Рене по прозвищу Резвый

Кондаурова Елена

Мог ли Рене знать, чем обернется побег из семинарии? Знал бы, может, сидел смирно и слушал святых отцов.

Шутница-судьба одарила парня своей улыбкой, и ветер странствий подхватил и унес в Новый Свет, где юного барона де Гранси ждали тяжелые испытания и кровавые сражения, настоящая дружба и встреча с морской девой.

Корсары даже избрали Рене своим капитаном, он заполучил гору золота. Хотя, что золото? Блестящий металл, и только…

 

Глава 1

Дверь за спиной Рене глухо стукнула, в замке два раза повернулся ключ. Снаружи послышались шаркающие удаляющиеся шаги. Рене с тоской оглянулся на запертую дверь, прошел к топчану и привычно завалился на соломенный матрас. За время обучения в семинарии он столько раз попадал в карцер, что чувствовал себя здесь почти как дома. Хм… почти, но все-таки не дома. А если его и из-за сегодняшней выходки отсюда не выгонят, то дом будет потерян для него навсегда.

Из-за окошка доносились хорошо знакомые звуки семинарской жизни — топот и разговоры возвращавшихся с мессы семинаристов, окрики их наставников, звон колокола, лай собак вдалеке. Рене от души их ненавидел. Даже собачий лай, хотя собаки и не имели никакого отношения к семинарии.

Рене повернулся на бок. Мрачная решимость, которая помогла ему устроить непотребство в храме, потихоньку уходила, и к Рене возвращалась привычная жизнерадостность. Все будет хорошо. Он все сделал абсолютно правильно. Из семинарии выгоняли и за гораздо более мелкие провинности, а уж за рассыпанные и раскатившиеся по всему храму просфоры его точно отсюда выставят. И отец ничего не сможет поделать, ему придется смириться с тем, что его обет не будет исполнен. Потому что просфоры — это серьезно. В некоторых монастырях разлитое вино для причастия предписывалось собирать губами, а на допустивших подобное накладывалось строгое наказание. Рене был всего лишь семинаристом, и его вполне устроило бы исключение.

Он невольно усмехнулся, вспомнив ужас на лице отца Ансельма, когда тот смотрел на катящиеся под ноги прихожанам просфоры. Все остальные были в не меньшем шоке, но, к счастью, никто не заподозрил, что он сделал это нарочно. И слава богу. Тогда отец бы его точно проклял.

Рене благодарно перекрестился, что в его глазах совершенно не выглядело нелогичным. Он же не был каким-нибудь еретиком, он искренне верил в бога, просто не хотел становиться священником, а это разные вещи.

Быть священником в понимании Рене означало заниматься почти бесполезным делом. Все эти обряды, ритуалы, песнопения, проповеди — они совсем его не трогали и представлялись редким занудством. Разве это достойное мужчины дело? Как Рене ни старался, он не мог представить себя священником. Вот он ходит в рясе, служит мессу, исповедует, причащает… Нет, не мог, и все. Церковные дела и раньше мало интересовали Рене, а теперь, после трех лет обучения, когда он познакомился со всей, так сказать, подноготной, по своей воле он бы и в церковь лишний раз не зашел, не то чтобы посвятить ей жизнь. Да, он признавал, что церковь нужна, что она важна, но полагал, что она как-нибудь обойдется без него. Право слово, ничего не потеряет.

Постепенно в камере становилось темнее и холоднее. Рене подтянул колени к животу, а ладони спрятал под мышками, чтобы сохранить тепло.

Он был уверен, что господь Иисус обязательно поймет и простит его за то, что ему пришлось сегодня сделать. Ничего другого не оставалось. Через несколько дней учеба закончится, и настанет время принимать сан, а, как видит тот же Иисус, Рене к этому совершенно не готов. Иисус знает, что нельзя заставлять становиться священником против воли, а именно это с ним и собираются проделать.

С ним! С Рене де Гранси, старшим сыном барона де Гранси, наследником замка де Гранси и самого крупного поместья во всей Нормандии! И все из-за глупого обета, который отца угораздило принести Пречистой Деве. Рене захлестнула привычная злость. Да, наверное, он несправедлив к отцу, тот принес свой обет в благодарность за спасение жизни, и все равно. Не мог принести какой-нибудь другой! Хотя бы имя заменить! Ведь у него было и есть еще целых три сына — Жерар, Пьер и Луи, которым, как младшим братьям, вполне подошла бы церковная карьера.

Нет, Рене, конечно, любил отца и злиться начал далеко не сразу. Сначала он не хотел его разочаровывать и первое время после поступления в семинарию даже честно пытался смириться и принести себя в жертву отцовскому безрассудству. Но это оказалось выше его сил. Даже на осла нельзя навешивать ношу, которую он не в состоянии унести.

Как же Рене тогда сожалел, что родился старшим из всех детей своего отца! То, что раньше являлось предметом гордости, стало проклятием. Ночами он представлял, как было бы здорово, если бы он был вторым сыном, как Жерар, или третьим, как Пьер. Или даже четвертым, как малыш Луи. Тогда не пришлось бы уезжать из дома, учиться тому, к чему не лежала душа, и злиться на отца.

Но не в характере Рене было долго предаваться мечтам. Его деятельный ум быстро сообразил, что постоянное нарушение распорядка и отсутствие успеваемости святые отцы вряд ли одобрят, и у него появится шанс на отчисление. Конечно, все это нужно было проделывать осторожно, чтобы не перегнуть палку. Иначе отец, известный на всю округу своим крутым нравом, мог в порыве гнева и отречься от непутевого отпрыска, а в планы Рене это не входило. Он всего лишь хотел, чтобы отец понял, что церковная стезя — не для его старшего сына, и вернул Рене домой.

К сожалению, планы, даже самые прекрасные, имеют привычку не исполняться, а если и исполняются, то не так, не тогда и не с тем, с кем нужно. Семинарское начальство, очень строгое к остальным ученикам, как будто временно слепло и глохло, когда в поле его зрения попадал Рене де Гранси. Нарушения и проделки, за которые других отчисляли без промедления, почти всегда сходили ему с рук, оборачиваясь наказаниями только в том случае, когда на них ну совсем нельзя было закрыть глаза.

Рене подозревал, что без отца тут дело не обошлось. Наверняка барон пожертвовал семинарии крупную сумму денег, чтобы выучили его строптивого сына и помогли ему исполнить обет. Матушка потом подтвердила его подозрения. Отец действительно заплатил попам.

За это Рене тоже сильно злился на него. Отдать церкви деньги в то время, как имение отчаянно нуждалось в них после двух неурожайных лет! Как он мог? Неужели этому золоту не нашлось бы в Гранси лучшего применения?

Матушка, кстати, особа весьма здравомыслящая, с самого начала была против этой затеи с семинарией. Рене как-то случайно подслушал их разговор с отцом прямо перед своим отъездом. Матушка горячо уговаривала супруга не ломать жизнь их старшему сыну.

— Ты совершаешь большую ошибку, Сезар, — говорила она. — Ты поступаешь жестоко. Рене наш первенец, и ты лишаешь его всего, что принадлежит ему по праву. Но самое ужасное даже не в этом. Ты обрекаешь Рене на жизнь, которая ему совершенно не подходит. Он не сможет быть священником, неужели ты этого не видишь? Если уж ты не хочешь отказаться от своего обета, отправляй в семинарию Жерара. Или Пьера. Или даже Луи, когда подрастет. Хотя у меня и из-за них сердце будет кровью обливаться, но Рене — это просто невозможно! — кричала матушка. — Мальчик будет несчастен всю жизнь, и только ты будешь в этом виноват!

Баронесса де Гранси так умоляла и плакала, что смягчилось бы даже каменное сердце. К сожалению, сердце барона де Гранси было намного тверже камня. Он уперся как бык.

— Я едва не погиб, — отвечал ей отец. Я был уже одной ногой в могиле, — горячился он. Я болтался в воде несколько часов и уже не чувствовал ни рук, ни ног. Я готов был на все, что угодно, только бы прекратилась эта пытка. И когда я, почти захлебнувшись, взмолился Пресвятой Деве, я вдруг почувствовал, что она меня слышит. Понимаешь, Матильда, я чувствовал Ее рядом с собой, в том холодном море, среди обломков нашего корабля! И тогда, я не знаю, кто вложил мне в сердце эти слова, я пообещал ей, что отдам нашего старшего сына церкви, если она мне поможет. И тут же, Матильда, понимаешь, тут же появилась лодка с рыбаками. Скажи спасибо, что я не отдаю Рене в монастырь. Я же сам вижу, что этот шалопай не приживется среди монахов. А священник — это не так страшно. Он даже сможет сделать карьеру.

Матушка все равно плакала и говорила, что он разбивает ей сердце.

Неизвестно, по этой причине или нет, но здоровье матери после отъезда Рене стало стремительно ухудшаться, и она умерла как раз на первую годовщину его пребывания в семинарии.

За это Рене отца иногда ненавидел.

За стенами глухо ударил церковный колокол. В это время семинаристы обычно шли обедать, но ему ничего подобного сегодня не светило. Наказанным полагались вода и кусок хлеба, да и то вечером.

Неожиданно в коридоре снова раздались шаркающие шаги. Не успел Рене как следует удивиться, как в замке заскрежетал ключ, и дверь его камеры распахнулась. На пороге стоял старый церковный служка, тот самый, который и привел его сюда после мессы.

— Выходи, отрок, — сказал он. — Отец Жером хочет поговорить с тобой.

«Началось», — подумал Рене, поднимаясь и идя к двери. Сейчас, несмотря на уверенность, что все будет как он задумал, ему было страшновато. Он принял максимально виноватый вид и пошел следом за провожатым.

* * *

Постучав и дождавшись ответа, Рене вошел в кабинет главы семинарии отца Жерома. Тот, восседая за огромным дубовым столом, сделал начальственный жест, позволяющий ученику сесть на стул напротив него. Рене опустился на стул, невольно озираясь. Здесь он был в первый раз. Какие бы проступки он ни совершал ранее, до такого дело еще не доходило. Обычно все ограничивалось карцером и строгим внушением со стороны классного воспитателя.

Обстановка в кабинете отца Жерома полностью соответствовала владельцу. Все было просто, строго и аскетично, никаких излишеств и тем более украшений. У начальника семинарии были свои принципы и взгляды на то, как должен жить священник, которые, по сплетням, бродившим в этом учреждении, разделяли далеко не все семинарские преподаватели, отнюдь не чуравшиеся земных благ. Из тех же сплетен Рене знал, что положение отца Жерома в последнее время несколько пошатнулось, потому что его начал подсиживать отец Дамиан, его заместитель, хитрый и пронырливый, как лиса.

Отец Жером бросил на Рене строгий пристальный взгляд. Весь его облик дышал едва сдерживаемым неодобрением. Это сразу заставило Рене забыть о необходимости делать виноватый вид, и он ответил отцу Жерому не менее красноречивым взглядом. Если отец Жером был не в восторге от воспитанника, то и воспитанник питал к нему ничуть не лучшие чувства. Несмотря на принципы, в отце Жероме присутствовало качество, из-за чего Рене терпеть не мог священников. А именно: тот иногда вел себя так, будто господь бог — его подчиненный, который всегда сообщает ему, что, когда, с какой целью и почему он делает, а главное, хочет сделать.

При всем уважении к начальнику семинарии и к остальным священникам Рене полагал, что господь вряд ли делился с ними своими планами и объявлял намерения.

Отец Жером первым опустил взгляд и взял в руки одну из лежащих на столе бумаг.

— Я вызвал вас для того, чтобы сообщить скорбную новость, — сухо начал он. — Сегодня мы получили письмо, в котором говорится, что ваш батюшка, барон де Гранси, скончался двадцатого числа сего месяца. То есть вчера. Да упокоит господь его душу. Примите мои соболезнования.

Никакого соболезнования в голосе священника не чувствовалось, но Рене не обратил на это ни малейшего внимания. Новость настолько потрясла его, что он как будто мгновенно ослеп и оглох. Существование отца до сих пор представляло такую несомненную, непреложную основу его собственного существования, что Рене не понимал, как будет теперь жить.

Наверное, это отразилось на его лице, потому что отец Жером сдавленно кашлянул и заговорил намного мягче:

— Не печальтесь, Рене. Ваш батюшка был прекрасным человеком и добрым сыном церкви. Я уверен, что господь примет его грешную душу.

На это Рене почти не отреагировал. Он не знал, куда отправится после смерти душа его отца, человека жесткого и далеко не всегда милосердного, но это его и не волновало. Гораздо важнее было то, что он уже никогда не встретится с ним здесь, на земле.

— От чего он умер? — глухо спросил Рене.

— От лихорадки, — ответил отец Жером. — Простудился на охоте.

Рене его слова показались бредом сумасшедшего. Отец всегда казался ему крепким, как столетний дуб, и меньше всего способен был умереть от какой-то простуды.

— Ваш батюшка, уже находясь на смертном одре, — снова заговорил отец Жером, — и будучи человеком благочестивым и богобоязненным, написал нам несколько строк, в коих умолял нас, несмотря ни на что, помочь вам возложить на себя обязанности служителя церкви. — Он немного помолчал, наблюдая за лицом воспитанника. — Поэтому, невзирая на ваш сегодняшний проступок, мы приняли решение оставить вас в семинарии и позволить принять сан. Благодарите за это вашего батюшку, потому что в другое время вы были бы отчислены без промедления. Я уже начал писать ему, что мы снимаем с себя всякую ответственность за вас, когда получил известие о его смерти. Вот, взгляните!

Рене резко вскинул голову, не глядя на протянутую ему бумагу. Он не знал, чего ему хотелось больше — то ли расхохотаться, то ли разрыдаться. Так, значит, отец все-таки добился своего. Умер, но добился.

Следующий шаг потребовал от него всех душевных сил, которые на тот момент были в наличии. Трудно идти против воли отца, но против воли мертвого отца труднее во много раз. Но Рене знал, что, если он этого не сделает, будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.

— Святой отец, — с усилием разлепив губы, проговорил он, — мне кажется, что ваше письмо совершенно справедливо. Мне не нужно становиться священником. Я этого недостоин.

— Ну-ну, не стоит так говорить! — пошел на попятную отец Жером. — За исключением поведения, вы были далеко не худшим учеником нашей семинарии. Даже, можно сказать, одним из лучших. По большинству предметов у вас неплохие оценки, греческий и латынь вы вообще знаете прекрасно!

Рене внутренне поморщился. Он почти не учил уроков, у него просто была хорошая память. А греческий и латынь ему преподавали еще дома, но там он читал на них Вергилия и Софокла, а не святое писание. Кроме того, преподаватели часто ставили ему оценки, даже не спрашивая.

— Не судите себя строго, Рене, — продолжил отец Жером. — Если посмотреть здраво, большинство ваших проступков — это либо детские шалости вроде подбрасывания лягушек в суп, либо досадная неловкость вроде сегодняшней. Вы понесли за них наказание, и вам совершенно не нужно отказываться от избранной вашим отцом стези.

Рене внимательно посмотрел на священника. Это было что-то новенькое. Насколько он помнил, его всегда называли чуть ли не позором семинарии. В душу начало закрадываться нехорошее подозрение, что отец, наверное, перед смертью дал им денег либо упомянул в завещании. Он решил проверить.

— Видите ли, отец Жером, я давно уже сомневаюсь, что отец поступил правильно, отдав меня сюда. Я смотрю на себя и вижу огромное количество пороков, которыми наделила меня моя грешная природа и с которыми я не в силах справиться.

— Какие же это пороки, сын мой? — удивленно поинтересовался священник. — Признаться, я не замечаю у вас особых пороков.

Ну точно!

— Вы просто очень снисходительны ко мне, отец Жером! — не сдавался Рене. Он был уверен, что угадал с завещанием. — Во-первых, я люблю вкусно поесть, то есть предаюсь греху чревоугодия!

— Но сан священника вовсе не требует аскетизма! — возразил отец Жером. — Мать-церковь учит, что ограничивать себя в насущных потребностях следует только по велению души!

— Моя душа совершенно не велит мне этого делать, — сокрушенно признался Рене. — Кроме того, я чрезвычайно ленив, отец Жером. Вы хвалили мои успехи в учебе, но они не стоили мне никаких усилий. У меня просто хорошая память, а греческий и латынь я изучал еще дома. Еще я горд и заносчив, об этом вы можете расспросить моих соучеников, и они с радостью подтвердят это. — Здесь Рене не кривил душой. Не желая находиться в семинарии, он не желал и заводить приятелей среди будущих попов. За все время он более-менее общался только с двумя-тремя из них. Неудивительно, что его считали высокомерной благородной сволочью. — Я также гневлив, задирист и люблю подраться, об этом вам тоже наверняка приходилось слышать. — Тут Рене мог собой гордиться. Столько драк, сколько у него, не было на счету ни у одного семинариста за всю историю существования семинарии. — И мне не стыдно признаться, что я люблю деньги и очень не люблю отдавать их кому-нибудь без веской на то причины. — Этот порок Рене приписал себе, не краснея. В последнее время дела у отца шли неважно, и приходилось экономить, что Рене очень не нравилось. Правда, он не знал толком, можно ли назвать это жадностью… — Еще я люблю красивую одежду, и мне нравится, когда меня находят привлекательным. — Рене знал, что он красив и нравится дамам, чьи одобрительные взгляды ловил на себе довольно часто. И нельзя сказать, чтобы он сильно против этого возражал, так что тщеславие тоже можно приписать. — Но самый главный мой порок, отец Жером, — Рене проникновенно посмотрел на священника, — это женщины. Признаюсь честно, я не могу без них жить. — Здесь Рене тоже не врал и даже не приукрашивал. Неумеренная любовь к прекрасному полу была фамильной чертой баронов де Гранси. После смерти матери у отца было столько любовниц, что сплетники давно сбились со счета. — Я даже сбегал несколько раз ночью из семинарии, чтобы предаться разврату. — Этого можно было не говорить, его так ни разу и не поймали, но откровенничать так откровенничать, решил Рене. Его репутацию теперь уже ничем не испортишь.

Закончив исповедь, грешный семинарист опустил голову, ожидая реакции отца Жерома. Она была неожиданной.

— Вы забыли зависть, сын мой, — мягко напомнил тот.

Рене в первую секунду не понял.

— Что?

— Вы забыли приписать себе зависть, — терпеливо пояснил священник. — Если мне не изменяет память, вы назвали чревоугодие, лень, гордыню, гнев, жадность, тщеславие и разврат. Зависть — последний из смертных грехов, если не считать глупость и ложь, конечно. Впрочем, глупым вас не назовет даже наш недруг, а лгать, я уверен, вы не станете ни при каких условиях, вы ведь дворянин. Хотя то, что вы сбегали ночью тайком в город, вполне можно принять за ложь.

— Ах, зависть… — невольно сглотнул Рене. Зависть всегда вызывала в нем отвращение. — Вы об этом. Ну, просто я занимаю настолько высокое положение по сравнению с остальными учениками, что у меня просто не было повода завидовать, — со всем возможным высокомерием заявил он. — Но если бы рядом со мной оказался кто-нибудь более красивый, высокопоставленный и богатый, то я, несомненно, позавидовал бы ему.

— Как и все остальные, сын мой, — доброжелательно улыбнулся отец Жером, вставая из-за стола и берясь за колокольчик.

— Теперь вы видите, отец Жером, что я совершенно не обладаю душевной чистотой и смирением, которыми должен обладать служитель церкви! — повернулся к нему Рене. — Да меня и близко нельзя к ней подпускать!

— Вы глубоко ошибаетесь, сын мой! — спокойно возразил отец Жером, вызывая громким звоном слугу. — И если я раньше сомневался, то теперь я полностью уверен, что, выгони мы вас сейчас из семинарии, мы оказали бы церкви плохую услугу. Видит бог, она нуждается в тех, кто способен видеть свои грехи и открыто говорить о них, не прячась и не увиливая. Ибо признать их означает сделать первый шаг к избавлению.

— Но я совсем не хочу от них избавляться! — прокричал Рене, очень недовольный тем, куда зашла их беседа. — Да и не могу! Я неисправимый грешник, отец мой!

— Не лукавьте, сын мой, конечно, хотите! И, разумеется, можете! — отмахнулся от возражений отец Жером. — Иначе вы не стали бы мне о них рассказывать. И как неисправимый грешник неисправимому грешнику я вам помогу. У нас еще осталось немного времени до принятия сана, которое вполне можно использовать. Вы мне фактически исповедались, и я накладываю на вас следующую епитимью: в ближайшее время вы отправитесь в монастырь, где проведете дни до принятия сана в посте и непрестанных молитвах под присмотром святых братьев. Я уверен, они помогут вам найти силы для раскаяния, и вы сможете очиститься от своих грехов и вернетесь к нам совсем другим человеком. Господь этого хочет, сын мой. Люка, где вы ходите? — обратился он к вошедшему молодому здоровяку, состоявшему у него в услужении, и полностью игнорируя потрясенного таким поворотом Рене. — Проводите молодого человека обратно в карцер и поставьте кого-нибудь следить за тем, чтобы он читал вот это. — Отец Жером взял со стола и протянул ему свой молитвенник. — А я сейчас напишу письмо моему доброму знакомому аббату Онорию, и, я думаю, к вечеру мы найдем способ передать нашего воспитанника на его попечение.

— Постойте! Отец Жером!.. — попытался возразить Рене, но тот не стал его слушать.

— Ступайте, сын мой, и не волнуйтесь ни о чем, я все улажу! — пробормотал он, усаживаясь за стол и беря в руки перо. — Ступайте!

Рене ничего не оставалось, кроме как последовать за слугой.

* * *

Идя в карцер, он был в отчаянии, которое заслонило и погребло под собой все, что окружало Рене, даже смерть отца. Господи, каким он был наивным, когда хотел заставить этого иезуита, отца Жерома, сыграть в его игру. Тот мгновенно все просчитал, повернул ситуацию в свою пользу, и теперь Рене ждал монастырь и монахи, раздери их всех горгульи. Молодой семинарист поморщился, как будто унюхал дохлую кошку.

Рене не хотел в монастырь. Он совсем не хотел в монастырь, пусть даже и на время. Он был готов на все, чтобы не идти в монастырь. Даже больше того, он был не намерен идти в монастырь, несмотря на прямой приказ директора семинарии. И он вдруг понял, что ему плевать на приказ директора семинарии. И на самого директора семинарии тоже.

В какую-то долю секунды Рене решился. Нет, он в тот момент не раздумывал и тем более ничего не планировал, Он просто сорвался с места и побежал к распахнутым воротам, в которые как раз въезжала груженная капустой телега. Люка ринулся за ним следом, попытался схватить за одежду. Рене, обернувшись, с удовольствием двинул ему в челюсть, от чего тот упал, и побежал дальше. Больше его никто не преследовал.

Он выскочил на улицу, пьянея от свободы, и побежал по узким улочкам Нанта, стуча по брусчатке деревянными подошвами башмаков. Теперь его никто не догонит, и тем более монахи, будь они трижды неладны.

* * *

До родного Гранси Рене добирался целых два дня. Что было совсем немного, учитывая, что у него не было с собой ни денег, ни еды, ни теплой одежды, а на дворе стоял октябрь.

Правда, он не весь путь проделал пешком. Стоило ему немного отойти от Нанта, как ему встретился немолодой крестьянин, ехавший на телеге. Рене перекинулся с ним парой шуток, и тот предложил беглому семинаристу проехать немного с ним. Рене сначала развел руками, у него не было с собой денег, но тот только отмахнулся.

— Садись, — сказал он. — Вдвоем веселее! Мне ехать еще целый день. Если не с кем будет и словом перекинуться, к ночи выть захочется!

Рене отказываться не стал. Как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. К тому же он и сам не прочь был поговорить с человеком, не имеющим никакого отношения к церкви.

О чем они только не переговорили! О погоде, о видах на урожай, о ценах на хлеб и прочие продукты. Рене пожаловался, что у него умер отец, крестьянин (которого, кстати, величали мэтр Роже), посочувствовав, тут же поделился, что недавно потерял жену. Потом перешли на родственников, друзей и знакомых. Конечно, Рене не называл своего имени и не говорил, что он — будущий барон де Гранси. Зачем? Его спутнику это не добавило бы раскованности и откровенности, а Рене хотелось путешествовать весело. Еще он умолчал о том, что сбежал из семинарии, хотя, судя по хитрому прищуру крестьянских глаз, его спутник и сам все понял. Да и сложно было не понять. Одежда Рене, строгий черный костюм простого покроя, а также отсутствие денег, еды и прочих необходимых в дороге мелочей говорило само за себя. Однако мэтра Роже, похоже, подобное обстоятельство не смущало. Он даже предупредил Рене, когда на горизонте показалась погоня, и помог ему незаметно спрятаться в одной из пустых бочек из-под вина.

Рене не видел, кто за ним гнался. Услышал только топот копыт, а потом мужской бас спросил что-то крестьянина. Тот неразборчиво буркнул в ответ, и стук копыт начал удаляться по направлению к Гранси. Рене это не напугало. Даже если преследователи и решат дожидаться его в замке, там он сам себе хозяин. Захочет, прикажет спустить собак. Хуже будет, если они затаятся на границе имения, но Рене там знал каждую тропку и не собирался добираться до замка по большаку. Зачем, если можно короткой дорогой через лес? А там пусть его поймают, если смогут. Немного погодя Рене вылез из бочки и поехал открыто.

Наверное, преследователей посещали те же мысли, что и самого Рене, потому что в Гранси они не поехали, и ближе к вечеру, когда Рене вместе с мэтром Роже слезли с телеги и уселись ужинать, они снова показались на дороге. Увлеченный разрезанием окорока крестьянин не сразу их заметил, и Рене, увлеченный этим процессом даже в большей степени, поскольку не ел с утра, еле успел скатиться в кусты. К счастью, преследователи проскакали мимо, не заметив ничего необычного, и ужин, а также оставшаяся часть дороги прошли спокойно.

Мэтр Роже оказался не только очень веселым, но и очень добрым человеком. Когда они расставались у развилки, он, узнав, что Рене после их расставания еще то-пять и топать, отдал ему не только остатки ужина, но и свой старый плащ, мотивируя это тем, что собирается дождь. Рене не стал отказываться. Дождь действительно собирался, а еда никогда не бывает лишней. Он поблагодарил, и они расстались очень довольные друг другом. Рене пообещал себе сделать что-нибудь для своего спутника после того, как доберется до дома. Видит бог, такие люди встречаются нечасто.

Дальше Рене везти перестало. Скоро стемнело, а приличного ночлега он не нашел по причине отсутствия денег (никто в близлежащей деревне не захотел пускать нищего бродягу), и ему пришлось заночевать в поле в копне соломы. Замерз Рене не сильно, но под утро пошел дождь, и, выбравшись на рассвете из копны, он здорово вымок и замерз, как собака. Вот когда он по-настоящему поблагодарил и бога, и мэтра Роже за подаренный вовремя плащ. Без него Рене пришлось бы туго.

Дорога далась Рене нелегко. Холодный дождь лил не переставая, и постепенно утоптанный тракт под его ногами превратился в непролазную трясину. Холщовые семинарские ботинки, конечно же, промокли, и он плелся еле-еле, с трудом переставляя разъезжающиеся ноги. Проезжих в такую погоду было мало, все они торопились оказаться под крышей и совершенно не нуждались в бесплатном попутчике.

Когда Рене постучался в родную дверь, было уже далеко за полночь, и он был грязным, как свинья, только что выбравшаяся из лужи, насквозь промокшим, до предела вымотанным и голодным, как стая диких волков.

Ему долго никто не открывал, видно, в замке де Гранси не ждали гостей в такой поздний час. Только когда Рене от злости начал колотить в дверь ногами, за ней наконец послышались шаги, и она распахнулась.

— Кто здесь?

На пороге стоял дюжий парень со свечой в руке и щурился в темноту. Рене он был не знаком.

— Хозяин этого дома, деревенщина! — рявкнул Рене, терпение которого давно уже приказало долго жить, и сделал шаг вперед. — Молодой барон де Гранси, если точнее.

Парень ему не поверил и преградил путь.

— Чего? — заревел он. — Молодой барон уже давно изволит дрыхнуть в своей постельке! Пошел вон, проходимец!

Рене, почти не размахиваясь, двинул ему сначала под дых, а потом в ухо. Потом поднял откатившуюся свечу, отпихнул ногой упавшее тело и прошел в дом. Где отец откопал этого деревенщину?

Первым делом Рене отправился на кухню. Он почуял запах печеного хлеба и пряностей задолго до того, как ноги донесли его до хорошо знакомой двери. Сколько раз он пробирался сюда по ночам, когда с кем-нибудь из братьев, а когда один, чтобы стащить булку или кусок пирога. Их повариха, толстая Жанетта, однажды поймала его и так оттрепала за уши, что они горели потом целую неделю. Но от новых набегов на кухню это его не удержало.

Рене толкнул дверь и вошел внутрь. Там было все как он помнил. Такие же запахи, шкафы и прочая мебель стояли на своих привычных местах. Вот плита для готовки. Большой стол посередине комнаты. Камин в углу. Он давно погас, даже угли подернулись пеплом, но все равно в кухне было тепло. Рене сбросил плащ и принялся искать еду. Можно было, конечно, кликнуть слуг, но он был слишком голоден, чтобы ждать.

— Боже мой, кто здесь?

Рене обернулся. В дверном проеме стоял невысокий взъерошенный подросток.

— Что вы здесь делаете? — гневно вопросил он. — Уходите, или я позову братьев!

Но Рене и не думал пугаться. Просто мальчишка сильно вырос за последний год, и он не сразу узнал его. Видно, не только ему одному было интересно охотиться по ночам за пирогами.

— Я не уйду, Луи, — сказал он. — А братьев сходи позови, это ты верно придумал.

— Вы… ты… Рене? — неуверенно спросил Луи, круглыми глазами пялясь на нежданного гостя.

Рене оторвался от поисков еды и подошел к нему, ища на лице подростка черты того ребенка, которого он знал. Это сколько же ему лет теперь? Двенадцать? Да, если самому Рене восемнадцать, то все верно, Луи двенадцать. Вытянулся-то как, господи боже. Рене порывисто обнял его. Два года не видел как-никак. Со времен похорон матери.

— Луи, братишка!

Тот стиснул его в ответ.

— Рене, я так рад тебя видеть! Но почему ты здесь?

— Я теперь всегда буду здесь, привыкай! — обрадовал его Рене. — А сейчас сходи за Пьером и Жераром, пусть спустятся, я хочу их видеть. Кстати, а где все? — Рене имел в виду слуг. Сколько он себя помнил, на первом этаже всегда крутились несколько лакеев, да и горничные иногда доделывали свои дела по ночам, когда хозяева спали. Поверженного им верзилы явно было маловато для охраны замка.

— А никого нет, — ответил Луи. — Жерар всех отпустил по случаю папиной смерти. Они придут только завтра.

Незадачливый охранник как будто нарочно в этот момент заглянул в кухню, но, увидев обнимающихся братьев, поспешно ретировался.

Братья появились быстро, Рене только успел отрезать себе сыра и кусок окорока.

— Рене, как ты здесь оказался? — Пьер первым вошел на кухню.

Толстый Пьер, Пьер-ябеда. Он по-прежнему был толстым, а близко посаженные глазки так же внимательно ощупывали все, что попадало в их поле зрения. Ему сейчас уже шестнадцать, подсчитал Рене. Вырос братец, здорово вырос. Правда, стал немного походить на кабана. Но это нормально, ведь раньше он был похож на поросенка.

Рене почему-то не показалось, что Пьер был рад его видеть. Разве так встречают старшего брата после долгой разлуки? Впрочем, с Пьером его никогда не связывали особо теплые отношения.

Рене пожал плечами, наливая себе яблочного сидра.

— Пришел, как видишь.

— Как пришел? — заволновался Пьер. — Тебя отпустили из семинарии на каникулы? Или на похороны отца? Так его уже похоронили вчера, ты опоздал.

— Нет, — качнул головой Рене, — меня никто не отпускал. Отныне с семинарией покончено.

— Но как же отцовский обет? — заволновался Пьер. — Ты же не хочешь сказать, что нарушишь?..

При упоминании обета Рене мгновенно вскипел, уже собираясь посоветовать брату, куда тот может засунуть этот чертов обет и свое беспокойство вместе с ним, но тут встрял молчавший до этого Жерар.

— Его выгнали, Пьер, — насмешливо предположил он. — С треском! Верно ведь, Рене? Тебя выгнали?

Да, язык у него остался таким же злым, как и был.

Рене посмотрел на шагнувшего в полосу света Жерара. Он, как и Пьер, тоже сильно вырос с тех пор, когда они виделись в последний раз. Ему недавно исполнилось семнадцать, и у Рене при взгляде на него возникло ощущение, что он смотрится в зеркало. Те же рост и вес, как у него, похожее сложение. Даже лицо, если не обращать внимания на разницу в выражениях, походило на собственную физиономию Рене очень сильно. Те же четко очерченные скулы, высокий лоб, прикрытый вьющимися черными волосами, тот же крупный нос с заметной горбинкой, яркие губы. Только глаза, пожалуй, у Жерара посажены ближе, как у отца, само лицо немного длиннее, как у дяди Бернара, а губы хоть и яркие, но плотно сжаты, а не как у Рене всегда готовы расплыться в улыбке.

Рене откусил большой кусок окорока.

— Я сам ушел, — с набитым ртом ответил он брату. Прожевал, проглотил и продолжил: — И чтобы вопросов больше не было, повторяю еще раз, последний. Я ТУДА БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНУСЬ! Никогда и ни при каких условиях. А если кто-нибудь из вас сильно переживает по поводу отцовского обета, — Рене обвел глазами братьев, — то он может отправляться в семинарию вместо меня, я возражать не буду!

— Хм, все это замечательно, — задумчиво потер подбородок Жерар, — но, Рене, ты ведь знаешь, что в завещании отец назвал меня своим наследником. С сегодняшнего дня я законный барон де Гранси.

Рене заметил быстрый взгляд, который Пьер метнул на Жерара, и вопросительный взгляд Луи, которым тот уставился на Пьера.

Нельзя сказать, что Рене не ожидал от Жерара чего-то подобного, но такой поворот его, разумеется, не обрадовал. Однако сдаваться без боя Рене не собирался.

— Жерар, — снисходительно посмотрел он на младшего брата. — Я — старший сын барона де Гранси. Отец назвал тебя главным наследником только потому, что я планировал посвятить свою жизнь церкви. А теперь я передумал, церковь у нас все-таки не тюрьма, и все возвращается на круги своя. Я — барон, а ты — младший брат барона, как и все остальные. — Рене снова обвел глазами стоявших вокруг стола братьев.

— Рене, ты не понимаешь, — покачал головой Жерар. — В завещании отца четко и до мелочей прописано, кто, сколько, когда и при каких условиях должен получить. Кстати, по этому завещанию ты тоже получаешь вполне приличную сумму, так же как и твоя семинария и твой будущий приход, в котором ты будешь служить. Отец все продумал. Неужели ты собираешься нарушить его последнюю волю? Я понимаю, ты уже нарушил его волю, когда сбежал из семинарии, но последняя воля, разве это не свято?

Дело было серьезнее, чем предполагал Рене. Однако поводов для отчаяния он не видел. Даже если ему не суждено стать бароном и остаться простым, не слишком богатым дворянином, это все равно лучше, чем быть священником.

— Жерар, дорогой, — ласково улыбнулся он брату, — это ты кое-чего не понимаешь. Завещание — кстати, я хотел бы его посмотреть, — это еще не все. Если ты не уступишь добровольно, я пойду в суд. А судья у нас, как тебе известно, наш троюродный дядя Бернар, который, как тебе тоже должно быть известно, в пух и прах рассорился с отцом, когда меня отправили в семинарию. Право первородства для него не пустое слово. Как думаешь, какое решение он примет? И поддержат ли это решение наши соседи?

Рене знал, о чем говорил. И закон, и вековой обычай гласили одно — наследником основного состояния всегда становился старший сын, и, чтобы лишить его этого, нужна была очень серьезная причина. Остальные сыновья, как правило, получали гораздо меньше, иногда просто крохи по сравнению со старшим, и именно они шли в священники или военные, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Поэтому на отца так ополчились все родственники и соседи, когда он решил воплотить в жизнь свой нелепый обет. Право первородства — это было по-настоящему серьезно.

Кроме того, у судьи де Бюссона, с которым Рене много общался и привык называть дядей Бернаром, были и другие причины для ссоры с троюродным братом, кроме первородства. У него была единственная дочь по имени Селеста, которую он очень хотел видеть женой Рене и хозяйкой Гранси. Все стороны, включая жениха и невесту, были согласны. И хотя свадьба планировалась только когда жених и невеста войдут в возраст, помолвка уже состоялась, а кроме того, был назван размер приданого и даже обговорено количество серебряных сервизов, которые будут подарены молодым. И вдруг отец одним махом все разрушил. Поэтому Рене точно знал, чью сторону займет его будущий тесть, если ему доведется решать это дело в суде.

— Хорошо, давай не будем спорить, — поднял руки Жерар, как бы признавая поражение. — Ты устал с дороги и, как я вижу, голоден, так что давай отложим все на завтра. А сегодня можно и выпить за твое возвращение. Знаешь, несмотря ни на что, я все-таки рад тебя видеть. Погоди-ка, я принесу вино.

Рене тоже не видел причин для спора. Какой смысл спорить, если он прав? И он тоже был настолько счастлив от того, что находится дома, что даже рад был видеть Жерара. Так отчего же не выпить, если все так рады?

Жерар действительно скоро принес несколько бутылок прекрасного вина, и постепенно все разногласия отошли на второй план. Все было вновь как в детстве, когда все споры и потасовки заканчивались быстрым примирением, а ночные посиделки за кухонным столом казались верхом ребячьего счастья. Малышу Луи, разумеется, много не наливали и вскоре отправили спать, несмотря на возражения и нытье, а сами засиделись до первых петухов. А потом голова Рене вдруг как-то странно потяжелела, и он провалился во тьму.

 

Глава 2

Проснулся Рене от мерзкого ощущения, что какой-то идиот раскачивает его кровать. Его и так тошнило настолько сильно, что хотелось вывернуться наизнанку, а тут еще это. Рене едва успел осознать сам факт присутствия в организме тошноты, как его тут же вырвало. К счастью, он лежал на боку, иначе бы точно захлебнулся, потому что сил пошевелиться просто не было.

Тут же со всех сторон раздались ругань и возмущенные крики, от которых голова Рене взорвалась болью. Кажется, его ударили, но боль от удара не шла ни в какое сравнение с болью в голове, и Рене почти не заметил ее. Снова послышалась ругань, затем чья-то рука поднесла к губам Рене кружку с водой. Стуча зубами о край, он сделал несколько глотков. Потом его снова вырвало, и он опять провалился в небытие.

