Когда Бэрд вошел в комнату, Сигрен сидеп на диване, сгорбившись и сжав голову руками. Увидев комиссара, он стремительно поднялся. Вид у него был подавленный, под глазами пролегли темно-синие дуги.

— Наконец-то. Вы из полиции? — произнес Сигрен с каким-то облегчением.

Бэрд заметил это, но не стал задумываться, решив прежде всего попытаться снять напряжение.

— Возможно, — улыбнулся он. — А как вы догадались, если не секрет?

Но Сигрен не обратил на тон, каким были сказаны эти слова, ни малейшего внимания.

— Слава богу, — произнес он каким-то вибрирующим голосом, — слава богу.

— Приятно слышать такое, — сказал Бэрд, все еще стараясь перевести разговор в русло более отвлеченных рассуждений. — Люди не тал уж часто радуются нашему появлению.

Но Сигрен и на этот раз не принял «приглашения».

— Вы даже не можете представить себе, что я пережил за эту ночь, — произнес он, нервно поглаживая рукой подбородок, — что я пережил…

Он пристально посмотрел на Бэрда:

— Вы будете вести следствие? Да, господин инспектор… или комиссар?

— Комиссар, — вздохнул Бэрд. — Может быть, присядем?

— Да, да…

Сигрен тяжело опустился на тахту.

«Вряд ли преступник встретил бы меня так, — подумал Бэрд, присаживаясь на единственный стул, стоявший возле письменного стола. — Впрочем, слова есть лишь слова. А я обязан подозревать каждого из них. Посмотрим, как он поведет себя дальше».

Сигрен то и дело нервно поглядывал на комиссара. Бэрд молчал. Наконец, Сигрен не выдержал:

— Я должен что-нибудь рассказать?

— Нет, мне уже все известно, — спокойно сказал Бэрд. — Вам придется лишь ответить на несколько вопросов.

Он помолчал еще немного. Отчасти, чтобы помучить Сигрена (при такой ситуации это всегда полезно), но больше для того, чтобы найти какой-нибудь неожиданный вопрос.

— Давно вы занимаетесь наукой? — спросил наконец Бэрд, прекрасно сознавая убийственную тривиальность этого вопроса, но так и не сумев придумать ничего другого.

Сигрен, напряженный словно спусковая пружина, ответил мгновенно:

— Седьмой год. В сентябре как раз будет ровно семь лет.

— И все это время вы провели здесь, в лаборатории Хэксли?

Вопрос был не лучше первого, но надо же было как-то продолжать.

— Нет, после скончания института — я окончил Мертский технологический — после окончания я работал на морской испытательной станции. Потом познакомился с Девидсом и вот…

— Значит, это Девидс взял вас сюда? — быстро спросил Бэрд, почуяв если не ниточку, то во всяком случае что-то такое, вокруг чего можно было вести дальнейший разговор.

— Да, Девидс рекомендовал меня господину Хэксли, — без всякого энтузиазма ответил Сигрен.

— Вы этим недовольны?

Сигрен пожал плечами.

— Нет, почему же? Здесь неплохо платят.

— А чем знаменит Девидс? — поинтересовался Бэрд. — Вы уж извините меня, но в этой области я довольно слабо осведомлен.

— О, Девидс был выдающимся физиком, — явно думая о чем-то другом, произнес Сигрен. — Он доказал знаменитую теорему о слабом изоморфизме локальных структур. Вы, вероятно, слышали?

— Хоть я немного в физике и разбираюсь, — улыбнулся комиссар, — но если и понял из этого хоть что-нибудь, — то разве что слово «теорема».

Сигрен промолчал.

«Странно, все-таки, — подумал Бэрд, — почему этот еще совсем молодой ученый так говорит о науке? Без энтузиазма?»

— А вы любите свою работу? — поинтересовался он.

— Работу? — переспросил Сигрен. — Работа как работа. Это моя профессия.

Он говорил безразлично, даже обреченно. Комиссар внимательно посмотрел на Сигрена. Он вдруг ощутил, как из-за стены скучных анкетных сведений об этом человеке начинает проступать что-то живое.

— Я вижу, вы не слишком удовлетворены? — сочувственно спросил он.

Сигрен поднял глаза.

— Это совсем не то, о чем я мечтал, когда поступал в институт, — произнес он тихо. — В колледже я все время был первым по математике. Учителя предсказывали блестящее будущее. Да дело не в них. Я сам ощущал, как легко пульсируют мысли в моем сознании. Чувствовал, что могу решить любую задачу. Впрочем, вероятно, все это не имеет отношения к делу?

— Нет, нет, — быстро сказал Бэрд, — продолжайте. — Я слушаю вас с большим вниманием.

