В кабинете Девидса было полутемно. Хэксли подошел к окну и, потянув за шнурок, поднял плотную, почти непрозрачную штору.

— Девидс любил работать при электрическом свете, — пояснил он.

Бэрд огляделся. Ничего особенного — обычный кабинет. Минимум обстановки. У одной из стен низкий письменный столик на тоненьких ножках. На его матовой поверхности лампа с допотопным зеленым абажуром, авторучка, воткнутая в причудливую подставку, пустой стакан. Рядом со столом кресло с мягкой высокой спинкой. Тут же простая полка, на которой в беспорядке валялось несколько потрепанных книг. В противоположном углу застекленный шкаф, доверху заполненный аккуратными книжными рядами. Стены увешаны портретами известных ученых с размашистыми автографами. Кроме того, в комнате стояло еще два стула без спинок да на полу лежал пестрый синтетический коврик.

— Скажите, господин Хэксли, — спросил Бэрд, — что произошло после того, как вы обнаружили Девидса мертвым?

— Я немедленно пригласил врача из мэрии. Он осмотрел Девидса и, удостоверив смерть, вызвал санитаров. Девидса увезли. Вот свидетельство, — Хэксли полез в карман — Нет, нет, не нужно, — остановил его Бэрд — Скажите, приезжал врач, вносили носилки, выносили труп — и никто из ваших сотруднжов ничего этого не заметил?

— Мэри видела, разумеется. А что касается теоретиков, они в это время находились в своих комнатах и ничего не слышали. У нас хорошая звукоизоляция.

Бэрд несколько раз прошелся по кабинету Остановился возле письменного стола Девидса.

— А вам не приходило в голову, господин Хэксли, что Девидс после разговора с вами мог просто положить бумаги в карман? Скажем, по рассеянности.

— Перед тем как отправить тело в морг, мы с врачом проверили карманы, — сказал Хэксли. — Видите ли, у Девидса нет родственников и поэтому… одним словом, бумаг мы не нашли.

— А что-нибудь было?

— Только карандаш и записная книжка, в которой лежало шесть кларков. И еще несколько лемов в карманах.

— Так. А скажите, эти пропавшие бумаги, что они собой представляли? Какие-нибудь листки, или блокнот, или…

— Это была пара обыкновенных листов для пишущей машинки.

— Два листа? — удивился Бэрд.

Хэксли усмехнулся.

— Иногда величайшие открытия умещаются в несколько строчек.

— Спасибо, господин Хэксли. Я узнал все, что было нужно. А теперь, прежде чем встретиться с вашими сотрудниками, я хотел бы кое-что обдумать…

— Понимаю Мой кабинет к вашим услугам, комиссар.

— Я предпочел бы остаться здесь, господин Хэксли, если вы не возражаете — Бэрд виновато развел руками — Такой уж у меня метод пытаюсь вжиться в обстановку.

Хэксли испытующе посмотрел на комиссара, но Бэрд спокойно выдержал его взгляд.

— Как вам будет угодно, комиссар, — Хэксли направился к двери — Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в моем кабинете Желаю успеха. И да поможет вам Бог.

Бэрд подождал ровно столько сколько нужно было, чтобы Хэксли добрался до своего кабинета, потом выглянул в гостиную и, убедившись, что там никого нет, плотно притворил дверь Он подошел к окну и внимательно осмотрел стекло и раму. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: с этой стороны проникнуть в кабинет невозможно.

Бэрд медленно прошелся вдоль стен. Прочитал две-три надписи на портретах — обычные дежурные слова «Дорогому Девидсу на добрую память», «В знак уважения», «Дорогому коллеге».

Затем заглянул в шкаф и довольно долго изучал названия на корешках книг. Покончив с этим, он направился к письменному столу. Потрогал подставку с автоматической ручкой, включил лампу. Вытащил из кармана носовой платок и, с профессиональной осторожностью взяв за краешек стакан, долго вертел на свету. Потом аккуратно собрал несколько валявшихся на столе хлебных крошек, завернул их в бумажку и спрятал в карман.

Завершив эти операции, Бэрд опустился в кресло и принялся изучать записную книжку Девидса. Это был обыкновенный карманный календарик на каждый день. Но записей не было, лишь кое-где попадались ничего не значащие карандашные пометки. Только над 14 августа четкими каллиграфическими буквами было выведено: «Ленгли. 10 лемов. Булочка».

Бэрд некоторое время задумчиво смотрел на непонятную запись, потом медленно долистал книжду до конца. Остальные странички были чистыми.

С выработанной годами службы методичностью комиссар взялся за обложку. В задней крышке он не обнаружил ничего интересного. Но, взглянув на переднюю, сразу заметил, что с ее внутренней стороны подкладка отстала, образовав нечто вроде небольшого карманчика. Бэрд осторожно засунул туда палец и бережно извлек наружу сложенный вдвое синий прямоугольничек. Развернул его. Это был билет в филармонию на вечерний концерт 14 августа, концерт Боровского.

