и на штыках колбасы, копчёную рыбу, ящики с сигаретами. На платформы грузят мостовые фермы, железнодорожные стрелки, запчасти, уголь; на них лезут люди с сундуками, кроватями, посудой; садятся на тормозные буферы, на крыши, площадки между вагонами. Вокруг вокзала биваки, обозы, хлебопекарни, горят склады. Солдатам раздают ящики шоколада, толчея. Около 6 вечера ушёл на север и поезд Главнокомандующего.

В голой комнате брошенной квартиры я представился генералам барону Каульбарсу (с конца февраля командующему 2-ой армии, вместо Гриппенберга) и начальнику штаба Рузскому и получил назначение в генерал-квартирмейстерскую часть штаба армии в Маймайкае…

2 марта. Ст. Кайюань.

…Оставлен Телин. Жгли всё — дома, сено, горы муки, овса. Едкий дым, взрывающиеся патроны, груды ящиков продовольствия.

6 марта. Ст. Куанченцзы.

…Наши потери под Мукденом… 89 тысяч, в том числе 21 тысяча пленными. Главнокомандующий Вооружёнными силами Дальнего Востока генерал от инфантерии Куропаткин смещён со своего поста и назначен командующим 1-ой армии. Новый Главком — генерал от инфантерии Линевич…

13 марта. Маймайкай.

…В штаб армии приехал Костя Цабель, с которым мы не виделись 5 месяцев. Испив всю чашу страданий полевого офицера, он уже командовал 4-м батальоном Козловского полка, но как гвардеец отказался от производства в подполковники по армейской пехоте. За бои на реке Шахэ с 5 октября по 5 декабря представлен к Св. Станиславу (с мечами) на шею и бантом в петлицу, а за Мукденские бои — к Св. Владимиру 4-ой степени с мечами…

9 апреля. Ст. Годзядянь.

...Эта война довольно показала нам, как велико значение разведки и военных хитростей. Мы как-то брезгливо отворачивались от этих приёмов мирных попыток обучения войск во время маневров, считая их игрушками и чем-то ниже серьёзной работы. Мы запрещали переодевания, подсылку на биваки неприятельской стороны отдельных разведчиков, перехват депеш с чужих проводов, пользование донесениями невоюющих лиц, захват и допрос пленных и многое другое, что само собой понятно. Но правильно ли это?..

16 мая.

…Цусима. Последняя надежда нашей победы рухнула. Адмиралы Рожественский и Небогатов в японском плену. Грустная нота разочарования и безверия. Война не дала России ни одного бесспорно популярного командующего. Слухи о мирных переговорах…

31 мая.

…Россия и Япония ответили президенту США Т. Рузвельту, что его мирные предложения приемлемы. Не сомневаюсь ни минуты — мир решён. Первое чувство — щемящее и тяжёлое…

1 июня.

…Слух о назначении уполномоченного для первой встречи в Вашингтоне подрывают всякую охоту за что-либо браться. Да и зачем? И смотришь на все наши средства и возможности борьбы как на лекарства, оставшиеся после смерти больного. Мысль о возвращении после позорного мира всех тяготит…

3–6 июня.

…У генерала Мищенко был бой с 4 до 8 утра. Японцы перешли в наступление, сбили его охватом флангов и заняли Ляоянвопу. Мы стоим и только прислушиваемся на две стороны: на японские авангарды и на петербургские слухи. Армия просто затихла…

Из почтовой открытки Веры Вейнберг, сестры Елизаветы Семёновны, от 4 июля 1905 года:

…Поздравляем с Днём ангела. Лиза читает нам твои дневники. Это такое интересное занятие. Володя скоро будет офицером (говорят к Рождеству). Вера.

Задумываясь о причинах полного поражения армии и флота в войне, Борис Викторович, не поднимаясь (в силу своих монархических убеждений) до обвинения правящей династии в случившемся, приходит независимо от опального генерал-адъютанта, бывшего Военного министра и Главнокомандующего А. Н. Куропаткина к аналогичному выводу: «Война требует позиции общества» — напряжения всех сил государства, а не только одной армии. Как бедствие отмечает капитан Адамович поведение призванных в армию из деревень «запасных» — мёртвых духом, враждебных всякому порядку, считающих воинскую повинность насилием, а службу под знаменем — рабством!

В качестве штабного офицера он выезжает с командующим на многочисленные смотры частей армии, ротные полевые учения, показательные артиллерийские стрельбы, осмотры госпиталей или работ по укреплению позиций войск. Во время таких инспекций он близко знакомится: с 26-летним сотником Отдельного дивизиона разведчиков, добровольно, как и он сам, напросившимся на войну в частях Забайкальского казачьего войска, бароном Петром Врангелем (будущим генерал-лейтенантом, последним Главкомом Русской армии); с войсковым старшиной 1-го Читинского казачьего полка — князем Арсением Карагеоргиевичем — братом сербского короля Петра I и дядей будущего короля Югославии Александра I; с прусским принцем Леопольдом-Генрихом, внуком первого германского императора Вильгельма I. Сказались всё-таки курляндские корни предка матери — Клауса Франка.