Во второй раз он пришел в себя тоже от качки. Голова все равно болела и тошнило, но уже не так сильно. Тупо вращая глазными яблоками под закрытыми веками, Рене силился сообразить, что же это с ним такое было. Ему и раньше случалось напиваться, но такого похмелья с ним не случалось ни разу. Да и ощущение качки все никак не проходило.

— Эй, парень! — Раздавшийся прямо над ухом голос так резанул болью, что Рене застонал. Но назойливый голос не отставал. — Эй, парень, ты живой?

Поняв, что отвертеться от общения не получится, Рене с трудом разлепил глаза. Над ним склонилась худая, давно не бритая длинноносая физиономия. Мужская.

— Ты кто? — прохрипел Рене.

— Я-то? — ухмыльнулась физиономия. — Я-то Жиль Перье, врач, а вот ты кто?

— Я — барон Рене де Гранси, — назвался Рене, кое-как поднимаясь и оглядывая то место, в котором оказался. Оно было совсем не тем, что он ожидал увидеть. — А где я?

Обладатель физиономии сначала расхохотался, а потом начал щупать Рене пульс.

— Вот дурень, бредит, что ли? — пробормотал он себе под нос. — Барон, надо же…

— Эй, ты, наглец! — Рене вырвал руку из его жестких пальцев. — Немедленно отвечай, где я и как я сюда попал!

Тощий Жиль бесцеремонно уселся рядом с Рене на приделанную к стене койку и с видом бесконечно терпеливого человека изрек:

— Ну, где ты находишься, сказать немудрено — там же, где и я. На корабле.

Это Рене и сам понял. Имение Гранси включало в себя довольно большой участок побережья, и там даже была небольшая удобная бухточка для рыбацких лодок и кораблей, которые заходили укрыться от непогоды или пополнить запасы пресной воды. Отец Рене, да примет господь его душу в царствии небесном, имел и свои корабли, на которых неоднократно перевозил товары или пассажиров. Да и сам Рене провел детство, лазая по вантам и слушая рассказы моряков, пока его не упекли в семинарию.

— На каком, к черту, корабле? — разъяренно прошипел Рене, теряя остатки терпения. — И не смейте мне «тыкать»!

— На корабле французской Ост-Индской компании, — подчеркнуто вежливо ответил тощий Жиль. — Фрегат «Вольный ветер», если вас интересует название, месье барон.

— Но как?.. — хриплым шепотом заорал на него ничего не понимающий Рене. — Какого черта я тут делаю?

— По всей видимости, то же, что и все мы, — пожал плечами тощий. — Плывете в Новый Свет.

— Но я не могу плыть в Новый Свет! — прошипел Рене. — По той простой причине, что мне туда не нужно!

— Теперь уже поздно рассуждать, нужно вам это или нет, — флегматично заявил тощий врач. — Мы плывем уже четвертый день. Вряд ли капитан станет возвращаться из-за вас.

Рене попробовал вскочить с постели, но маленькая обшарпанная каюта поплыла перед глазами, и он снова улегся, успокаивая взбесившийся желудок.

— Немедленно приведите его сюда! — не терпящим возражений тоном приказал он. — Я желаю его видеть!

— Зачем? — удивился Жиль.

— Нужно!

— Послушайте, молодой человек, — уже другим тоном заговорил Жиль. — Я бы не советовал вам искать неприятности, их у вас и так предостаточно. Я не для того вас лечил, чтобы вас выбросили за борт, если вы начнете предъявлять претензии капитану. Вы действительно ничего не помните?

— Нет! — зло дернул головой Рене.

— Даже как подписывали документы?

— Какие документы?

Жиль внимательно посмотрел на Рене.

— Что ж, в таком случае начнем сначала. «Вольный ветер», как я уже говорил, направляется в Новый Свет. На его борту находится груз для торговли в английских, голландских и французских поселениях и примерно две сотни пассажиров. Некоторые из них, довольно состоятельные люди, уже оплатили свой проезд, а некоторые, как, например, вы, подписали бумагу, что отработаете его, когда прибудете на место. И чего только не сделаешь ради новой жизни.

— Я ничего не подписывал! — начал было Рене, но Жиль поднял руку, призывая его к молчанию.

— Как выяснилось, не вы один. Была еще пара ребят, которые утверждали, что их затащили сюда силой либо обманом.

— Да? И что с ними стало?

— Ничего хорошего. Одного избили и выбросили за борт, второго просто били до тех пор, пока он не стал говорить, что ошибся и с его бумагами все в порядке.

— Ничего себе.

— Именно. Так насчет вашей истории. Как я понял из рассказов очевидцев, вас доставили сюда некие молодые люди, назвавшиеся вашими родственниками. Вы были без сознания, но на это никто не обратил внимания, потому что несло от вас, как от винной бочки. К тому же эти молодые люди заверили капитана, что с вами все в порядке, вы только слегка перебрали перед дорогой. Они уладили формальности с документами, после чего скрылись в неизвестном направлении. Вы проспали целый день, ночь и еще один день. Другие пассажиры, которым выпало счастье быть вашими соседями, забеспокоились, не умерли ли вы, и попытались вас разбудить. Но вы не проснулись. Вас вырвало, после чего вы снова отключились. Это вызвало еще большее беспокойство, и пассажиры обратились к капитану. Тот приказал перенести вас сюда, что избежать заражения, если у вас окажется чума, и поручил мне ухаживать за вами. Я, как я уже говорил, врач, и вот что я могу сообщить вам насчет вашей болезни. У вас, слава всевышнему, не чума. У вас вообще, если можно так выразиться, не болезнь. Скорее то, что с вами произошло, похоже на отравление каким-то снотворным. Наверное, кому-то было очень нужно, чтобы вы оказались на корабле, и он не пожалел для вас снадобья. Я советую вам вознести благодарственную молитву за то, что остались живы, потому что шансов на это было очень немного.

Рене сидел молча, пытаясь сообразить, как такое могло с ним произойти. Когда врач упомянул про снотворное, у него перед глазами возник резной шкафчик, который стоял в покоях матери и в котором хранились разного рода лечебные настойки и сушеные травы. Матушка всегда лечила домашних сама, только для тяжелых случаев из города привозили доктора. Отец же после ее смерти частенько заглядывал туда в поисках снотворного, что тоже не было ни для кого секретом. Когда Рене впервые увидел, как он, подслеповато щурясь, наливает себе матушкино снадобье, он, помнится, мстительно подумал, что отцу не дает спать неспокойная совесть. Вряд ли это было так, но найти в доме снотворное он сам мог бы с закрытыми глазами. Видимо, и для его братьев это не составило труда.

Как же все удачно для них сложилось, немного отстраненно подумал Рене. И отосланная по случаю похорон прислуга, и то, что он явился среди ночи, и то, что напился сам, без посторонней помощи. Да тут сам бог велел избавиться от неудобного родственника. Где-то Рене даже понимал Жерара. Баронство и поместье уже были у него в кармане, и вдруг раз — и заявляется старший братец с претензиями, которые, как назло, весьма обоснованны. И что прикажете с ним делать? Вряд ли бы его спасло отцовское завещание… если там все чисто, с этим завещанием. Вспомнив странное поведение Пьера и Луи, когда Жерар упомянул о нем, Рене был почти уверен в том, что в этой бумаге далеко не все так, как описал Жерар.

— Я все равно хочу видеть капитана, — упрямо повторил Рене.

— Зачем? — снова удивился Жиль.

— Я — барон де Гранси, — надменно вскинул голову Рене. — Неужели вы думаете, что барона можно просто так подпоить, оттащить на корабль и отправить на другой конец света? Мне нужно посмотреть мои бумаги. Подпись наверняка поддельная, потому что я не помню, как подписывался.

— Не будьте наивным, молодой человек! Неужели вы думаете, что в бумагах указано ваше настоящее имя? И каким, интересно, способом вы собираетесь доказать, что вы барон, а не какой-нибудь разорившийся лавочник, сбегающий от кредиторов? По вашему костюму, простите, этого не скажешь.

Рене оглядел себя. На нем была все та же семинарская одежда, довольно грязная и местами порванная после его пешей прогулки из Нанта в Гранси. Да уж, на барона не тянет, это точно. Рене посмотрел на свою руку. Фамильного перстня, разумеется, не было. Уже ни на что не надеясь, он пошарил за пазухой. Серебряный крест, ладанка с мощами святого Игнатия и медальон с вензелем баронов де Гранси тоже исчезли.

— Хотите совет? — сжалившись над растерянно осматривающим себя Рене, спросил Жиль. — Не надо никому ничего доказывать. Вы ничего не добьетесь, кроме побоев. Если вы действительно барон и от вас избавились недоброжелатели, то они скорее всего заплатили капитану, чтобы он закрыл глаза на некоторые обстоятельства вашего появления здесь. Как вы думаете, станет капитан после этого с вами церемониться, вздумай вы заявлять о своих правах? Вот и я думаю, что нет. Вас либо выбросят за борт, либо убьют еще каким-нибудь способом. Если хотите остаться в живых, смиритесь с тем, что вам уготовано. Когда мы доберемся до Нового Света, вас скорее всего продадут на три года какому-нибудь плантатору в счет платы за проезд. Это обычная практика, и вам придется это пережить. Зато после этого вы будете снова свободны и сможете вернуться во Францию. Ваше баронство стоит трех лет рабства, как вы считаете? Я думаю, те, кто упек вас сюда, никуда не исчезнут за этот срок, и, когда вы вернетесь домой, у вас будет возможность поинтересоваться, зачем они так с вами поступили.

— Я знаю, зачем они так со мной поступили! — вздернул подбородок Рене.

— Отлично! Тогда сэкономите время на вопросах и просто убьете их, и все.

— Они мои братья, — с горечью сказал Рене.

— Эх, молодой человек, — вздохнул Жиль. — Вот поживете с мое и узнаете, что самую большую боль причиняют обычно самые близкие люди. Впрочем, я уверен, что после трех лет рабства вы запоете по-другому. Вам тогда и в голову не придет их жалеть. Да что там после рабства, вы запоете по-другому уже после того, как; пересечете океан. Если будете к тому времени еще живы, конечно.

— Неужели все так плохо? — Рене знал от знакомых матросов, что жизнь во время морских походов, особенно долгих, далеко не сахар, но и совсем уж адом по их рассказам она не выглядела.

— Да, — спокойно ответил Жиль. — Вам еще не доводилось общаться с теми, кто пересекал океан? Нет? Я так и думал. Мы будем плыть, самое меньшее, два-три месяца. Условия для путешествия — ужасные. Пассажиров в трюме набито что сельдей в бочке. Не двинуться, не вздохнуть. Кормежка вообще… — Жиль выругался. — Поначалу еще ладно, они везут с собой коз. Но на такую толпу этих несчастных животных надолго не хватит, так что придется переходить на солонину. Сухари с жучками и плесенью. Пресная вода тоже только поначалу свежая, а потом… — Он махнул рукой. — Как вам кажется, скольких бедолаг мы за время плавания зашьем в парусину и выбросим за борт?

— Не знаю. Много… наверное, — рискнул предположить Рене.

— Наверное… Я слышал о случаях, когда за борт выбрасывали половину, — сказал Жиль.

— А вы… плывете в Новый Свет не в первый раз? — осторожно поинтересовался Рене. Когда схлынула первая неприязнь к нахалу, он вынужден был признать, что врач ему, пожалуй, симпатичен.

— В первый, — нехотя ответил тот. — Только в отличие от вас собрал всю необходимую информацию.

Они немного помолчали. Рене переваривал то, что рассказал Жиль, а Жиль сидел, уставившись в стену.

— Послушайте, барон, — через некоторое время повернулся врач к своему пациенту.

— Не называйте меня так, — вспыхнул Рене. — Этот титул мой по праву, но пока я не хочу, чтобы меня так называли!

— Как скажете, — пожал плечами Жиль. — Как тогда прикажете вас величать? Месье де Гранси?

— Нет, можно просто Рене, раз уж я здесь инкогнито. — Будущий барон слегка покраснел, вспомнив, как наорал на врача в самом начале знакомства. Тут же разозлился на себя за это и гордо поднял подбородок. — Но «тыканья» я все равно не потерплю!

— Как вам будет угодно! — насмешливо поклонился Жиль. — Так вот, дорогой Рене, у меня к вам есть предложение. Мне нужен помощник. Желательно молодой, неглупый и образованный. Вы мне подходите. Но сразу предупреждаю, работа будет тяжелая и грязная, и, выполняя ее, о гордости придется забыть. Это в минусах. В плюсах то, что вы сможете жить в этой каюте вместе со мной. Она маловата, конечно, но по сравнению с той теснотой, которая сейчас царит в трюме, это просто княжеский дворец, уверяю вас. Ну и питание у нас с вами будет чуть получше, чем у прочих. То есть шансов выжить значительно прибавится. Как вы на это смотрите?

В целом Рене смотрел положительно. Подобная работа не была ему в новинку, однажды на первом году обучения его в наказание на целый месяц отправили в городской госпиталь в качестве санитара. Учиться смирению и любви к ближнему, ага.

— Я согласен, — ответил Рене.

Работать в госпитале оказалось совсем не так тяжело, как он ожидал, и ему там даже понравилось. Он быстро нашел общий язык со всеми — с больными, с врачами, с сиделками, с другими санитарами. Не кичился своим дворянством, старательно выполнял указания, а с больными был терпелив, как сам господь Иисус. К концу месяца его даже не хотели отпускать, да и сам он не горел желанием уходить. Даже в госпитале на самой тяжелой работе ему было лучше, чем в семинарии. Но отец Жером посчитал, что смирения с него достаточно, и Рене пришлось вернуться к учебе.

— Ну вот и отлично. Тогда поешьте и отдохните. Первые пару-тройку недель у нас с вами будет много свободного времени, и я вас поучу чему-нибудь, за что на вашем месте заранее начал бы благодарить. Такие знания никогда не бывают лишними даже для барона.

Учеба, надоевшая в семинарии хуже горькой редьки, не прельщала Рене ни в каком виде, но деваться было некуда, и он с обреченным видом кивнул.

Так началась новая жизнь Рене. Она настолько отличалась от двух предыдущих — богатого наследника и будущего священнослужителя, — что, наверное, странно было бы их сравнивать. Но, к удивлению самого Рене, она была ничуть не хуже первых двух, если, конечно, сложить их и вывести среднее арифметическое. По крайней мере она предполагала столько свободы и интересных впечатлений, сколько не могли дать ни первая, ни вторая.

Пришло это понимание через несколько дней после разговора с Жилем, когда Рене уже достаточно окреп, чтобы выходить на палубу и глазеть на корабль. О, это было что-то! Он и раньше видел заходящие в их бухту фрегаты, но на борту не был ни разу. Ох, господи, как же он раньше мечтал об этом!

Когда у Рене над головой от внезапного порыва ветра в первый раз хлопнули паруса и заскрипели мачты, он вдруг почувствовал себя так, как будто у него выросли крылья, как у чайки, и его подхватил ветер и несет навстречу неведомому. Навстречу чему-то, что принадлежит ему одному. Может быть, судьбе. И название у корабля для этого было подходящим — «Вольный ветер».

Еще Рене почувствовал, что океан, качающийся под днищем корабля, держит его в своих ладонях ласково, как любимую игрушку, и, словно балуясь, иногда окатывает седой пеной. Запах моря здесь был гуще и солонее, чем дома, в Гранси, хотя и там он иногда бывал таким, что хоть ножом режь.

Впечатления были настолько яркими, что Рене постоянно торчал на палубе, не желая спускаться в каюту. Ему нравилось все. Как свистит в свой свисток боцман, как отдает команды первый помощник, как стоит у штурвала рулевой, как матросы ловко взбираются на мачты и меняют паруса. Нравилось даже, как юнги драят палубу.

Рене пообещал себе, что, когда вернется домой, он то временем наберет денег и купит себе такой же корабль, даже еще лучше. И будет путешествовать или даже перевозить на нем товары, ведь отец, несмотря на баронский титул, отнюдь не чурался подобного занятия. Как же это, наверное, здорово — бороздить моря!

А может, это и к лучшему, что он оказался здесь, на корабле, плывущем в Новый Свет? — вдруг пришло в голову Рене. Когда еще он смог бы посмотреть мир? Скорее всего никогда. Сразу бы впрягся в управление поместьем, отец, как помнилось Рене, всегда тратил на это чертову уйму времени, и сидел бы безвылазно дома. Самой дальней поездкой была бы поездка в Париж. Но в Париж ведь можно съездить в любое время, а вот в Новый Свет молодого барона де Гранси вряд ли бы когда-нибудь занесло.

Рене поднял глаза к небу и искренне помолился господу за заботу. Может, это и наказание ему за то, что сбежал из семинарии, но наказание интересное, такое, которое он и сам бы для себя выбрал. Оно только подтверждало то, что Рене всегда знал. Что бог — добрый. Что он заботится обо всех своих тварях и о Рене в том числе. Рене нисколько не сомневался в том, что бог от него не отвернулся. Разве создатель не дал каждой твари свободу выбора? Так разве он будет сердиться за то, что Рене выбрал то, что искренне считал для себя лучшим? А Пречистая Дева? Милая и ласковая Пречистая Дева, так похожая на мать? Разве она могла хотеть, чтобы Рене стал священником, зная, насколько ему самому этого не хочется?

Так, может, это и вообще не наказание? Рене так удивился этой мысли, что забыл дышать. Он как-то свыкся с тем, что ему придется заплатить за то, что он сделал. Тогда получается, что братья действительно виноваты перед ним? И они действительно заслуживают смерти за свою жадность и за то, что продали своего старшего брата в рабство, да и вообще чуть его не убили? Разве это по-христиански — так относиться к людям?

Рене вдохнул и сжал зубы. Прав Жиль, они заслуживают наказания. И он их накажет. Накажет так, что мало не покажется. От того, что он сбежал из семинарии, плохо никому не стало, разве что отец рассердился на том свете. Да и в этом Рене сомневался. Он вообще не верил, что отцу действительно явилась Пречистая Дева, а не накрыл бред замерзающего в холодной воде человека. Не тот у отца был характер, чтобы общаться с Царицей Небесной.

А то, что сделали с Рене братья, это похуже, чем убийство Каином Авеля. Такие вещи спускать нельзя.

Ну ничего, пообещал себе будущий барон де Гранси, это им с рук не сойдет. Он выживет, выживет, чего бы ему это ни стоило, и вернется домой. А там уже он с ними разберется. Отправит либо на кладбище, либо в госпиталь с тяжелыми травмами. В таком развитии событий Рене не сомневался. Ни Жерар, ни тем более Пьер, несмотря на то, что их, как и самого Рене, обучали владению шпагой с самого детства, особенными успехами в фехтовании не отличались. Да и драться не любили, предпочитая решать проблемы один с помощью злого языка, а другой — прибегая к кляузам и наговорам. Мстить малышу Луи Рене не собирался, ясно же, что мальчишка еще слишком мал, чтобы участвовать в заговоре против него.

Да, так и будет. Рене вернется и станет бароном, как ему и было предназначено самим господом богом, и все будет так, как нужно.

Единственное, что он потеряет из-за своего отсутствия, так это Селесту. Рене был молод, но не питал никаких иллюзий на этот счет. Сейчас Селесте шестнадцать, а когда он вернется, будет в лучшем случае двадцать. Вряд ли она его дождется. Когда он видел ее в последний раз, на похоронах матери, ей было четырнадцать, и она уже тогда была очень хорошенькой. Впрочем, она всегда казалась ему хорошенькой, даже в детстве. Скоро вокруг нее начнут виться претенденты на ее руку. Надо быть святой, чтобы дожидаться своего блудного кузена, который бродит неизвестно где, не зная к тому же, жив он или давно умер. Ну и что с того, что они практически выросли вместе и с самого детства знали, что поженятся? Что с того, что они всегда отлично ладили? И что с того, что, когда Рене отправили в семинарию, Селеста во всеуслышание объявила, что по-прежнему будет считать его женихом и откажется от него только тогда, когда он примет сан? Да ничего. Если появится приличный претендент на ее руку, который к тому же будет достаточно ловок, чтобы вскружить ей голову, она выйдет замуж. И даже если засомневается, то дядя Бернар поможет ей принять верное решение. Он же не враг своей дочери.

Да, о Селесте ему придется забыть. Рене принял это решение, сделав над собой определенное усилие. Ну, может, не совсем забыть, она была и остается его кузиной, но как о будущей жене о ней лучше перестать думать. Рене пожелал ей счастья и захлопнул в своем сердце эту дверь. Зачем ему лишние переживания и разочарования? На свете есть еще много женщин, на которых он сможет жениться.

К концу первой недели плавания Рене уже совсем освоился на корабле. Он привык к непрерывной качке, к тесноте и постепенно перезнакомился со всеми двумястами пассажирами, пятьюдесятью матросами, а также с боцманом, с капитаном и с его первым помощником. Разумеется, такие обширные знакомства ему удалось завести не потому, что всем так хотелось пообщаться с юным помощником врача, а потому, что многим время от времени требовалась медицинская помощь. А так как Жиль был по натуре своей мизантропом и человеком весьма нелюдимым, да и часто бывал занят приготовлением лекарств, то разносить снадобья и следить за тем, чтобы их правильно принимали, стало основной обязанностью Рене. Ему приходилось бывать и в каютах состоятельных пассажиров, которые ехали в Новый Свет с относительным комфортом, и в трюме, где более бедные путешественники влачили весьма жалкое существование. После того, как Рене посетил трюм в самый первый раз, он долго благодарил бога за заботу, а Жиля за то, что тот предложил ему остаться в своей каюте, потому что находиться в трюме и в течение получаса было каторгой, а уж жить там постоянно…

Еще Рене благодарил бога и Жиля за то, что судовой врач не позвал капитана, когда Рене его об этом просил, и за его мудрый совет держаться от этого человека подальше. Такой вывод Рене сделал, понаблюдав, как месье Лефевр обходится со своими матросами. Наказания на них сыпались как из рога изобилия за каждую провинность, не важно, крупная она была или совсем незначительная. Рене понимал необходимость дисциплины, но она в его понимании означала не то же самое, что жестокость. А когда матросу спускают шкуру со спины за какую-нибудь мелочь, которую он не успел сделать, то это именно жестокость. Насчет же спин и шкур Рене знал не понаслышке, ему потом приходилось поднимать на ноги наказанных, и он видел все последствия неумеренных наказаний.

К пассажирам, кроме, разумеется, богатых, капитан вообще относился как к скоту. Их жизни стоили для него не больше тех монет, которые ему должны заплатить за них плантаторы, и церемониться с ними он не собирался. Для них были установлены строгие правила, за нарушение которых тоже полагались наказания, хотя и не такие жестокие, как для матросов. Вероятно, чтобы не убить ненароком.

Неудивительно, что атмосфера на корабле была не слишком веселая. Капитана боялись как огня все, включая его первого помощника и боцмана. Никому не хотелось попасть под горячую руку, потому что в гневе капитан был способен на многое.

Хотя внешность месье Лефевра вовсе не производила отталкивающего впечатления, скорее, напротив, он был невысок, строен и черты лица его не были неприятными, Рене при встрече с ним каждый раз с трудом сдерживался и очень жалел, что у него при себе нет шпаги. То, что мир только выиграл бы, избавившись от этого человека, у него сомнений не было.

Как не было сомнений и в том, что, если бы не Жиль, который сразу разобрался в ситуации, самого Рене давно не было бы в живых.

Он как-то попытался ему об этом сказать, но Жиль на поток благодарностей отозвался скупо. Ему это было не нужно. Для него было достаточно, чтобы помощник точно выполнял его указания и не слишком надоедал, а до остального ему не было дела.

Вообще же, как ни странно, но мрачный и нелюдимый врач и его жизнерадостный ученик прекрасно поладили между собой. Рене не стоял у Жиля над душой, проводя все свободное время на палубе, где наблюдал за работой матросов, а Жиль не доставал Рене своей медициной и нравоучениями, объясняя лишь то, что он должен знать в каком-то конкретном случае.

В целом плавание проходило спокойно. Пираты, которых боялись все, начиная капитаном и заканчивая юнгой, почему-то не нападали. За полтора месяца корабль всего два раза попал в шторм, да случилась одна большая драка с поножовщиной между матросами и кое-кем из пассажиров. Порезавшие друг друга бедняги были первыми, кого Рене с Жилем зашили в парусину и выбросили за борт. Конечно, эти смерти произошли не по недосмотру судовых врачей, но Жиль все равно несколько дней ходил мрачнее обычного, приняв смерть драчунов так близко к сердцу, как будто отвечал за них лично перед господом богом.

Но это были цветочки. А к концу седьмой недели путешествия начались ягодки. Питьевая вода к тому времени уже и так была с сильным душком, но с этим как-то справлялись. До тех пор, пока в одной из вновь открытых бочек вода не оказалась такой, что у всех, кто ее пил, случилось сильнейшее расстройство желудка. А так как бочка стояла на камбузе, то пили из нее почти все за исключением тех немногих, у кого в каютах оставалась вода из прежней бочки, то есть капитана, богатых пассажиров, Рене с Жилем и кое-кого из экипажа. Впрочем, Рене был уверен, что они с Жилем не пострадали бы в любом случае, потому что его наставник очень щепетильно относился ко всему, что они ели или пили. Вечно подозрительно принюхивался, как пес к украденной кости, и чуть только возникали подозрения, как заваривал какой-то травы и пил сам и заставлял пить ученика. А за этой бочкой он просто не уследил. Вернее, матросы забыли позвать его, когда ее открывали.

Из-за этой проклятой бочки деньки у врача и его помощника выдались нелегкие. Жиль то осматривал больных, то смешивал лекарства, а Рене, сбиваясь с ног, разносил порошки и настойки, заставляя больных их принимать, а не выплескивать за борт, потому что вкус у них был еще тот. Кроме того, его обязанностью было ухаживать за теми, кто не мог подняться, что было тяжело, хлопотно и отнимало много времени.

Обиднее же всего было, что, несмотря на все их старания, к концу второго дня пятерых человек пришлось зашить в парусину и отправить на корм рыбам. На третий день было еще семеро, а на четвертый — целых одиннадцать. Атмосфера на корабле стала тяжелой, как воздух в трюме, от чего Рене было сильно не по себе, Жиль вообще ходил мрачный, как архиепископ, у которого разбежалась вся паства, и злобно матерился на капитана, на матросов и на всех, кто попадался под руку.

Постепенно количество покинувших этот бренный мир уменьшилось до одного-двух ежедневно, но это число оставалось постоянным, несмотря на все усилия судового врача и его помощника. С этим ничего нельзя было поделать. Люди ослабели от плохого питания, и сколько бы Жиль ни проверял воду и ни добавлял в еду своих снадобий, сколько бы он ни ругался на капитана, количество покойников не уменьшалось. Рене тихо радовался тому, что оно по крайней мере не увеличивалось, но Жиля подобные мысли не успокаивали, скорее всего они вообще не приходили ему в голову.

Спасение могло ожидать их только на берегу, и Рене уже считал дни до окончания плавания. Но тут как назло зарядили шторма, которые теперь переживались с трудом, потому что болезни не обошли стороной и матросов. Людей не хватало, и Рене даже пару раз пришлось помогать чинить паруса и латать пробоины в трюме. Это было ему не в тягость, наоборот, он был рад ощутить себя членом команды, но и он чувствовал, что находится на пределе. Рене был готов расцеловать долгожданную землю, как только сойдет с корабля, но она все не появлялась и не появлялась.

Но вот наконец в один прекрасный день впередсмотрящий, сидевший на мачте в своем «гнезде», истошно завопил: «Земля! Земля!»

Все, кто находился на палубе, бросились к бортам, возбужденно шумя и вглядываясь в даль, а те, кто был в трюме и каютах, высыпали на палубу, чтобы к ним присоединиться.

Стоя у борта, Рене до боли в глазах всматривался в горизонт, пока на нем не показалась темная полоска долгожданной суши. Он был так рад, когда наконец увидел ее, что прыгал от восторга, как ребенок, и обнимал всех, кто подвернулся под руку. Правда, это оказался всего лишь один из маленьких необитаемых островков, которых в Карибском море было немало, но для Рене и пассажиров «Вольного ветра» он означал жизнь.

Вечером они причалили у его берегов и набрали пресной воды, а заодно настреляли кое-какой дичи. Все были полны радостного возбуждения, которое полностью разделял и молодой наследник барона де Гранси. Яркая и буйная природа тропического острова произвела на него неизгладимое впечатление, ему казалось, что он попал в рай. К сожалению, здравомыслящий Жиль его восторгов не разделял и перед сном сделал попытку привести помощника в чувство, посоветовав ему не слишком радоваться, потому что еще неизвестно, что ждет его на берегу. Но Рене почти пропустил это занудство мимо ушей и уснул, полный надежд.

 

Глава 3

Через два дня после прибытия на французский остров Айль де Оранж у Рене опять началась новая жизнь. Его и еще четверых молодых парней с «Вольного ветра» продали с аукциона маленькому толстому, богато одетому человечку по имени Анри Тульон. На аукционе к нему относились с большим уважением. Как понял Рене, он владел поместьем к югу от форта, значительную часть которого занимали плантации кофе и сахарного тростника. Сразу после продажи Рене и его товарищей посадили в повозку, запряженную быком, и повезли к новому месту жительства. В повозке лежали еще мешки с мукой и еще какими-то продуктами, и было тесновато, но никто из новоиспеченных рабов не жаловался.

Ощущения от аукциона у Рене остались самые неприятные. Вновь и вновь он прокручивал в мозгу то, как месье Тульон лично, не доверяя такое важное дело управляющим, ощупывал его мышцы и заглядывал в рот, осматривая зубы. Вспоминая прикосновения его коротких толстых пальцев, твердых, как будто деревянных, Рене впал в непривычную для себя тоску. Воистину не должно людям так относиться друг к другу. Не по-человечески это.

Состояние товарищей Рене было ничуть не лучше. Даже близнецы Мишель и Матье Жослены, которые перед аукционом убеждали его, что три года — это ерунда, пролетят, и не заметишь, сидели сейчас мрачные и понурые, явно не ожидая от будущего ничего хорошего. Пьер Бокар, с самого начала предполагавший, что им придется хлебнуть здесь горя, напротив, петушился, поглядывая на проходящих мимо людей гордо и независимо. А тихоня и скромняга Серж Буше сидел, опустив голову, и вообще ни на что не реагировал.

Рене смотрел на проползающие мимо поля, покрытые такой пышной изумрудной зеленью, какой он никогда не видел дома, на солнце, светившее так ярко, как будто оно было в два раза больше, чем во Франции, и думал о том, что он выживет. Несмотря ни на какие передряги, в которые ему доведется угодить. Потому что больше всего на свете он хочет вернуться домой и разобраться с этим чертовым братцем Жераром и не менее чертовым братцем Пьером.

Постепенно настроение Рене выправилось, и будущее не казалось таким мрачным. Он вообще не умел долго предаваться унынию. Он жив, здоров, а значит, у него есть шанс повернуть все в свою сторону.

Единственное, что его по-настоящему огорчало, это то, что он так и не попрощался с Жилем. Перед аукционом тот куда-то пропал, и на торгах его тоже не было. Вполне возможно, что он уехал, ведь вроде бы по договору с капитаном его должны были отпустить без выкупа, но у Рене на душе скребли кошки. За день до аукциона он краем уха слышал, как месье Лефевр ссорился со своим судовым врачом. Капитан обвинял Жиля в том, что за время плавания погибло слишком много пассажиров. Жиль же в ответ кричал, что по сравнению с предыдущим рейсом «Вольного ветра», когда погибли сто три человека, нынешние пятьдесят семь — это просто благодать божья. На что капитан возражал, что, когда нанимал судового врача, он надеялся на гораздо меньшее количество. Возражения Жиля заключались в том, что капитану следовало бы не уповать на врача и божью милость, а прекратить экономить на продуктах и бочках для воды и не набивать трюм так, чтобы люди спали чуть ли не друг на друге, тогда и пассажиры были бы целее.

Рене вздохнул, подпрыгивая на очередной колдобине, которую их тряская повозка собирала прямо-таки с удовольствием, и подумал, что в ближайшие три года Жиля он, наверное, не увидит. Хотя… На все воля божья.

Дорога сделала плавный изгиб, и повозка выехала на лужайку, где стоял большой каменный дом, окруженный хозяйственными постройками. Ну вот, похоже, и приехали. Рене взглядом знатока сразу оценил и величину и качество отделки дома, и удобство расположения прилегающих построек. По всему было видно, что месье Тульон весьма рачительный и разумный хозяин. Хотя, судя по суете вокруг дома, вряд ли снисходительный.

Понукая быка, возничий подогнал повозку к одному из строений и скомандовал:

— Вылезай!

Рене, а следом за ним и остальные выпрыгнули из повозки. К ним уже шел немолодой бородатый хорошо одетый господин с хлыстиком в руке. Он неторопливо осмотрел новоприбывших, ритмично постукивая хлыстиком по сапогу, потом неторопливо заговорил:

— Меня зовут Годар, я один из управляющих месье Тульона. Сейчас вы пойдете в дом для рабочих, там вас устроят и накормят, а потом я приставлю вас к делу. Дом для рабочих находится вон там. — Месье Годар показал хлыстиком в сторону одной из построек. — Вам все понятно?

— Да, — кивнул Рене. А что тут может быть непонятного? Слабоумием никто из них вроде бы не страдал.

— Да, да, — подхватили остальные.

— Тогда идите!

Дом для рабочих оказался низким приземистым строением, достаточно длинным, чтобы вместить пару-тройку сотен человек. Пригнувшись, Рене шагнул через порог. Да… Количество коек на квадратный метр площади, а также запах сразу же напомнили Рене корабельный трюм.

Их встретил сгорбленный смуглый человечек с большой головой, назвавшийся Бежаром. Как понял Рене, он был кем-то вроде смотрителя. Бежар отвел их на кухню, где выдал по тарелке супа и ломтю хлеба. Покончив с обедом, новоприобретенные рабы отправились на улицу ждать управляющего. Наевшись, все немного приободрились.

— Ну что, вроде ничего? — щурясь на ярком солнце, вынес вердикт Мишель, самый разговорчивый из них.

Рене пожал плечами. Может, и ничего, но и не особенно хорошо. Впрочем, это его не волновало. Главное — выжить, а на остальное плевать.

— Погоди до завтра, — лениво возразил вечный пессимист Пьер. — Мы еще не были на плантациях. Не думаю, что тебе понравится торчать целый день на таком солнце. — Он тоже прищурился на радостно поливающее мир лучами светило.

Они прошли под навес, где их и нашел месье Годар.

— Значит, так, — произнес он, снова оглядывая их цепким оценивающим взглядом. — С завтрашнего дня начнете рубить сахарный тростник. Работать от темна и до темна. Обед в полдень, после него можно немного отдохнуть и поспать. Все равно в самую жару много не наработаете. Еду и воду берете с собой, Бежар каждое утро будет выдавать вам фляжку и узелок с продуктами. Когда возвращаетесь домой, ужинаете и сразу спать. Надсмотрщиков слушаться, от работы не отлынивать, норму выполнять. По воскресеньям с утра в церковь, после обеда — свободное время. Можно отдохнуть, сделать свои дела. Но уходить из поместья запрещается, за это наказание. Вообще за любое нарушение распорядка — наказание. В основном порка, но может быть и что-то более существенное. Месье Тульон не любит зря выводить из строя рабочих, но за дисциплиной предпочитает следить очень строго. Все должны находиться на своих местах и выполнять положенную работу. Да, еще одно. В доме есть дамы. Супруга месье Тульона и его дочери. К ним следует относиться с почтением и уважением. Кроме того, имеется женская прислуга — гувернантки, горничные, кухарки и прачки. Не советую вам даже смотреть в их сторону, если дорожите своим здоровьем. Вы меня понимаете?

Новоприобретенные рабы нехотя закивали, но это не устроило управляющего.

— Я спросил, все ли вам ясно? — жестко повторил он.

— Да, да, — нестройным гулом ответили ему новоиспеченные рабы.

— Хорошо. Тогда отправляйтесь к Бежару, он найдет вам какую-нибудь работу до вечера.

Бежар, обрадовавшись подмоге, заставил их драить полы и выносить мусор из их нового дома, чего, судя по количеству последнего, не делали со времен заселения. А вечером вернулись те, кто работал на полях, и, посмотрев на них, Рене и его товарищи переглянулись с довольно-таки обреченным видом. Ни один из рабов господина Тульона не выглядел довольным жизнью или хотя бы здоровым. Скорее наоборот, многие были настолько измучены, что едва переставляли ноги. Они были грязные, оборванные и дочерна обожженные солнцем.

За ужином Рене смотрел на то, как они едят, и ему становилось страшно.

Следующие три месяца слились для Рене в один большой кошмар. Каждое утро он выползал из кровати, чтобы идти на работу, а каждый вечер заползал обратно, чтобы провалиться в тяжелый сон без сновидений. Да и слава богу, что без сновидений, потому что стоило Рене закрыть глаза, как он все равно видел этот проклятый тростник и свою руку, сжимающую мачете и мерно ударяющую по нему. Раз ударил, убрал, опять ударил, убрал… ну и так далее. Даже в воскресенье он все время спал. Ну, в церкви — это понятно, это само собой, тут давала о себе знать давняя семинарская привычка, но и после возвращения оттуда Рене забирался в свою кровать и отключался, пытаясь дать хоть какой-нибудь отдых измученному телу. Распорядок он еще ни разу не нарушал, здраво рассудив, что после порки ему будет намного хуже, чем сейчас. Странно, но даже мысль о побеге ни разу не приходила ему в голову. Куда бежать с острова? Да и зачем?

Он жил как в тумане, ничего не видя, ничем не интересуясь, однако постепенно молодость брала свое. Юное здоровое тело со временем приспособилось к нагрузкам, и Рене начал потихоньку просыпаться и оглядываться по сторонам. Его приятелям Мишелю и Матье пришлось полегче, чем ему, они были из крестьян, и тяжелая физическая работа не была им в новинку. Пьер был несколькими годами старше Рене, да и сложением покрепче, так что в общем-то он тоже освоился. Только тихоня Серж пока пребывал в той же глубокой степени отупения, из которой только что вышел Рене. Но и он уже начал подавать признаки жизни.