Бэрд спрятал билет не прежнее место и, заложив ногу за ногу, откинулся на спинку кресла.

«Ничего не скажешь, довольно необычная история», — подумал он.

Бэрд закрыл глаза и на некоторое время отключился. Он всегда поступал так, когда заканчивал знакомство с обстоятельствами дела и готовился приступить к расследованию. Этот прием неизменно приносил хорошие результаты. В наступавшем потом прояснении факты оценивались, сопоставлялись — и все вставало на свои места.

Просидев неподвижно около получаса, Бэрд открыл глаза и, как после долгого сна, сладко потянулся, уселся в кресле попрямее и, снова положив ногу на ногу, произнес вслух:

— Ну, хорошо…

Это был как бы условный сигнал, по которому опять начинало работать сознание.

«Хорошо, — еще раз повторил Бэрд, теперь уже про себя. — Что мы имеем? Исчез важный документ. Исчез сразу после того, как человек неожиданно умер. Дело в общем-то обычное — кто-то мог воспользоваться вдруг подвернувшимся удобным случаем. Но Девидс умер сразу же после того, как сделал чрезвычайно важное открытие. Это — уже совпадение, а в любом совпадении всегда есть нечто настораживающее. Впрочем, вполне возможно, что оба эти события — открытие и смерть — каким-то образом связаны друг с другом: смерть могла явиться результатом перенапряжения или, наоборот, нервного спада, наступившего после того, как задача была решена. Так. Но куда могли исчезнуть записи?»

Бэрд пододвинулся к столу, оперся о него локтями. «Быть может, их зачем-то спрятал перед смертью сам Девидс. В таком случае, куда? В этот книжный шкаф?»

Бард легко вскочил, подошел к шкафу, внимательно осмотрел его со всех сторон. Дверцы были заперты на ключ и по довольно толстому слою пыли, скопившейся на краях замочной скважины, можно было определить, что их не открывали уже много дней. Убедившись в этом, Бэрд на всякий случай приподнял лежавший на полу коврик. Но под ним тоже ничего не было. Он прошелся вдоль стен и методично заглянул за каждую фотографию. Тоже ничего. Больше ни одного подходящего места для тайника в кабинете не было.

Оставалась еще гостиная. Бэрд открыл дверь, — там стояли только простой голый стол и несколько обтянутых пластиком кресел.

Закончив осмотр, Бэрд вернулся в кабинет и вновь опустился в кресло.

«Да и зачем бы Девидсу вдруг понадобилось прятать бумаги, — продолжал рассуждать комиссар, — если он только что уже показал их Хэксли и начал знакомить его со своим открытием? Маловероятно. Следовательно, бумаги кто-то взял! Кто? Мэри отпадает, поскольку она в этот промежуток времени к Девидсу не заходила. Это подтверждает сам Хэксли. Остаются четверо теоретиков и… Хэксли. Хэксли, видимо, тоже отпадает, иначе зачем бы он стал обращаться к комиссару полиции. Значит, кто-либо из ученых».

Бэрд зябко передернул плечами. Конечно, преступление не должно оставаться безнаказанным. Но в самом его раскрытии всегда есть нечто отталкивающее, разочаровывающее. Вдруг выясняется, что тот или иной человек совсем не таков, каким казался, что у него есть «обратная», никому неизвестная сторона…

«Да, как это ни грустно — один из четырех».

Правда, существовало одно довольно любопытное обстоятельство. Еще когда Бэрд прослушивал магнитофонные записи, ему показалось, что запись первой беседы как-то слишком резко обрывается. По смыслу разговор был явно не окончен. Конечно, могло случиться, что просто не хватило пленки. Хотя обрывалась запись не на полуслове, как можно было бы ожидать при случайном окончании пленки, а на законченной фразе. Впрочем, все это могло быть следствием самых обычных совпадений.

Все же Бэрд не случайно взял пленки у Хэксли. Он хотел кое-что проверить.

«Ну, ладно, — снова начал размышлять комиссар. — Допустим, что пленка действительно отрезана уже после того, как произведена запись. Что из этого следует? Видимо, Хэксли отрезал что-то такое, чего я не должен услышать. Что? И почему он все же рискнул прокрутить мне эту пленку? И разве слова, сказанные однажды, не могут быть кем-то повторены еще раз в беседе со мной? Это либо очень серьезно, либо, наоборот, пустяк, не стоящий внимания. Но сейчас не имеет смысла гадать. Подумаем лучше о предстоящих встречах с этими учеными. Они предупреждены и, несомненно, тоже готовятся. Это и хорошо, и плохо… Хорошо потому, что напряженное ожидание выбивает человека из колеи, способствует ошибкам. Плохо — так как они будут настороже. Значит, лучше всего говорить с ними на отвлеченные темы… И, во всяком случае, с каждым по-разному. А Сойка, как самого подозрительного, по словам Хэксли, пожалуй, оставим напоследок».