— Возможно, все и было бы хорошо, но после колледжа меня призвали в армию. Два года муштры, нелепых приказаний. Из меня упорно пытались сделать некое автоматическое устройство. Я вытерпел, прошел через все это. Поступил наконец в институт. И вдруг с ужасом почувствовал, что голова уже не та. Что-то все-таки они из меня вытряхнули. Я по-прежнему хорошо запоминал, но думать стало тяжело. Былая ясность исчезла. Решение любой задачи, даже сравнительно простой, стало для меня мучением. Надо было бы, конечно, все бросить, заняться чем-то другим — я не решился. Потом жена, дети.

— Но ведь это же чистейшая психология, — заметил Бэрд. — Ваш мозг остался прежним. Вы просто потеряли веру в свои силы. Уж поверьте моему опыту.

— Я сам старался убедить себя в этом. Но увы, безуспешно. Я стал бездарным тугодумом. — Сигрен в упор посмотрел на комиссара. — Вы первый, кому я в этом признался. От них, — он мотнул головой в сторону двери, — от них, разумеется, я все скрываю. Не знаю, почему я вам рассказал.

«Странное все-таки существо — человек, — думал Бэрд, с интересом глядя на Сигрена. — Странное и загадочное. Нельзя же, в самом деле, стать тупее за два года. Можно кое-что позабыть, потерять навык, но утратить талант, способности… Просто происходит нечто вроде короткого замыкания. В мозгу что-то переключается. Просто? — Бэрд усмехнулся. — Попробуй переключить „это“ обратно… Как? Каким образом?»

В памяти комиссара невольно всплыла недавняя история с Понти Дауэном, Понти, хороший знакомый Бэрда, известный легкоатлет, чемпион страны, легко прыгал в высоту за два двадцать. Но года полтора назад во время соревнований Дауэн неудачно приземлился и повредил руку. Травма была не очень серьезна, но несколько месяцев Дауэн не смог ни выступать, ни тренироваться. Вылечившись, Понти возобновил тренировки и стал быстро набирать форму. Казалось, все идет отлично. Но вдруг обнаружилось странное препятствие. Странное и непонятное. Понти, даже с еще большей легкостью, чем прежде, брал два метра. Но стоило только поднять планку хотя бы на сантиметр выше, как он неизменно сбивал ее. То самое «короткое замыкание». Понти был в отчаянии. И неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не случай. Однажды судьи, устанавливая планку на двухметровой высоте, ошиблись. После того как Понти четко взял два метра, высоту проверили. И оказалось, что она была на пять сантиметров выше. Узнав об этом, Дауэн словно преобразился. Он тут же легко взял два десять и два двадцать и даже сделал попытку побить мировой рекорд. Переключение произошло. Но кто может подсказать, каким способом произвести его в других случаях?

— Дело в том, — вновь заговорил Сигрен, — что я… неудачник. За какое бы дело ни взялся, никогда не могу добиться чего-нибудь стоящего. И вообще, со мной все время что-нибудь случается. Какие-то неприятности.

— Напрасно вы обобщаете, — возразил Бэрд. — Неприятности бывают у каждого. И, пожалуй, нет такого человека, у которого в жизни не было бы целых периодов сплошных неудач.

— Нет, — мрачно сказал Сигрен. — Это свыше. Такова уж моя судьба. И тут ничего нельзя поделать.

Это было сказано с такой зловещей убежденностью, что Бэрд содрогнулся.

— Глупости! — сказал он резко. — Глупости. Уж поверьте мне, я многое повидал в жизни и убедился: все зависит от самого человека. Все в наших собственных руках — и успехи, и неудачи.

— Возможно, у вас и есть основания так думать, — печально сказал Сигрен. — А мне так написано на роду. Это я знаю совершенно точно.

— Но как вы мэжете это знать? — воскликнул Бэрд. — Откуда?

— Видите ли, я об этом никогда никому не говорил. Даже жена не знает… Мне гадалка предсказала. Еще до того, как я поступил в институт.

— Странно, — удивился Бэрд. — Гадалки обычно предпочитают предсказывать что-либо, приятное. Иначе они рискуют потерять клиентуру.

— Это шарлатаны. А то была настоящая гадалка. Колдунья.

Бэрд ощутил зловещий холодок.

— Неужели вы всерьез верите в это? — спросил он, глядя Сигрену в глаза.

— Все, что она предсказала, исполнилось. К сожалению.

— А не кажется ли вам, что вы просто поддались внушению и это парализовало вашу волю?

Сигрен безнадежно махнул рукой и ничего не ответил.