Наверное, это было одной из тех вещей, которые определяли жизнь Рене, раз первым, на что он обратил внимание, когда нашел в себе силы смотреть по сторонам, была молоденькая мулаточка по имени Лулу. Она была помощницей кухарки и каждое утро резво сновала по двору, бегая то на огород за зеленью, то в сад за фруктами, то на птичник за свежими яйцами к завтраку. Конечно, внимание к ней грозило нешуточными неприятностями, но Рене решил, что ему просто необходима хотя бы небольшая радость в жизни, и потому улыбался ей при каждом удобном случае. Со временем она начала улыбаться в ответ, и жизнь снова заиграла для Рене яркими красками. Теперь работа уже не была для него таким ужасом, он окреп, привык и каждый день бойко крошил тростник, с легкостью выполняя норму и представляя, как вместо жестких стеблей он поочередно срубает головы у Жерара, Пьера и месье Тульона. Мачете летал в его руке как птица. Наверное, если бы сейчас его учитель фехтования увидел, какой у него стал удар, то он бы гордился своим учеником. Хотя он и раньше говорил, что запястье у Рене крепкое, как раз такое, какое нужно для хорошего фехтовальщика, но сейчас Рене чувствовал, что его удар по-настоящему хорош.

Кроме того, вдруг оказалось, что на острове тоже происходит много интересного. Например, что на пристани стоит настоящий пиратский корабль под названием «Удача». Его капитан, известный пират Жовиньон, ведет какие-то дела с комендантом острова месье де Монферратом, и сейчас он и его команда головорезов торчат на Айль де Оранже, просаживая кучи золота в портовых кабаках и тавернах. Что недавно пираты не поделили что-то между собой, и троих из них пришлось закопать на местном кладбище. Что красотка Сесиль, самая дорогая шлюха из борделя мадам Розы, бросила своего прежнего любовника, вышла замуж за английского капитана и уехала вместе с ним в одну из английских колоний. Что на берегу на днях был найден труп местного кузнеца, а кто его порешил, неизвестно. Что к дочери месье Тульона сватается сын месье Дюпре, главы купеческой гильдии. Это для нее хорошая партия, так что скорее всего будет свадьба. Что одна из горничных по имени Мадлен из господского дома забеременела неизвестно от кого, и по этому поводу разразился грандиозный скандал. Беременную служанку выпороли, не сильно, а так, для порядка, и срочно выдали замуж за конюха, который теперь с горя пьет уже вторую неделю, не просыхая.

Рене слушал, впитывая в себя незнакомую жизнь, ставшую теперь его, смотрел во все глаза на все, что его окружало, особое внимание уделяя при этом малышке Лулу. Ее ладной точеной фигурке, ее яркому румянцу, ее смуглой гладкой коже, ее белозубой улыбке, ее остреньким сосочкам, едва заметно просматривающимся на фоне белой блузки. Единственное, что его расстраивало, так это то, что у него не было возможности не только переброситься с предметом своих грез парой слов, но даже и просто подойти поближе.

Однако Рене был не из тех, кто пасует перед трудностями. Первое, что он сделал, — это занялся своей внешностью. Хотя возможностей для этого у него было прискорбно мало, но он считал, что не дело подходить к девушке, воняя, как хряк. Он начал регулярно мыться, бриться и стирать одежду — холщовую рубаху и штаны, которые носили все рабы месье Тульона. Сильно отросшие волосы Рене подрезал ножом и теперь стягивал в хвост, как делали многие, и, несмотря на нищенский наряд, чувствовал, что сейчас выглядит даже лучше, чем раньше. Он сам замечал, как вырос и раздался в плечах за то время, которое прошло с момента побега из семинарии. Наверное, сейчас братья трижды подумали бы, прежде чем отправлять его в Новый Свет. А вдруг вернется?

К концу пятого месяца своего пребывания в поместье Рене приучил себя просыпаться по утрам раньше остальных и дожидаться того момента, когда Лулу, зевая и потягиваясь, выйдет с черного хода, чтобы идти на птичник.

К сожалению, к тому времени, когда она выходила, во дворе уже обязательно кто-то околачивался, и Рене не решался с ней заговорить. Но однажды ему повезло. В одно прекрасное утро Лулу шла в дом, неся корзинку, до краев наполненную только что сорванными апельсинами. Заметив наблюдающего за ней Рене, заулыбалась, из-за чего нечаянно оступилась. Корзинка опрокинулась, и все апельсины покатились по зеленому газону, как большие оранжевые шары. Один из них прискакал прямо под ноги Рене, и он понял, что это его шанс.

Подняв апельсин, Рене направился к сидящей на корточках Аулу и протянул ей беглеца. Она поднялась, краснея, взяла и тут же обернулась на дверь господского дома, как испуганная птичка. Не сговариваясь, они дружно опустились на корточки и начали быстро собирать оставшиеся плоды. Рене так разволновался от вида голых рук Лулу, проворно шарящих в траве рядом с его руками, от ее нежной шеи и крупных завитков иссиня-черных волос, рассыпавшихся по плечам, что не находил слов.

— Ты такая красивая, Лулу, — наконец выдал он неуклюжий комплимент. И тут же перешел к делу: — Приходи сегодня ночью за конюшню! — Лучшего места для свидания Рене выдумать не мог. Не слишком романтично, но зато там их точно никто не увидит. Кроме того, за конюшней был вход на сеновал.

Она подняла на него удивленные, черные как спелые маслины глаза.

— С какой стати?

Лулу говорила по-французски бегло, с небольшим очаровательным акцентом. У Рене пересохло в горле.

— Приходи! — почти умоляюще попросил он. — Клянусь, что не обижу тебя! Я буду ждать. Приходи, когда все заснут!

— Тебя выпорют, если поймают! — хихикнула Лулу, явно забавляясь его растерянностью.

Поднялась, беря в руки корзинку.

— Плевать! — ответил Рене. Он не стал вставать и смотрел на нее снизу вверх. — Приходи!

Она рассмеялась, повернулась и побежала в дом. У двери остановилась, оглянулась, снова засмеялась и ушла.

Рене встал и, улыбаясь, пошел к себе. Он точно знал, что сегодня вечером у него будет свидание.

И он не ошибся, оно было. Лулу пришла. Правда, всего лишь на минутку и так поздно, что он уже отчаялся, но все-таки пришла. Посмеялась над ним, стоя на самом краю пятна света, падающего от полной луны, и убежала в дом. Не позволила ни подойти, ни тем более прикоснуться. Но Рене не расстраивался. Он знал, что это только начало. Что дальше будет все, как он захочет, надо только быть терпеливым и не торопиться, чтобы не спугнуть удачу. По Лулу видно было, что это приключение для нее первое, иначе она вела бы себя по-другому. Рене был не против подождать, если, конечно, не слишком долго. Женщина — это ведь стихия. К ней нужно относиться с нежностью и уважением, будь она хоть герцогиней, хоть простой служанкой. Тогда она одарит тебя щедро и ничего не попросит взамен. Это Рене знал по собственному опыту. Небольшому, но… очень положительному.

С того вечера он каждую ночь приходил за конюшню и ждал, пока луна не начинала прятаться за макушки деревьев. Наверное, это было странно, но никто не обращал внимания на его отлучки. Разве что Матье спросил однажды, куда это он Шляется вместо того, чтобы спать, но Рене отговорился расстройством желудка, и тот больше не спрашивал. К тому же, кроме него, были и другие, кто исчезал иногда на пару-тройку часов, и к этому тоже все относились нормально. Ночью дисциплина в поместье явно хромала на обе ноги. Бежар, которому было поручено следить за порядком, спал сном праведника, надсмотрщики — тем более. А в конце концов, кому какое дело? Главное, чтобы у нарушителя назавтра были силы, чтобы махать мачете, да чтобы месье Тульон ненароком не заметил его, крадущегося, аки тать в нощи, а там хоть трава не расти.

Лулу, как и предполагал Рене, действительно оказалась совсем еще не испорченной девочкой пятнадцати лет от роду. Матерью ее была негритянка, прислуживавшая когда-то в доме, имени отца она так никогда и не узнала. Ее мало кто любил или ласкал, больше помыкали все кому не лень. Она выросла здесь, в поместье. То, что мадам Тульон взяла ее в услужение, когда Лулу едва исполнилось одиннадцать, было для маленькой мулатки большой удачей. По крайней мере все ей об этом постоянно твердили, напоминая, что она должна быть непременно за это благодарна. Обладая чистой и наивной душой, Лулу свято этому верила и почти боготворила все семейство Тульонов, хоть и боялась их до судорог.

Однако страх не мешал ей прибегать по ночам к своему симпатичному ухажеру, нарушая все мыслимые и немыслимые хозяйские запреты. Это Рене объяснял частично своей неотразимостью, а частично особенностью характера Лулу, которая была любопытна, как котенок. Кроме того, она была непоседливой, озорной и смешливой. Чем больше Рене узнавал ее, тем больше она ему нравилась. С ней было легко и весело, от нее приятно пахло, и она частенько приносила с собой что-нибудь из еды, чтобы покормить своего вечно голодного ухажера.

Постепенно Лулу начала немного доверять ему, разрешала брать себя за руку, обнимать и один раз даже позволила поцеловать в щечку. Соблазнение шло полным ходом, и влюбленный по уши Рене уже находился в предвкушении дальнейшего развития событий, как вдруг произошла катастрофа.

В один прекрасный вечер он как обычно ждал Лулу, прислонившись плечом к углу конюшни. Уже несколько ночей у него не было нужды валяться на сеновале, гадая, придет она или нет. Она обязательно должна была прийти. Ночь выдалась прекрасной, как раз для влюбленных. Такой тихой, теплой и душистой, какими, наверное, бывают ночи в раю. Огромная луна висела низко, заливая все вокруг бледным голубоватым светом. Было светло почти как днем. Опасаясь быть замеченным, Рене держался в тени, но и со своего места прекрасно видел, как открылась дверь господского дома с той стороны, где жили слуги, и его подружка выпорхнула из нее и быстро пошла по направлению к конюшням. Рене видел, как она улыбается в предвкушении встречи. Разумеется, она смотрела вперед, на конюшни, и потому не видела, как дверь у нее за спиной снова открылась, и из нее вышел месье Тульон, в белой ночной рубахе и в колпаке. В руке он сжимал трость с набалдашником в виде головы льва, без которой никогда и никуда не ходил. С неожиданной для такого толстяка скоростью он побежал за Лулу, догнал, и на ее спину обрушился первый удар.

— Шлюха! — во весь голос завопил он. — Гулящая девка!

Лулу отскочила, обернулась, вскрикнула и в ужасе побежала к конюшням. Проявив редкую прыть, месье Тульон последовал за ней, осыпая ее ударами и обзывая последними словами.

Если бы Рене был уверен, что не сделает еще хуже, он бы, не раздумывая, помчался ей на помощь. К сожалению, его помощь могла выйти таким боком, что захоти он нарочно навредить своей подружке, и то лучше бы не придумал. А придурок Тульон все колотил и колотил ее, заставляя Рене до боли сжимать кулаки и вздрагивать после каждого удара.

Вдруг Лулу споткнулась и упала, а хозяин навис над ней и начал избивать уже всерьез, добавляя к трости свои ноги и ругаясь на чем свет стоит. В глазах у Рене потемнело. Плюнув на все, он выскочил из своего укрытия и бросился на месье Тульона. Вцепившись ему в плечи, он резким движением оттащил его от Лулу. Тот от неожиданного сопротивления пришел в еще большее бешенство и с рычанием набросился теперь уже на Рене. Маленький и толстый, он моментально сбил его с ног, рассчитывая оглушить, но не на того напал. У Рене был слишком большой опыт драк, чтобы не понимать, чего он хочет. Он снова вцепился в месье Тульона, увлекая его за собой, и они покатились по земле. К сожалению, хозяин снова захватил инициативу и принялся молотить Рене своими деревянными кулаками, не давая развернуться. Все удары Рене, которые ему удалось нанести, тонули в слое хозяйского жира и, казалось, не причиняли никакого вреда. В конце концов юный барон просто вцепился своему противнику в шею, которая была единственным не отягощенным стратегическим запасом местом. Изо всех сил сдавил, от чего хозяин захрипел и стал хватать Рене за лицо, пытаясь добраться до глаз. Отворачиваясь, Рене приподнялся, используя длину своих рук и одновременно еще сильнее давя на шею противнику… но вдруг почувствовал под пальцами противный хруст. Рене замер, а месье Тульон уронил руки, прекратив его избивать, и весь как-то очень подозрительно обмяк. Рене оттолкнул его от себя, резко вскочил, с недоумением глядя то на свои ладони, то на неподвижно лежащего хозяина. Лулу тоже перестала всхлипывать, зажала рот ладонями и с ужасом уставилась на то, что осталось от ее господина.

Из столбняка Рене вывело то, что в господском доме в одном из окон вспыхнул свет и послышались голоса.

Рене выругался. Может, он и не всегда поступал умно, но, когда надо, умел соображать быстро.

Он схватил Лулу за плечи и поднял ее с земли.

— Слушай меня, Лулу! — Она смотрела на него остановившимися глазами. — Слушай! — Рене слегка встряхнул ее и удовлетворенно заметил, что ее взгляд стал осмысленным. — Сейчас сюда придут. Скажешь им, что я напал на тебя, когда ты вышла по нужде. Хозяин пытался тебя защитить, и я его убил. Поняла?

Она кивнула.

— Поняла. А как же ты?

Губы у нее мелко дрожали, из угла рта стекала струйка крови.

— А мне все равно теперь здесь не жить. Как-нибудь не пропаду. Ты себя спасай, поняла? Все, прощай!

Рене быстро поцеловал ее в дрожащие разбитые губы и побежал в темноту.

Единственная дорога из поместья, которую знал Рене, вела в порт, и именно туда он и направился. Здраво рассудив, что на острове его теперь не ждет ничего хорошего, он решил попробовать спрятаться на каком-нибудь корабле. Для него это был единственный способ удрать с острова, потому что убийство одного из самых богатых плантаторов Айль де Оранжа — это не то преступление, которое будет расследоваться спустя рукава. Если он останется здесь хотя бы до утра, его поймают, и он сам не даст за свою жизнь даже медной монетки в пять су. А если слуги Тульона прямо сейчас догадаются пустить по следу собак, то скорее всего он не доживет даже до утра.

Подумав о собаках, Рене припустил во весь дух, рискуя в темноте споткнуться о какую-нибудь кочку и свернуть шею.

К счастью для него, слугам покойного Тульона такая мысль в голову почему-то не пришла. Рене долго вслушивался в ночную тишину, пытаясь расслышать позади собачий лай, но все было тихо. Как бы там ни было, а страх быть разорванным собаками очень здорово добавил Рене скорости. Он добрался до порта очень быстро, хотя это и далось ему нелегко. Последние метров сто перед причалом он едва ли не полз, хрипя и выкашливая горящие легкие, но стоило ему увидеть отчетливо прорисованные в ярком свете луны силуэты кораблей, и он плюнул на все и опять побежал.

Пить хотелось жутко. Рене чуть ли не видел, как от него идет пар. Но воды у него с собой, конечно же, не было. Похоже, путешествовать налегке уже стало для него доброй традицией. Наверное, в порту были колодцы, но Рене не знал, где они находятся, и сомневался, что сумел бы найти их при свете дня, не то что ночью. Рисковать и заходить в таверны Рене не хотел, так что оставалось только терпеть и надеяться на лучшее.

Он медленно шел мимо мерно покачивающихся возле причала кораблей, похожих в темноте на огромных спящих животных, и пытался решить, какой же из них ему подойдет. Может, вон тот, большой трехмачтовый фрегат? Возможно, его капитан окажется из дворян и не выбросит его за борт, как только обнаружит у себя на борту? Хотя вряд ли будет покрывать беглого преступника. Наверняка выдаст властям при первой же возможности. А может, попытаться забраться вон на тот небольшой рыбацкий баркас, где никаких удобств, но зато рыбаки простые и надежные ребята? Пусть бедные, но зато честные. Да, вот только бедным постоянно нужны деньги, и какими бы честными они ни были, если за голову Рене назначат награду, продадут его не колеблясь.

Внезапно он заметил какую-то суету рядом с одним из кораблей, небольшим двухмачтовым бригом, и, резко пригнувшись, отпрыгнул в тень.

С корабля были спущены сходни, какие-то люди суетились вокруг него, негромко переговаривались и энергично перетаскивали на корабль тюки и ящики. Было заметно, что они не хотят афишировать свои действия, ибо освещали себе путь по минимуму, всего лишь парой факелов у сходней, чтобы нечаянно не свалиться в воду.

Рене понаблюдал за ними какое-то время. Он просто кожей почувствовал, что это его шанс. Наверное, грузят что-то незаконное или, что еще лучше, ворованное, поэтому скорее всего капитан даст команду на отплытие сразу после погрузки, а это именно то, что нужно.

С огромными предосторожностями подобравшись поближе, Рене выбрал момент, когда людей на сходнях не было, быстро взбежал на корабль и с ходу нырнул под одну из перевернутых шлюпок у правого борта. Темнота, которую организовала вовремя зашедшая за облако луна, неровный, дергающийся свет факелов, а также спешка, с которой матросы перетаскивали груз, позволили ему провернуть все это прямо под носом у целой толпы народа.

Сердце колотилось как ненормальное. Если его все же заметили, то извлекут отсюда в ближайшие пару минут, а если нет… Рене еще долго прислушивался к голосам и шагам снаружи, молясь про себя, чтобы владельцы корабля все-таки решились отплыть и сделали это как можно скорее.

Его молитвы оказались услышаны. Буквально через полчаса после того, как он залег под шлюпку, прозвучала тихая команда «отдать швартовы!», и корабль плавно отошел от причала.

 

Глава 4

Проснулся Рене от того, что кто-то грубо схватил его за ногу и вытащил из-под лодки.

— Эге, какой птенчик у нас тут поселился! — радостно скалясь, прокричал бандитского вида детина, который держал его ногу.

Рене огляделся. Вокруг него вальяжно расположилась группа из полутора десятков головорезов, как две капли воды похожих на того, чья ладонь сжимала щиколотку Рене. Все они были неопрятного вида, заросшие и оборванные. Головы некоторых из них украшали красные или черные косынки, завязанные сзади, а за поясами у всех без исключения торчали короткие сабли.

— Эй, птенчик, что ты споешь нам в свое оправдание? — Державший Рене головорез, белобрысый, с хитрой ехидной мордой и бегающими глазками, дернул его за ногу, явно намереваясь поднять бесплатного пассажира вниз головой.

Мгновенно сориентировавшись, Рене резко двинул его второй ногой по запястью. Тот от неожиданности разжал пальцы, и Рене, перевернувшись, встал на четвереньки, как кот. Вскочил и начал потихоньку отступать спиной к борту в полной готовности сцепиться с любым, кто попытается до него дотронуться.

— Ого, кусается! — загоготали вокруг него. — Хвост, давай скрути его, развлечемся!

Тот, которого назвали Хвостом (и тот самый, который держал Рене за ногу), мерзко ухмыляясь, двинулся к «птенчику».

«Птенчик», однако, не захотел, чтобы с ним развлекались, и сделал то, что всегда делал в семинарии, когда противник был сильнее и тяжелее него. А именно сорвался и со всей дури налетел на Хвоста, сбивая его с ног. Тот сделал несколько шагов назад, но не упал. Вместо этого развел ладони в стороны и ударил Рене по ушам. Вроде бы несильно, но в голове у Рене будто что-то взорвалось. Тем не менее бывший семинарист сумел поднять ногу и с силой опустить пятку на грязную ступню Хвоста, благо, что сапог на головорезе не было. Тот взвыл и нанес такой удар в челюсть Рене, что он отлетел к шлюпке, ударился о нее спиной и сполз вниз. У него было такое ощущение, что голова превратилась в лепешку, а спина вообще отвалилась и осталась висеть на шлюпке. Хвост подошел, сгреб его за воротник, поднял и снова ударил так, что зазвенело в ушах, а перед глазами все поплыло. Рене размахнулся и, почти ничего не видя перед собой, двинул в ответ туда, где должна была находиться физиономия противника. Судя по боли в кулаке, противному чмоку и последовавшему за ним воплю Хвоста, куда-то попал.

— Хватит, Хвост! — внезапно раздался над ухом Рене сиплый голос. — Поигрались, и будет. Нечего до смертоубийства доводить.

Хвост отпустил Рене и, матерясь, схватился за нос.

— Он мне нос сломал! — возмущенно пожаловался он, на что остальные ответили дружным гоготом.

— Ну, — обратился сиплый к заметно пошатывающемуся пассажиру, — может, объяснишь, какого… ты делаешь под нашей шлюпкой, сопляк?

Рене поднял на него мутные от боли глаза.

— Вода есть? — спросил он. Пить хотелось до такой степени, что он готов был слизывать стекающую по лицу кровь.

Сиплый молча посмотрел на него, не отвечая.

— За бортом воды сколько угодно! — встрял Хвост. — Хочешь, помогу добраться?

— Нет, — мотнул головой Рене и сморщился от боли, — мне бы полить…

— Хвост, заткнись, — негромко скомандовал сиплый, и тот закрыл рот, уже было открытый для очередного высказывания. — Рок, сбегай-ка, принеси сопляку попить!

Один из стоявших на палубе недовольно сплюнул, но тем не менее послушно пошел куда велели. Через минуту вернулся с большой железной кружкой. Криво усмехаясь, сунул ее Рене.

— Держи, сопляк!

Рене взял кружку с таким чувством, как будто она была золотая. Опрокинул, как ему показалось, в три глотка, успев про себя удивиться, что на вид кружка вроде была большая и наполнена до краев, а кончилась вода так быстро.

— Ну что, будешь говорить? — снова спросил сиплый. — Как ты сюда попал, сопляк?

— Зашел ночью, когда вы грузились, — ответил Рене, вытирая текущую по подбородку кровь. — Потом спрятался под лодкой.

— Так, — сказал сиплый. — А за каким… ты здесь спрятался?

Рене не видел смысла скрывать правду.

— Надо было убраться с острова, пока меня не нашли.

— Ого! — восхищенно присвистнул сиплый. — Ну ты даешь, сопляк! И чего ж ты такого сделал, что тебя должны были искать среди ночи?

— Убил своего хозяина, месье Тульона, — вежливо объяснил Рене, которого этот допрос уже достал. Хотелось лечь, хотя бы под ту же шлюпку, и чтобы хотя бы пару часов никто не трогал.

— Ого! — снова сказал сиплый, окружающие головорезы начали потихоньку перешептываться. — За что?

У Рене не было никакой охоты вдаваться в подробности.

— За дело! — отрезал он.

— Понятно, — сказал сиплый. — Значит, на Айль де Оранже тебя ждет виселица? А может, и не только на нем, а и во всех французских колониях тоже? Я слышал, этот Тульон был крупной шишкой. Ты серьезно влип, сопляк!

Рене отвернулся и с тоской посмотрел в море. Он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что натворил. Домой ему теперь дороги точно нет, по крайней мере в ближайшем будущем. Барон де Гранси — убийца. Какой скандал.

— В общем, у тебя теперь два пути, — продолжил сиплый. — Либо в ад, либо… — он помедлил секунду, — к нам. В ад мы тебе тоже, кстати, можем поспособствовать. Быстро и безболезненно.

Да уж, быстро эти точно поспособствуют, а вот насчет безболезненно… Рене в этом искренне сомневался.

— Это я уже понял. — Он поморщился, отвечая. Челюсть постепенно распухала, и говорить становилось неудобно. — А к вам — это куда?

Ему ответил громкий хохот. Только сиплый не смеялся, невозмутимо разглядывая новичка словно интересный товар на ярмарке.

— В пираты, конечно, ты что, не понял, сопляк? — спокойно пояснил он. — У нас тут наклевывается одно дело, а людей маловато. А лишние свидетели, сам понимаешь, никому не нужны. Ну так что ты выбираешь?

Пираты! Рене почувствовал себя дураком, что не сообразил сразу. Конечно, пираты, кто же еще? Кровожадные головорезы, грабящие суда и без жалости убивающие всех, кто попадется под руку. Мерзкие ублюдки, творящие зло и насилие. Обычные матросы, выходящие на промысел на кораблях, принадлежавших отцу, в которых Рене ничего плохого не видел. Разудалые ребята, швыряющиеся золотом, как песком, в тавернах Нового Света. Стоп. Золотом. Как песком. Золото — это хорошо. Золото — это просто здорово. Золото — это ремонт и благоустройство замка в Гранси, это новые корабли и рыбацкие шхуны в его бухте, это хорошо обработанные земли, сытые крестьяне, прекрасные лошади, это почет и уважение в обществе. И даже если станет известно, кто убил некоего месье Тульона, золото поможет заткнуть рот всем, кто захочет об этом рассказать. Заткнет, еще как заткнет. Рене, несмотря на юный возраст, прекрасно знал, на каком свете он живет, отец никогда не скрывал от него прозы жизни. Будущий барон не колебался ни секунды.

— Выбираю к вам! — сказал Рене. И, глядя на сиплого в упор одним глазом, потому что второй уже окончательно заплыл, добавил: — Но если ты меня еще раз назовешь сопляком, я тебя убью!

Он думал, что сиплый ему сейчас так добавит, что вряд ли он останется живой, но дворянская гордость не позволяла терпеть оскорбления. Однако, к его удивлению, пират не обиделся.

— А по-другому ты пока не заслужил! — добродушно осклабился он. Улыбка у сиплого была «очаровательной» — зубы в ней отсутствовали через один. — Вот покажешь себя, тогда и посмотрим, есть у тебя сопли под носом или уже нет.

Против этого Рене возражать не стал, потому что дворянская гордость временно отступила перед потерей сознания.

Очнулся он, впрочем, быстро. Новые товарищи, не мудрствуя лукаво, выплеснули на него ведро соленой воды. Рене тут же сел, матерясь, как сапожник. Ссадины зверски защипало, в голове зазвенело, но, несмотря на это, самочувствие было вполне сносным. А после того, как ему принесли воды, ломоть хлеба и кусок солонины, оно вообще стало почти нормальным. Правда, жевать было больно, но это ерунда. После еды Рене, отдавая долг вежливости, познакомился со всеми, кто находился на палубе, начиная с сиплого. Смешно, но сиплого так и звали Сиплый, только изредка прибавляли к этому прозвищу человеческое имя Жан. У остальных были примерно такие же имена, типа Коротышка Рауль или Долговязый Симон. Хотя почти все были французами, среди пиратов попадались и англичане, и голландцы, и даже один испанец. Разумеется, это была всего лишь часть команды, остальные, включая капитана и первого помощника, еще отдыхали после ночных трудов. Боцман, как следовало из разговоров пиратов, был чем-то занят внизу, и поэтому вопрос с бесплатным пассажиром выпало решать Сиплому, которого все явно уважали и который временно взял на себя обязанности корабельного начальства.

Не испытывая большого желания с кем-то разговаривать по причине распухшей челюсти, Рене после еды улегся прямо на палубе, наблюдая за тем, что его окружало.

Сначала он принялся осторожно разглядывать занимающихся обычными делами пиратов, пытаясь рассмотреть в них что-то… эдакое. Ну, пиратское, что ли. Но потом бросил это занятие. Как он ни старался найти в них признаки какой-то необыкновенной порочности, у него это не получалось. Вокруг ходили, переговаривались, переругивались, обменивались шутками обыкновенные люди, разве что одетые более нелепо, чем это принято. На некоторых были богатые бархатные камзолы, грязные и заляпанные, но при этом грубые холщовые штаны и рубахи, почти такие же, как у самого Рене. На других, наоборот, дорогие штаны, тоже грязные и сильно обтрепанные снизу, но самодельные кожаные жилетки на голое тело. На плечах одного пирата Рене увидел даже шелковую рубашку с кружевами на рукавах и воротнике, тоже, разумеется, грязную и дырявую. Наверное, часть добычи, догадался он и тут же представил, как находит на захваченном корабле сундук какого-нибудь аристократа с роскошными тряпками и наряжается в них как павлин. Да, в высшее общество в такой одежде не сунешься, но, чтобы соблазнить какую-нибудь горничную, это будет то что надо. Воображение Рене тут же нарисовало, как Лулу при виде своего нарядного возлюбленного восторженно раскрывает очаровательные глазки, улыбается белыми зубками и оставляет все мысли о сопротивлении.

Эту прекрасную картину испортила мысль, что Лулу он уже, наверное, никогда больше не увидит, и Рене, чтобы отвлечься, принялся разглядывать корабль, на который его занесла судьба. Это был небольшой двухмачтовый бриг, узкий, длинный и наверняка быстроходный. Пушек было немного, всего лишь по восемь с каждой стороны, и, судя по величине лежащих рядом с каждой ядер, скорее мелкого и среднего калибра, чем крупного. Может, конечно, на нижней палубе тоже были какие-нибудь орудия, но Рене в этом сомневался. Как ему рассказывали его приятели-рыбаки, иногда тоже промышлявшие пиратством, в этом деле главное — скорость, а еще наглость и решительность, но никак не количество пушек. Это же не война, в самом деле, а всего лишь обыкновенный грабеж.

Через некоторое время впередсмотрящий крикнул, что на горизонте земля, и корабль начал менять курс. Рене некоторое время понаблюдал за тем, как Сиплый с товарищами ставит бизань, потом встал и пошел помогать. Как бы там ни было, а он теперь член команды. Правда, ни до чего серьезного его не допустили, так, бегал вокруг на подхвате, но зато за время работы Рене разжился новой информацией. Оказывается, они сейчас плыли к маленькому необитаемому островку, чтобы не светиться посреди моря и спокойно дождаться, когда мимо пойдет торговая каравелла под названием «Скромница». Так что доказывать отсутствие соплей новичку придется довольно скоро.

Рене присвистнул и поинтересовался, откуда они знают, что «Скромница» пройдет мимо именно этого острова, а не какого-нибудь другого.

В ответ пираты рассмеялись и сказали, что где ж ей еще идти, если она направляется прямиком на Бельфлор, а этот островок лежит как раз посередине между им и Оранжем.

На это у Рене не нашлось, что возразить.

— Хорошо, — степенно согласился он, — если добыча стоящая, то не грех и показать, что соплей у меня не водится с тех пор, как я у мамки сиську сосал.

Пираты снова расхохотались и заверили, что добыча предполагается отличная. Ибо, как они выяснили во время стоянки на Оранже, кроме сахара и кофе, «Скромница» повезет и крупную сумму золотом ежегодных налогов.

— Губернатор де Монферрат — хитрец, — снисходительно пояснил Сиплый, оглядывая круто выгнувшуюся от ветра только что поставленную бизань. — Захотел и рыбку съесть, и на… сесть. У нас с ним был договор, выполняли мы для него кое-какие… гм… поручения. У нашего капитана ведь французский патент имеется, так что все по закону. И решил он нанять нас для охраны «Скромницы». Сначала мы согласились, а отчего ж не согласиться, ежели он хорошо платит, но это было до того, как мы узнали, что за груз она везет. Вот тогда наш капитан и показал, что он тоже хитрец не хуже вашего губернатора. Вчера вечером он устроил целый спектакль. Сначала сделал вид, что разобиделся из-за того, что нам не заплатили за нашу прошлую ходку, хотя прекрасно знал, что де Монферрат никогда не расплачивается сразу, и крупно поскандалил с ним на глазах у целой толпы его приспешников. Тот вообще отказался платить и выгнал его с треском. Капитану только это и было нужно. Вчера ночью мы обчистили какой-то склад в порту, якобы в счет возмещения убытков, и смотались подобру-поздорову. Теперь золотишко поедет без охраны, да и нас никто не заподозрит, что именно мы эту «Скромницу» уделаем.

— Постой, я не понял, — прервал его Рене, — они же французы, или я что-то путаю? А как же патент? Мы что, будем брать на абордаж своих?

— Да кому какая, на хрен, разница, — сплюнул Сиплый, — лишь бы шито-крыто все было. А патентом капитан может подтереться в случае чего. Эта бумажка у нас только для того, чтобы, если нас возьмут на горячем, объяснить, кому надо, что мы честные корсары на службе отечества, а не члены берегового братства. Обычных пиратов вешают без суда и следствия, ты не знал? У капитана «Скромницы» вообще-то английский патент, хоть он и француз по рождению. А Англия с Францией по последним сплетням, опять воюют, так что мы в своем праве.

Да, вот оно как. О войне между Англией и Францией Рене ничего не слышал, но он же практически выпал из жизни на пять месяцев, так что вполне может быть. А система у них тут интересная. Значит, с патентом ты называешься честный корсар, а без патента — пират, хотя в принципе это одно и то же. Только одни потихоньку, а другие в открытую.

Тем не менее убивать соотечественников Рене не слишком хотелось, но выбора особого не было. С другой стороны, Сиплый прав, какая, на хрен, разница? Здесь, на корабле, тоже было большинство французов, но разве его кто-нибудь пожалеет, откажись он в этом участвовать?

— Хорошо, а если губернатор найдет кого-нибудь, чтобы ее охранять, или вообще отложит рейс? — спросил Рене, на взгляд которого не все нюансы были учтены.

— Не, — мотнул головой Сиплый, — не найдет, потому как никого подходящего сейчас на Оранже не отирается, и не отложит, потому что золото должно быть на Бельфоре не позднее пятнадцатого, а сегодня уже тринадцатое. Так что готовься, сегодня вечером пойдешь на абордаж.

— Да я всегда готов, — пожал плечами Рене. Сиплый ему отчего-то нравился. Наверное, своей неторопливостью и основательностью, и даже отсутствие чувства юмора совсем не портило его в глазах Рене. Интересно, сколько Сиплому лет, вдруг подумал он. На вид не меньше пятидесяти, по крайней мере выглядит он гораздо хуже покойного отца или того же дяди Бернара. Но на самом деле пират, наверное, моложе, потому что двигается явно легче, чем они оба, вместе взятые. — Только у меня оружия нет. Может, выделите какую-нибудь заточенную железяку, чтобы я без дела не стоял?

— Железяку-то? — с удовольствием переспросил Сиплый. Видно было, что желание новичка получить оружие было ему приятно. — Железяку дадим, даже две, вот такую, как эта. — Он отцепил и бросил Рене свою саблю.

Тот поймал, примерился. Пиратское оружие показалось ему не слишком удобным, короткое, тяжелое.

— А шпаги у вас нет? — спросил он, крутя саблей из стороны в сторону. Его как благородного дворянина учили обращаться с благородным оружием, а не с этим выкидышем рапиры.

— Да зачем тебе? — удивился Сиплый. — Для абордажа такая сабелька — самое то, шпагой ты там много не намахаешь. Ну да сам увидишь, что без толку рассказывать. А вот пистолета ты не получишь, даже и не проси. Хотя если повезет, то сам себе добудешь. У нас правило такое — кто первым на абордаж идут, те себе потом любое оружие выбирают, какое глянется.

— Это потому, что они самые храбрые? — наивно спросил Рене.

— Это потому, что их мало в живых остается! — хмыкнул Сиплый. — Ты думаешь, там, — он кивнул куда-то в сторону моря, — сильно хотят с нами деньжатами поделиться? Не-е. Наоборот, как достанут пистолетики, да залпом по нам, залпом! Особенно по тем, кто первым лезет. Ну как, сопли еще не потекли?

— Нет, — вызывающе глянул на него Рене. — А если я не соглашусь идти первым?

— Да кто ж тебя спрашивать будет? — искренне удивился Сиплый. — Согласишься, куда ж ты денешься! Иначе зачем ты нам тут нужен?

На это возразить Рене было нечего. Глупо было надеяться, что пираты оставили его в живых исключительно из благих побуждений. Ладно, как любил говаривать отец Жером, на все воля божья. А это значит, что без воли всевышнего и волос не упадет с головы Рене. От этой мысли мимолетный страх, против воли охвативший Рене, отступил. Бог не допустит, чтобы он погиб, не призвав к ответу предателей-братьев. Ибо не годится, чтобы такие, как они, поганили собой божий свет.

В очередной раз уверив себя, что все будет хорошо, Рене вернулся к облюбованному им месту на палубе между двумя пушками по левому борту, улегся там и заснул.

Правда, долго поспать ему не дали. Примерно через час злопамятный Хвост разбудил его невежливым пинком пониже спины. «Скромница», которую они ждали, наконец появилась на горизонте.

— Вставай, соплежуй!

Рене поднялся, протирая глаза и ощупывая подбородок. Проводил взглядом Хвоста, раздумывая над тем, когда ему лучше навешать за неуважение — сейчас или после абордажа. Решил, что лучше после, и принялся искать глазами Сиплого. Нашел не сразу, потому что народа на палубе заметно прибавилось, и в связи с этим вокруг царила нервная суета. По подсчетам Рене, всего пиратов было не больше сотни.

Сиплый стоял у правого борта, рядом, как понял Рене, с капитаном — высоким мужчиной, единственным из всей пиратской братии одетым прилично и даже щегольски. Они поочередно смотрели в подзорную трубу и что-то обсуждали. Конечно, с вопросом об оружии можно было обратиться к любому из пиратов, но Рене, упрямо выдвинув подбородок, направился прямиком к Сиплому. Не к лицу дворянину тушеваться перед кем бы то ни было.

— Эй, Сиплый! — требовательно окликнул он нового приятеля. — Ты обещал мне саблю.

Тот обернулся и молча смерил его заинтересованным взглядом. Похоже, наглость новичка произвела на него впечатление. Капитан тоже обернулся.

— Это еще что такое? — недовольно поинтересовался он.

— Это наш новенький, — объяснил Сиплый. — Беглый раб. Вчера ночью забрался на корабль и спрятался под шлюпкой. Хвост нашел его только утром. Я его взял, лишним не будет.

Капитан пробежался по Рене оценивающим взглядом.

— Саблей владеешь? — без особой надежды спросил он. — А впрочем, все равно. Сиплый, дай ему оружие, раз уж он у тебя его требует, — приказал он и снова уставился в подзорную трубу, потеряв к Рене всякий интерес.

— Ну пошли, сопляк. — Сиплый сделал приглашающий жест рукой. — Покажу тебе, где у нас сабли.

Сабли оказались недалеко. Здесь же, на палубе, засунутые стоймя в три небольших бочонка. Правда, пираты их уже почти все разобрали, но Рене для выбора тоже оставалось немало.

Сиплый, однако, радости от их количества не испытывал.

— Эх, сколько наших зазря полегло, — сокрушенно вздохнул он, глядя на бочонки. — Еще недавно перед абордажем все разбирали. — И прибавил уже другим тоном: — Чертов губернатор!

Его широкая добродушная физиономия при этом стала такой зверской, что Рене решил про себя, что этого человека лучше не иметь в числе врагов.