А вот каким запечатлела его память талантливого военного писателя, спецкора «Русского Инвалида» и будущего атамана Белого Дона:

…П. Н. Краснов выделялся изяществом и свежестью своей жёлтой шведской куртки с серебряными пуговицами, погонами и фуражкой лейб-гвардии атаманского полка; выглядел он серьёзно и озабоченно и, казалось, что непрестанно занося заметки в красивую записную книжку, набрасывал сегодня не такие, как всегда, радужные картины боя…

В конце июля — начале августа 1905 года, уже после начала мирных переговоров с Японией в Портсмуте, капитан Адамович участвовал в последних на этой войне боях. Направленный в качестве офицера штаба армии в отряд генерала Грекова с приказом о проведении усиленной разведки боем японских позиций, он оказался в центре неожиданного опережающего лобового нападения противника на этом участке фронта.

Атака была отбита. И 1 августа в 5 утра отряды генералов Грекова, князя Орбелиани, полковника Орановского, войскового старшины Шимкина прорвали линию фронта. Пройдя по японским тылам и захватив пленных, они успешно выполнили поставленную задачу. Обстоятельный доклад порученца лично командующему о результатах боевой операции вызвал полное его одобрение.

16 августа.

…Мирные переговоры кончены. Уступка — южная половина Сахалина. Сели за обед и не знали о чём говорить. Если кого и радовало известие, то общее чувство обиды, сознание неудачи, бесплодности ужасного жертвоприношения было слишком тягостно, чтобы осмелиться поздравлять друг друга. Не так встречался мир за Балканами победоносными полками.

Армию всё больше охватывает болезнь истомлённых, понурых людей. Повальный тиф собирает свои жертвы и наводит уныние. Только и слышно о заболевших офицерах, сёстрах, врачах. Солдаты «валятся» сотнями… Эпидемия бродит между нами. И становится страшно: неужели суждена и мне эта доля? Для солдат война — стихийное бедствие и зло, неизвестно зачем насылаемое Господом. И как бы она ни кончилась — в конце её они видят только милость и счастье…

20 августа.

…Годовщина боя на Сыквантуньской сопке — одного из ужасных пережитых дней. День в день и минута в минуту с началом вечерней атаки — телеграмма из Петербурга:

БЛАГОДАРЮ БОГА. СЧАСТЛИВА. ЖДУ. ЛИЗА [589] .

После подписания Портсмутского мирного договора барон Каульбарс, назначенный государем к месту прежней службы в Одессе, стал прощаться с армией, определив дату отъезда. Капитан Адамович, занятый оформлением и подготовкой к отправке личного архива командующего, получил предложение присоединиться к его ближайшей свите для проезда до Москвы.

Борис Викторович провёл вечер и ночь в ставшем родным Козловском полку, простился с его офицерами, со своей ротой, с Костей Цабелем, с матерью в госпитале 1-й армии в Херсу и 8 сентября отбыл в генеральском вагоне в Россию.

…Харбин — граница с Китаем — переезд через Байкал на ледоколе-пароме — Иркутск и первое после войны посещение местного театра. На станции «Обь» купил несколько номеров «Русского Инвалида» [590] со своей статьёй «Новое в ротной тактике» (по результатам смотров и учений командующего). Вечером за чаем читал её вслух Каульбарсу: …Дисциплина — религия армии. Одиночная выправка, внутренняя и гарнизонная службы, строй, парад и церемония — остаются полем для муштры, гуманной в приёмах, но неумолимо настойчивой. Офицер — учитель и воспитатель не только в часы занятий, а и во всякое время дня и ночи. В казарме надо только муштровать и учить «приготовительным упражнениям», но всё боевое вынести в поле, в зиму и лето…

Омск — Челябинск — Уфа — Самара — Тула — родной Подольск, где прошло детство, — Пахра — Царицыно — Москва. Поехали к Иверской, поставили свечи, поклонились иконе. Я благодарил за возвращение и, точно лицом к лицу перед Родиной, сказал ей «Прости»…

Прямо перед часовней уличный бунт — забастовка, студенты, жандармы, войска… Вот они! Наши «братья», «сыны отечества», которые 1 ½ года развращали армию! Так прямо и встретились в первую же минуту. В святом Кремле — лампада и венки на месте убийства великого князя Сергея… Обагрённая романовской кровью, мятежная, злобная Москва. [591]