Все же Бэрд решил не оставлять затронутой темы. Он не впервые имел дело с учеными и успел убедиться, что поступки этих людей, в особенности физиков, нередко определяются самыми отвлеченными соображениями чисто научного и философского характера. Поэтому, имея дело с учеными, комиссар никогда не упускал случая по возможности выяснить их жизненную философию. Это на многое проливало свет и нередко помогало понять подлинные пружины тех или иных событий.

Сейчас как раз представлялся удобный случай. К тому же, судя по высказываниям Сигрена, этот молодой физик был религиозным человеком. Комиссар хорошо знал, что если есть труп, то до тех пор, пока дело не расследовано до конца, никогда нельзя полностью сбрасывать со счета возможность убийства. Даже в тех случаях, когда подобная версия представляется маловероятной. А раз так, немаловажную роль могли играть и религиозные мотивы. За свою долгую практику Бэрду пришлось повидать немало жертв религиозного фанатизма.

— Простите, — начал Бэрд, — это несколько абстрактный вопрос, но уж поскольку у нас зашел такой разговор. У меня сложилось впечатление, — комиссар тщательно подбирал слова, — что вы допускаете существование бога?

Однако Сигрен не удивился.

— Допускаю, — сказал он. — Более того, я глубоко верю в его существование.

— Но как же? — замялся Бэрд.

— Вы, должно быть, хотите спросить, как это совместимо с физикой? Именно в физике можно прочитать буква за буквой всю картину божественного творения.

— Значит, вы всерьез допускаете, — переспросил Бэрд, — что все законы нашего мира сотворены некой божественной силой?

— Да, — подтвердил Сигрен. — Они определены богом. Его творческой силой. И не только законы, но и все события.

«Интересно, — отметил про себя комиссар. — Подобная философия может далеко завести. Ведь она, по существу, освобождает человека от моральной ответственности за свои поступки».

Бэрд с любопытством взглянул на Сигрена. Сам-то он всегда думал, что именно современная физика прямым путем ведет к безбожию. В действительности же все обстояло, видимо, гораздо сложнее. Однако сейчас комиссар решил на время оставить эту тему, чтобы при случае все же к ней вернуться.

— Скажите, господин Сигрен, — мягко спросил он — за эти семь лет вам приходилось решать какие-либо сложные задачи? Может быть, делать открытия?

Сигрен несколько помедлил с ответом:

— Браться за трудные задачи я просто не решался. А открытия? Ну какие же могут быть открытия, если я просто вычислял то, что мне поручали Хэксли или Девидс?

— А мне Хэксли говорил, — возразил Бэрд, — что подобные вычисления здесь главным образом выполняет Сойк.

Сигрен пожал плечами.

— Разве вы этого не знали? — в свою очередь удивился комиссар.

— Я никогда особенно не интересовался, чем занимаются другие сотрудники.

Бэрд почувствовал, что разговор грозит иссякнуть.

— Ну, хорошо, — сказал он. — А проблема, из-за которой я оказался здесь. Ее-то вы, вероятно, пытались решать?

— Кое-что прикидывал. Но только для того, чтобы разобраться в вопросе. Составить представление. Заниматься же этим всерьез я считал совершенно бесполезным. Во всяком случае, мне эта проблема не по зубам.

— А Девидс?

— Что — Девидс?

— Как относился к этой задаче Девидс?

— Девидс тоже был настроен скептически.

— А не кажется ли вам, господин Сигрен, — медленно произнес Бэрд, интуитивно ощутив, что они приблизились к чему-то заслуживающему внимания. — Не кажется ли вам несколько странным что при этом своем скепсисе Девидс взял да и решил задачу?

— Не знаю, — растерянно произнес Сигрен. — Я как-то об этом не думал. Вероятно ему пришла счастливая мысль. Так бывает. А может быть, и откровение свыше.

— Давно вы в последний раз говорили с Девидсом на эту тему? — спросил Бэрд, припомнив кое-что из магнитофонной записи и решив, что не грех проверить Сигрена, расставив ему небольшую ловушку.

— Не помню, — неуверенно сказал Сигрен. — Кажется, это было с месяц назад.

— С месяц? — переспросил комиссар, глядя Сигрену прямо в глаза.

Сигрен медленно отвел глаза.

— А как же уравнение, уравнение с дельта-оператором? — неторопливо продолжал Бэрд. — Разве оно не имеет отношения к этой задаче?

— Уравнение? — Сигрен с явным беспокойством посмотрел на комиссара. — Была у меня одна… одна идея… — Он осторожно подбирал слова, словно опасался сказать что-нибудь лишнее. — И я действительно советовался с Девидсом.

Сигрен замолчал и выжидательно поднял глаза.