Он не стал расспрашивать старого пирата о том, как случилось, что они потеряли большую часть своей команды, — не его это дело, да и время неподходящее. Вытащил наугад пару сабель и несколько раз взмахнул, примериваясь. Непривычно, но сойдет. Если бы он не вкалывал на плантациях месье Тульона, ему бы, наверное, долго пришлось привыкать, а так… Рене взмахнул саблей еще пару раз, сделал выпад, потом еще один. Нет, нормально. Прямо впору поблагодарить покойника.

Осмотрев еще несколько сабель, Рене остановил свой выбор на двух самых приличных, с удобными рукоятками и без зазубрин. Наблюдавший за ним с одобрительной ухмылкой Сиплый молча отцепил один из своих кривых ножей и протянул ему со словами:

— После боя вернешь, — чем заставил несколько воспрянуть духом. По крайней мере один человек на корабле будет надеяться, что он сегодня останется в живых.

Коротко поблагодарив, Рене прицепил ножны к поясу и почувствовал себя вполне готовым к любой передряге.

— А теперь слушай сюда, — сказал ему Сиплый. — Скоро наша «Скромница» подойдет поближе, и мы двинемся ей наперерез. Они нас сейчас не видят, и наш капитан будет тянуть до последнего, потому что идут они что-то очень уж прытко. Может, ветер хорош, а может, губернатор приказал им оставить часть груза. В любом случае долго гоняться за ней нам не резон. Так вот, когда мы подойдем вплотную, ребята начнут бросать крючья. Ты в это время вперед не лезь и под ногами не путайся, мал еще для таких дел. Но вот когда они подтянут борт ихнего кораблика поближе, тогда выходи вперед и прыгай туда с теми, кто решил быть первым. Ну а там уж руби всякого, кто попадется. Тут никакой науки не требуется, одна удача. Золото тоже не лезь искать, без тебя найдут. Да, и еще. Никакой добычи даже не думай утаивать — за это у нас голову отрежут, и соплю утереть не успеешь!

— Ничего себе! — удивленно присвистнул Рене. — А я думал, что у вас каждый сам за себя!

— Да, это верно, каждый за себя, но добыча — одна на всех! — наставительно поднял вверх палец Сиплый. — Это главное пиратское правило. Эх, сопляк, — он глянул на Рене с некоторой жалостью, — ничего-то ты не знаешь. Ладно, — вдруг резко отрубил он, словно приняв для себя какое-то решение, — если жив останешься, так и быть, научу тебя, что такое — быть настоящим пиратом, по всему видно, что выйдет из тебя толк. Так постарайся уж не сдохнуть сегодня!

— Ладно, — кивнул Рене. Это обещание он бы и сам выполнил с большой радостью.

— Ну тогда бывай, — кивнул ему Сиплый и пошел к капитану, который все еще стоял у правого борта с подзорной трубой в руке.

Все произошло так, как и предупреждал Сиплый. Пиратский бриг выскочил из-за острова как раз тогда, когда до «Скромницы» оставалось всего ничего, и сразу начал обстреливать ее паруса, чтобы не бежала так быстро. Выстрелы оказались удачными настолько, что вывели из строя не только паруса, но и грот-мачту, что нельзя было назвать иначе, как чудом. Даже Рене без всякой подзорной трубы было видно, как ее верхушка накренилась, а потом согнулась чуть ли не пополам, повиснув на фалах и вантах. «Скромница» резко снизила скорость и с отчаянием смертницы начала обстреливать своего противника из бортовых и кормовых пушек. От первого дружного залпа заложило уши, и в воздухе запахло дымом и пороховой гарью. Рене стоял в толпе пиратов, и ему было страшно. Так страшно, что хотелось упасть на палубу и зажать ладонями уши. Только остатки гордости не позволили ему этого сделать. А еще Рене очень вовремя представил себе лицо своего отца. Вернее, каким бы оно было, если бы тот узнал о недостойном поведении своего сына. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Рене быстро выпрямился и сделал вид, что плевать он на все хотел.

Ядра со свистом пролетали мимо, некоторые не дальше, чем в нескольких метрах от корабля. Одно прошло совсем близко, оно даже задело край борта и снесло леера и часть обшивки, после чего упало в море. Однако удача сегодня была на стороне пиратов. Их капитан (Рене, кстати, так и не поинтересовался, как его зовут, так же как, впрочем, не узнал и названия корабля, на котором находился), так точно рассчитал маневр, что их бриг прошел по самому краю сектора обстрела и птицей подлетел к медленно ковыляющей на дырявых парусах «Скромнице».

Когда он оказался от нее на расстоянии в шесть-семь метров, капитан скомандовал:

— Готовь крюки!

Около двадцати пиратов, те, у кого в руках были абордажные крюки, вышли вперед и встали так, чтобы не мешать друг другу. Остальные попятились назад.

— Бросай!

Дружно размахнувшись, пираты бросили крюки. Попали почти все. Судя по воплям, раздавшимся со «Скромницы», пара штук точно зацепилась за кого-то из тамошнего экипажа. Их сразу же принялись тащить на себя. К тащившим присоединились остальные, и через пару минут два корабля прижались друг к другу бортами, как родные сестры после долгой разлуки.

Рене успел удивиться хаосу, царящему на «Скромнице». Похоже, что тамошняя команда совсем потеряла присутствие духа. Кто-то молился, стоя на коленях, кто-то рыдал в голос. Только около половины из них выстроились в шеренгу и выставили перед собой пистолеты. Интересно, чего это они? — мельком подумал Рене, а потом вспомнил, какие ужасы рассказывали о жестоких и кровожадных пиратах на борту «Вольного ветра». Воистину, послушаешь такие сказки, и жить не захочется. Вот они и не захотели.

— На абордаж!!! — закричал капитан, и его поддержала сотня луженых глоток.

С громкими воплями и руганью пираты посыпались через борт. Рене, помня наставления Сиплого, перепрыгнул на «Скромницу» одним из первых. Можно было, конечно, не торопиться, но вряд ли бы это осталось незамеченным. И хоть Рене в этот момент и трясло, как в лихорадке, он все же предпочел прыгнуть через борт, чем проявить трусость. Как бы там ни было, а бароны де Гранси никогда не бегали с поля боя.

Навстречу пиратам прозвучала команда «пли!», и раздался залп из всех пистолетов, которые нашлись на судне. В такой толчее почти все пули нашли цель, и многие пираты попадали под ноги своим товарищам, напирающим сзади. Рене повезло. Когда раздался залп, его как раз толкнул плечом один из пиратов. Он зло выругался на ничего не умеющего салагу и тут же поймал предназначавшуюся Рене пулю. Медленно-медленно, по крайней мере так показалось Рене, он упал на палубу. Вокруг будущего барона на миг повисла тишина, которую, впрочем, быстро прервал другой пират, который перепрыгнул через упавшего, вопя во всю глотку. Его перекошенное криком лицо пронеслось мимо Рене со скоростью бешеного зайца.

Рене проследил за ним взглядом, а потом с обезумевшими от ужаса глазами покрепче сжал рукоять сабли и бросился вперед, абсолютно не представляя себе, кого и как он сейчас будет ею рубить. Ему, однако, не пришлось долго искать себе противника. Прямо перед ним вдруг выскочил молоденький безусый офицер с такими же обезумевшими глазами, как у самого Рене, и набросился на будущего барона. Офицерик был вооружен шпагой и попытался сразу же атаковать. Рене, еще толком не приспособившись к своей короткой сабле, ушел в защиту, потом, почувствовав волнение и неуверенность противника, осмелел и начал наносить ответные удары, имеющие целью не столько даже офицерика, сколько его шпагу. Кроме того, он постарался прижать противника ближе к борту, где бы тот не мог развернуться. Такая тактика оказалась правильной, потому что длина шпаги в таких условиях только мешала, а ее легкость и вовсе привела к поражению, потому что после очередного удара сабли шпага переломилась, и большая ее часть улетела за борт. Офицер затравленно посмотрел на Рене, и тот невольно опустил саблю, не представляя себе, как можно вот так просто отправить на тот свет безоружного человека. Он даже оглянулся в поисках более подходящего противника, как вдруг офицерик, завизжав, выхватил нож и бросился на него. Рене машинально отскочил, поднимая саблю, и парнишка налетел на нее, практически нанизался, повиснув всем телом. Его удивленные голубые глаза оказались прямо напротив Рене, и он, не имея сил отвести от них взгляд, наблюдал, как они постепенно стекленели и из них уходила жизнь.

Когда офицер обмяк, Рене с усилием оттолкнул его от себя, высвобождая саблю. Он был настолько оглушен произошедшим, что пришел в какое-то странное состояние не-бытия. Рене казалось, что воздух вокруг него превратился в кисель, и он движется в нем медленно, как завязшая в патоке муха. Он опустился возле борта, представляя собой прекрасную мишень для любого, кто пожелает обратить на него внимание. Наверное, никогда он не был так близок к смерти, как в этот момент.

К счастью, продолжался он недолго.

Рене привел в себя свалившийся сверху Хвост, хрипящий и матерящийся. Правой рукой пират зажимал рану в боку, а левой неловко отбивался от наседающего на него здорового бородатого матроса, ловко орудующего огромным тесаком. Еще немного, и Хвост отправился бы к праотцам, потому что шансов у него не было. Но тут внимание матроса переключилось на поднявшегося на ноги Рене, и он оставил Хвоста в покое.

Наверное, Рене следовало бы испугаться, но он, наоборот, обрадовался. Атака матроса вывела его из ступора, а искаженная ненавистью физиономия нового противника уничтожила все угрызения совести, возникшие после убийства бедняги-офицерика. Рене целиком отдался безумию поединка, он колол, рубил, отскакивал и вновь наступал. В крови клокотала бешеная радость движения, и в это мгновение Рене понял, что ему, пожалуй, нравится быть пиратом. Что это настоящая жизнь, а не тусклое существование, какое он вел до этого. Что ради таких моментов и стоит жить.

Спустя некоторое время он ощутил себя полным хозяином положения, Матрос еще не знал об этом, но исход поединка был уже предрешен. Рене видел все его слабые стороны и знал, что нужно делать. Проведя несколько обманных движений, заставил открыться, после чего ткнул его саблей в грудь, не чувствуя при этом ни малейшей жалости. Матрос упал.

Рене победно огляделся, ища глазами следующего противника. Вокруг по-прежнему продолжалась кровавая мясорубка. Защитники «Скромницы» еще сопротивлялись, но пираты явно брали над ними верх. Рене заметил Сиплого, который вместе с небольшой группой своих окружили примерно десяток матросов и планомерно их уничтожали.

И как раз в этот момент поврежденная верхушка грот-мачты, которая и так держалась на честном слове, решила это слово нарушить и полетела вниз. Раздались крики придавленных и запутавшихся в такелаже. Но мачте, которая на секунду застыла в шатком равновесии, этого показалось мало, и она, чуть накренившись и изменив траекторию, двинулась дальше. Пробила одним концом палубу, потом борт и вышла наружу наискосок, чуть ниже ватерлинии. Кто-то, перегнувшись через борт, истошно завопил, что в днище большая пробоина и корабль тонет. На палубе поднялась паника. Защитники с отчаянием обреченных набросились на пиратов, уже не жалея себя и понимая, что шанс выжить у них появится только в том случае, если они как можно быстрее избавятся от захватчиков и приступят к ремонту корабля. Задача пиратов тоже изменилась. Теперь их интересовал не полный захват корабля, а только сама добыча. В общем, ситуация из предсказуемой вновь превратилась в такую, где на все воля божья.

На Рене набросился коренастый коротышка с саблей в одной руке и здоровым ножом в другой. Рене поначалу отбивался довольно успешно, но тот действовал с таким напором, что оттеснил его к упавшей мачте. Здесь Рене пришлось тяжелее, потому что нужно было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о веревки и парусину. И тут он чуть не лишился жизни, потому что едва не пропустил удар. Правда, на это была веская причина — почти под ногами у себя Рене заметил лежащего на спине Сиплого. Нет, он не был мертвым, его «всего лишь» придавило мачтой. По шею замотанный в парусину старый пират пытался выбраться, но, судя по перекошенной физиономии, у него это не получалось. Однако хуже всего было то, что с другой стороны к Сиплому приближался матрос с явным намерением прекратить его мучения и помочь расстаться с никчемной жизнью. Этого Рене допустить не мог. Кое-как отбив очередной удар коротышки, он резко наклонился и дернул за валяющиеся веревки, которые тянулись прямо под ноги к его малорослому противнику. Тот, не ожидавший такой подлости, покачнулся, и Рене, не разгибаясь, рванулся вперед, сбивая его с ног и одновременно всаживая саблю ему в живот. Коротышка захрипел, дергаясь, как марионетка, но Рене уже не обращал на него внимания. Вскочив, он побежал к матросу, который направлялся к Сиплому, и успел в самый последний момент. Тот, сидя верхом на Сиплом, уже опускал нож к его шее, чтобы перерезать глотку. Рука Рене как-то сама поднялась и резким движением снесла матросу голову с плеч, как кочан капусты. Голова укатилась куда-то в сторону, а тело упало рядом с Сиплым, заливая парусину кровью. С трудом сдерживая подкатывающую к горлу тошноту, Рене отпихнул его в сторону и принялся освобождать приятеля. Ему пришлось потрудиться, чтобы сделать это. Оказалось, что Сиплому повезло. У него придавило только одну ногу, да и то не сильно. Не расплющило, как можно было ожидать, и даже не сломало, а «всего лишь» прищемило, но он все равно не мог выбраться из-за адской боли в придавленной конечности. Рене, поминутно озираясь, залез под мачту, с усилием подналег на нее, сдвигая по чуть-чуть, по крошке, по волоску, но этого оказалось достаточно. Нога Сиплого вскоре оказалась на свободе. Тяжело дыша, Рене отпустил мачту и вознес хвалу небесам. Право же, он не чувствовал себя способным отрезать от ноги Сиплого защемленный кусок, да и вряд ли бы тот это одобрил.

Рене вылез на свет божий, взял бледного до синевы пирата под мышки и осторожно потянул. Тот позеленел, но сознания не потерял. Только тихо осыпал проклятиями этот проклятый мир, этот гребаный корабль, этих сволочей матросов и этого сукиного сына сопливого идиота, который не давал ему спокойно сдохнуть на этой поганой палубе.

В этот момент снизу раздался взрыв, и палуба неподалеку от того места, где находились Рене и Сиплый, вспучилась горбом и ощетинилась оторвавшимися досками. Наверное, взорвался порох на нижней палубе. Кто-то истерически выкрикнул самое страшное для любого моряка слово:

— Пожа-ар!!!

И на палубе началась суета. Часть защитников побежала вниз, считая, что потушить огонь важнее, чем убить очередного пирата. Пираты же принялись отыскивать добычу, пытаясь ухватить хоть что-нибудь, чтобы уйти не с пустыми руками. Кто-то тащил связки с оружием, кто-то какое-то тряпье, кто-то бочонки с ромом, кто-то обыскивал трупы, выгребая из их карманов серебро и медяки. Мимо упавшей мачты пробежал капитан, держа в руках небольшой, но явно тяжелый сундучок, и крича:

— Золото у нас, уходим! Все назад, золото у нас!

Все несли что-то ценное, и только Рене, надрываясь и кашляя от быстро окутывающего корабль дыма, тащил на пиратский бриг глухо матерящегося Сиплого.

Один бог знает, чего ему стоило более-менее аккуратно переправить его через борт. Слава всевышнему, их заметили и помогли, иначе оба свалились бы в море или, что более вероятно, были раздавлены постоянно сходящимися и расходящимися бортами двух кораблей.

Нет, надо отдать пиратам должное — они не бросили своих на чужом корабле. Покидав добычу в кучу посреди палубы, они быстро перетащили на бриг всех раненых, одновременно громко оповещая об отходе тех, кто по какой-либо причине замешкался.

Капитан еще немного подождал отставших и дал приказ отходить. Веревки, соединявшие пиратский бриг со «Скромницей», быстро обрубили, и корабль ловко вырулил вперед, влево и снова вперед. Отойдя на небольшое расстояние, капитан скомандовал:

— Заряжай по правому борту!

И, когда канонир отсалютовал готовность, резко отмахнул рукой:

— Пли!

Все восемь орудий с правого борта брига выстрелили, заполнив палубу клубами порохового дыма, и левая сторона «Скромницы» превратилась в решето. На таком небольшом расстоянии ни во что другое она и не могла превратиться. Смертельно раненная каравелла сначала накренилась, затем зачерпнула воду бортом, потом немного завалилась назад и медленно пошла ко дну.

Конечно, это произошло не за пять и даже не за десять минут. Ко времени ее полного погружения в воду бриг успел довольно далеко отойти от нее, но все это время пираты торчали у кормы, наблюдая и обсуждая между собой подробности затопления и беготню матросов.

Рене этого видеть не желал. Ему даже хотелось зажать уши, и он был искренне благодарен Сиплому за то, что тот догадался подставить ногу под падающую мачту. Он оказывал ему помощь, на ходу вспоминая все, чему учил его Жиль. Своего врача у пиратов, как уже сообщил ему Сиплый, не было. Вернее, был, но сплыл после одного неудачного похода. Под конец, уже наложив лубки (хоть от перелома Сиплого господь уберег, но был сильный ушиб, и в кости вполне могла оказаться трещина), Рене все-таки не выдержал и спросил:

— Зачем ее продырявили? — имея в виду потопленную «Скромницу». — Кому она помешала? Пусть бы осталась…

На что Сиплый, ежеминутно прикладывавшийся к бутылке с ромом, ответил заплетающимся языком:

— Нам бы и помешала. Капитан с самого начала хотел ее затопить, чтобы… никто не знал, что это мы ее взяли… если потащим продавать, сплетни пойдут… французы мстить начнут… будем вне закона… каперское свидетельство можно засунуть псу под хвост…

 

Глава 5

Эту ночь Рене почти не спал, взяв на себя обязанности судового лекаря. Отказаться он даже не пытался, хотя мог бы сослаться на то, что слышал о лекарском деле только краем уха и видел, что надо делать, краем глаза. Все равно никого другого не было. Остальные могли сделать только еще хуже, чем он. Поэтому Рене весь оставшийся день, пока было светло, извлекал пули и зашивал раны, поминутно вытирая мокрый от напряжения лоб рукавом, а ночью сидел с тяжелоранеными, чтобы хоть как-то облегчить их страдания.

По счастью, тяжелораненых было всего двое. Одному пуля разворотила живот, второму саблей раскроили грудь и плечо. Рене не был знаком с этими людьми, не помнил лиц, не знал имен, пока ему их не назвали, но ему было сильно не по себе при виде их страданий. Это нелегко, когда на тебя смотрят чуть ли не как на бога, ожидая помощи, а ты ничего не можешь сделать. Особенно сильно мучился тот, который был ранен в живот. Рене вообще не знал, что с ним делать, и когда перед самым рассветом тот испустил дух, так же не знал, что ему чувствовать. То ли облегчение от того, что бедняга отмучился, то ли угрызения совести от того, что не смог помочь. Когда умершего наскоро зашили в парусину и спустили по доске в море, давешние переживания Жиля по поводу потери пациентов вдруг стали Рене очень понятными.

Слава богу, второй его пациент умирать не спешил. Горел и бредил, но было видно, что он еще поборется. Так что Рене с чистой совестью оставил его утром на одного из пиратов, чья физиономия показалась ему наиболее надежной, и отключился прямо там, где стоял.

Разбудили его только после полудня. Маленький юнга по прозвищу Малек осторожно тронул его за плечо.

— Эй, слышь, вставай!

Рене с трудом продрал глаза.

— Чего?

— Я тебе тут пожрать принес! — Он поставил рядом с Рене тарелку с каким-то непонятного вида варевом и протянул несколько сухарей. — Держи!

— Спасибо. — Рене сел, озираясь.

Оказывается, он заснул прямо на полу в трюме, рядом с подвесной койкой, в которой лежал тяжелый больной. После вчерашнего тело было как не свое. Рене встал, заглянул в койку, почти ожидая, что и этот бедолага тоже на ладан дышит. Слава богу, это было не так. Раненый просто спал, разбросав во сне руки и сбив повязки.

Рене снова сел, прижавшись спиной к стене, осторожно взял тарелку и попытался помешать горячее, исходящее паром содержимое торчащей из него ложкой. Варево было густым, как каша, но пахло неплохо. Впрочем, вопросы его съедобности сейчас волновали Рене в последнюю очередь. Как только нос унюхал запах еды, желудок ответил голодным спазмом, сопровождаемым недовольным урчанием.

— Держи сухари! — повторил Малек. — Я принесу воды!

Рене взял сухари. Огляделся. Положить их было некуда. Подумав, Рене сунул их за пазуху, здраво рассудив, что, несмотря на то, что в последний раз он мылся еще в поместье месье Тульона, его живот все равно самое чистое место в этом трюме, и принялся за еду. Немного погодя вернулся Малек, забрал у него пустую тарелку и протянул кружку с водой. Рене выпил и почувствовал себя намного лучше.

— Там это, — беря из рук Рене пустую кружку, Малек кивнул в сторону выхода, — все собрались добычу делить. Тебя ждут.

— Что?

— То! — передразнил его удивление юнга. — Вставай, пошли!

Рене поднялся и пошел следом за Мальком, недоумевая, какого… от него всем понадобилось.

* * *

На палубе действительно собралась вся команда, даже раненые пришли все, за исключением разве что спящего в трюме бедолаги. Хвост, которого Рене тоже вчера заштопал и который утратил большую часть своего нахальства, сидел, скрючившись и прислонившись к борту. Сиплый с палкой в руке восседал, как король на троне, на бочонке из-под рома. Капитан важно расхаживал возле разложенной посреди палубы добычи.

Когда Рене подошел к пиратам, Сиплый, кряхтя, поднялся, опираясь на самодельный костыль.

— Иди-ка сюда, сынок, — подозвал он своего спасителя. — Если никто не возражает, господа, то я начну, а то долго стоять мне сейчас трудновато. Так вот, — когда Рене подошел, он демонстративно опустил руку на его плечо, — я хотел сказать следующее. Если кто-нибудь еще назовет этого парня сопляком, я лично его убью. Всем понятно? — Он обвел взглядом пиратскую братию, которая шушукалась и пересмеивалась, но обзывать Рене позорной кличкой не торопилась. Сиплый обернулся к Рене. — Тебя как зовут, сынок?

— Рене, — отчего-то смутившись, ответил тот.

— Отлично. Значит, будешь Рене Резвым, Господа, я предлагаю принять Рене Резвого в нашу команду и отныне считать его настоящим пиратом!

Ответом ему был одобрительный гул. Сиплый от избытка чувств стиснул плечо крестника, как клешнями, но Рене не обиделся. Он и сам был растроган. И прозвище ему Сиплый придумал хоть и не самое изящное, но вполне верное. Особенно если вспомнить, сколько раз он в последнее время резво откуда-то убегал…

— Рене, сынок, — снова обратился к нему Сиплый, — я за тебя теперь и так жизнь отдам, но хочу тебе предложить кое-что побольше своей дружбы. Я предлагаю тебе стать моим матлотом. — Рене открыл рот, чтобы сказать, что он не знает, что это такое, но Сиплый уже начал громко и торжественно объяснять, хотя, кроме Рене, все прекрасно это знали: — Матлот — это больше, чем друг, и ближе, чем брат. Это тот, кто позаботится о тебе при любом, даже самом поганом раскладе. Это тот, с кем еда, одежда и даже добыча будет одна на двоих. Ты согласен?

Конечно, Рене кивнул, разве он мог отказаться?

— Сиплый, а почему это именно ты собираешься взять Резвого матлотом? — вдруг нахально встрял скрючившийся у борта Хвост. — Он мне, между прочим, тоже жизнь вчера спас. Может, я тоже захочу, чтобы он дрых на моей койке, пока я стою на вахте!

Народ на палубе рассмеялся, предвкушая забаву.

— Ты ему вчера морду бил, — сквозь зубы ответил Сиплый совершенно серьезно, — он теперь с тобой у одного борта гадить не пристроится, не то чтобы лечь на твою вонючую койку.

— Чего это она вонючая, и совсем не вонючая. А жизнь мне Резвый спас уже после того, как я ему морду набил, значит, не очень-то он на меня обиделся!

Пираты рассмеялись еще громче. Шея Сиплого, оскорбленного в лучших чувствах, начала медленно багроветь.

— Я тебе сейчас кишки выпущу!

На что Хвост громко расхохотался.

— Да, хороши же мы с тобой будем, если начнем драться. Два калеки, один хромой, второй кривой… Обхохочешься!

— Я тебе щас так обхохочусь, акулья отрыжка, что век жалеть будешь!

Сиплый сжал костыль и сделал движение к борту. Рене, еще недавно с таким трудом заштопавший обоих, совсем не хотел, чтобы они снова покалечили друг друга.

— Это шутка, Сиплый! — схватил он за рукав своего новоиспеченного матлота. — Хвост так шутит!

К его удивлению, злость с Сиплого как рукой сняло.

— А, шутка… Ну тогда ладно. Тогда заткнись, Хвост, и давайте приступим к делу! Прости, капитан, что влез поперед тебя, сам понимаешь, такое дело!

Капитан вышел на середину палубы и встал в центре пиратского круга.

— Мы все с вами члены одной команды, и по закону каждый имеет право высказаться вперед капитана, если это не имеет отношения к управлению кораблем, — веско произнес он. — Твое желание сделать Резвого полноправным членом команды перед дележом добычи, а не после него, понятно и оправданно. Если у кого-то еще есть соображения, которые он хотел бы сообщить команде, пока мы не начали дележ, скажите их сейчас или забудьте о них навеки! Ну? Есть желающие?

Один из пиратов, сидевший у противоположного от Рене борта, поднялся на ноги.

— Моего матлота сегодня утром выбросили на корм рыбам, — смачно сплюнув на палубу, доложил он. — И я думаю, что имею право на его часть добычи. Он ведь умер уже после боя, когда добыча была на борту. А наш закон гласит, что все вернувшиеся на судно имеют право на добычу и что первым наследником пирата является его матлот.

— Я понял тебя, Шакал, — кивнул капитан и обвел глазами загомонившую было пиратскую братию. — Господа, у кого-нибудь есть, что сказать по этому поводу?

Вперед выступил еще один пират.

— Я разделяю твою скорбь, Шакал, — обратился он к «истцу», — но считаю, что ты не прав. Наш закон гласит, что каждый пират, вернувшийся из боя живым или умирающим от ран, не важно, имеет право на свою часть добычи. Но это право наступает только после дележа, а дележа у нас еще не было. Значит, твоего матлота можно считать павшим на поле боя, и части добычи ему не полагается.

Пираты снова зашумели, высказывая согласие или возмущение, в зависимости от тех чувств, которые испытывали.

— Да если бы Сиплый не тянул с дележом, чтобы включить в него своего мальчишку, то мы все поделили бы еще вчера! — снова сплюнул под ноги Шакал.

Сиплый с трудом поднялся со своего бочонка и оглядел взволнованную братву. Мнения явно все сильнее расходились в разные стороны.

— Да, признаю, что я был за то, чтобы подождать с дележом, — спокойно сказал он, вызвав тем самым волну возмущения. — У нас было много раненых, Резвый от них не отходил, и негоже было его отвлекать. Да, я хотел, чтобы он стал членом нашей команды, моим матлотом и получил свою долю наравне с остальными. Потому что парень это заслужил. Если бы не он, то ни меня, ни Хвоста не было бы в живых, а многим из вас пришлось бы этой ночью совсем несладко! По справедливости, мы должны были бы дать ему долю судового врача, но пацан здесь недавно, и поэтому я ее не требую.

— С этим я не спорю, — не выдержал Шакал, — но если бы этого пацана не было на корабле, то, согласись, дележка прошла бы еще вчера вечером, и мой покойный друг получил бы свою долю!

— Если бы этого пацана не было на корабле, — жестко усмехнулся Сиплый, — то твой покойный друг стал бы покойным намного раньше! И не факт, что он вообще дожил бы до дележки! Между прочим, это Резвый просидел с ним всю эту ночь, это у него на руках твой матлот испустил дух, а ты в это время дрых как сурок!

— А мне что, надо было тоже сидеть рядом с ним? — вышел из себя Шакал. — Да чем бы я ему помог?

— Да, помочь тебе ему было нечем, а вот денежки за него получить — это ты первый! — неожиданно поддержал Сиплого Хвост.

— Хватит! — рявкнул капитан, пресекая прения. — Поднимите руки, кто за то, чтобы выдать Шакалу две доли вместо одной! Один, два, три…

Наверное, такое малое количество поддержавших Шакала совсем не было странным, учитывая то, что вопрос был спорным, а лишняя доля была бы вычтена из долей остальных.

— Решение принято! — объявил капитан. — Шакал, ты получаешь одну долю!

Шакал что-то пробормотал себе под нос и, возмущенно зыркая глазами по сторонам, снова уселся у борта.

— Итак, приступаем к дележу…

В результате дележки награбленного Рене получил два небольших пистолета с посеребренными рукоятками, которые сам выбрал из кучи принесенного со «Скромницы» оружия, прекрасный шитый золотом камзол темно-зеленого бархата, белую рубашку, серые штаны, сапоги и триста монет золотом. Надо сказать, что, несмотря на то, что Рене вырос в далеко не бедной семье, триста золотых монет были для него все равно что три миллиона. Он никогда не держал в руках таких денег, они казались ему огромной, почти заоблачной суммой. Барон де Гранси никогда не выделял детям на карманные расходы больше пяти-десяти монет, а крупные покупки предпочитал оплачивать сам.

Рене держал в руках тяжелый мешочек с золотом и абсолютно не представлял, куда он его потратит. Эх, жаль, что ему сейчас нельзя домой.

— Сиплый! — окликнул он разбирающего свою добычу пирата. — Сколько стоит проезд до Франции?

— До Франции? — переспросил тот. — Это смотря на каком корабле. Тысячу, две. Может, три. Не знаю точно.

Да-а. Криво усмехнувшись, Рене спрятал мешочек в карман. Разбогател, нечего сказать. Сложив все свои новые пожитки в одну кучу, Рене уселся возле борта и принялся наблюдать за Сиплым.

Его матлот тоже получил свои триста монет плюс пистолет, небольшую, но очень хорошую подзорную трубу, три ножа в богато украшенных ножнах и коричневые шерстяные штаны. С этими штанами вышел небольшой казус. Хвост, который теперь постоянно вертелся возле Рене и Сиплого, решил в очередной раз подколоть последнего и совершенно серьезным голосом принялся рассказывать анекдот про одного очень храброго капитана, который сдуру набрал себе в команду сплошной молодняк.

— …И вдруг на горизонте показался пиратский корабль, — вдохновенно вещал Хвост. — Команда тут же сбилась в кучу и начала прощаться с жизнью, но смелый капитан вышел на палубу и мужественно приказал старпому: «Принеси мне мою красную рубаху!» После этого он повел свою команду в бой, и они отбились от пиратов. На следующий день на них напали два пиратских корабля, и снова капитан приказал принести ему красную рубаху, потом повел команду в бой, и они опять отбились от пиратов. После боя матросы наконец-то отважились спросить у капитана, зачем ему в бою красная рубаха. Тот спокойно ответил, что она ему нужна из-за того, что на ней не видно пятен крови. И если его вдруг ранят, то команда не потеряет мужества и продолжит отбиваться от противника. Матросы восхитились его мудростью, но в этот момент впередсмотрящий закричал, что видит на горизонте десять пиратских кораблей. Вся команда с надеждой посмотрела на капитана, и тот храбро приказал старпому: «Принеси мне мою красную рубаху… и коричневые штаны!»

Рене покатился со смеху, а Сиплый, побагровев, взревел:

— Ты на что это намекаешь, акулий потрох? — И со всей силы залепил ему в ухо.

Хвосту досталось бы и еще, если бы Рене не встал между ними, крича:

— Это шутка, Жан, не сердись, это просто анекдот!

Бешенство с Сиплого снова как рукой сняло. Хвост, держась рукой за стремительно распухающее ухо, обиженно посмотрел на него, зло сплюнул, повернулся и пошел прочь.

— Ладно, не обижайся, Хвост, — добродушно просипел вслед ему Сиплый. — Ты в следующий раз предупреждай, когда шутить будешь, чтоб я тебе зубы не пересчитал, и все нормально будет.

На месте Хвоста Рене лишний раз подумал бы, возвращаться или нет, потому что, судя по всему, над своим языком он также был не властен, как и Сиплый над своим чувством юмора, однако Хвост вернулся и снова уселся рядом с ними на палубе, разглядывая полученные трофеи.

После дележа Рене перевязал всех, кому требовалась перевязка, сбегал в трюм к тяжелораненому (который уже вовсю трескал суп и, матерясь, пытался сесть), сменил повязку и ему и с чистой совестью завалился спать. Причем благодаря Сиплому ему даже не пришлось отлеживать бока на полу. Как его матлот старый пират уступил молодому другу свою койку в трюме, где тот и проспал весь оставшийся день. В принципе, как понял Рене, подобное товарищество родилось среди пиратов именно потому, что на пиратских кораблях народу часто бывало больше, чем нужно, а подвесных коек в трюмах — меньше. Поневоле приходилось спать по очереди. Вот и завязывались между теми, кто делил одну койку, доверительные отношения, перерастающие со временем в крепкую дружбу. А еще он понял, что до него матлота у Сиплого не было или, возможно, был, но куда-то подевался. По крайней мере Сиплый говорил на эту тему очень неохотно и быстро ушел, не ответив ни на один вопрос.

Зато ночью Рене, как выспавшемуся днем и заодно новенькому в команде, выпало нести вахту. Он не возражал. Ему хотелось побыть одному, подумать, потому что слишком резко изменилась за последние дни его жизнь, чтобы он успел к этому привыкнуть.

Рене мало что умел из матросской профессии, и потому ему поручили следить за рыболовными сетями, чему, откровенно говоря, он был рад. Все несшие вахту пираты собрались на носу, где при свете огарка свечи играли в карты на взятое при абордаже золото, а Рене пристроился на корме, одним глазом наблюдая за сетями, а другим пялясь на огромные как горох звезды. За бортом тихо шелестели волны, в корму дул свежий теплый ветер, навевая томные мысли. Рене и сам не заметил, как заснул. Проснулся только тогда, когда небо на востоке начало светлеть. Испуганно вскочил, озираясь, не заметил ли кто его позора, потом метнулся к сетям. В его обязанности входило вытащить их и отнести на камбуз свежую рыбу, ибо на судне было много больных, и им не помешал бы бульон, пусть даже и рыбный.

Рене потянул за веревку, вытягивая из-за борта небольшую сеть. На рыболовных баркасах, принадлежавших его отцу, сети были огромные, их тянули всей артелью, но пиратам такие были ни к чему. На суп хватало и такой малышки, как эта.

Однако сеть оказалась неожиданно тяжелой. Испугавшись, не попалась ли туда акула, от тяжести которой сеть может порваться, Рене начал поднимать осторожно, молясь по себя, чтобы все было в порядке, и ему было как-то не до того, чтобы рассматривать, что же туда все-таки попалось. Вот когда улов окажется на борту, тогда он и разберется.

Слава богу, все обошлось. Сеть, до половины наполненная рыбой, упала на палубу, и Рене подошел к ней, чтобы развязать. Каково же было его удивление, когда он увидел в сети неподвижную обнаженную женщину. Утопленница! — в первый миг подумал он и бросился, содрогаясь от омерзения, развязывать сеть. Ему не пришло в голову кого-то позвать, просто очень хотелось побыстрее выбросить ее обратно за борт вместе с пойманной рыбой. Однако когда Рене развязал и попытался стащить с улова сеть, он понял, что это не утопленница. Перед ним в куче бьющейся рыбы лежала самая настоящая морская дева, одна из тех, о ком среди рыбаков ходило столько же историй, сколько и о пиратах. С зеленоватой кожей, рыбьим хвостом и длинными, отливающими зеленым волосами. Русалка, так называли ее рыбаки.

Рене отгреб от нее рыбу и понял, почему она не смогла самостоятельно выбраться. Ее хвостовой плавник безнадежно запутался в сети, намотав на себя целый клубок. Рене протянул руку и дотронулся до ее лица, пытаясь определить, мертвая она или еще нет. Она вздрогнула и застонала. Значит, живая. Рене бросился распутывать сеть, поминутно оглядываясь и молясь про себя, чтобы никто из пиратов не вздумал прогуляться по палубе. Мало ли что они решат с ней или с ним самим сделать, насколько он помнил, встреча с морской девой всегда считалась плохой приметой. Для себя он решил, что лично ему смертей и так достаточно. Тем более она, как ни крути, женщина, а к женщинам у Рене всегда было особое отношение. Сознательно причинить вред представительнице прекрасного пола у него бы просто рука не поднялась. Так что, если эта мадемуазель живая, он распутает ей хвост и отпустит. Пусть плывет домой, благо, что он у нее рядом, а не бог знает где, как у него самого.

К сожалению, хвост русалки запутался на совесть, и Рене пришлось взяться за нож. Чинить сети он не умел, но лучше уж выучиться этому нехитрому ремеслу, чем иметь у себя на совести смерть зеленокожей морской девы. С ножом дело пошло быстрее, и вскоре Рене окончательно высвободил русалку из ее капкана. Он убрал от нее всю рыбу, ибо какой женщине захочется, очнувшись, увидеть себя на рыбном прилавке, и наклонился над ней, легонько хлопая ее по щекам.

— Мадемуазель, не знаю вашего имени! Мадемуазель, просыпайтесь!

Она открыла глаза, на веках которых почти не было ресниц, дернулась, пытаясь отползти от него подальше, и злобно зашипела. Зубы у нее оказались мелкие и острые, как у рыбы.

— Мадемуазель! — торопливо заговорил Рене, поминутно оглядываясь. — Мадемуазель, я не знаю, понимаете ли вы наш язык, но я хочу всего лишь помочь! Вы запутались в нашей сети, и я вытащил вас вместе с рыбой. Я освободил ваш хвост и сейчас хочу просто… — Рене хотел сказать «выбросить вас за борт», но счел это выражение недостаточно вежливым и заменил его нейтральным: — Помочь вам спуститься в море. Вы позволите?

Она молчала, глядя на него огромными немигающими глазами. Коротко выдохнув, Рене подошел к ней и просунул одну руку ей под хвост, примерно в том месте, где у земной женщины находились бы колени, а вторую положил повыше талии. Взгляд он благоразумно устремил вдаль, чтобы не пялиться на ее обнаженную грудь (весьма и весьма аппетитную) и плоский красивый животик, плавно переходящий в хвост. Русалка никак не возразила против его действий, и Рене, осмелев, поднял ее и понес к борту. Когда ему осталось сделать всего два шага, она вдруг заговорила на чистейшем французском языке:

— Ты действительно хочешь отпустить меня, не попросив ничего взамен?

Но Рене было не до удивления и не до разговоров. Как раз в этот момент он расслышал голоса выходящих из трюма пиратов, и лучшей наградой, которую он мог получить от русалки, это как можно быстрее отделаться от нее.

— Отчего же, попрошу, — сохраняя легкомысленный тон, сказал он. — Плывите далеко, живите долго и не попадайтесь больше в рыбацкие сети.

— И все? — удивилась она.

— И все, — согласился Рене. Глянул за борт, где весело плескалась зеленоватая вода, потом на русалку. — Ну что, мадемуазель, вы готовы?

— Постой, неужели тебе ничего не нужно? — остановила его морская дева, удивленно мигая большими глазами.

— Конечно же, нужно, мадемуазель, — терпение Рене было на исходе, — мне нужно вернуться домой с кучей золота и отомстить своим братьям. Но в этом вы мне вряд ли можете помочь, так что не будем зря терять время!

— Мстить братьям? — удивилась она. — Как? И зачем?

— Как? — переспросил Рене. — Ну, как обычно мстят? Убивают. Или калечат. А зачем… Затем, чтоб больше так не делали!

— Разве тебе их не жаль? Ведь они твои братья!

— Не жаль, — буркнул Рене. Жаль, не жаль, какое ей до этого дело? Они-то его не пожалели. — Разве вы не знаете, что самые близкие люди обычно причиняют самую большую боль? — повторил он для пущей убедительности сентенцию Жиля.

— Вот как. Значит, золото и месть, — разочарованно протянула русалка. — А близкие причиняют только боль. Неужели ты думаешь, что золото и месть могут сделать тебя счастливым?

— Ну не знаю, — пожал плечами Рене, оглядываясь по сторонам. — Месть даст мне возможность получить обратно мой баронский титул и имение, а золото… Как говорил мой отец, счастье не в золоте, а в его количестве! Не вижу ничего плохого в том, чтобы заработать немного денег перед возвращением домой.

О том, что ему, возможно, придется откупаться от правосудия, Рене благоразумно умолчал. Однако русалка смотрела на него таким понимающим взглядом, что он ощутил неприятную уверенность, что она и так все знает.

— Как же люди все-таки предсказуемы, — сказала она после недолгого молчания. — Скоро совсем помешаетесь на своих деньгах. Ну хорошо, я тебе помогу. Однако за предсказуемость ты мне заплатишь!

Она погрозила ему пальчиком с зеленым ноготком и, сделав резкое движение, вдруг выпрыгнула из его рук. Ее изящное тело описало плавную дугу и почти без всплеска ушло под воду. Потом она вынырнула, махнула ему рукой и скрылась под водой уже окончательно.

Рене с минуту смотрел ей вслед, пытаясь увидеть между волнами ее зеленоволосую голову, но ничего не увидел и пошел собирать разбросанную по палубе рыбу. Уже через полчаса он вспоминал не столько о русалке, сколько о ее груди, клятвенно обещая себе в первом же порту посетить веселый дом. А через час и вовсе забыл о своем странном приключении. Подумаешь, русалка, рыба — она рыба и есть.

После нападения на «Скромницу» Рене, признаться, ожидал, что пираты будут какое-то время скрываться и прогуливать деньги на независимых островах вроде Скалшорза и Шарк Айленда, о существовании которых рассказал ему Сиплый. Но не тут-то было. На следующий день после полудня пиратский бриг под названием (как все-таки выяснил Рене) «Отвага» нагло вошел в порт Бельфлора, главного острова французских колоний и место резиденции их губернатора месье Франсуа де Бижу. Причем капитан «Отваги», которого звали Арно де Монтень или Хитрец Арно (как опять же выяснил Рене), не только не планировал сидеть тише воды ниже травы, а напротив, намеревался подать месье де Бижу жалобу на губернатора Айль де Оранжа, что тот якобы не заплатил ему за работу, из-за чего бедному де Монтеню пришлось опуститься до воровства, чтобы хоть как-то расплатиться с командой. Хотя Рене и не резон было разгуливать по Бельфлору после убийства месье Тульона, однако он рассудил, что если особо не светиться, то вряд ли кто-то обратит на него внимание. Тактика же капитана ему очень импонировала, и он еще больше зауважал капитана де Монтеня. Под началом такого человека было не стыдно служить, или что там делают пираты.

Впрочем, надолго задерживаться на Бельфоре де Монтень не планировал и, отпуская матросов на берег, посоветовал тем, кто хочет пиратствовать с ним и дальше, вернуться на «Отвагу» ровно через два дня не позднее трех часов пополудни. Сам он собирался, кроме подачи жалобы, по дешевке нанять некоторое количество людей (он же теперь типа бедный), а потом отправиться на Скалшорз, где добрать остальных.

Рене, наконец-то переодевшись в приличную одежду, сошел с «Отваги» в компании стучащего костылем Сиплого и направился в таверну под названием «Вареный краб». Сиплый клялся, что место это приличное, берут недорого, кормят неплохо, а главное, ее хозяин — его давний друг, так что никаких инцидентов с воровством и подставами можно не опасаться. Рене в общем-то было все равно, куда идти, «Вареный краб» так «Вареный краб». Лишь бы женщины поблизости водились. За время плавания Рене здорово истосковался по дамскому обществу, а воспоминания о Лулу, общение с которой так и не получило логического завершения, не добавляли душе равновесия. Насчет этого Сиплый его тоже успокоил. Он сказал, что за те деньги, которые есть у Рене, он сможет где угодно купить себе целую армию шлюх самого разного цвета, фасона и калибра. И даже больше того, их даже искать не придется, они сами налетят, как мухи на мед. Сам Сиплый из-за больной ноги планировал посвятить свое время только игре в карты, до которых был большой охотник, и собирался выиграть не меньше, чем сейчас бренчало у него в сундучке.

Таверна действительно оказалась довольно чистой и уютной. Обрадованный встречей с Сиплым хозяин, которого звали Нуаре Сенайган, тут же проводил их наверх и предложил лучшие комнаты. Рене оставил там свой узелок, в котором между рубашкой и штанами были спрятаны деньги, и спустился вниз. Сиплый его уже ждал. Они вместе поужинали и выпили, потом Сиплый подсел к столу, где начиналась игра, а Рене усадил себе на колени молоденькую служанку. Вечер обещал быть прекрасным.

— Эй, Рене, это ты, что ли?

Новоиспеченный пират был уже достаточно пьян, когда на его плечо опустилась чья-то ладонь. Он обернулся и тут же вскочил, отпихивая от себя служанку.

— Жиль! Что ты здесь делаешь?

Они обнялись, причем Рене даже немного всплакнул от преизбытка чувств.

— Как же я рад, что встретил тебя, старина! Как же я рад! — повторял он, совершенно забыв о том, что еще совсем недавно требовал, чтобы корабельный врач обращался к нему на «вы». Он действительно был рад ему, как лучшему другу, и выпитый ром был здесь совершенно ни при чем. Ну, почти ни при чем.

Жиль, впрочем, тоже не остался равнодушным. Несмотря на его всегдашнюю мрачную физиономию, которую он носил как флаг вселенской скорби по несовершенству рода человеческого, Рене видел, что Жилю приятно, что его ученик жив и, по всей видимости, здоров, раз глушит ром в таких количествах.

— Куда же ты делся тогда, перед аукционом? — задал Рене вопрос, давно не дававший ему покоя.

— Сбежал, — флегматично пожал плечами Жиль. — Нанялся на пиратский корабль, им как раз нужен был врач, и был таков! Ведь эта скотина отказалась мне платить, неужели ты не знал? — спросил он, под скотиной имея в виду капитана Лефевра.

— Знал, знал, — активно закивал Рене. — Эх, Жиль! — Он бросился обнимать своего учителя со всей пьяной чувствительностью. — Так ты теперь тоже наш брат пират!

— Постой, постой-ка, — отодвинул его от себя Жиль. — Какой это ваш брат? Ты что, тоже подался в пираты?

— Ага, — кивнул Рене, — подался. С позавчерашнего дня я полноправный член команды «Отваги», а это тебе не сухари за щекой прятать, как выражается Хвост! Я уже ходил на абордаж! Я даже, — тут он пьяно хихикнул, — я даже лечил тех, кого ранили во время абордажа, представляешь? Я! Лечил! И между прочим, очень удачно! — Он назидательно поднял палец вверх. — У меня умер всего один пациент! Эх, Жиль, — вспомнив об этом бедняге, Рене расстроился, — почему ты не научил меня лечить дырки в животе, а? Может, он сейчас был бы жив…

— Постой-ка, — заинтересовался Жиль, подсаживаясь к нему поближе, — а ну, расскажи-ка мне поподробнее!

И Рене рассказал все. Даже то, о чем следовало бы промолчать, вроде названия судна, которое они затопили. Но по его пьяному разумению, если уж не доверять Жилю, то тогда не доверять никому. Впрочем, к его чести надо сказать, что вряд ли бы это суждение сильно изменилось на трезвую голову.

— О, так ты у нас теперь при деньгах! — присвистнул Жиль, услышав, какую сумму составила его часть добычи.

— Ага! — расплылся в улыбке Рене, подливая себе рома. За время рассказа он почти протрезвел и сейчас пытался исправить это досадное упущение.

— Подожди! — Жиль накрыл его стакан рукой. — Сначала скажи мне, что ты теперь собираешься делать? Поедешь домой? Денег у тебя на это хватит, если дашь расписку остальное доплатить потом. Ты же, помнится мне, хотел отомстить братьям.

— Нет! — замотал головой Рене, убирая его руку со стакана. — Домой мне сейчас нельзя. Домой мне теперь можно только с деньгами. Вот заработаю побольше, тогда и… — Он одним глотком проглотил ром.

— Хватит, Рене! — Жиль отобрал у него бутылку и поставил на пол рядом с собой. — Нам нужно поговорить. Первое, о чем я хочу тебя спросить. Ты можешь поговорить обо мне со своим капитаном? Я сейчас свободен, ищу место, а про вашего капитана я слышал, что он удачлив и не жмот. Поговоришь?

— Конечно, поговорю! — обрадованно согласился Рене, представляя, как это будет здорово — пиратствовать на одном корабле с Жилем.

— И второе. Это, разумеется, не мое дело, но я бы советовал тебе вложить куда-нибудь свои деньги, чтобы работали и приносили прибыль. А то ведь спустишь все, как и все остальные!

— Да я бы и рад, — пожал плечами Рене, не представляющий, на что он может потратить такие деньги, — но я никого здесь не знаю. Как мне узнать, кому можно доверить такую сумму?

— О, с этим как раз нет проблем! — усмехнулся Жиль. — Один мой бывший пациент, а ныне просто хороший знакомый занимается перевозками грузов. Он процветает, но при этом остался честным малым, как это ни удивительно. Могу тебя с ним свести, ну, скажем, за двадцать процентов прибыли. Что скажешь?

— Согласен! — не раздумывая кивнул Рене. Торговаться с Жилем казалось ему верхом неуважения.

— Тогда я отведу тебя к нему прямо сейчас. Его зовут Магис Собрик, у него большой магазин и таверна недалеко отсюда. Давай одевайся, и пойдем, может, застанем. И деньги не забудь!

Рене быстро сбегал наверх за камзолом и золотом. Спустившись, подошел к поглощенному игрой Сиплому и шепнул ему на ухо, что уходит. Тот кивнул с отрешенным видом, не отрывая взгляда от карт. Рене не понял, слышал он его или нет, но такое положение его вполне устраивало, и он вышел из «Вареного краба» вслед за Жилем.

Сначала Жиль и Рене направились в магазин по той простой причине, что он был ближе. К несчастью, оказалось, что месье Собрика там нет. На вопрос, где же он, служащий ответил, что, поскольку сейчас время ужина, мэтр скорее всего находится в «Кузине Мари» (так называлась его знаменитая таверна). Жиль этому ничуть не удивился и, откланявшись, повел Рене туда, по пути сообщая сведения об их будущем компаньоне. Оказывается, месье Собрик имел одну маленькую слабость — он очень любил хорошо поесть. А поскольку был весьма предприимчив, то обратил эту слабость в доход. Для своей таверны он выписал лучших поваров из самого Парижа, и теперь его «Кузина Мари» — самое посещаемое заведение Бельфлора. Даже больше того, с ней не сравнится ни один местный ресторан, хотя их владельцы из кожи вон лезут, чтобы переплюнуть наглого лавочника.

— Так что, — сказал Жиль своему молодому приятелю, — даже если вы не договоритесь, мы по крайней мере хорошо поужинаем.

Перспектива хорошо поужинать Рене обрадовала, но название таверны навеяло ностальгические воспоминания о его собственной кузине, которую ему теперь не следовало считать невестой, и он переступил порог таверны со смешанными чувствами. Однако быстро справился с ними. Он же принял решение не переживать или нет?

В «Кузине Мари» им сообщили, что месье Собрик инспектирует кухню, но скоро закончит. Жиль велел Рене сесть за стол и ждать, а сам отправился поторопить бывшего пациента. А на самом деле, как он заговорщицки шепнул ученику, застукать старину Магиса за поеданием сладостей.

— Не поверишь, Рене, он их ест, как ребенок, а ему при его комплекции и одышке это совершенно противопоказано. Ну да сам увидишь!

Оставшись в одиночестве, Рене заказал себе устриц и вина и принялся от нечего делать разглядывать посетителей. Учитывая, что в Новом Свете он впервые попал в приличное заведение, ему было очень интересно. Здесь не было такого жесткого деления на сословия, как в Старом Свете, и потому типажи попадались весьма впечатляющие. У Рене даже возникло ощущение, что здесь, именно на этом острове и именно в этой таверне, собрались самые удачливые авантюристы всех мастей и со всего света. Пираты, торговцы, военные, их всех ощутимо объединяло одно, общее для всех стремление — поймать свою птицу счастья. Кто знает, может, так оно и было на самом деле?

Рене ел устриц, запивая их вином, и с удовольствием вдыхал воздух, пропитанный табаком и авантюризмом. Он ему нравился и казался прекрасной приправой к ужину. Однако его приятное времяпрепровождение в скором времени оказалось прерванным самым неожиданным образом. Дверь таверны, которая находилась в поле зрения Рене, открылась, и в нее вошла самая невероятная девушка из всех, которых ему доводилось когда-либо видеть. Он застыл со стаканом в руке, пожирая ее глазами. Все в ней было необычно. Во-первых, она была одета в почти мужской костюм из мягкой коричневой кожи, который так подчеркивал все изгибы ее прелестной фигуры, что Рене невольно проглотил обильно выделившуюся слюну. Во-вторых, у нее на поясе висело оружие, количество которого впечатляло. Во всяком случае, его было намного больше, чем у самого Рене. И, в-третьих, ярко-рыжий, почти огненный цвет ее длинных волос заставлял предположить, что перед ним не живая женщина, а принявшая человеческий облик саламандра. Ну и в довершение всего она была просто красива. Большие глаза, пухлые губки, прелестные округлые формы, ну и все такое…

Не придавая никакого значения тому, какое впечатление она произвела на находившихся в таверне посетителей, потому что смотрел на нее не один Рене, девушка спокойно прошла по залу и уселась за соседний с Рене столик. Небрежно подозвала официанта и заказала мясо по-парижски и стакан свежевыжатого апельсинового сока.

Рене, возблагодарив про себя всевышнего, тоже кивнул официанту и велел ему подать очаровательной соседке бутылку самого лучшего вина. За его счет, разумеется.

Девушка удивленно посмотрела на официанта, когда тот принес ей вино. Спокойно поинтересовалась, от кого оно. Тот кивнул в сторону Рене. Она безразлично глянула на него, но от вина отказываться не стала, что позволило Рене начать надеяться. Он подождал немного, пожирая ее глазами и надеясь, что она улыбнется или хотя бы окинет его благосклонным взглядом, но она неторопливо ела свое мясо и не обращала на него ни малейшего внимания.

«Набивает цену», — усмехнувшись про себя, подумал Рене. Впрочем, красивой женщине можно простить и не такое. Однако дольше ждать он не собирался. Рене поднялся, подошел к девушке и поклонился.

— Поскольку в этом чертовом зале нет никого, кто мог бы нас представить по всем правилам, придется мне сделать это самому. Барон де Гранси к вашим услугам, мадемуазель… — Она молча посмотрела на него, не называя своего имени. Повисла небольшая пауза, которую Рене предпочел не заметить. Может, девушка не говорит по-французски, что в общем-то не так уж и страшно. Язык любви одинаков для всех. — Вы позволите мне присесть?

— А если я скажу «нет», вы не сядете? — с любопытством глядя на него, спросила она. На неплохом французском, в котором, однако, слышался довольно заметный английский акцент.

— Я просто не поверю, что такой милой девушке не нужна компания! — галантно заявил Рене по-английски, присаживаясь напротив нее. Несмотря на годы, потраченные на семинарию, он все-таки успел получить хорошее образование. — Неужели вам не хочется поболтать за ужином с приятным собеседником?

Это была наглость со стороны Рене, но он уже безошибочно определил, что девушка хоть и обладает неплохими манерами, но явно не аристократка, а с такими можно не церемониться. К тому же всем женщинам льстит проявленный поклонником напор, хоть они и предпочитают это скрывать. В этом Рене был свято убежден.

Рыжая внимательно посмотрела на него, склонив голову набок.

— На самом деле я не знаю, чего мне больше хочется, — сказала она. — То ли убить вас, то ли разбить о вашу голову эту чертову бутылку. — Она взяла упомянутую бутылку, вытащила пробку и понюхала горлышко. — То ли все-таки сначала выпить вино, потому что, если я не ошибаюсь, оно очень хорошее, а потом уже разбить бутылку.

— Так за чем же дело стало, милая леди? Разумеется, его следует попробовать! — улыбнулся Рене, ни в малейшей степени не приняв всерьез ее слова про убийство и разбивание бутылки о его голову.

Он знаком подозвал официанта и велел ему принести бокалы для вина. Тот мгновенно выполнил приказ, и Рене быстро, пока девушка не передумала, разлил вино.

— За вас, милая леди! — поднял он свой бокал.

Рыжая бестия взяла свой и сделала несколько глотков.

— И впрямь недурное! — сложив губки в очаровательную улыбку, удовлетворенно заметила она. — Стоит наверняка не меньше золотого. Вы всегда так швыряетесь деньгами, милорд, или только по пятницам?

— Ни одно из ваших предположений неверно, моя леди, — мурлыкнул в ответ Рене, — я начинаю швыряться деньгами только в том случае, если вижу красивую даму, а это, согласитесь, веский повод!

— Тогда вам ни в коем случае нельзя заходить в квартал красных фонарей, — засмеялась она. — Там от вашего состояния быстро ничего не останется!

Хотя Рене и собирался оказаться там как можно быстрее, он тем не менее горячо запротестовал.

— Что вы, милая леди, да разве тамошних шлюх можно называть дамами, да еще красивыми?

— Ну это вам лучше знать! — отпарировала рыжая, вставая и берясь за саблю. — Но то, что вы меня приняли за одну из них и собирались купить за золотой, и даже не за золотой, а за бутылку вина, я вам никогда не прощу! Убирайтесь из-за моего стола ко всем чертям, или я вас убью!

Рене запротестовал, поднимаясь.

— Да у меня и в мыслях не было, моя леди!..

На счастье Рене, совершенно не настроенному устраивать дуэль с женщиной, тем более с такой, с которой он предпочел бы устроить дуэль совсем другого рода, дверь таверны в этот момент открылась и в нее вошли несколько бородатых головорезов. Рыжая выругалась сквозь зубы, резко швырнула саблю в ножны и направилась к ним, бросив напоследок:

— Что ж, как-нибудь в другой раз, милорд!

Она негромко заговорила, спрашивая что-то у вошедших, а потом они все вместе вышли из таверны.

— Рене, ты что это? — На плечо все еще стоящего неподвижно Рене легла рука Жиля. — Никак превратился в соляной столб?

— Не смейтесь над мальчиком, месье Перье, — едва справляясь с душившей его одышкой, заступился за Рене подошедший следом за Жилем невысокий толстенький незнакомец. — Как я понимаю, он просто познакомился с Беатрис Шарп, а эта рыжая бестия хоть кого заставит остолбенеть, если не отправит на тот свет, конечно. Давайте присядем, господа, а потом вы представите меня своему молодому другу, месье Перье. Простите старика, мой мальчик, но мне с некоторых пор тяжеловато стоять.

— Что ж, я сделаю это с удовольствием, — сказал Жиль, усаживаясь. — Рене, это месье Собрик, о котором я тебе рассказывал. Месье Собрик, это юный барон де Гранси, — Жиль на время забыл, что Рене просил не называть его бароном, но Рене не обиделся. В конце концов, он и сам недавно назвался бароном, когда захотел пустить пыль в глаза этой Беатрис Шарп.

Он поклонился господину Собрику и тоже сел за стол.

— О, барон! — польщенно воскликнул купец. — Чрезвычайно рад знакомству, но позвольте узнать, что же привело вас сюда, на другой конец света?

— Обстоятельства, месье Собрик, неудачно сложившиеся обстоятельства, — ответил за Рене Жиль. — А вам бы, кстати, следовало выполнять мои рекомендации, тогда и стоять было бы не так тяжело!

— Ах, оставьте, друг мой, — беспечно отмахнулся хозяин таверны. — Право же, хватит на сегодня нравоучений! Давайте лучше поужинаем и заодно обсудим наши дела!

Жиль воздел глаза к небу, а месье Собрик подозвал официанта и с огромным энтузиазмом принялся выбирать блюда.

Воспользовавшись возникшей паузой, Рене наклонился к Жилю.

— Скажи, а кто она, эта Беатрис Шарп?

Тот недовольно посмотрел на него.

— Что, понравилась, что ли? Послушай мой совет, немедленно выбрось ее из головы, или эту самую голову тебе придется скоро потерять!

— И все-таки? — стоял на своем раздираемый любопытством Рене. — Мне просто интересно.

— Сразу после ужина отведу тебя в бордель, — мрачно пообещал Жиль. — Я вытаскивал тебя с того света не для того, чтобы тебя отправила туда эта рыжая сука.

— Не называй ее так! — вспыхнул Рене.

— Ну вот, ты уже за нее заступаешься! — с трагической миной резюмировал Жиль. — Быстро же она тебя обработала.

— Никто меня не обрабатывал!

— Постойте, друзья мои, не надо ссориться, — оторвался от составления меню господин Собрик. — Месье Перье, дорогой мой, не давите на мальчика! Согласись, что такие особы, как мисс Шарп, встречаются не каждый день, и интересоваться ими вполне закономерно. Но я уверен, что наш юный барон не потерял голову, потому что для потерявшего оную часть организма у него слишком разумный взгляд. Ведь я прав, молодой человек?

— Да, месье Собрик, благодарю вас, — кивнул Рене. — Жиль, клянусь своим возвращением домой, я не влюблен в эту Беатрис… ну, почти не влюблен. Мне действительно интересно, кто же она такая. А что касается твоих опасений, что она меня прикончит, так она уже собиралась это сделать и отложила только потому, что у нее нашлись более важные дела.

— Ну вот, этого следовало ожидать, — пробурчал Жиль. — Хорошо, тогда слушай. Она — пиратка. Но господу как будто мало было сделать женщину пираткой, он еще сделал ее и капитаном пиратского корабля. Как тебе такое, а?

— И чему вы удивляетесь, друг мой? — не разделил его возмущения месье Собрик. — Яблочко от яблони недалеко падает. Куда было еще податься бедной девочке, если господь послал ей такого родителя?

— А кто у нее родитель? — жадно спросил Рене.

— Некий Малькольм Шарп, — нехотя отозвался Жиль. — Известный пират, умер, правда, уже довольно давно. Хотя поговаривают, что она ему не родная дочь, а приемная, на самом деле ее отец другой пират, но кто их там разберет? Достоверно известно только одно — сам Шарп считал ее своей дочерью, и именно ей он оставил в наследство свой корабль и команду.

— Которая за нее и в огонь, и в воду, — поддержал его месье Собрик. — И не только из уважения к покойному Шарпу. Как вы уже, наверное, заметили, господин барон, сентиментальные люди встречаются здесь нечасто. Вернее, почти совсем не встречаются. Просто рыжая Беатрис — очень везучая мадемуазель. Настолько, что даст фору любому капитану из всех, что бороздят просторы Карибского моря. Поэтому за ней идут, стоят за нее горой, и ей сходят с рук многие вещи, которые не сошли бы ни одной женщине. Да что там женщине, мужчине бы тоже не сошли. Так что месье Перье дал совершенно правильный совет — держитесь от нее подальше, целее будете.

— Да я и не собирался к ней приближаться, — пожал плечами Рене. — Она ясно дала понять, что не желает иметь со мной ничего общего, а я еще не настолько опустился, чтобы заставлять даму делать то, что она не хочет. — Здесь Рене нисколько не кривил душой. Может, он и не обладал огромным опытом, но и тот, что был, подсказывал ему, что Беатрис осталась к нему равнодушной. А поскольку он искренне полагал, что склонность должна быть взаимной, то чувствовал бы себя униженным, выпрашивая у женщины то, что должно доставлять удовольствие обоим. — Но я соврал бы, если бы сказал, что она мне не понравилась. Она настоящая женщина. У нее огонь не только в волосах, но и в глазах!

— Тут вы правы, месье барон, — согласился купец, — сразу видно, что насчет женщин у вас губа, я извиняюсь, не дура.

— Может, хватит уже обсуждать эту рыжую шлюху, — недовольно перекосившись, предложил Жиль. — Давайте перейдем к делу, ради которого мы здесь собрались!

— Я же просил, не называй ее шлюхой! — тихо, но с нажимом попросил Рене.

— Ты просил не называть ее сукой, — уточнил Жиль. — Хорошо, если тебе это так важно, то не буду.

— Да, месье Перье, молодой человек прав, — поддержал Рене господин Собрик, — нехорошо это, так говорить о даме. Вы же, не к ночи будь помянуто, свечку не держали, а значит, достоверных сведений о ее моральном облике не имеете, и на сем давайте покончим с этим! Месье барон, я буду рад, если вы расскажете мне, какое дело привело вас ко мне?

— Я хотел бы вложить деньги, месье Собрик, — ответил Рене.

* * *

Обсуждение того, сколько, на какой срок и под какие проценты отдаст Рене золота месье Собрику, заняло не больше получаса. Сошлись на том, что у Рене останется пятьдесят монет на расходы (надо было купить кое-что из одежды и кое-какие необходимые мелочи, ну и немного погулять, как же без этого), а на остальное торговец выпишет расписку. Договор же, где будут оговорены все пункты, он составит завтра и пришлет его вместе с Жилем.

Потом подали ужин, который действительно оказался превыше всяческих похвал, а после ужина Жиль без всяких просьб повел Рене туда, куда тот уже давно мечтал попасть, — в веселый дом. И Рене провалился в блаженство…

Женщины, много, самые разные, шаловливые, льнущие к нему, с распутными глазами… Смех, музыка, танцы… Вино, льющееся рекой… Рене смутно помнил, как то и дело доставал монеты из кармана. Как приходил Жиль и заставил его подписать договор. Как пытался увести, но не смог. Время смешалось в веселую кутерьму, сверкающую как бриллиантовое колье его матушки, запестрело разноцветными откровенными платьями и задышало запахом духов.

 

Глава 6

— Рене, немедленно просыпайся! — Гудящая, как колокол, голова Рене болталась на шее, как будто та была веревочная.

Жиль тряс его за плечи без всякой жалости.

— Вставай сейчас же, мальчишка!

На этот раз он не ограничился тряской, и на многострадальную голову Рене был опрокинут кувшин с холодной водой. Этого издевательства молодой барон не вынес и открыл глаза.

— Жиль? — хриплым шепотом спросил он. — Что ты делаешь? Где я?

— Где ты, слабовольное баронское отродье? — злобно прошипел тот. — Ты там, куда я тебя никогда больше не поведу! А делаю я тут то, что бужу тебя, дурака, потому что твой корабль отходит через два часа! Между прочим, кто-то пообещал поговорить обо мне с капитаном, а еще зайти в магазин. Так ты будешь вставать, или мне тащить тебя на корабль за шкирку?

Рене кое-как протер глаза, посмотрел на часы.

— Что??? Уже через два часа?

Рене вскочил с кровати, путаясь в простыне, начал натягивать на себя штаны, потом рубашку. Вдруг замер, постучал себя по карманам, с ужасом огляделся на Жиля.

— Жиль… деньги…

— Я так и знал, — мрачно посмотрел на него Жиль. — Обормот. Значит, магазин отпадает.

Рене, торопясь, выворачивал карманы, надеясь найти там хоть что-нибудь, но ничего не было. Ни одной монетки, даже меди не осталось. Он беспомощно посмотрел на недовольного приятеля.

— Ничего не осталось. Жиль, пятьдесят монет, куда я мог?..

— Туда, откуда их уже не вернуть! — отрезал Жиль, поднимаясь. — Все, хватит ныть, пошли, мы уже опаздываем. Так и быть, поделюсь с тобой расческой и прочей ерундой.

Расческу, кстати, Рене планировал купить в первую очередь. Длинные волосы постоянно путались, а одалживать этот предмет туалета у пиратов Рене не отваживался, опасаясь заселить свою шевелюру сворой мелких непрошеных гостей.

Он набросил на плечи камзол, натянул сапоги и поспешил вслед за Жилем.

Едва Рене вошел в «Вареный краб», как Сиплый отшвырнул свой костыль и набросился на него чуть ли не с кулаками.

— Ты где шляешься, сопленыш? — засипел он, хватая его за воротник. — Куда ты сплавил все деньги, каракатицын сын? И что за хмыря за собой притащил, акулья отрыжка?

— Эй, полегче, — попытался осадить его Жиль, в то время как Рене старался освободить шею из цепких пальцев Сиплого, чтобы вдохнуть немного воздуха и начать отвечать на его вопросы.

— А с тобой я потом поговорю, — злобно просипел тот. — Ты где шлялся, я тебя спрашиваю?

— Отпусти меня, твою мать, — прохрипел Рене, — иначе никогда не узнаешь!

Тот удивленно посмотрел на свою руку, на воротник своего матлота и разжал пальцы.

— Ну так где? — уже спокойнее спросил он.

— В веселом доме, — ответил за пытающегося отдышаться Рене Жиль. — И там же он просадил все деньги.

— Неправда, не все, — возразил юный барон, потирая шею. — Только пятьдесят монет. Правда, Сиплый! Остальные я вложил в дело. Вошел в долю с месье Собриком — вполне приличный дядька, так что к следующему приезду у меня будет прибыль.

Сиплый смерил его оценивающим взглядом.

— Ну, если тебя не надули и прибыль действительно будет, значит, ты умнее меня. У меня ее не будет, хотя денег тоже нет.

— Неужели все проиграл? — ахнул Рене.

— Подчистую, — хмуро кивнул Сиплый. — Хотел у тебя занять, купить кое-что в дорогу. Хорошо хоть за комнаты заранее заплатил. Кстати, ты мне так и не сказал, кого это ты с собой привел.

— Это Жиль Перье, — представил своего друга Рене. — Это он учил меня медицине. — При этих словах Жиль поморщился. — Он очень хороший врач, и как раз ищет место. Я подумал, может, наш капитан возьмет его к нам? А то с меня толку!..

— Ну не скажи, — осклабился Сиплый. — Меня так ты очень хорошо залатал!

— А это мой матлот, зовут его Жан Сиплый, — продолжил Рене, обращаясь к Жилю. — Ты не смотри, что он на меня кидается, как бешеный волк, это только благодаря ему я теперь пират. Да и вообще живой. Если бы не он, меня бы за борт выбросили, да и все.

— Рад знакомству. — Жиль протянул Сиплому руку.

Тот усмехнулся, но пожал ее.

— Что ж, я тоже рад, — сказал он. — При нашей жизни никогда не знаешь, когда может понадобиться лекарь. Вижу, что ты с понятием. Я тоже скажу за тебя слово перед капитаном. Слушай, а денег не одолжишь? Сам понимаешь, перед дорогой кое-чем запастись надо.

— К сожалению, не могу, — развел руками Жиль. Потом пошарил по карманам, вынул несколько медяков, среди которых гордо блестела одна серебряная монета. — Это все, что у меня есть. Потому и хочу наняться как можно быстрее.

— Н-да, не густо, — глянул ему в ладонь Сиплый. — Ладно, перебьемся как-нибудь. Глядишь, наши в беде не оставят, не мы одни такие на борт загрузимся. Тогда пошли, что ли?

— Пошли, — согласился Жиль.

Рене, которому Сиплый вручил оставленный им в комнате узелок с «рабской» одеждой, скривился, как будто съел что-то кислое, представив, что ему опять придется ее носить, и последовал за ними.

До порта добирались долго. Нога Сиплого, за которой он, увлекшись картами, совсем не ухаживал, к концу пути разболелась, и Рене пришлось тащить его чуть ли не на себе. Хорошо еще, что Жиль поддерживал его с другого бока и не давал громко материться, нудно и монотонно читая лекцию о пользе смены повязок и поддерживания раны в чистоте.

Однако, несмотря на боль, то, что вокруг их корабля творится что-то непонятное, битый жизнью Сиплый заметил раньше всех. Когда они уже подходили к стоящей у причала «Отваге», он внезапно перестал материться сквозь зубы и потянул Рене назад.

— Разворачиваемся, слышь, ты, лекарь, разворачиваемся! — тихо засипел он.

Они быстро повернули назад и спрятались за сложенными в большую кучу мешками, которые были, по всей видимости, предназначены для погрузки на соседний корабль.

— Что случилось? — негромко спросил Рене.

— Смотри, вон, на палубе, — показал пальцем Сиплый. — Наш капитан, а рядом с ним какой-то хрен в перьях.

— Ну и что? — Рене действительно увидел рядом с господином де Монтенем какого-то хорошо одетого субъекта в шляпе с перьями. Но ведь капитан же находился на своем корабле, в окружении своей команды. Чего ему там опасаться?

— Дурень, смотри, он же оправдывается! Ты хоть раз видел, чтобы наш капитан перед кем-то оправдывался? И вообще что-то тесновато у нас на корабле стало, а?

Насчет капитана Рене был согласен. Месье де Монтеня он знал мало, но и того, что он знал, хватило для того, чтобы сказать, что тот скорее прибьет кого-нибудь, чем станет оправдываться. Да и насчет тесноты…

— Пожалуй, ты прав, — согласился он с Сиплым. Капитан, конечно, планировал набрать здесь несколько человек команды, но не столько же.

Рене остро пожалел, что снизу им плохо видно. Борт мешает, да еще и мешки загораживают.

— Сиплый, у тебя же труба есть, — вдруг вспомнил он, — доставай, сейчас посмотрим, что там у них происходит!

Сиплый, выругавшись по поводу того, что такая идея ему самому не пришла в голову, достал трубу и пристроился сбоку от мешков. Немного погодя выругался уже жестче и вполголоса.

— Там солдаты губернатора!

— Что?

— Солдаты? — переспросил Жиль. И мрачно добавил: — И почему это меня не удивляет?

— Это из-за «Скромницы»? — предположил Рене.

Сиплый ощерился.

— Да уж скорее всего. Из-за нее, родимой.

— Что будем делать?

Сиплый снова уставился в трубу.

— Да ничего. Ждать.

Несколько минут они молча наблюдали, изредка высовывая головы из-за мешков и надеясь неизвестно на что, и несколько выпустили из поля зрения собственные тылы. Поэтому жизнерадостный окрик:

— Ого, Сиплый, а пацан-то твой прям талисман какой-то! Смотри-ка, тебе везти начало! — заставил их подпрыгнуть на месте.

— Хвост, раздери тебя гарпун, не перестанешь орать — прирежу! — полушепотом гаркнул Сиплый.

— А я не ору, я тихо разговариваю! — уже шепотом возразил Хвост, пристраиваясь рядом с Сиплым. — Слушай, я серьезно, вам-то как удалось не оказаться там? — Он кивнул в сторону захваченной солдатами «Отваги».

— Как, как… — просипел тот, не отрываясь от подзорной трубы. — Опоздали мы благодаря моему пацану. Наверное, он и правда удачу приносит. А ты чего тут отираешься? Случайно не в курсе, по какому случаю у нас там шмон?

— Случайно в курсе, — отозвался Хвост, тоже пытаясь рассмотреть, что происходит на корабле. — Я ведь тоже сегодня подзадержался. Иду и думаю, ну все, Хитрец без меня уйдет, и вот подхожу я к зданию портовой управы и вижу, как солдаты оттуда такой хорошей кучкой выходят, и этот хмырь пернатый у них во главе. А знаешь, кто вышагивал рядом с ним? Наш Шакал. Сука. Ну у меня тут что-то внутри екнуло, ох, неспроста, думаю, такая бражка вспенилась. Шмыгнул я в подворотню, но все равно поглядываю, что да как. Они ко мне спиной стояли и потому не видели. И вот вижу я, что пернатый этот дает Шакалу кошель с золотишком, сердечно благодарит и говорит, что теперь он волен идти на все четыре стороны. Ну а дальше все просто. Эх, не успел я наших предупредить! Из-за проклятой раны бегун из меня никакой. Теперь вот хожу вокруг, поглядываю, может, еще кто из опоздавших объявится.

— Вот …! — выругался Сиплый, опуская трубу. — На… в…! Шакала я своими руками придушу!

— Слушай, Сиплый. — Хвост придвинулся к нему поближе. — Нам, это, линять отсюда надо. Капитану и остальным мы все равно ничем не поможем, разве что составим компанию на виселице, а наши имена из них точно вытрясут. Если Шакал уже не доложил, конечно. Не знаю, как вы, а я свою молодую жизнь так бездарно заканчивать не собираюсь. Я тут осмотрелся немного, Эдвин Каракатица через пару часов отходит. Может, к нему двинем?

— Каракатица? — с отвращением хмыкнул Сиплый, глядя на напряженно ожидающего его решения Хвоста. — Так ты поэтому тут крутился, что в одиночку к нему идти не хотел?

— Ну и поэтому тоже, — не стал отказываться тот. — Ты же его знаешь, к нему без поддержки соваться — верная смерть. Но деваться нам некуда, сам понимаешь, к вечеру наши имена каждая собака будет знать, а если за наши головы объявят награду, то и того раньше. Следующий корабль уйдет только утром. Мы столько не продержимся, Сиплый! Друзья — они только до той поры друзья, пока перед ними золотишком не потрясли. Давай решайся — либо жить, либо сдохнуть!

— Да не гони волну, Хвост, — раздраженно бросил Сиплый, снова берясь за трубу. — Наш Хитрец тоже не лыком шит, может, отбрешется еще. Подождем, чем дело кончится.