— Тот листок с пометками Девидса, — жестко сказал Бэрд. — Где он? Я хотел бы на него взглянуть.

— Он на столе, — пробормотал Сигрен, окончательно смешавшись.

«Почему он хотел от меня скрыть, что заходил с этим к Девидсу вчера?» — подумал комиссар, пробегая глазами листок, испещренный математическими значками.

В верхней части страницы было несколько строчек, неровно и размашисто написанных синими чернилами. Ниже следовали карандашные пометки мелкими, каллиграфически написанными буквами. Потом — опять чернила и в самом низу снова две строчки карандашом.

— Карандашом писал Девидс? — спросил Бэрд, вспомнив о карандаше, найденном в кармане умершего.

Сигрен молча кивнул.

Комиссар еще раз внимательно проглядел листок. Взгляд его задержался на второй записи чернилами. В ней было очень много помарок. Сигрен зачеркивал, начинал писать что-то новое, потом опять зачеркивал и возвращался к написанному раньше. Даже не обладая математическими познаниями, можно было сказать, что автор напряженно и мучительно размышлял над этими строчками. Но размышления требуют времени…

«А что, если…» — мелькнула у Бэрда неожиданная мысль.

Он украдкой посмотрел на Сигрена. Тот сидел неподвижно, сцепив руки, и без всякого выражения смотрел куда-то в пространство.

— Вы заходили вчера к Девидсу второй раз? — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес комиссар.

Сигрен побледнел.

— Зачем? — настойчиво спросил Бэрд, теперь уже совершенно уверенный, что попал в точку.

— Я хотел… хотел еще раз посоветоваться. Что в этом особенного?

— Почему же, в таком случае, вы скрыли это от своих товарищей и от меня?

Сигрен опустил голову.

— Боялись, как бы они не подумали, что вы были там последним?

— Да.

— А вы не были последним?

— Не знаю.

Теперь взгляд комиссара был прикован к двум последним карандашным строчкам.

— Значит, когда вы уходили во второй раз, Девидс был еще жив?

Сигрен вскочил, словно подброшенный неожкиданно распрямившейся пружиной.

— Вы тоже допускаете, что он мог умереть при мне?

— Пока это только гипотеза, — спокойно сказал Бэрд. — А что такое гипотеза, вы должны знать не хуже меня. Но не скрою, у этой гипотезы есгь известные основания. Вот взгляните.

Он протянул Сигрену листок с формулами.

— Обратите внимание на последнюю карандашную строчку. Вам не кажется, что она как-то странно обрывается?

Сигрен дико посмотрел на Бэрда.

— Просто Девидс вдруг положил карандаш и сказал: «Впрочем, скорее всего все это чепуха». Я очень хорошо помню.

— Это ваша версия, — все так же спокойно произнес комиссар. — Если разрешите, я оставлю этот листок у себя.

Он аккуратно сложил бумагу вдвое, потом еще раз и спрятал в карман.

— А вы не помните, в котором часу ушли от Девидса?

— Очень хорошо помню, — с готовностью сообщил Сигрен. — Было пятнадцать минут третьего.

— Пятнадцать минут третьего, — повторил комиссар, на всякий случай отметив про себя, что, по словам Хэксли он нашел Девидса мертвым без пяти минут три.

— И вовсе не обязательно имение я был последним, видевшим Девидса, — торопливо добавил Сигрен, словно испугавшись, что комиссар уйдет. — Ведь оставалось еще четверть часа.

— Четверть часа? — заинтересовался Бэрд. — До чего?

— Видите ли, господин комиссар, каждый день с половины третьего до трех у нас небольшой перерыв — мы пьем чай. Девидс любил делать это в одиночестве. Стакан чаю и сдобная булочка. И в эти минуты его обычно никто не беспокоил.

— Хорошо, — сказал Бэрд. — Благодарю вас, господин Сигрен. Извините, что потревожил.

— Как, вы уже уходите? — волнуясь, спросил Сигрен.

Комиссар развел руками.

— Но ведь за эти пятнадцать минут, — робко напомнил Сигрен, — к Девидсу мог зайти кто-нибудь еще.

— Мог, — согласился Бэрд — Но мог и не зайти.

— Что же мне делать? — окончательно сникнув, тихо спросил Сигрен. — Вы, должно быть, подозреваете меня? Ну, конечно же — этим и должно было кончиться, — добавил он обреченно.

— Я советую вам хорошенько все обдумать, господин Сигрен, — официальным тоном произнес комиссар. — Хочу вам напомнить, что если бумага будет возвращена, ваш шеф согласен замять дело. Можно даже все так устроить, что и ваши товарищи ничего не будут знать. У вас есть сутки. Завтра утром мы встретимся еще раз.