Тот не стал спорить.

— Ладно, подождем так подождем. Слушай, а это кто у вас? — Хвост ткнул в Жиля грязным узловатым пальцем. — Что-то я его раньше не видел!

— Новый врач, — буркнул Сиплый. — Хотел с нами идти.

Хвост смерил Жиля оценивающим взглядом. Тот спокойно кивнул ему и вернулся к наблюдению за чайками. Со стороны казалось, что происходящее мало занимает его, но Рене знал, что это не так. У самого молодого барона было такое чувство, что жизнь снова делает очередное сальто-мортале. Конечно, было страшно, но не до ужаса, как в прошлые разы. С удивлением он отметил, что, похоже, привык.

— Врач — это хорошо, — меланхолично заметил Хвост, наблюдая за оживившейся вскоре ситуацией на палубе «Отваги». Там началась какая-то беготня и послышались крики и пистолетные выстрелы. — Врач — он всегда пригодится…

Вдруг из-за борта вывалилось чье-то тело и тяжело шмякнулось на серые камни пристани. Сиплый высунулся посмотреть и быстро вернулся обратно.

— Кто там? — сгорая от нетерпения, спросил Хвост.

— Боцман, — ответил тот. Потом, приняв решение, скомандовал: — Все, уходим!

Шнява Эдвина Каракатицы совершенно логично тоже именовалась «Каракатицей» и была небольшой, но верткой и достаточно быстрой. Однако порядки на ней царили примерно такие, какие, наверное, должны были царить в аду. Во всяком случае, Рене в первый раз вспомнил о семинарии без привычного отвращения, потому что здесь было намного хуже. Эдвин Каракатица, сам не обладая ни малейшими представлениями о порядочности, и команду всегда набирал себе под стать. Не просто пиратов, а настоящее пиратское отребье. И потому дисциплины на корабле не было никакой. Ну или почти никакой.

В общем, Рене, Жилю, Сиплому и даже Хвосту пришлось несладко. Каракатица в это плавание набрал себе на шняву столько народа, что они спали чуть ли не друг у друга на головах. В трюме места не хватало, и половина спала вповалку на палубе. Разумеется, и Рене вместе с приятелями удостоился такой участи, потому что пришли они уже перед самым отплытием, и никто благодетельствовать им не собирался. Кормежка тоже оставляла желать много лучшего. Общего обеда не готовили, а выдавали каждому его долю сухим пайком. Кто хотел, мог идти на камбуз и пытаться сотворить себе из этого нечто съедобное, а мог жрать и просто так.

Неудивительно, что драки, обычно запрещаемые на время похода, начались на шняве с самого первого дня плавания. И причинами для них были не только обычные среди пиратов разногласия по поводу картежного выигрыша или грубых подначек, но и борьба за место на камбузе.

К счастью для наших путешественников, у Хвоста был с собой котелок, что позволяло не слишком зависеть от общей посуды, и потому готовку обеда с чистой совестью поручили ему. Он и не возражал, понимая, что не мальчишке же ее поручать. От него мигом останутся рожки да ножки. Остальные тоже отпадали. Услуги Жиля по причине частых драк сразу оказались востребованными, и он почти все время был занят, а нога Сиплого все никак не хотела заживать, и он сильно хромал.

Рене старался держаться ближе к своему матлоту, которого даже здесь многие знали и уважали. На него же самого пираты поглядывали насмешливо и снисходительно, как на щенка, попавшего в волчью стаю. Он не боялся, только злился, но все равно чувствовал себя неуютно. С вызовом разглядывал окружающих и раздражался еще больше, потому что ему здесь почти никто не нравился. Рожи у собравшихся на «Каракатице» пиратов были самые что ни на есть бандитские. Как ни странно, приличнее всего физиономии были у так называемых «законников», то есть у тех пиратов, которые придерживались определенных правил и вследствие этого пользовались большим авторитетом. К таким относились, к примеру, Серж Топор, огромный угрюмый детина с лысой головой и густой черной щетиной на тяжелом, словно вырубленном лице, Марк Грешник, невысокий и плотный англичанин с физиономией доброго дядюшки. А также вспыльчивый, но отходчивый Джо Крюк с крюком вместо левой руки, невысокий черноволосый француз из Марселя, имени которого никто не знал и которого все звали просто Марсель, боцман-голландец ван Хольт и еще несколько человек, имен которых Рене не успел запомнить. Сиплый, разумеется, тоже был «законником», что давало ему определенные преимущества. По крайней мере с ним советовались, и его мнение кое-что значило, когда возникала какая-нибудь спорная ситуация или требовалось решить, что делать дальше. В первый же вечер, когда «Каракатица» покинула Бельфлор, капитан целых два раза приглашал к себе «законников», и они долго и бурно что-то обсуждали.

К сожалению, своего молодого матлота Сиплый не считал нужным посвящать в обсуждаемые вопросы, но Рене не обижался. Ему поначалу и не хотелось ничего знать. У него не лежала душа ни к этому рейсу, ни к кораблю, ни к капитану. Каракатица с его наглой рожей казался похожим на проходимца. Невысокий, коренастый, с короткими кривыми ногами, он ходил, переваливаясь с бока на бок, вот уж правда каракатица, и орал на всех хриплым противным басом, заставляя Рене страдальчески морщиться и с ностальгией вспоминать прекрасные манеры Хитреца де Монтеня.

Плохо было еще и то, что отвлечься было совершенно не на что. Вахту их нести не заставили, народу было и так хоть отбавляй, и потому делать Рене было нечего. Как, впрочем, и Сиплому с его больной ногой.

— Послушай, Жан. — На второй день плавания Рене все-таки решил кое-что уточнить у своего друга. Он уже немного притерпелся к окружавшему их бардаку, и к нему вернулась способность наблюдать. — Я так и не понял. Для чего Каракатица набрал столько людей? Ведь не повернуться же, а воды и жратвы уходит столько, что впору следом тащить еще одну такую шняву, чтобы всех прокормить. Здесь же толпа больше, чем на «Вольном ветре», честное слово! — По прикидкам Рене, на «Каракатице» толпилось никак не меньше четырехсот человек.

— Да, неразумно это, — рассудительно согласился Сиплый. — Солониной и сухарями Каракатица впритык затарился, я уже посмотрел. Хорошо, если недели на две хватит, да и то если не обжираться. Воды побольше, но… Неразумно это, — повторил он. — Мало ли что, вдруг шторм куда отнесет или паруса кто попортит, что ж нам тогда, друг друга жрать? Никогда бы я на такой корабль не сел, прищемили там мне на Бельфлоре хвост или нет, а не сел бы. Но Каракатица кровью своей клялся, что это плавание затянется не больше, чем на неделю. Тот испанский кораблик, который нам нужен, отойдет от Иткаля через три дня. Там неподалеку мы его и встретим. Три туда, три обратно, и все. Эх, говорят, на нем столько золотишка, что нам и не снилось! — довольно потянулся Сиплый.

— Вот этого я тоже не понимаю, — скептически пожал плечами Рене. — Откуда Каракатица мог получить такую информацию? Ты посмотри на него! Ну ладно, наш Монтень-Хитрец или еще кто, но этот! Ты думаешь, у него были деньги за нее заплатить? У меня такое ощущение, что он и эту шняву в долг взял.

— А вот это ты зря, — возразил Сиплый, поворачиваясь на бок. — Каракатица — тот еще пройдоха, ему палец в рот не клади. Он всегда темнит, и никогда не знаешь, какой козырь у него в рукаве. Мог он об этом кораблике узнать, мог. Слухи — они ведь так и ищут, как бы в нужные уши залететь. И шняву он мог в долг взять и загрузить под это дело, такое тоже не редкость. Ты не суди по внешности, парень, а суди по делам!

— Пока я никаких дел не вижу, — справедливо заметил Рене. — Может, я и салага по вашим пиратским меркам, но я хорошо понимаю, что золото без хорошей охраны никто никуда не отпустит. С чего он взял, что тот кораблик пойдет один, без сопровождения?

— А почему нет? — удивился Сиплый. — Может и без сопровождения пойти, если не хочет привлекать к себе внимание и если у самого достаточно пушек на борту.

— Вот-вот, об этом я и говорю! У него пушек достаточно. А у нас? — Рене пренебрежительно мотнул головой в сторону борта, у которого притулились шесть жалких пушек среднего калибра. Даже на «Отваге» их было больше, не говоря уж о «Вольном ветре», у которого пушки располагались на обеих палубах и были гораздо больше и массивнее, чем эти недоразумения.

— Ха! — ухмыльнулся Сиплый. — Салага ты еще и пацан, Резвый! Сила пиратов — она не в пушках!

— А в чем же? В их количестве? — не удержался от ехидства Рене.

— Да, в количестве! — вышел из себя Сиплый. — Только не пушек, а пиратов! И это ответ на твой вопрос, за каким хреном Каракатица набрал на свою шняву столько народа. Он придумал такой финт ушами, что нам ни одна из пушек даже не понадобится, понял? Но я тебе ничего не расскажу, потому что разозлил ты меня, Резвый! Завтра сам увидишь и поймешь, что пираты — это тебе не какие-нибудь солдаты подневольные. У нас удача держится на острие абордажной сабли, а не на пушках!

Рене хотел возразить, что пушки — это тоже неплохо, но в этот момент со стороны камбуза послышались ругань и шум драки. Почти сразу же оттуда вышел Хвост, осторожно несущий исходящий паром котелок. Рана у него еще болела, и он шел медленно, слегка скособочась, но двигался вполне уверенно.

— Если вокруг тебя крысы, то это означает, что корабль по крайней мере плывет, — съязвил он, ставя котелок на палубу. — Сейчас остынет чуток, и можно жрать.

Рене поднялся.

— Я схожу за Жилем.

— Сядь, — скомандовал Хвост. — Там на камбузе опять порезались, ему сейчас не до жратвы будет. Слушай, Сиплый, что-то не нравится мне тут. Гнилой наш рейс, или я ничего не понимаю!

— Твою мать, и ты туда же! — выругался Сиплый. — Тебе-то что не так?

— Мне тут кое-кто кое-что на ушко шепнул, и то, что я услышал, мне очень не понравилось. — Хвост полез в сумку за сухарями, раздал каждому по четыре штуки и снова уселся на палубу. — Оказывается, кораблик, который Каракатица желает распотрошить, называется «Инфанта».

— Ну и что? — спросил Сиплый. — Это я и без тебя знаю.

— А то, — отозвался Хвост, помешивая ложкой горячее варево. — Знаю я эту посудину, один раз рядом в порту стояли, когда я с Лесопилкой ходил. Знаешь, что она собой представляет? Усиленный военный фрегат с тридцатью четырьмя пушками на борту. И командует ею капитан Пабло де Аламеда де Альварос и де еще там кто-то, адмирал испанского флота и начальник береговой охраны Айла Баллены и других испанских колоний здесь, на островах. Это же волчара, Сиплый. Не какой-нибудь торговый капитанишка, с которого еще мягкие перышки не сошли, этот оперился, когда нашего Резвого еще на свете не было. И знаешь что? Я ни разу не слышал, чтобы его «Инфанта», как дешевая торговая шнява, грузы через Атлантику туда-сюда таскала. Да, в сопровождении у золотых галионов была, о таком слышал, а чтобы сама золотишко перевозила — нет, того не припомню.

— Не надо мне про этого Аламеду байки травить, сам знаю, кто он такой, — отмахнулся Сиплый. — А насчет золотишка — все меняется, Хвост. Да и человек он подневольный, прикажут ему золото доставить туда-то и туда-то, и пойдет как миленький. Зато подумай, сколько нам чести будет — самого Аламеду обобрать!

— Да, честь — это, конечно, хорошо. — Хвост принялся откладывать часть варева из котелка в железную тарелку для Жиля. — Только, если дело выгорит, кроме чести, нас еще ожидает месть испанцев, которые за своего Аламеду из-под воды достанут и на ленточки порежут. И вообще… — Он попробовал варево, задумчиво пожевал, добавил соли. — Как бы там ни было, а я нюхом чую, что дело нечисто. Как бы подставы не было…

— Хватит ныть, Хвост! — разозлился Сиплый, беря ложку и присоединяясь к приятелю. — Ты же сам нас сюда притащил! Согласен, Каракатица — сволочь беззаконная, и на корабле у него вечно бардак, но пока за ним ничего такого не числилось, чтобы приписывать ему невесть что. Все, хватит трепаться! Резвый, бери ложку, давайте жрать!

Следующий день на «Каракатице» прошел относительно спокойно. Ни Рене, ни Хвост больше не злили Сиплого, высказывая сомнения в благополучном исходе дела. Зачем? Только лишний раз ссориться. Все равно каждый остался при своем мнении и менять его не собирался.

Жиль почти постоянно был занят, но каждый вечер непременно находил время глянуть на раненое плечо Хвоста и ногу Сиплого. Рана Хвоста заживала хорошо. Она была не столько глубокой, сколько длинной, и он уже мог спокойно двигаться, не опасаясь, что она помешает ему в самый ответственный момент. С ногой Сиплого дело обстояло хуже. Ушиб воспалился и болел, заставляя того прыгать на одной ноге, заменяя вторую костылем. Рене беспокоился и уговаривал его не лезть в схватку, на что Сиплый гордо возражал, что скакать, как воробей, он во время абордажа не собирается, а в руках у него силы, слава богу, достаточно, чтобы замочить любого, кто окажется к нему ближе двух шагов. Но Рене видел, что ему не по себе. Да и Жиль, обычно не церемонящийся с больными, вел себя с Сиплым как-то странно. Рене надеялся, что тот в своей обычной манере строго-настрого запретит ему и думать об абордаже, но тот говорил о всяких пустяках, обходя молчанием больную ногу. Даже однажды попросил рассказать о шрамах, которых на теле Сиплого было великое множество, как будто это было так важно, что дальше некуда.

Сиплому, впрочем, идея понравилась, и он долго и во всех подробностях рассказывал, какая отметина по какой причине ему досталась.

— А это что? — спросил Рене, показывая пальцем на жуткий рваный шрам, который Сиплый почему-то обошел вниманием.

— А это так, — отмахнулся его матлот, — акула укусила.

— Какая акула? — удивился Рене.

— Обычная акула. Дело было возле Эль Каймано. Испанцы нас обстреляли целой эскадрой. Наш пинас пошел ко дну, многие погибли, а некоторые оказались в воде.

— Как ты? — жадно спросил Рене.

— Как я, — ухмыльнулся Сиплый. Рассказ явно доставлял ему огромное удовольствие. — Вокруг, ясное дело, трупы, кровь, у живых, само собой, раны. Эх, акулья братия и набежала попировать! Мне повезло, я на большой обломок успел забраться, прямо передо мной всплыл, сволочь. Только одна сука все-таки успела меня ухватить.

Хвост неожиданно расхохотался.

— Слушайте, хотите анекдот? Сиплый, не бей меня, это просто анекдот! Как-то молодой пират спрашивает старого морского волка: «А правда, что вас акула укусила?» Тот солидно так отвечает: «Правда, сынок!» Молодой опять спрашивает: «А куда она вас укусила?» — «А вот это неправда!»

Рене с Жилем покатились со смеху, а Сиплый мрачно посмотрел на Хвоста и сказал:

— Дурак ты, Хвост, и шутки у тебя дурацкие. Разве ж можно над этим смеяться? А если б тебя самого туда акула укусила? Тоже веселился б тогда?

Хвост возвел глаза к небу, Жиль покачал головой, а Рене посмотрел на Сиплого так, будто впервые увидел.

Над анекдотом никто больше не смеялся.

Да и вообще целый вечер почти не разговаривали. Быстро поужинали и улеглись спать.

А ночью разразился шторм. К счастью, непродолжительный, но оставивший после себя самые неприятные впечатления. Рене вымок, продрог и не свалился за борт только благодаря тому, что Сиплый вовремя ухватил его за штанину. Доля пирата, ранее казавшаяся молодому барону такой заманчивой, теперь словно решила показать ему и свои мрачные стороны. На палубе царили суета и паника, два пирата все-таки не удержались на палубе, и их смыло за борт, из-за чего остальные были злыми и недовольными. Только Каракатица выглядел полностью удовлетворенным и сочился радостью, как рождественский гусь — жиром. Рене про себя решил, что никогда не будет больше с ним связываться, даже если придется умирать с голоду.

Зато утро выдалось тихим и светлым. Шнява резво бежала по волнам, подгоняемая свежим ветром. Капитан стоял у левого борта и пялился на морскую даль через подзорную трубу.

Вдруг он резко взмахнул рукой, что-то — хрипло выкрикнул боцману, и тот пронзительно засвистел в свой свисток, собирая матросов.

— Поднять испанский флаг! Спустить паруса! Изобразить пробоину по левому борту и начать ее заделывать! — раздались команды. — Двадцать пять человек вахтенных на палубе, остальные в трюм! Что стоите, как бараны, кому было сказано, в трюм?!

Пираты сгрудились у лестницы, ведущей на нижнюю палубу. Рене и Хвост с обеих сторон подпирали Сиплого, заодно защищая его ногу от нечаянных ударов. Лестница была узкая, и по ней Сиплому пришлось спускаться одному. Рене заметил, как перекосилось его лицо, когда старому пирату пришлось наступать на больную ногу.

В трюме было не протолкнуться, но Хвост быстро нашел свободную койку, согнал с нее хозяев, и они с Рене усадили на нее Сиплого, чтоб не перенапрягся перед боем, раз уж ему вожжа попала непременно в нем участвовать.

С палубы слышались крики и беготня, по левому борту стучали молотки и визжали пилы. Так продолжалось около часа, а потом все затихло и застыло в напряженном ожидании.

Рене весь извелся от любопытства. Наверху явно что-то происходило. Что-то интересное, такое, чего он никогда не видел и теперь вряд ли уже увидит. Можно было, конечно, сбегать к лестнице, подсмотреть или подслушать, и он несколько раз порывался это сделать, но смотрел на сидящего в койке Сиплого и оставался на месте. Если скомандуют «на абордаж», кто ему поможет? Хвост один не справится. Да и захочет ли?

— Не дергайся, пацан, — наконец сжалился над ним Сиплый. — Хочешь знать, что творится наверху? Не бей копытами, я тебе щас расскажу. Как раз сейчас Каракатица изображает из себя невинную испанскую овечку, сильно пострадавшую от вчерашнего шторма. Паруса спущены, на борту якобы пробоина, на флагштоке — испанский флаг. Как ты думаешь, что сделает Аламеда, когда увидит, что его соотечественники попали в беду?

— Подойдет поближе и спросит, не нужна ли помощь, — быстро сказал Рене, недоумевая, как же это он раньше не догадался, что к чему.

— Молодец, соображаешь, — похвалил Сиплый. — А что будет дальше, знаешь?

— Наши пойдут на абордаж? — предположил он.

— Пойдут, — согласился Сиплый. — Только не так быстро. Сначала поговорят, Каракатица пожалуется на судьбу и предъявит испанский патент. В общем, усыпит бдительность. И когда с «Инфанты» спустят лестницы, чтобы переправить нам доски, парусину и что он там еще у них выпросит, тогда наш капитан скомандует «на абордаж», и придет наша очередь действовать. Как тебе такой расклад?

— Неплохо! — широко улыбнулся совершенно успокоенный Рене. План ему понравился, и он не видел никаких причин для того, чтобы он не был реализован.

— Только вот будет ли там золото, — добавил ложку дегтя в его радужное настроение Хвост. — А то может получиться так, что мы за здорово живешь на Аламеду полезем.

— Да ладно тебе ныть! — в сердцах прикрикнул Сиплый. — На крайний случай корабль возьмем, за него хорошую цену дадут. Да и выкуп за самого Аламеду и его офицеров, если что пойдет не так, тоже можно потребовать.

— Ага, а потом всю жизнь бегать от испанцев, как кролики от собак!

— Все, заткнись, Хвост, последний раз предупреждаю! — уже по-настоящему разозлился Сиплый, и тот умолк.

* * *

Наверху еще некоторое время было тихо, а потом снова начались возня и беготня.

— Подходят, — глядя в потолок, сказал Сиплый.

Пираты, которые до этого переговаривались, замолчали. Кое-кто начал проверять, в порядке ли сабли и пистолеты, кто-то совал ножи за пояс либо прятал их за голенищами. Воздух сгустился, до отказа наполненный ожиданием, страхом, жадностью и непроизнесенными вслух молитвами. Впрочем, некоторые все же крестились и шевелили губами, прося заступничества у Пресвятой Девы.

Вдруг тишину разорвали пистолетные выстрелы, и хриплый голос Каракатицы, подхваченный лужеными глотками остававшихся на палубе матросов, проорал:

— На абордаж, сукины дети!!! На абордаж!!!

Пираты лавиной устремились к дверям, Рене, захваченный их энтузиазмом, хотел бежать за ними, но на его плечо опустилась рука Сиплого.

— Не торопись, сынок, поможешь!

Он тут же вспомнил про ногу друга, подставил ему плечо, и они вместе поспешили за основной человеческой массой. Хвост, как и предполагал Рене, убежал одним из первых.

А наверху времени не теряли. Пиратская шнява уже была надежно прижата к борту «Инфанты» с помощью абордажных крюков. Пираты по сброшенным самими же испанцами лестницам карабкались наверх. Их оттуда обстреливали солдаты Аламеды, но они все равно упрямо лезли, и их отвага вознаграждалась тем, что погибали далеко не все. Многие переваливались через борт и вступали в схватку, прореживая ряды тех, кто поливал пистолетным огнем их товарищей. Одну лестницу испанцам удалось обрубить, и поднимавшиеся по ней пираты упали в море.

Рене обернулся к Сиплому. Борт «Инфанты» был выше борта шнявы всего лишь на половину человеческого роста, и лезть было не высоко, но нога Сиплого не очень-то слушалась его в последнее время.

— Может, останешься? — с надеждой спросил он друга.

Тот, сжав зубы, отрицательно покачал головой.

— Помоги дойти, а там уж я сам.

Рене дотащил его до лестницы, в которую Сиплый вцепился, как в родную мать, а сам схватился за соседнюю. И по тому, как перекосилось лицо его матлота, сразу понял, что Сиплый не долезет. Однако тот еще сильнее сжал зубы и упрямо пополз вверх. Рене снизу подпирали, кто-то грубо выругался, чтобы не задерживал, и он птицей взлетел на борт фрегата. Перепрыгнул, огляделся, никого из испанцев поблизости не было. Решил, что несколько мгновений у него есть. Быстро перегнулся через борт и, вцепившись в рубашку Сиплого, с воплем вытащил его на палубу. Тяжелый, зараза. Оба упали. Сиплый, бледный до синевы, хрипло дыша, вытащил саблю.

— Дай тебе бог здоровья, сынок. А теперь вперед!

Кое-как поднялся и, сильно припадая на одну ногу, направился в самую гущу схватки. Рене, тоже сжав в одной руке саблю, а в другой пистолет, побежал следом за ним. Ну не мог он его бросить.

Почти сразу на Сиплого набросился испанский офицер. В блестящем шлеме, кирасе поверх красной рубашки, с острыми усами и бородкой клинышком. Рене выстрелил ему в лицо, и он упал. Сиплый недовольно зарычал и быстрее захромал к дерущимся. Рене сунул пистолет за пояс и хотел было бежать за ним, но тут его сбили с ног, он упал и откатился в сторону. На него тут же набросились два солдата с длинными шпагами, умело зажимая между богато украшенной резьбой рубкой и еще какой-то носовой постройкой, названия которой Рене не знал. Он отбивался изо всех сил, с ужасом понимая, что судьба столкнула его с хорошо обученными фехтовальщиками, а не с кое-как держащими в руках оружие матросами, как на присной памяти «Скромнице». Кое-как между ударами ему удалось распахнуть дверь постройки и некоторое время защищаться с ее помощью, то закрывая, то открывая ее, а потом он просто нырнул вниз, захлопнув ее за собой. Один из солдат последовал за ним, и Рене, воспользовавшись тем, что глаза того не сразу привыкли к полумраку, бросился вперед и воткнул саблю в незащищенную шею, прямо под подбородок. Тот обмяк и медленно повалился на пол. Рене еле успел выдернуть оружие, потому что на него почти тут же набросился вбежавший следом за первым второй. Рене отбил несколько ударов, но почувствовал, что не выдерживает, повернулся и побежал по темному коридору куда глаза глядят, слыша у себя за спиной тяжелое дыхание и лязганье кирасы испанца.

Тот загонял его, как зайца. Коридор все длился и длился, но Рене понимал, что так не будет продолжаться вечно. Как только он упрется в стену или запертую дверь, ему конец. К счастью, пока ему везло. Каждый раз, когда он думал, что уже все, за очередной дверью открывался новый коридор, и он продолжал бежать. Темные участки сменялись светлыми, освещенными висящими на стенах масляными лампами со стеклянными пузырями. Богатый корабль. У Рене в замке были такие же лампы. Не раздумывая, он на бегу сорвал одну из них. Иметь возможность видеть дорогу ему показалось важнее того, что он сам будет изображать из себя прекрасную мишень. Хотя вряд ли испанец станет стрелять — чтобы достать пистолет и прицелиться, нужно время, а его Рене давать не собирался. Он слышал, как испанец за его спиной тяжело дышит, и было ясно, что бежит он уже из последних сил. И только Рене подумал, что, может, еще улизнет, как его везение неожиданно закончилось. Сзади открылась одна из дверей, послышались голоса, и к бегущему за ним солдату присоединились еще несколько человек. Не запыхавшихся, как загнанная лошадь, в отличие от прежнего преследователя, да и от самого Рене, и к тому же прекрасно ориентирующихся в недрах собственного корабля. У удирающего со всех ног юного барона даже не было времени толком оглянуться и пересчитать, на сколько увеличилось число догоняющих его испанцев. Да и какая, собственно, разница?

У Рене возникло ощущение, что он пробежал уже весь корабль насквозь, и это тут же получило свое подтверждение. Он влетел в очередную распахнутую дверь, потом еще в одну и остановился. Все, тупик. В отчаянии он обернулся, но его преследователи отчего-то остановились в дверях, глядя на него с суеверным ужасом, и не торопились набрасываться на него или стрелять. Рене не понимал, что происходит. В панике он огляделся… Вокруг аккуратными стопками были сложены небольшие мешки, часть из которых, впрочем, недавно явно перетаскивали и даже порвали один. Вон он, лежит у переборки и даже видно высыпавшийся из него серый зернистый порошок…

Порох!!!

Пальцы Рене, державшие ручку лампы, судорожно сжались. Он опустил глаза на пол и увидел, что стоит босыми ногами прямо на ведущей к разорванному мешку дорожке из серого песка. Рене с отчаянием посмотрел на испанцев. Его рука, державшая масляную лампу, дрогнула, и он с удивлением заметил, как вздрогнули вслед за ней его преследователи.

— Сдавайтесь, — дрожащим тихим голосом приказал Рене, осознав наконец, что все это может значить. — Сдавайтесь! — гаркнул он уже громче, раздраженный тем, что они не двигаются с места.

Они все равно стояли, словно окаменев, глядя на пляшущий язычок пламени в его руке. Рене торопливо сдернул с лампы стеклянный пузырь и заорал уже во всю глотку, оглушенный пониманием, что, пока эти идиоты тут стоят, Сиплый и остальные, может, сейчас гибнут на палубе, и для них могут оказаться важными вот эти самые секунды.

На мгновение Рене похолодел. А может, испанцы просто не понимают, что он им говорит? Рене попытался вспомнить, как по-испански «сдавайтесь», но это слово, как назло, выскочило у него из головы. Неудивительно, этот язык всегда плохо ему давался.

— Сдавайтесь!!! — отчаянно завопил он на латыни, которой его три года мучили в семинарии.

Потом на греческом, на английском, на французском, снова на латыни и, наконец, все-таки на испанском.

— Сдавайтесь!!! Будьте вы все прокляты, сдавайтесь!!!

Родная речь будто вывела солдат из оцепенения, двое из них развернулись и куда-то побежали, а остальные остались стоять, глядя на него уныло и обреченно.

Дальше все было просто. Через некоторое время к Рене спустился капитан Каракатица собственной персоной в сопровождении нескольких головорезов. Они быстро связали не оказывающих ни малейшего сопротивления испанцев и увели наверх. А Каракатица подошел к Рене и осторожно сказал:

— Все, парень, можешь выходить. «Инфанта» наша.

Рене с трудом разжал сведенные судорогой губы.

— А Сиплый? Как там Сиплый? Вы его видели?

Капитан покачал головой, но Рене каким-то чутьем понял: врет.

Резким движением он вручил Каракатице фонарь и, не глядя, взял он его или нет, побежал прочь.

 

Глава 7

Победа пиратов была полной и безоговорочной. Побросавших оружие испанских солдат и матросов связали и заперли в трюме. Над захваченной «Инфантой» подняли английский флаг и отодрали от ее борта доску с названием на испанском языке. Позднее Каракатица собирался составить из старых букв что-нибудь новое, уже по-английски. Все эти ухищрения предпринимались по одной простой причине — несметного количества золота, как и предполагал Хвост, на испанском корабле не оказалось. И, хоть это было и небезопасно, пришлось реализовывать план «Б», который заключался в том, чтобы отогнать фрегат на Скалшорз, там продать, а деньги поделить. Кроме того, наметился и еще один источник дохода. Адмирал де Аламеда, получивший в схватке небольшое ранение, не был вздернут на рее, как можно было ожидать, а получил статус заложника со всеми вытекающими последствиями в виде возможности заплатить выкуп за свою жизнь и свободу. В связи с этим высокородного испанца почти не били, а просто заперли в одной из маленьких кают и поручили заботам Жиля. Примерно так же поступили с его первым помощником и несколькими богатыми офицерами. Каракатица, радостно потирая широкие, как лопаты, ладони, любовно называл их курочками, сидящими на золотых яйцах. Каракатица вообще ходил очень радостный после захвата «Инфанты».

Рене его радость была как нож в сердце.

Сиплого он нашел на палубе уже мертвым, израненным и окровавленным до такой степени, что смотреть было страшно. Сам непослушными, негнущимися пальцами зашил еще теплого матлота в парусину и сам же с небольшой помощью Хвоста уложил на доску и…

Тело Сиплого плавно соскользнуло со своего последнего ложа и упало в море.

После этих коротких похорон Хвост молча похлопал Рене по плечу и ушел по своим делам. Рене не удивился и не обиделся, Хвост был не из тех, кто подвержен глупой сентиментальности. Сам Рене уходить не торопился. Да ему и идти было некуда. Раньше у него был Сиплый, а теперь никого. От матлота Рене остался только чемоданчик с барахлом да нож, который он снял с его пояса и повесил себе. На чехле ножа было выцарапано «Жан Сиплый», и Рене казалось кощунством выбросить за борт и его. Хоть какая-то память останется.

Рене почувствовал, что на его плечо легла рука. Он повернул голову. Рядом стоял Жиль и задумчиво смотрел на безмятежно-спокойное море.

— Ты знаешь какую-нибудь молитву, мальчик? — спросил он.

Как Рене ни было плохо, он не выдержал и усмехнулся. Знает ли он какую-нибудь молитву! Если бы он мог сейчас читать молитвы, он бы, наверное, по возвращении во Францию вернулся бы в семинарию.

— Нет, — сказал он. — Я все забыл. — Рене немного помолчал, надеясь, что боль отпустит, но она даже не подумала это сделать. Так больно ему не было никогда, даже когда умер отец. — Это я виноват, — не поднимая головы, сказал он Жилю. — Не надо было разрешать ему лезть на этот проклятый корабль!

— Рене, мальчик. — Рука Жиля сжала его плечо. — Нет здесь никакой твоей вины! Я не хотел тебе говорить, но… Твой приятель все равно бы умер. Он был обречен, понимаешь? Его нога… Там уже началось заражение крови, я ничего не мог сделать. Только отрезать по самое бедро. В принципе это не так страшно, я уговаривал его пойти на это, но он не согласился. Он сам решил так умереть. В бою, а не на соломенной подстилке в трюме, как бездомная собака.

— Все равно это я виноват! — Рене поднял на него полные слез и отчаяния глаза. — Мне надо было ухаживать за его ногой. Нельзя было оставлять его одного! А пока я там с девками, он… — Слезы пролились из глаз, побежали по щекам ручьем, Рене сердито вытер их и с уверенностью знающего человека повторил: — Это я виноват.

— Как люди все-таки любят брать на себя то, что к ним не имеет никакого отношения. — Жиль мрачно посмотрел на горизонт, где море так сливалось синевой с небом, что трудно было отличить, где кончается одно и начинается другое. — Знаешь, что он мне ответил, когда я первый раз заговорил про заражение? Он сказал: «Видать, правду говорят, что от судьбы не уйдешь. Когда меня мой парнишка вытащил, я думал, еще поживу, но, похоже, там меня уже заждались, раз так торопят». Это судьба, Рене, понимаешь, судьба! А от судьбы не уйдешь!

— Судьба! — Рене нерадостно засмеялся и быстро оборвал свой смех. — Ты что, язычник, Жиль? Разве тебя не учили, что вера в судьбу — это язычество? Нельзя говорить «судьба», надо говорить: «провидение господне», — назидательно сказал он. Уж на этом Рене собаку съел, он столько наслушался подобных высказываний, что оставалось удивляться, как у него из ушей не полезло. — А если это провидение, — внезапно погрустнев, тихо продолжил он, — то что может ожидать Сиплого после смерти? Нет, Жиль, так не пойдет! — Рене вскинул голову и твердо посмотрел на врача. — Сиплый — он для меня… — Рене хотел сказать, как отец, но не сказал, потому что это была неправда. Сиплый, старый пират, которого он и знал-то всего несколько дней, за это короткое время как-то незаметно стал ближе и роднее, чем законный родитель. — В общем, я не позволю ему гореть в аду. Клянусь своим возвращением домой, что, как только у меня появятся деньги, я построю ему церковь, где все будут молиться за упокой его души! Или я не барон де Гранси!

Жиль недоуменно покосился на него.

— Я так понимаю, это обет?

Рене горько рассмеялся. Да уж, принесение дурацких обетов — тоже фамильная черта баронов де Гранси.

— Нет, — покачал он головой, — это не обет. Мне плевать, будет меня кто-то хвалить за это или порицать. Я просто это сделаю.

Каракатица двинулся на Скалшорз обходным путем, минуя испанские поселения и наиболее часто используемые подданными их католических величеств водные маршруты. Ничего, пусть дольше, зато безопаснее. Конечно, возникла небольшая проблема с продовольствием, поскольку заходить лишний раз в порты, ведя в поводу захваченный корабль, было не слишком-то разумно. Но ее решили просто — пленных испанцев высадили на одном из необитаемых островков, выдав им минимум снаряжения, и тем самым избавились от лишних ртов. Да, честно говоря, количество самих пиратов после мясорубки на борту «Инфанты» сильно поубавилось, и продолжало убавляться, несмотря на все старания Жиля и опять напросившегося ему в помощники Рене. После последнего пересчета всего народа на двух кораблях было двести тридцать восемь человек, включая четырнадцать пленных испанцев с доном де Аламедой во главе.

Рене снова взялся помогать Жилю по той простой причине, что больше ничего делать толком не умел. Разве что драить палубу, но вряд ли бы это отвлекло его от тоски по Сиплому, как, впрочем, и обычное безделье. Зато рядом с Жилем тосковать было некогда. Всегда находился кто-то, кому нужна была кормежка, перевязка, питье, вынести судно, принести лекарство, да мало ли что еще. Это отвлекало от мрачных мыслей почище любой молитвы, хотя священники в семинарии вряд ли поддержали бы Рене в этом вопросе.

Все больные находились на бывшей «Инфанте», как на более удобной по сравнению с неказистой «Каракатицей», и в обязанности Рене входило также, кроме ухода за своим братом-пиратом, еще и навещать испанского адмирала, безвылазно (не по своей воле) сидящего в своей каюте.

Неглубокая огнестрельная рана на бедре, которую он случайно получил во время перестрелки, заживала хорошо, и Жиль к нему почти не заходил, свалив все обязанности на неплохо знающего испанский язык ученика. Сам он испанского не знал и в обозримом будущем изучать не собирался.

Каракатица, казалось, был этим не слишком доволен и несколько раз подходил к Рене, напоминая о запрете обсуждать что-либо с Аламедой и пугая в случае его нарушения всяческими карами, начиная от полного задуривания мозгов хитрым испанским аристократом (а аристократы — они знаешь какие пройдохи!) до нечаянного разбалтывания важной информации, которой тот обязательно воспользуется для побега.

Рене сентенции Каракатицы об аристократах и разговоры о побеге только смешили. Ну, куда, скажите на милость, можно сбежать с этого корабля? В открытое море, что ли? Но обсуждать что-то с Аламедой он и так не собирался. Немолодой испанец казался Рене надменным, гордым и жестким, как старая подметка, и совершенно не располагающим к откровенным и продолжительным беседам. Однако боль от раны и унижение от плена переносил с таким достоинством, что вызывал невольное уважение. Тем не менее он был испанцем и капитаном тех, кто убил Сиплого, и этим все было сказано.

Обычно Рене ограничивался приветствием и несколькими фразами по поводу самочувствия адмирала, и де Аламеда, казалось, был полностью с ним солидарен, отвечая так же немногословно. Однако на седьмой день плавания он отступил от этого правила.

В тот день он впервые самостоятельно встал с постели и ожидал, когда Рене принесет ему обед, сидя на прикрученной к полу табуретке возле откидного столика.

— Добрый день, господин адмирал, — поприветствовал его Рене, входя в каюту. — О, я вижу, вы сегодня уже на ногах! Не слишком ли рано вы встали?

— Добрый день, молодой человек, — благосклонно отозвался тот. — Благодаря вашим неусыпным заботам я действительно чувствую себя намного лучше. Как там погода?

— Штиль, господин адмирал, — ответил Рене, расставляя на столике непритязательную трапезу и удивляясь про себя разговорчивости подопечного. А погода действительно не баловала ветром, корабли двигались еле-еле, практически стояли на месте, чем Каракатица был очень недоволен. — Впрочем, говорят, вечером все должно измениться. — Рене толком не знал, как капитан с помощником это определили, но они уверенно ожидали к вечеру свежий бриз с юга.

— Все верно, — согласился адмирал. — Вы еще не обладаете достаточным опытом, молодой человек, а я уже чувствую, как в воздухе пахнет южным ветром.

Он повернулся, чтобы посмотреть в иллюминатор. Рене неожиданно для себя заметил, какая у него осанка. Вот что значит настоящий испанский гранд. Болит там у него нога или не болит, а спина все равно такая прямая, что хоть доску прикладывай для проверки. Рене тоже выпрямился, невольно подражая невозмутимому испанцу.

— Приятного аппетита, господин адмирал. — Закончив, Рене повернулся, чтобы уйти.

К его удивлению, де Аламеда остановил его.

— Подождите, молодой человек, прошу вас!

— Вам что-нибудь нужно? — обернулся Рене. — Рана беспокоит?

— Нет, моя нога, как я уже говорил, заживает прекрасно благодаря вашим заботам. Я хотел бы вас спросить… Возможно, мой вопрос покажется неуместным, но, поверьте, я не могу его не задать. Что с моей командой? — Видя, что Рене колеблется, он продолжил: — Поверьте, я понимаю, что вам запрещено обсуждать со мной что-либо, но все равно я прошу вас! Если просьба испанского адмирала хоть что-то значит для вас, скажите хоть несколько слов! Они живы или?..

Рене колебался только мгновение. В конце концов, какую военную тайну он выдаст? Разве что немного успокоит больного.

— Кроме тех, кто погиб во время абордажа, все живы, господин адмирал.

— Слава Пречистой Деве Аточской! — с облегчением выдохнув, истово перекрестился тот.

Потом обернулся к Рене, явно намереваясь уточнить еще что-то, но тот его опередил.

— Если вы хотите им что-то передать, то это бесполезно. Их нет на корабле. — «И никакого бегства или бунта не получится, можно даже не планировать», — добавил Рене про себя.

— Как? А где же они?

— Их высадили на одном из необитаемых островов.

— Да. — Адмирал кивнул, с усилием сохраняя видимость спокойствия. — Я слышал о такой пиратской практике. Надеюсь, им оставили оружие и запас продуктов?

— Нет, продуктов они почти не получили, всего лишь мешок сухарей, — покачал головой Рене. Еды пиратам самим не хватало. На испанском судне запас был совсем не так велик, как они ожидали. Наверное, Аламеда планировал закупить продукты позднее, зайдя на какой-нибудь испанский остров. — А оружие им дали и еще кое-чего по мелочи. Даст бог, продержатся до тех пор, когда мимо пройдет корабль.

— Даст бог, — снова перекрестившись, повторил испанец, — я буду молиться за них.

На самом деле оба знали, что молитвы не помогут. Рене слышал, как пираты говорили, что корабли в эти воды заходили редко, и если не знать, где искать, то можно пройти в двух милях от острова и не заметить, что на нем кто-то есть. Адмирал тоже уже наверняка прикинул курс, расстояние и наличие торговых путей.

А то, что испанец все время крестился, неожиданно раздражило Рене до крайности.

— Вы, господин адмирал, вместо того чтобы молиться, лучше бы выкупили у Каракатицы координаты этого острова, когда он будет вас освобождать. Мне кажется, это было бы намного полезнее, — немного резко посоветовал он.

— Вы не верите в силу молитвы, молодой человек? — удивленно поднял брови адмирал.

— Отчего же, верю, — не стал отпираться Рене. Он и сам иногда молился, когда сильно прижимало. — Только, по моему скромному разумению, к молитве лучше все же прилагать реальные дела, а не только поклоны и перебирание четок.

— Весьма здравое суждение, — медленно наклонил голову адмирал. — Разумеется, я выкуплю у вашего капитана сведения об острове, где находятся мои люди. Я сделал бы это и без вашей подсказки. Однако…

— Что?

— Юноша, вы кажетесь мне неглупым и порядочным человеком, и поэтому я позволю себе говорить откровенно. Вы действительно верите, что ваш капитан, сорвав такой куш, оставит меня в живых? Не проще ли убрать свидетеля?

Теперь настала очередь Рене удивляться.

— А почему бы Каракатице и не оставить вас в живых? Вас ведь держат здесь ради выкупа, разве не так? Мы все равно ведем ваш корабль на продажу, какой смысл теперь убирать свидетелей? И так все всё узнают. А убивать вас просто так… Неужели вы думаете, что ваш корабль так дорого стоит, что мы можем смело отказываться от пятнадцати тысяч выкупа за вашу голову? Ведь, кажется, столько стоят нынче испанские адмиралы? — Рене дерзил, и дерзил вполне сознательно. Адмирал, сам того не зная, задел его за живое. Молодой барон не понимал, за какого черта лысого отдал жизнь Сиплый и остальные погибшие пираты, если обещанного золота на «Инфанте» не было и в помине. — А ваш корабль на Скалшорзе можно будет сбыть всего тысяч за тридцать — тридцать пять, да и то если повезет. Слишком приметный, как мне объяснили. Кому из пиратов охота связываться с вами и вашей местью… Так что моя доля составит всего-то монет четыреста, не больше.

Однако испанец казался удивленным не меньше Рене.

— Какие четыреста монет? — резко спросил он. — Вы в своем уме? Позвольте уточнить, вас ведь около двух сотен на корабле? Так вот, я не знаю, как вы там делите добычу, но даже по самым скромным подсчетам на долю каждого из вас должно приходиться по несколько тысяч золотых пиастров. После реализации товара, разумеется!

— Мы делим добычу по-честному! — огрызнулся Рене. — Интересно, после реализации какого товара я должен получить столь заоблачную сумму? После продажи корабельных крыс?

— Вы издеваетесь? — Адмирал выглядел искренне потрясенным. — Если вам угодно именовать изумруды и бриллианты корабельными крысами, то воля ваша, разумеется, но мне позвольте называть их так, как я привык. Молодой человек, ведь вы же явно хорошего рода, не то что это отребье, — он презрительно кивнул головой в сторону палубы, — и я ни за что не поверю, что вы не знаете настоящей ценности этих камней!

Разумеется, Рене знал, сколько могут стоить бриллианты и изумруды, и до него постепенно начало доходить.

— Камни крупные? — спросил он.

— Самый мелкий изумруд весит двадцать пять карат, — ответил адмирал. — Бриллианты примерно по десять. Самый крупный изумруд — величиной с голубиное яйцо.

Рене стало нехорошо.

— Камни ограненные?

— Да. Это ежегодный дар от всех испанских колоний ее католическому величеству. Ювелиры были специально заранее доставлены в Новый Свет.

— Сколько их всего?

— Одиннадцать изумрудов и пять бриллиантов.

— Как они были запакованы?

— Небольшая резная шкатулка черного дерева с позолотой, в ней черный бархатный мешочек вот такой величины. — Адмирал изобразил руками величину ладони.

Рене задумчиво посмотрел в небольшое окошко, открытое по случаю хорошей погоды. В него был виден кусочек ярко-голубого неба. Испанец молча наблюдал за его раздумьями, не пытаясь их прервать.

— Послушайте, господин адмирал, — заговорил Рене некоторое время спустя. — Я понимаю, вы в отчаянном положении. Плен, который неизвестно чем закончится, потеря корабля и экипажа. Короче, полное фиаско. Наверное, в таком положении все средства хороши. Например, обмануть молодого помощника врача, убедив его, что от него утаили большую часть добычи, и посеять раздор между пиратами. Пусть поубивают друг друга, а пленный под шумок может и сбежать, а то и вовсе завладеть кораблем. Как вам такой способ решения проблем, а?

— Послушайте, молодой человек. — Адмирал встал, поморщившись от боли в раненой ноге, и гордо выпрямился. — Я — испанский дворянин. Честь не позволяет мне лгать даже врагу и даже ради спасения собственной жизни. Вы мне не ровня, и только поэтому я вас не убью и даже приму извинения, если вы пожелаете их принести. В противном случае вы можете больше не трудиться приходить в мою каюту. Ваши услуги мне более не понадобятся.

Как Рене ни был юн и неопытен, он видел, что адмирал говорит искренне, и то, что он говорит, для него настолько важно, насколько вообще что-то может быть важно для этого человека. Не удержавшись, Рене попенял господу на его честность. По нему, было бы лучше, если бы этот гордый испанец соврал.

— Хорошо, — вздохнул он, вставая. — Я верю вам, господин адмирал. Примите мои извинения за то, что я подумал, будто вы способны на низость. Я был не прав, это большая оплошность с моей стороны.

Рене коротко поклонился и выпрямился, ожидая ответа адмирала. Испанец несколько секунд пристально смотрел на него, потом резко бросил:

— Ваши извинения приняты. — И опустился на табуретку с таким величием, словно непритязательная мебель под его седалищем была по меньшей мере королевским троном.

Рене поклонился еще раз и хотел уйти, чтобы хорошенько обдумать то, что он только что узнал, но адмирал опять остановил его.

— Постойте, молодой человек, — немного смягчив топ, попросил он. — Та информация, которую вы получили, она действительно может обернуться… бунтом?

Рене молча посмотрел на него. А чем еще она может обернуться? Нет, не так. Если камни присвоил не Каракатица, а кто-нибудь еще, то дело ограничится простым вздергиванием виновного на рее. Но, честно говоря, Рене не верил в такую возможность. Чтобы на это пойти, надо быть круглым идиотом. Продавать такие камни — дело очень непростое, хлопотное, да и опасное. С другой стороны, Рене не верил и в то, что Каракатица тоже пошел на это в одиночку. Хотя бы потому, что капитанские каюты, как рассказывал Сиплый, пираты по возможности в одиночку не обыскивают. Берегут репутацию. А на «Инфанте» у капитана была прекрасная возможность почистить каюту адмирала в компании других пиратов.

А если… Если Каракатица заранее знал о камнях и влез в эту авантюру, имея точную информацию, где они находятся? Тогда мог и сцапать их под шумок, благо, что мешочек небольшой, а пустая шкатулка… да хрен с ней, со шкатулкой. Тогда капитан ходит по лезвию ножа. С одной стороны — пираты, с другой — испанцы. А он еще собрался отпускать Аламеду за выкуп… Или не собирается? Рене бросил оценивающий взгляд на сидящего на табуретке адмирала. Нет, если Каракатица действительно взял камни, то Аламеду он не отпустит. Отравит, задушит, устроит несчастный случай, но живым испанец капитану не нужен, это ясно как божий день.

Рене застонал про себя. О господи-и! Этот идиот Каракатица всех подвел под монастырь. Испанцы никогда не простят такого оскорбления и не успокоятся, пока не выловят всех, кто участвовал в захвате «Инфанты». Пусть Рене мало знал о здешних обычаях и совсем не разбирался в политической обстановке, но уж этого он не мог не понимать.

Будущий барон совершенно не знал, что ему делать. У него голова шла кругом. Надо было срочно с кем-нибудь посоветоваться. Ничего не ответив адмиралу, он повернулся, чтобы уйти.

— Постойте! — повелительный окрик снова остановил его. Испанец встал и подошел к Рене. — Молодой человек, прежде чем вы уйдете, я хотел бы сказать вам еще кое-что. Если случится так, что камни попадут в ваши руки, а я, несмотря ни на что, останусь жив, то обещайте мне, что не станете продавать их по одному, а продадите все вместе купцу Педро Родригесу с Эль Каймано. Он даст вам за них полмиллиона, это, конечно, гораздо ниже их настоящей цены, но остальное вам заменит моя благодарность. Клянусь, что в этом случае ни я, ни испанский флот не будем вас преследовать. Вы даже можете оставить себе этот корабль, и я обещаю, что ни одно испанское судно и близко не подойдет к вам с дурными намерениями!

— Благодарю, — чужим голосом сказал Рене, не понимая толком, что он говорит. — Мне пора идти.

Адмирал сделал движение, чтобы снова остановить его, но передумал и проводил помощника врача задумчивым взглядом.

Первым делом Рене направился в сторону капитанской каюты. Вернее, бывшей адмиральской. Хриплый бас Каракатицы доносился с кормы, и Рене надеялся, что в ближайшее время капитан там и будет находиться. Оставалось проверить, пуста ли сама каюта. Он спустился на вторую палубу, вразвалочку прошел по длинному коридору, делая вид, что никуда не торопится, а на самом деле прислушиваясь, не раздаются ли голоса за заветной дверью. Вроде бы все было тихо. Матросы на верхней палубе занимались своими делами, и Рене рискнул. Осторожно повернул гладко отполированную медную ручку и быстро вошел внутрь.

К счастью, каюта была пуста. Не то чтобы туда так уж запрещалось заходить, но Рене сейчас совершенно не в состоянии был выдумать причину, по которой он мог бы здесь оказаться.

Обстановка каюты была роскошной. Когда-то. Когда здесь еще не жил Каракатица. Теперь здесь был бардак. Почти вся мебель сломана либо заляпана жиром и винными пятнами, на коврах тоже видны подозрительные потеки. Похоже, капитан несколько дней подряд отмечал свой успех. Рене быстро огляделся. Обстановка удручала его все больше и больше. Занавеси и дорогие гобелены чьей-то небрежной рукой были скомканы и кучей брошены в углу. Разные дорогие мелочи, призванные создавать в жилище уют и красоту, валялись на столе вперемежку с объедками и пустыми бутылками. На полу рядом с ним валялась раздавленная чьим-то сапогом маленькая статуэтка из слоновой кости.

Рене подошел к столу, присел и поднял то, что раньше было искусно вырезанной Пресвятой Девой Аточской. Теперь от нее осталось только милое, кроткое личико и часть плеча, остальное же превратилось в мелкое крошево. Рене положил безделушку в карман и поднялся.

Правду говорят, что о человеке можно многое узнать, посмотрев на то, как он живет. Почему-то теперь Рене нисколько не сомневался, что Каракатица был вполне способен стащить камни, нимало не заботясь о последствиях. Ибо человек, не способный бережно отнестись к произведению искусства, чья цена примерно равнялась стоимости его шнявы, не говоря уже о том, что это было изображение Пресвятой Девы, к которому следовало относиться с уважением, не способен и думать как нормальный человек.

Рене осторожно осмотрел стол, стараясь не слишком нарушать положение вещей, объедков и бутылок, и быстро нашел то, за чем он сюда пришел.

Нет, не бархатный мешочек с бриллиантами и изумрудами. Найди он его, он, пожалуй, отбросил бы его от себя, как ядовитую змею, — уж слишком много опасностей таило в себе то, что было завернуто в кусочек черного бархата. А увидел Рене всего лишь маленькую шкатулку со сломанным замочком. Она валялась на самом виду среди прочих мелких вещиц и, разумеется, была пуста.

Рене зачем-то взял ее в руки, осмотрел и положил на место.

Глубокой ночью он разбудил Хвоста и, невзирая на ругань и небольшое физическое сопротивление, притащил в каюту Жиля.

Не сказать, что Жиль был от этого в восторге, но, посмотрев на повзрослевшее за одну ночь лицо Рене с тенями вокруг глаз, которые резко выделялись при свете свечи, согласился его выслушать.

Тот коротко передал им содержание своей беседы с Аламедой, а также рассказал о найденной в каюте капитана шкатулке.

Повисла многозначительная тишина, прерванная громким смехом Хвоста.

— А ведь я знал, что дело нечисто, мать его к моржам на случку! Я говорил Сиплому, а он — заткнись да заткнись!..

— Заткнись! — с бешеной злобой зашипел на него Рене. — Не хватало, чтобы нас кто-нибудь услышал и донес Каракатице! Он уже несколько раз намекал, чтобы я не смел трепаться с Аламедой, а то худо будет!

— Не надо так нервничать, Рене, — успокаивающе заговорил Жиль. — Конечно, нам надо быть осторожными, но, право же, вряд ли нас сейчас кто-нибудь подслушивает. — Рене нехотя кивнул, соглашаясь, Хвост демонстративно распахнул дверь каюты, приглашая проверить, сам при этом быстро осмотрелся вокруг и захлопнул дверь. Жиль продолжил, задумчиво глядя на звезды в открытое окошко: — Знаешь, а я тоже почему-то не удивлен. Было в нашем капитане что-то такое… ненатуральное. Поневоле приходила в голову мысль, что он что-то скрывает или недоговаривает.

— …! Да плевать на капитана! — выругался Рене. — Сейчас надо думать не о нем!

— А о чем?

— О том, были у него сообщники из команды или нет. Хвост, скажи мне, если я не прав. За сокрытие добычи у пиратов положена смерть, ведь так?

— Да, и очень быстрая! — с удовольствием просветил собравшихся Хвост.

— А какие нужны доказательства для обвинения?

— Ну… Хоть какие-нибудь. Твой Аламеда повторит при всех то, что он тебе рассказал?

— Наверное, — пожал плечами Рене. — Если доживет.

— Нет, Аламеду нельзя привлекать, — возразил Жиль. — Он нам нужен живым. Иначе, даже если мы получим камни на руки, то все равно будем в глубокой…

— Согласен, — кивнул Рене.

— Ладно, — сдался Хвост. — Но тогда получается твое слово против слова капитана. А этого мало.

— Вот поэтому я и хочу узнать, были ли у него сообщники.

— В смысле, допросить?

— Ну да…

— Нет. — Хвост поморщился. — Не сознаются. Ты бы сознался, если бы знал, что тебя по-любому ждет рея? А тут такой куш… Нет, бесполезно. Да и как их вычислишь?

Повисло молчание, во время которого каждый прикидывал для себя возможное развитие ситуации.

Его прервал Рене. Сегодняшней ночью он столько передумал, что надумался на год вперед. Нельзя сказать, что придуманный выход его устраивал, и, собрав здесь Хвоста и Жиля, он надеялся на то, что они подскажут какой-нибудь другой вариант, но, похоже, лучше того, что пришел ему в голову, просто не существовало.

— Тогда остается только одно. — Эта фраза далась ему очень нелегко.

— И что же это?

— Бунт.

Хвост и Жиль уставились на Рене, как будто у него внезапно выросли две головы.

— Надеюсь, ты шутишь? — с обманчивым спокойствием в голосе спросил Жиль.

— Да он больной! — высказал версию Хвост, протягивая руку, чтобы пощупать у Рене лоб. — Белая горячка, или размягчение мозгов, или все сразу. Тебе Сиплый говорил, что неудачливых бунтовщиков тоже вешают на рее?

— Зато, если получится, нам не придется жить, оглядываясь на свою тень! — выкрикнул Рене. Спохватился, торопливо оглянулся на дверь и продолжил уже тише: — Неужели вы не понимаете, что мы должны добраться до этих чертовых камней, потому что иначе доберутся до нас! Каракатицей и так многие недовольны. Добычи мало, ну не то чтобы мало, но все равно меньше, чем ожидали. Наших погибло слишком много, и все понимают, что погибло бы еще больше, если бы я не наткнулся на этот проклятый погреб. Разве этого недостаточно? А если еще шепнуть на ушко про камни, то никому не потребуется доказательств!

Хвост посмотрел на Рене с некоторым уважением.

— Пожалуй, может и сработать. Жиль, ты как?

Мрачная физиономия Жиля стала еще мрачнее.

— Мое призвание лечить людей, а не отправлять их на тот свет! К тому же, если, как подозревает Рене, у капитана были помощники, как вы будете выбирать, кого привлекать к бунту, а кого нет?

— Ну… — замялся Рене, — я думаю, самим сильно высовываться пока не стоит. Сначала надо просто немного подогреть недовольство тех, кто и так уже недоволен. За выпивкой там или еще как… Хвост, ты сможешь?

— Ага, значит, как послушать человека, так «Хвост заткнись», а как грязную работу делать, так Хвост — вперед? Почему я?

— А кто — я? Да меня они и слушать не будут!

— А Жиль? Он же врач, образованный, шляется по всему кораблю, никто ему не указ. Пускай он!

— Я и так поговорю с кем смогу, — брезгливо поморщился Жиль. — Те, кого я спас от смерти, наверняка выслушают и не донесут, а остальные… Сам понимаешь.

— Ладно, — нехотя согласился Хвост. — Воду замутить, конечно, можно, а там посмотрим. Но про камушки пока молчок, ясно? Эх, времени у нас маловато… Разве так бунты делаются?

Но все пошло гораздо быстрее, чем предполагал Хвост. Как и для любой революции, нужна была только искра, чтобы вспыхнуло пламя. Уже на следующую ночь выдался хороший повод для того, чтобы начать мутить воду, — день рождения одного из пиратов, Сержа Топора, которое тот решил отметить с размахом. Разумеется, приглашены были не все сто с лишним человек, находящиеся на борту, а только самые авторитетные и уважаемые пираты, к числу которых относился и сам Топор. Человек пятнадцать, не больше. Мелочь же вроде Рене и юнги Шныря, а также чужаки вроде Жиля или обычных нанятых матросов могли спокойно спать в своих кроватках.

Жратвы, правда, для хорошей гулянки было мало, рома, к которому привыкли пираты, еще меньше, но вина из запасов самого Аламеды Каракатица милостиво разрешил взять столько, сколько именинник сочтет нужным. Сам капитан на праздник прийти отказался и вел себя при выдаче вина как высокородный дворянин, награждающий вассала за верную службу. За что и поплатился. Эту милость Хвост, который тоже был приглашен, первой поставил ему в вину, прощупывая почву, когда вся компания дошла до нужной кондиции. И, как оказалось, был совершенно прав. Не многим пиратам понравилось быть на правах бедных родственников, которым богатый дядя жалует выпивку со своего стола. Разве они не сами взяли ее в честном бою? Разве они не имели на нее таких же прав, как и Каракатица?

Дальше — больше. Капитану припомнили все его прегрешения и в том числе мелкие нарушения пиратского кодекса чести. Момент был слишком хорош, чтобы его упускать, и Хвост решился. Рассказ о камнях взорвал ситуацию. Пираты расшумелись и потребовали немедленно привести к ним Резвого, дабы из первых уст узнать о вопиющем нарушении самого незыблемого из пиратских правил. Хвост хотел было их успокоить, да куда там! Ему оставалось только следить, чтобы никто незаметно не выскользнул из каюты, чтобы предупредить капитана. Впрочем, остальные пираты были тоже не дураки, и, несмотря на то, что все были сильно навеселе, вокруг смотрели зорко.

Рене пришел злой, как собака. Он готов был прибить Хвоста за длинный язык. Ведь договаривались же пока про камни молчать.

Как только он переступил порог кубрика, где пираты отмечали именины, как дверь за ним сразу захлопнулась, и Серж Топор, скаля крупные желтые зубы, ласково попросил:

— Ну, сынок, рассказывай, что ты там нарыл про нашего капитана!

Наверное, таким тоном он обратился бы к щенку, чтобы вызвать у того доверие. Рене разозлился еще больше. Щенком ему быть надоело.

— Я вам не сынок! — отрезал он. — А про вашего капитана расскажу только после того, как все, кто здесь находится, поклянутся на крови, что не были с ним в доле и не побегут доносить. Это понятно?

— А не много ты на себя берешь, сынок? — прохрипел еще один старый и заслуженный пират по имени Грешник Марк.

— Сынком я был Сиплому! — раздельно проговорил Рене. — И это он учил меня тому, что пираты никогда не прощают тех, кто прячет добычу от своих. Каракатица нас обокрал. Я не собираюсь это терпеть. А вы?

Пираты загомонили, застучали по столам деревянными кружками.

— Тогда клянитесь! Здесь есть законники, которые знают, как это делается по всем правилам?

Серж Топот тяжело поднялся со своего места.

— Я знаю закон! — провозгласил он. — Парень дело говорит. Если среди нас есть те, кто в доле с Каракатицей, то пусть они скажут об этом сейчас. Признание в обмен на жизнь. Есть такие? — Серж обвел глазами притихших пиратов. Никто не пошевелился. — Ну что ж, если такой объявится после клятвы, то смерть его будет страшной! — предупредил он. По-прежнему никто не отозвался. — Ну что ж, тогда приступим.

Он взял со стола пустую кружку, плеснул в нее вина и достал из-за пояса нож. Быстрым движением надрезал ладонь и сжал ее над кружкой. В кружку быстрой струйкой потекла кровь. Когда ее набежало достаточно, он поднял кружку и произнес:

— Клянусь, что я не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! Клянусь любой ценой восстановить справедливость!

Отпил немного и передал кружку следующему. Тот тоже достал нож и надрезал ладонь.

— Клянусь, что не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! Клянусь…

К внимательно наблюдающему за процедурой Рене тихо подошел Хвост.

— Какого черта ты полез на рожон? Ты хоть понимаешь, что тебя могли прирезать?

— Плевать. — На скулах Рене заходили желваки. — Я не собираюсь проигрывать из-за какого-то страха! Клятва — это то, что нам нужно!

— Ну-ну, — с непонятным выражением проговорил Хвост и вернулся на свое место.

Процесс принесения клятвы занял довольно долгое время, и последнему кружку, в которой крови было уже намного больше, чем вина, поднесли Рене. Он без колебаний резанул ладонь.

— Клянусь, что я не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! — Голос Рене прозвучал звонко, заполняя собой весь кубрик. — Клянусь любой ценой восстановить справедливость и отвести беду от нашей команды!

Он сделал глоток, подошел к столу, за которым сидел Серж, и поставил перед ним кружку.

— А теперь слушайте!

Рассказ Рене произвел на пиратов глубокое впечатление. То ли дело было в цене украденной добычи, то ли в том, что юный барон был искренне зол на капитана за бессмысленную гибель своего матлота и не скрывал этого, то ли в том, что до всех наконец-то дошло, как их подставили… В общем, возмущению не было предела. Пираты даже не потребовали привести Аламеду для подтверждения того, что им было рассказано. Просто похватали оружие и собрались всей толпой идти к капитану.

Но Рене этого допускать не собирался.

— Стойте! — заорал он на жаждущих немедленно исполнить клятву и восстановить справедливость пиратов. — Стойте!!!

Как ни странно, его послушали.

— Не наглей, щенок! — хрипло предупредил его Грешник Марк. — Чего тебе еще?

— А вдруг это не капитан?

— Чего-о?

— А вдруг это не один капитан? — поправился Рене. — Мы же об этом говорили! Откуда мы знаем, кто еще участвовал и у кого хранятся эти проклятые камни? Надо сейчас арестовать всех, пока они спят, а потом разбираться! Иначе мы концов не найдем!

— Молодец! — хлопнул его по плечу Грешник и повернулся к пиратам. — Разделимся, братья!

Пираты разделились на несколько групп, первая и самая большая из которых взяла на себя нейтрализацию вахтенных, после чего отправилась в трюм связывать и затыкать рты спящим товарищам. Еще несколько групп, более мелких, взяли на себя самую сложную работу — одновременно и желательно без лишнего шума взломать двери в каюты капитана, первого помощника, боцмана и казначея. К ним пираты хотели причислить и судового врача, но Рене не позволил, поклявшись, что Жиль здесь ни при чем.

Каракатица как будто ждал их, и если бы на дверь его каюты не навались сразу несколько человек, то он успел бы выбросить злополучный бархатный мешочек с частью камней в окно. Но как раз в этот момент его бывшие товарищи ворвались в каюту и взяли своего капитана прямо с добычей на руках. После этого сомнений в его дальнейшей судьбе ни у кого, и в первую очередь у самого Каракатицы, не возникало.

Его повесили через пару часов, когда рассвело. И благодаря тому, что оставшиеся камни были обнаружены у его первого помощника и у казначея, то висеть ему довелось не в одиночестве, а в большой хорошей компании.

* * *

Тела Каракатицы и остальных еще раскачивались на рее (снимать их не торопились в назидание остальным), а пираты уже приступили к выборам нового капитана. Матросы со второго корабля, «Каракатицы», которые не участвовали в бунте, были приглашены в качестве наблюдателей и на казнь, и на выборы, дабы впоследствии могли засвидетельствовать, что все было сделано честь по чести. То есть по закону. Разумеется, все подробности ночного бунта, равно как и примерная стоимость украденных камней, уже передавались из уст в уста. На Рене поглядывали с большим интересом и чуть ли не с суеверным ужасом. И все равно для него было большим потрясением, когда Серж Топор после предложения назвать имя кандидата вытолкнул его на середину пиратского круга.

— Я предлагаю выбрать Резвого и думаю, многие меня поддержат. Потому что, если бы не пацан, Каракатица до сей поры водил бы нас за нос. Кто за?

Пираты начали поднимать руки. Рене закричал в непритворном ужасе.

— Эй, вы чего??? Я же ничего не знаю! Навигацию там и все такое прочее… Я не умею управлять кораблем!!!

— Так, единогласно, — огласил результаты голосования Серж. Повернулся к новому капитану. — Да за каким… тебе знать навигацию и уметь управлять кораблем? Думаешь, без тебя им и поуправлять некому? Возьмешь, вон, да хотя бы Марселя, он несколько лет ходил первым помощником, — Серж ткнул пальцем в сторону смуглого марсельца. — Он и поуправляет. А ты лучше думай о том, как нам из всей истории выпутаться живыми да с прибылью. Все, иди капитань!!!

 

Глава 8

Все произошедшее казалось Рене страшным сном. Да, камни были теперь у него, и это радовало, но то, что его выбрали капитаном, представлялось скорее грубым издевательством, нежели правдой. После выборов он чувствовал себя так, будто его облили дегтем и вываляли в перьях. Все насмешливо поглядывали на него и отпускали шуточки, стараясь сделать это так, чтобы он услышал. Рене не слишком представлял, что ему теперь делать. На роль капитана Рене никогда не претендовал даже в мыслях. Хотел и мечтал — да, было дело, но всегда понимал, что вряд ли такие мечты исполнятся в ближайшем будущем. А тут вон оно как обернулось.

Наконец он разозлился на всех и вся. Хотелось крикнуть весельчакам, что он, между прочим, на капитанскую должность не напрашивался, сами выбрали. Потом подумал, что не к лицу будущему барону оправдываться перед чернью. Эта мысль успокоила его и напомнила о том, кто он такой. А действительно, чего он так распереживался? В конце концов, он благородный дворянин, практически барон, на плечи которого в самом скором времени ляжет ответственность за слуг, за крестьян и еще за прорву народа, так почему его должно смущать то, что он будет командовать пиратами? Ну и что, что головорезы? Зато какая тренировка. Если справится с этими, то справится с кем угодно.

Кстати, у него ведь есть человек, у которого можно спросить совета. Уж Аламеда точно должен знать, как следует вести себя капитану и что он вообще должен делать. Да и поставить адмирала в известность о том, какие изменения произошли на корабле сегодня ночью, тоже не помешало бы. Приняв решение, Рене быстро сходил на камбуз за едой для Аламеды и отправился выполнять свои привычные утренние обязанности.

Войдя к испанцу, Рене пожелал доброго утра и первым делом осмотрел рану и сменил повязку на ноге адмирала. Потом предложил ему позавтракать.

— Благодарю вас, молодой человек, — с достоинством кивнул адмирал, что, вероятно, следовало считать вежливым поклоном. Он поднялся и сел за стол все с той же безупречной осанкой. — Вы неважно выглядите, — нарочито небрежно заметил он, беря сухарь так, как будто это был по меньшей мере трюфель. — Информация, которую я вчера дал, помешала вам хорошо выспаться?

— Да, господин адмирал, — кивнул Рене. Это было чистой правдой.

Он порылся в кармане и достал оттуда головку Пресвятой Девы, унесенную им из каюты Каракатицы. Впрочем, теперь, наверное, из его собственной каюты.

— Вот, возьмите. К сожалению, она сильно пострадала, но я слышал, как вы молились вчера Пречистой Деве Аточской. Я подумал, что для вас это важно.

Адмирал, отложив сухарь, протянул к кусочку статуэтки дрожащие пальцы.

— Ave Maria… — трясущимися губами забормотал он молитву, ставя головку Пресвятой Девы на стол и опускаясь перед ней на колени.

Рене отвернулся. Вот что значит по-настоящему верующий человек. Такой бы, наверное, ни за что не сбежал из семинарии.

Впрочем, адмирал быстро закончил молиться и поднялся с колен. Рене подозревал, что сделал он это только ради него и скорее всего продолжит, когда тюремщик его покинет.

— Благодарю вас, мой юный друг! — прочувствованно сказал адмирал. — Я этого не забуду!

На это, собственно говоря, Рене и рассчитывал. Он снова зашарил в кармане, извлекая из него черный бархатный мешочек.

— У меня для вас еще один сюрприз. Посмотрите, все ли здесь.

Лицо адмирала надо было видеть.

— Не может быть! — Он поднял на Рене глаза, в которых было потрясение. Вот уж чего Рене никогда не ожидал увидеть на этом лице. — Как вам это удалось, молодой человек?

— Бунт, — коротко ответил Рене, которому не слишком хотелось вдаваться в подробности. Тела Каракатицы и его приспешников еще раскачивались на рее, будоража совесть. Не очень-то легко иметь на совести чью-то смерть.

— Вы… — Адмирал с уважением посмотрел на него. — Что вы теперь намереваетесь делать?

— Продать их вам. Ведь это вы собирались их выкупить, я правильно понял?

— Да, — согласился испанец. — Вы поняли верно. Это дело чести. Я не могу позволить, чтобы камни, предназначенные моей королеве, оставались в руках у пиратов. Это погубит меня, мою карьеру и мою семью. Цена остается в силе. Полмиллиона золотом — это все, что у меня есть.

— Вы разоритесь, — сказал Рене.

— Я надеюсь, что королева оценит мою преданность.

— И пожалует какой-нибудь источник дохода, — понимающе кивнул Рене, вызвав негодующий взгляд испанца. Да, он забыл, в благородном обществе о таких вещах не принято говорить вслух. — Хорошо, тогда я постараюсь отпустить вас без выкупа. Но сбавить цену я не могу, вы же понимаете, цифра в полмиллиона уже прозвучала. Меня не поймут.

— Да, разумеется, — отмахнулся адмирал. — Конечно, вы ничего не можете сделать, мой дорогой друг! Вы и так спасаете меня, разве я могу требовать большего? Кстати, вы расскажете мне, кто же все-таки взял камни? Или это тайна?

— Нет, никакой тайны здесь нет. — Рене снова вспомнил качающиеся на рее тела. — Это был капитан Каракатица, его первый помощник и казначей.

— Они сознались? Их уже арестовали?

— Можно сказать и так. Они уже мертвы.

— О, я забыл, что у вас свои законы.

— Да, пиратские законы просты и их немного, но за их выполнением следят очень строго.

— Кто же теперь стал капитаном? С кем мне предстоит заключать, так сказать, официальный договор?

— Со мной.

— Что? Вам доверяют такие серьезные вещи?

Рене вздохнул. И так, наверное, будет в ближайшие пять лет, пока он не повзрослеет. Может, стоит отпустить усы?

— Вообще-то сегодня рано утром, после того, как наш прежний капитан отправился… м-м-м… в некотором смысле на небеса, новым капитаном выбрали меня.

— Не может быть! — отбросив на секунду привычную сдержанность, воскликнул испанец. Изумленно покачал головой. — Вы далеко пойдете, молодой человек, помяните мое слово! Очень далеко!

— Лишь бы не на виселицу, — пробормотал Рене. — Так вы посмотрите, все ли камни на месте? — Он протянул испанцу мешочек, который все еще держал в руке.

Тот молча взял, высыпал камни на стол, пересчитал, осмотрел каждый. Потом сложил все обратно в мешочек и протянул Рене.

— Да, все в порядке.

— Послушайте, господин адмирал, — нельзя выразить, как Рене тяготило изменившееся мнение испанца на его счет. — Я не добивался этой должности, поверьте. Меня выбрали только потому, что решили, что мне будет проще договориться с вами о выкупе. Возможно, что, как только эта эпопея с камнями закончится, меня повесят так же, как и Каракатицу. Припишут какое-нибудь нарушение закона или обычая. Или пырнут ножом в темном переулке, если не найдут, к чему придраться. Хотя скорее всего все-таки повесят, потому что капитан из меня…

На самом деле перспективы были не такие мрачные, Рене намеренно сгустил краски, но это дало результат, потому что он физически ощутил, как изменился взгляд адмирала.

— Так станьте хорошим капитаном, чтобы этого не случилось! — строго приказал ему старый вояка. — Люди должны чувствовать вашу руку, ваш взгляд, тогда они будут вас уважать. Иначе будут смотреть, как на пустое место!

— Уже смотрят, — уныло поделился Рене.

— Ничего, вы только начали, и у вас еще есть шанс. Заставьте их делать что-нибудь полезное, чтобы не было времени чесать языками. Да хотя бы пусть уберут весь этот свинарник, который они развели на корабле. Вам же будет просто стыдно зайти в порт!

Отлично! Рене даже просиял от облегчения. Прекрасная идея. Это он вполне сможет потребовать и проследить за исполнением без риска вызвать дополнительные насмешки. Действительно, самое время заняться запущенным Каракатицей корабельным хозяйством, ведь корабль теперь его. Его?

— Господин адмирал, я припоминаю, вы как-то говорили, будто сможете забыть о том, что «Инфанта» когда-то была вашим кораблем? — с надеждой спросил он. Продавать фрегат Рене было жалко, уж больно он был хорош. Да еще за полцены, что было просто надругательством над прекрасным кораблем.

Похоже, адмиралу тоже было его жалко, поскольку он тяжело вздохнул.

— Я уже забыл, молодой человек. Надеюсь, вы не посрамите этот корабль творимыми с его помощью непотребствами.

— Я сделаю все, чтобы этого не произошло, господин адмирал, — искренне пообещал Рене. Он действительно не собирался заниматься, как Каракатица, только грабежом и разбоем. Ведь тот же де Монтень, как понял Рене из разговоров пиратов, не гнушался ни торговлей, ни перевозками грузов. Почему бы и ему этим не заняться? Рене надеялся, что месье Собрик не откажется свести его с нужными людьми. Дело это, как понял Рене, было довольно прибыльным, и возможно, у него получится накопить немного деньжат перед возвращением домой.

Рене сунул мешочек с драгоценными камнями в карман и поклонился испанцу.

— Благодарю вас за совет, господин адмирал! А теперь мне пора начинать претворять его в жизнь.

— Удачи вам, друг мой, — доброжелательно улыбнулся адмирал. — Помните, действовать нужно как можно более жестко. Но при этом справедливо! Непременно справедливо!

— Я запомню это! — пообещал Рене.

Выйдя из каюты адмирала, Рене первым делом отправился в капитанскую, вернее, теперь уже свою каюту. Там, покопавшись в вещах де Аламеды, он подобрал себе приличную одежду. Простого покроя камзол темно-коричневого цвета с золотым позументом по обшлагам и возле застежки был сшит по испанской моде, но выглядел добротно и дорого, что и требовалось на данный момент. Следующими шли черные суконные брюки, немного длинноватые (де Аламеда был немного выше Рене), но в поясе пришлись почти впору. Покопавшись немного в адмиральской обуви, новоиспеченный капитан разжился прекрасными, сапогами с серебряными шпорами, в которые слишком длинные штаны и были успешно заправлены. Белую рубашку тонкого полотна, богато отделанную кружевами, Рене надел на себя с чувством прямо-таки животного наслаждения. Нет слов, чтобы передать, как он соскучился по хорошей одежде.

Встав перед вделанным прямо в стену зеркалом, он причесался, заново стянув волосы в хвост, и примерил неведомо как оказавшуюся здесь французскую шляпу с плюмажем из страусовых перьев. Отлично! Набросив камзол, Рене прицепил к поясу одну из длинных шпаг адмирала и сунул в карман небольшие серебряные часы. Вот теперь точно все. Он еще немного покрутился перед зеркалом, привыкая к новой одежде, и отправился искать боцмана. Чувствовал он себя настоящим капитаном.

Боцман, невысокий, кряжистый голландец по имени Иоганн ван Хольт и по прозвищу Иоганн Здоровяк, к счастью, не принимал участия в махинациях Каракатицы и потому находился в полном здравии, энергично шпыняя и матеря ставящих паруса матросов.

На приход нового капитана он не обратил никакого внимания.

Что капитана не удивило и не смутило.

— Месье ван Хольт, — громко обратился он к нему, чтобы тот не вздумал делать вид, что не услышал. Боцман обернулся и насмешливо сощурился, глядя на Рене, но на того это произвело впечатления не больше, чем плеск волн за бортом. — Немедленно соберите и постройте команду на палубе, — приказал он. — У меня есть сообщение, которое касается всех.

— Вы уверены, что именно всех, месье капитан? — с усмешкой переспросил он. — Может, обойдетесь теми, кто несет вахту? После веселой ночки многие парни легли спать, и вряд ли им понравится, если их сейчас поднимут на ноги.

— Мне плевать, что им понравится, а что нет! — жестко отчеканил Рене. — Выполняйте!

Боцман не двинулся с места.

— Не советовал бы я вам так относиться к команде, — с деланным добродушием сказал он. — А то ведь ребята как избрали, так и переизбрать могут! Свято место пусто, как говорится…

Рене подошел к боцману очень близко, протянул руку и взял его за воротник. Боцман был на полголовы ниже ростом, и это позволило Рене нависнуть над ним, как архангел господень.

— Если мне не изменяет память, вы тоже голосовали за меня, ван Хольт? — прямо в лоб спросил боцмана Рене. — А следовательно, приняли на себя обязательства мне подчиняться. И пока меня не переизбрали, извольте идти и выполнять свои обязанности!!! — С последними словами Рене отшвырнул его от себя так, что тот от неожиданности еле устоял на ногах.

— Ну ладно, — зловеще пробормотал боцман, — посмотрим.

После чего сунул в рот свисток и заиграл общий сбор.

Пока команда собиралась, Рене стоял у борта с карманными часами в руке и флегматично засекал время.

Когда на палубу вразвалочку выбрался последний из пиратов, Рене демонстративно нажал на кнопку, останавливая бег секундной стрелки.

— Двадцать две минуты пятьдесят восемь секунд, — спокойно сказал он, поднимая над головой часы, чтобы все могли полюбоваться на достижение своей команды. — На абордаж тоже будем так собираться? — окидывая подчиненных критическим взглядом, поинтересовался он. — Боцман, играйте отбой. Все сначала!!!

Никто не пошевелился. Топор сделал пару шагов к Рене.

— Слушай, пацан, ты там чего-то сказать собирался. Давай говори или вали отсюда по-хорошему.

Рене тоже сделал шаг ему навстречу.

— Слушай, Топор, ты знаешь законы. Скажи-ка мне, что входит в обязанности пиратского капитана?

— Руководить командой, — нехотя сказал тот.

— Правильно, руководить командой, — подхватил Рене. — А еще что? Следить за дисциплиной, да?

— Да, следить за дисциплиной, — с еще большей неохотой согласился Топор.

— А также обеспечивать команду работой, верно?

— Слушай, Резвый, к чему ты клонишь? — Вопрос выведенного из терпения Топора прозвучал явно угрожающе.

— К тому, что дисциплина у нас на корабле ни к черту! — громко ответил Рене. А чтобы все слышали: — К тому, что, случись сейчас нам отбиваться от испанцев, нас передавят как крыс! К тому, что жратвы у нас осталось на два дня, а воды — на три! — Это Рене знал точно, матросы на камбузе сегодня утром об этом трепались. — И, наконец, к тому, что у нас на палубе грязи по колено!!! Хватит объяснений или еще добавить?

— Да мы все равно этот корабль через два дня продадим! — подал голос какой-то матрос из задних рядов.

— Что? — обманчиво спокойно переспросил Рене. — Ты, что ли, собрался его продавать? Лично я продавать мой корабль не намерен. Зачем? Хороший кораблик. — Рене любовно погладил грот-мачту, возле которой стоял. — Да и Аламеда пообещал, что гоняться за ним не будет, так зачем его продавать?

— А ты не забыл, Резвый, — таким же обманчиво спокойным тоном обратился к нему Топор, — что этот кораблик — вообще-то часть добычи!

— Нет, не забыл, — беспечно отозвался Рене. — А вот ты не забыл ли, что капитану по закону полагается десятая часть всего взятого в бою, и при этом он вправе первым выбрать, что именно из добычи он себе возьмет? Так вот моя доля из тех пятиста тысяч, что Аламеда обещал за камни, будет составлять пятьдесят тысяч золотых монет. Красная цена этому кораблю — как вы сами меня уверяли — тридцать тысяч. Минус три тысячи моей доли — остается двадцать семь. Их я выплачу команде, как только получу золото на руки. Я понятно объяснил? — Рене обвел глазами своих примолкших подчиненных. Похоже, многие только сейчас начали осознавать, что командовать капитаном у них не получится. Иначе ни денег, ни благосклонного отношения испанцев им не видать как своих ушей. — И еще мне хотелось бы прояснить один момент. Я в капитаны не напрашивался. Я хорошо знаю, какие недостатки могут помешать мне стать по-настоящему хорошим капитаном. Это молодость, неопытность и полное отсутствие нужных знаний. То есть карт я не читаю, по звездам не ориентируюсь, управлять кораблем не умею, шторм предвидеть не могу и все такое прочее. Вы все тоже это прекрасно знали, когда выбирали. И раз уж выбрали, будьте любезны относиться ко мне как к капитану, а не как к дерьму акульему, ясно?

— А если не будем, тогда что? — Из толпы пиратов навстречу Рене шагнул Хью Задира. — Перевешаешь нас всех на рее?

Рене вздохнул про себя, кладя руку на эфес шпаги. Как бы ему хотелось без этого обойтись. Но для Задиры, без участия которого не обходилась ни одна ссора и ни одна драка на корабле, любые разумные доводы были пустым звуком.

Резким движением он вытащил шпагу и сделал выпад, метя Задире в живот. Тот отпрыгнул, вытаскивая саблю, но недостаточно быстро, и шпага Рене распорола ему левый бок. Со стоном пират повалился на палубу.

«Ничего, — сказал себе Рене, пытаясь успокоить сердцебиение. — Ничего, левый бок — это не страшно, Жиль заштопает, и все. Жиль обязательно заштопает».

Жиль заштопает, повторял он, демонстративно доставая из кармана шелковый кружевной платок и вытирая им шпагу, прежде чем вернуть ее в ножны.

— Итак, господа, — продолжил Рене, как бы ставя точку в предыдущем эпизоде, — теперь, когда мы разрешили все наши недоразумения, я вынужден вас огорчить. — Он покачал головой, снова доставая из кармана серебряные часы. — Двадцать две минуты пятьдесят восемь секунд — это никуда не годится. Боцман!!! — Резкий окрик заставил ван Хольта сделать шаг вперед. — Свистите отбой! Сбор и построение заново!!!

Секунда тишины, которая показалась Рене вечностью. Если сейчас не убьют, значит, победил, — пронеслось у него в голове.

Ван Хольт неуверенно взялся за свисток, поднес его к губам… и резко, пронзительно свистнул.

О господи, кто когда-нибудь измерит ту власть, которую имеет над людьми привычка? Все пираты как один бросились вниз для того, чтобы через минуту снова бежать наверх, выполняя одну из основных команд, которым подчиняется жизнь на корабле.

Рене гонял их туда-сюда еще четыре раза, пока его не устроил результат. И только после этого он распределил работу, которая должна быть выполнена за сегодняшний день, и назначил ответственных за ее исполнение.

И позволил наконец унести в лазарет молча истекающего кровью Задиру.

Но зато это был первый день с самого начала плавания, когда на камбузе не было драки, а специально выделенные повара сварили похлебку для всех членов команды. И она была даже съедобной.

Через три дня бывшая «Инфанта», наскоро переименованная в «Афину» (ибо ничего другого из букв «Инфанты» Рене составить так и не смог, а изготовить такие же красивые резные буквы умельца среди пиратов не нашлось), сияющая чистотой, как новенькая серебряная монетка, входила в порт Тендейлза. Остановка на этом острове была не случайной и преследовала как минимум две цели. Первая — дать возможность де Аламеде спокойно добраться до Эль Каймано, поскольку Тендейлз находился от него в паре дней пути и куда Рене не смог бы его доставить при всем желании. И вторая — закупить наконец достаточно продовольствия, чтобы не считать каждый сухарь, как они это делали в последнее время.

Денег в распоряжении Рене было не слишком много, всего пять тысяч. Раньше они принадлежали, разумеется, де Аламеде и были частью захваченной пиратами добычи. О том, чтобы честно поделить их между пиратами, не могло быть и речи, а о том, чтобы отпустить тех на берег без гроша в кармане, — тем более. Так что пришлось выкручиваться. На то, чтобы забить трюмы провизией, нужно было минимум две тысячи, и их Рене отложил, не слушая никаких возражений. Пятьсот золотых он, также не слушая возражений, отдал де Аламеде и остальным испанским офицерам, которых тоже отпускал в знак доброй воли. Им же надо на что-то питаться, платить за проезд, чтобы они побыстрее добрались до своего Эль Каймано. Еще две с лишним тысячи пришлось выплатить пиратам по десять золотых на брата. Себе Рене выделил двадцать (капитан он или нет?), а оставшиеся сто с небольшим монет отдал Жилю. Тот давно уже ныл, что у него закончились лекарства, бинты, травы и другие необходимые в плавании врачебные запасы.

Задержаться на Тендейлзе планировалось не больше, чем на неделю. За это время де Аламеда клятвенно обещал вернуться с деньгами, да и закупка провизии вряд ли бы заняла больше времени.

Портовый городок на Тендейлзе Рене понравился. Довольно большой и шумный, с огромным количеством магазинов, таверн и борделей. Наверное, если бы голова юного капитана не была забита подсчетами, сколько провизии и за какую цену он должен закупить, а карман нарядного камзола не был отягощен бархатным мешочком с драгоценными камнями, он бы прекрасно провел здесь время. А так первые четыре дня он пробегал, закупая сухари, муку, сахар, ром, солонину, копченое мясо, лук, чеснок и еще кое-какие овощи для своей команды. Он перезнакомился, наверное, со всеми местными торговцами, когда выискивал товар подешевле, и довел этих почтенных людей до белого каления, отчаянно торгуясь за каждый грош. Но зато цель, которую поставил перед собой Рене, была достигнута. Трюмы «Афины» постепенно заполнились самой простой и недорогой, но качественной провизией, которой, по подсчетам новоиспеченного капитана, должно было хватить на месяц, а то и больше.

Оставшиеся дни прошли вообще скучно. Рене одолели мысли о том, что будет, если Аламеда не сможет собрать деньги, или если какая-нибудь сволочь вытащит эти проклятые камни у него из кармана до того, как он отдаст их де Аламеде, или если кто-то из пиратов проболтается, и местные власти заинтересуются ими и их кораблем. Чтобы отвлечься, Рене пробовал сходить в бордель, но и там постоянно оглядывался на свой камзол и не смог нормально расслабиться. Плюнул на это дело, объясняя это тем, что бордели здесь скучные и девчонки какие-то не такие, и стал просиживать вечера в тавернах вместе с Хвостом и Жилем. С ними хоть поболтать можно было, да и драки в таких местах случались, все веселее.

Наконец томительное ожидание подошло к концу. На восьмой день их пребывания на Тендейлзе вернулся де Аламеда. Они встретились на борту «Афины», где и был произведен взаимовыгодный обмен камней на золото. После чего распили бутылку вина, отмечая удачную сделку, и расстались, вполне довольные друг другом.

Оказалось, что полмиллиона монет — это даже в физическом плане очень крупная сумма. Все пираты собрались посмотреть на кучу золота, высившуюся горкой посреди каюты Рене. Надо ли говорить, что дележ был произведен в рекордно короткие сроки и со скрупулезной точностью.

Рене, наблюдая, как постепенно уменьшается куча золота по мере выдачи пиратам их долей, не верил сам себе, что все закончилось благополучно. Он устал как собака не столько из-за ожидания, сколько из-за дурных мыслей, которые не давали ему покоя и которые по складу характера были ему совсем несвойственны. Ему было совсем не жаль этого проклятого золота, которое сейчас исчезало в карманах пиратов, — да бог с ним совсем. Главное, что и он сам, и все остальные живы, здоровы и свободны. Что еще надо для счастья?

После дележа Рене на правах капитана всех поздравил и предложил отпраздновать это событие в какой-нибудь таверне на берегу. А заодно помянуть всех, кто не дожил до этого прекрасного момента и пал смертью храбрых при абордаже «Инфанты». Пираты, после получения золота окончательно переставшие смотреть на Рене как на сопляка, временно исполняющего обязанности капитана, поддержали его дружным воплем, обозначавшим единодушное согласие.

В таверне «Семь крошек», достаточно большой, чтобы вместить всю команду, их встретили с распростертыми объятиями. Правда, Рене сразу предупредил и команду, и персонал, что гулянка будет веселой, но недолгой, потому что на рассвете он планировал отправиться на Бельфлор. Там Рене собирался встретиться с месье Собриком и посоветоваться с ним насчет перевозок. Пока деньги целы, а то мало ли что. Кроме того, Рене в глубине души надеялся привлечь часть денег своей беспутной команды — у тех, кто захочет войти в долю, разумеется. А потому позволять им много тратить сейчас было бы не разумно.

Пираты, конечно, повозмущались, не без этого, но возражать не стали. В конце концов, на Бельфлоре тоже есть таверны, и даже получше этой. Так какая разница? А капитан, он у них о-го-го! Он всегда знает, что делает!

Ближе к ночи все основательно перепились. Под столом еще никто не валялся, но к тому шло. Часть пиратов засела за карты, сгрудившись за одним столом, и это так напомнило Рене Сиплого, что он расчувствовался донельзя. Шмыгая носом, он рассказывал Хвосту и Жилю, каким хорошим мужиком был его матлот, и так увлекся, что почти не заметил, как за соседним столом расположилась почти трезвая компания вновь пришедших гостей.

Было их всего три человека, и вели они себя довольно нагло. Попросту смахнули со стола посуду и выпивку, оставленную ушедшими наблюдать за карточной игрой пиратами, и грубо послали официанта за выпивкой.

Рене неодобрительно посмотрел на них, возмущенный тем, что какие-то кретины портят своим присутствием такой хороший вечер, но в этот момент Хвост начал вспоминать какую-то историю, которая произошла с Сиплым, и Рене про них на время забыл.

Вспомнил только тогда, когда краем уха уловил в их разговоре знакомое имя. Беатрис Шарп. Пьяный туман в голове и голос Хвоста, бубнящего над ухом свою историю, не давал толком расслышать то, что о ней говорилось, но главное Рене услышал. Некий здоровый белобрысый хмырь грубо сетовал на то, что она сорвала его планы с какой-то картой, и именовал красавицу Беатрис сукой, шлюхой и стервой. Этого Рене стерпеть не мог. Он встал из-за стола. Немного придерживаясь за стул, но все же встал. Вытащил шпагу и направил ее в сторону хмыря.

— Вы оскорбили леди, месье! — заявил он, благоразумно не отходя от стула, чтобы не упасть. — Защищайтесь!

Тот только расхохотался в ответ, и его смех подхватили остальные.

— Спрячь шпагу, молокосос, и я, может быть, тебя не убью!

Хвост начал дергать Рене за руку, негромко говоря ему что-то, но тот не слушал. Упрямо набычившись, юный капитан храбро отлепился от стула и бросился на нахала, посмевшего оскорбить даму и самого юного капитана. Молокосос, надо же! Знал бы он, какую добычу взял сегодня этот молокосос!

К сожалению, противник был для него слишком трезвым. Он даже не стал доставать оружие. Просто встал, оказавшись выше юного капитана на целую голову, отобрал у него шпагу и двинул в челюсть так, что тот отлетел на несколько шагов, пропахал спиной чей-то стол и свалился на пол. После чего его неокрепшее сознание, не вынеся над собой такого издевательства, тихо отключилось.

 

Глава 9

Пробуждение Рене, как того и следовало ожидать, было очень неприятным. И вдвойне неприятным его делало то, что Жиль, невзирая на неважный вид бывшего ученика, решил именно в это утро прочитать ему нотацию о вреде неумеренного употребления горячительных напитков. Как будто это не он вчера надирался вместе с ним.

Рене, сжимая ладонями готовую расколоться голову, словно сквозь вату слушал какой-то особенно нудный сегодня голос Жиля и думал о том, что, похоже, лекаря тоже мучает похмелье, с которым тот борется таким оригинальным способом.

— Что со мной было? — Рене с трудом разлепил сухие губы.

Челюсть напомнила о себе противной ноющей болью. Он подвигал ею, потрогал рукой. Опухла, зараза.

Протянул руку к столу, на котором стояла кружка, взял, поднес к губам. Наверное, никогда еще он не пил простую воду с таким наслаждением.

— С тобой? — переспросил Жиль, помешивая какую-то микстуру в стакане. — Да почти ничего. После удара Белтропа ты вырубился, и тебя отнесли на корабль. — Закончив мешать, протянул стакан Рене. — На, пей!

Рене взял стакан и, стараясь не нюхать, опрокинул в себя. Вполне ожидаемая гадость. Жиль никогда не заморачивался вкусом приготовляемых лекарств, главное, чтобы помогали, считал он, а если кому-то хочется вкусненького, пусть идет в кондитерскую.

— Белтроп? — прохрипел Рене, у которого от лекарства пропал голос. — Это тот белобрысый, что ли?

— Белтроп — это тот, кто заправляет на Скалшорзе, — ответил Жиль. — Надеюсь, тебе это о чем-то говорит?

Разумеется, это говорило Рене о многом. Он застыл со стаканом в руке, пытаясь понять тупо соображающей головой, чего теперь ему от этого Белтропа можно ожидать.

— После того, как я вызвал его на дуэль, он… э… предъявлял что-нибудь команде? — задал он острожный вопрос.

Жиль покачал головой.

— Тебе повезло, — сказал он. — Белтроп не принял тебя всерьез. Рассказал тем, кто подошел требовать объяснений, что ты взялся защищать доброе имя Беатрис Шарп, и они вместе посмеялись. Правда, после этого Топор все-таки мягко намекнул ему, что, если такое повторится впредь, то за своего капитана они кому угодно глотку порвут. Белтроп очень удивился, с чего это такие опытные пираты, как Топор и прочие, выбрали себе в капитаны такого щегла, как ты. На это ему ответили рассказом о полученной сегодня добыче, сильно упирая на то, что взяли ее только благодаря тебе. А также упомянули о том, как лихо ты раскусил шашни Каракатицы и его приспешников. На Белтропа это произвело впечатление. Он встал и поздравил твою команду с таким удачным приобретением. Потом они вместе выпили, и вопрос о драке был снят. Так что, если ты решишь податься в береговое братство, на Скалшорзе тебя ждут с распростертыми объятиями.

— Вот сука! — выругался Рене, снова вспомнив, какими словами Белтроп крыл Беатрис. Очень сильно хотелось с ним встретиться и забить эти слова ему в глотку. Никаких других дел иметь с ним Рене не желал.

— Я бы не советовал тебе с ним связываться, — флегматично заметил Жиль. — У этого человека нет ни чести, ни совести, ни даже элементарной порядочности, которая позволяет уживаться в человеческом обществе. И не стоит переходить ему дорогу.

— Я и не собирался! — Рене искренне верил в то, что он говорит. — Зачем мне переходить ему дорогу? Я хочу всего лишь заработать немного денег и вернуться домой.

— Тогда тебе нужно сделать это как можно быстрее. Я имею в виду возвращение домой. — Жиль бросил на ученика внимательный взгляд.

— Нет, — покачал головой Рене. — Я сказал, сначала заработать денег, а потом вернуться домой. Именно в таком порядке.

— Что ж, в таком случае позволь дать тебе совет. Если ты собираешься заняться здесь промыслом, тебе следует обзавестись французским корсарским патентом.

— Зачем? — Рене не слишком хотелось светиться в официальных кругах Бельфлора. А вдруг выяснится, что это он придушил месье Тульона? Да и про «Скромницу» на Бельфлоре, наверное, еще не забыли. Вполне возможно, что его портретами уже обклеен весь остров.

— Затем, что иначе тебе придется делиться прибылью с Белтропом.

— В смысле? — не понял Рене.

— В смысле, платить налоги, — терпеливо пояснил Жиль. — Если ходишь без патента, то автоматически считаешься членом берегового братства и соответственно выплачиваешь на его нужды часть прибыли.

— Постой, а как же Каракатица? — заинтересовался Рене. — Он же был настоящим пиратом, членом берегового братства, но при этом у него было целых два патента — испанский и английский. И у Хитреца де Монтеня тоже был, только французский.

— Если было, значит, Каракатица и платил налоги два раза, в английскую казну и в испанскую, а де Монтень — во французскую. А ты как думал? Другое дело, что ни один, ни другой скорее всего не афишировали свою реальную прибыль и платили какую-нибудь мелочь, чтобы к ним не приставали. Но если бы вдруг властям стало доподлинно известно, что кто-то из них взял богатую добычу, то будь уверен, его заставили бы поделиться.

— Тогда я все равно не понимаю. Кого же в таком случае считать членом берегового братства?

— Да того, кто сам себя таковым считает! Но налоги в казну Скалшорза платят лишь те, кто расплевался со всеми остальными колониями. Ну или пираты по духу, если тебе угодно так их называть.

— Понятно, — сказал Рене. — Я к таким пока еще не отношусь. Пожалуй, действительно стоит прикупить французский патент.

Не то чтобы Рене так уж не хотелось становиться настоящим пиратом. Ему просто претила мысль, что заработанное им золото может хоть каким-то боком пойти в карман Белтропа. Право же, лучше отправить ее в карман французского короля, в конце концов, Рене дворянин и подданный короны, пусть и не самый законопослушный.

И первое, что сделал Рене после того, как красавица «Афина» причалила к пристани Бельфлора, это послал Шныря пробежаться по всем общественным местам портового городка. Вернувшись на корабль, юнга сообщил, что объявлений о поиске опасного преступника по имени Рене Резвый нигде нет. А вот Хвосту отныне предстояло быть осмотрительным, потому что за его голову, как, впрочем, и за голову покойного Сиплого, была обещана награда в пятьдесят золотых монет. Рене сначала немного оскорбился тем, что его сочли столь незначительной персоной, недостойной даже пятидесяти монет за голову, но, поразмыслив, решил, что это к лучшему. Лишняя известность ему сейчас ни к чему.

Сойдя на берег, Рене сначала зашел в магазин, где купил приличную одежду, в которой не стыдно показаться на людях капитану «Афины», переоделся и только после этого, гордо выпятив подбородок, распрямив плечи и положив руку на эфес шпаги, направился прямиком в губернаторскую канцелярию. Он был намерен получить эту проклятую бумагу, и если кто-то из чиновников рискнет высказать опасения, что он слишком молод, чтобы быть капитаном, то он заставит его ими подавиться.

Вопреки ожиданиям никаких проблем с покупкой патента у Рене не возникло. Чиновникам было абсолютно все равно, кому продавать патенты, лишь бы деньги платили. Когда его спросили, на чье имя выписать документ, Рене, на секунду задумавшись, с апломбом назвал: Рене Резвый. Его надменность вызвала усмешку на лице чиновника. Но никаких возражений не последовало, и, скрипя пером, тот вывел на богато украшенной печатями и завитушками бумаге указанное имя.

Обзаведясь бумагой, Рене принялся за намеченные ранее дела. Как он и предполагал, кое-кто из команды все-таки решился вложить часть золота в дело, и новоиспеченный французский капитан отправился беседовать с месье Собриком, имея на руках весьма круглую сумму денег. Чему месье Собрик, как и следовало ожидать, очень обрадовался. Вовсю нахваливая молодого капитана, его удачливость и великолепные деловые качества, он не счел для себя за труд свести Рене с несколькими торговцами. Результатом общения с ними стало заключение нескольких контрактов на перевозку товаров, что позволило Рене надеяться, что уже через несколько дней трюмы «Афины» будут загружены под самое горлышко, а его команда обеспечена работой на ближайший месяц.

Конечно, те из пиратов, которые не вошли с ним в долю, сначала были не в восторге от того, что их корабль вместо лихого морского ястреба превратился в презренную торговую шняву. Но когда Рене назвал долю каждого всего лишь после одного этого рейса, они сначала притихли, а немного погодя стали раздаваться голоса в защиту такого рода деятельности. А кому не понравится зарабатывать хорошие деньги практически без всякого риска? Кроме того, нападать на корабли, буде возникнет такая необходимость, им никто не сможет запретить, а следовательно, никакого урона их пиратская честь не понесет.

Наконец все товары были загружены, дела закончены, а деньги пристроены так или иначе. Команда собралась на борту в полдень, хотя отплытие Рене запланировал на раннее утро следующего дня. Они и так долго проторчали на Бельфлоре, целых десять дней. Пора и честь знать. Тем более что большинство членов его команды уже успели спустить все свои денежки и вернулись на корабль такими же нищими, какими были до того, как получили на руки по целому состоянию. Рене такое наплевательское отношение к собственному завтрашнему дню сильно раздражало. Он уже неплохо разбирался в ценах и знал, что за шесть тысяч вполне можно было купить приличный пинк, за восемь — шлюп, а пятнадцать — торговую шняву. Что стоило двум-трем пиратам скинуться и самостоятельно заняться делом? Но нет, они предпочли покрасоваться друг перед другом, швыряясь золотом в кабаках и тавернах, или спустить все, что у них было, за карточным столом каким-нибудь заезжим шулерам. Рене прохаживался по палубе, слушая их смех и рассказы о том, кто каким способом избавился от денег, и с трудом сдерживался, чтобы не высказать им все, что он о них думает. Останавливало его только то, что это было абсолютно бесполезно.

Впрочем, Рене не мог долго на них сердиться. К команде он теперь относился гораздо лучше, чем раньше. Его очень тронуло то, что практически все, кто ходил с ним в последний рейс, накануне отплытия снова собрались на борту «Афины». Вообще-то, по словам Хвоста, подобное случалось нечасто. Кто-то все равно оставался недоволен либо добычей, либо капитаном, либо чем-то еще и уходил в поисках лучшей доли. Иногда приходилось даже спешно нанимать кого-нибудь перед самым отплытием. То, что сейчас вернулись все, следовало расценивать как огромное доверие пиратов к своему молодому капитану.

Конечно, Рене это было приятно, и после такого аванса у него язык не повернулся что-то высказывать своей команде. Не его это дело, и они, в конце концов, не малые дети, чтобы их воспитывать. Да и у самого Рене рыльце тоже было в пушку — как он ни старался удержаться, а сотня золотых все равно растворилась в недрах очередного веселого дома.

Но какого черта? Рене даже разозлился на себя за свою расчетливость. После общения с торговцами он и сам на глазах превращается в торговца. Разве деньги существуют не для того, чтобы их тратить на удовольствия?

Решив самому себе доказать, что он по-прежнему благородный дворянин, Рене неожиданно для всех решил в вечер накануне отплытия устроить своей команде праздник в таверне месье Собрика. Его подчиненные восприняли эту идею с большим энтузиазмом. Какой идиот откажется выпить, если капитан угощает, и веселье в «Кузине Мари» началось около семи часов вечера, грозя затянуться надолго. Рене старался много не пить, чтобы не влипнуть во что-нибудь ненароком, как в прошлый раз, но у него не получалось. То один уважаемый пират провозглашал общий тост, то другой… Как тут откажешься? В общем, к полуночи Рене был уже изрядно навеселе и чувствовал, что если так пойдет дальше, то все его благие намерения не напиваться отправятся к чертям собачьим.

Хвост, сидевший за одним столом с юным капитаном, тоже хорошо набрался и вовсю травил байки и анекдоты, вызывая взрывы хохота и улюлюканье в особо забористых местах.

— Погнался как-то один пиратский капитан за испанцем, — соловьем заливался Хвост, начиная очередную историю. — Все, как обычно, — сначала популял ядрышками, потом пошел на абордаж. Но испанцы, как оказалось, тоже были не лыком шиты. Только он подошел на пару кабельтовых, глядь, а они выкатывают огромную пушку и налаживают ядро размером с бочку. Тут наш капитан и понял, что ему каюк. Подозвал он боцмана и велел ему идти к команде и срочно как-нибудь пошутить, чтобы ребята отправились на тот свет смеясь, а не плача. Тот сказал: все сделаю, капитан. Спустился в трюм и говорит команде:

— Спорим, я сейчас так п…ну, что наш корабль развалится!

Те говорят:

— Спорим!

Поспорили. Боцман напрягся, п…л, раздался грохот, корабль развалился на части и начал быстро тонуть.

Капитан выныривает и видит рядом боцмана.

— Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие! Ядро-то мимо пролетело!

Взрывом хохота, последовавшим за историей, у «Кузины Мари» чуть не снесло крышу. Пираты смеялись, хлопая себя по ляжкам и стуча кружками по столу. Смеялся месье Собрик, решивший почтить своим присутствием пиратский праздник, смеялись остальные посетители. Даже официанты смеялись, обхватив руками подносы с бутылками, чтобы не уронить.

Не смеялся, наверное, один Рене. Благодаря анекдоту ему неожиданно вспомнилась похожая фраза Сиплого: «Дурак ты, Хвост, и шутки у тебя дурацкие».

Ни на кого не глядя, он встал и вышел на улицу.

Сначала Рене немного постоял немного у дверей таверны, глядя на крупные звезды, сияющие на черном бархате неба, как королевские бриллианты. Да, скучал он без Сиплого, сильно скучал. Вот и сейчас стоило представить, как было бы здорово, если бы Сиплый был тут, в таверне. Сидел, развалившись, напротив Хвоста и не смеялся бы, единственный из всех в зале, не понимая его шуток. Может, даже и по морде решил бы дать за какую-нибудь из них.

Рене, конечно, понимал, что Сиплого не вернешь, и, как бы он ни сожалел о безвременной кончине своего матлота, дальше жить придется без него. Но все равно было тошно.

Юный капитан вздохнул, еще раз посмотрел на звезды и решил сходить по нужде, раз уж он все равно на улице. Нужник располагался на заднем дворе, и Рене прошел до угла таверны и свернул в узкий проход, погрузившись при этом в полную темноту. Луна, как назло, зашла за облако, а свет одинокого фонаря, висевшего у дверей таверны, сюда не доставал. Почти наугад Рене сделал несколько шагов, потом плюнул на это дело и принялся расстегивать штаны. Не то чтобы он не смог найти нужное ему строение в темноте (запах от него ни с чем не перепутаешь), но ему совершенно не хотелось это делать. Да и зачем? Тот же запах подсказывал Рене, что не ему одному из посетителей таверны было наплевать на приличия.

Уже заканчивая свои дела, Рене вдруг услышал совсем рядом с собой тихий стон. Не вполне доверяя своим ушам, он торопливо застегнул штаны.

— Эй, кто здесь?

Стон повторился. Такой же тихий, но совершенно отчетливый.

Рене сделал два шага в темноту и вытащил шпагу. Начал осторожно водить ею из стороны в сторону, наткнулся на что-то мягкое, и тут же снова раздался стон, уже более громкий и протяжный. Рене сделал шаг в его сторону, присел и зашарил теперь уже руками. Через мгновение его пальцы сомкнулись на чьем-то костлявом плече, одетом, как ему показалось, в жесткую шерстяную дерюгу. «Беглый раб? Каторжник?» — пронеслось в голове у Рене.

В этот момент луна вышла из-за облака, заливая то место, где находился юный капитан «Афины», белым светом, и Рене увидел, что держит привалившегося одним боком к стене индейца в традиционном индейском пончо. Индеец сидел спиной к Рене, сгорбившись и низко склонив совершенно седую голову.

— Ты что здесь делаешь? — Рене развернул его к себе лицом.

И с ужасом увидел, что тот прижимает к груди окровавленные руки с отрезанными пальцами. Видно было, что проделали это с ним недавно, потому что при свете луны раны выглядели, как смазанные темным блестящим маслом, и кровь из них еще текла, заливая пончо и стекая на землю.

Индеец поднял голову, и Рене стало нехорошо. Лицо у бедняги было разбито до состояния фарша, нос отрезан, а вместо одного глаза зияла дыра, откуда на щеку и подбородок струилась кровь.

Рене сглотнул, пытаясь подавить позыв к рвоте. Уж вроде бы на все насмотрелся, но это…

— Постой, — торопливо заговорил он, как будто индеец собирался убегать, — подожди немного, я приведу врача!

Рене начал подниматься, действительно намереваясь привести Жиля. О том, чтобы оттащить самого индейца в «Кузину Мари», он как-то и не подумал. Ему было страшно даже прикоснуться к бедняге, не то что тащить куда-то.

— Стой! Стой! — неожиданно забормотал тот по-испански, слепо озираясь вокруг себя. Его единственный глаз открылся и уставился на Рене с мольбой и надеждой. — Мальчик, мне послали тебя боги! — невнятно продолжил он. — Прошу тебя, сними с меня пояс!

— Я лучше приведу врача! — возразил Рене по-испански, снова делая попытку встать.

— Нет! Нет! Не надо! — Глаз индейца наполнился таким отчаянием, что из него потекла темная от крови слеза, сверкнувшая в свете луны драгоценным рубином. — У меня нет времени ждать! Скоро меня найдут, а я больше не выдержу пыток, да простят меня… — Тут старик сказал несколько слов по-индейски. — Я даже не смогу уничтожить карту, потому что не смогу ее достать! У меня больше нет пальцев! Прошу тебя, добрый юноша, сними с меня пояс!

Рене не смог ему отказать. Хоть и не хотелось этого делать, но он все-таки полез индейцу под пончо, пачкаясь в крови и проклиная про себя все на свете. Индеец застонал, поднимая изуродованные руки повыше, чтобы тот их не задел. Несколько секунд Рене возился с пряжкой, наконец расстегнул и осторожно стащил с индейца искусно сплетенный из кожаных полосок пояс.

Индеец выдохнул с облегчением.

— Что теперь? — спросил Рене, вертя в руках непонятный трофей.

— Разрежь его изнутри, с той стороны, где пряжка, — простонал индеец.

Рене достал нож. Луна по-прежнему светила ярко, и ему удалось почти аккуратно разрезать пояс так, как просил индеец.

— Разрезал, и что?

— Вытащи, там должна быть карта. — Голос индейца становился все тише и бесцветнее.

Рене осторожно развернул пояс, поднес его к глазам и действительно обнаружил внутри маленький кусочек тонкого пергамента, свернутый в узкую трубочку. Рене повертел ее, но лунного света не хватало, чтобы разглядеть, что там написано.

— Для чего эта карта? — спросил он у тяжело дышащего индейца. — Что в ней такого ценного?

— Это карта дороги до одного старого храма, что на острове Чактча, — сказал индеец так тихо, что Рене пришлось наклониться к нему, чтобы услышать. — Там золото, много золота. И древние боги. — Индеец закашлялся. — Выброси ее. Сожги. Порви. Или спрячь, чтобы никто не нашел. Делай, что хочешь, только не отдавай ее им! Иначе боги меня проклянут! А они придут за мной! — вдруг расхохотался старик. Рене отшатнулся. Выглядел бедняга совершенно безумным. — Они придут! — злорадно хохотал индеец. — Будут обыскивать труп, но ничего найдут!

— Кто — они? — все-таки решил спросить Рене.

Но старик, у которого смех отнял последние силы, вдруг захрипел, выгнулся, резко выдохнул и затих. Рене отшатнулся от него, чуть не упал, сделал шаг назад и уселся у противоположной стены. Его снова затошнило от запаха крови. Он торопливо сунул карту в карман и, достав оттуда платок, принялся вытирать руки. Не очень успешно, потому что кровь успела застыть, стала липкой и плохо оттиралась. Все произошедшее казалось Рене каким-то бредом, кровавым кошмаром, находиться в котором страшно и противно, а проснуться не получается. Он поднялся на ноги, собираясь вернуться в таверну и смыть привкус крови ромом. Перспектива напиться больше не казалась ему нежелательной, наоборот, представлялась весьма разумной и привлекала все больше и больше.

Рене еще раз посмотрел на мертвого индейца. Да уж, сдохнуть вот так, как собака, в залитой мочой подворотне… Такого и врагу не пожелаешь. Эх, жизнь человеческая…

Вдруг со стороны улицы раздались громкие голоса. Рене обернулся. На фоне залитой лунным светом улицы возникла крупная мужская фигура с обнаженной абордажной саблей в руке.

Верзила повернулся и крикнул кому-то на улице:

— Эй, сюда, он здесь!

Рене, который стоял в тени и которого верзиле не было видно, быстро понял, что, похоже, это пожаловали загадочные «они», и огляделся, прикидывая пути к отступлению. К сожалению, таких было немного. Чтобы уйти через внутренний двор, надо было пересечь полосу лунного света рядом с мертвым индейцем, что означало наверняка быть замеченным. Можно было также попробовать залезть по стене «Кузины Мари», по крайней мере так можно было оставаться в тени, но, к сожалению, этот вариант Рене нравился еще меньше, чем первый. Стена была слишком гладко оштукатурена и без окон, за которые можно уцепиться.

Он толком не знал, будут ли у тех, кто искал старика, к нему претензии, но проверять как-то не хотелось. Особенно учитывая, как они обошлись с беднягой индейцем. Выбрав из двух зол меньшее, Рене метнулся мимо покойника во внутренний двор, но не успел. Верзила с громким воплем побежал следом за ним. Выругавшись, Рене вытащил шпагу. Вот кретин, что ему стоило тоже взять саблю. Обернулся, отбивая удар. Потом еще и еще. К верзиле присоединился другой такой же, и Рене зажали в углу между забором и нужником. Сжав зубы, он отбивался, не в силах отделаться от мысли, что его положение теперь ничуть не лучше, чем у мертвого индейца. О господи, сдохнуть рядом с сортиром, что может быть отвратительнее…

Рене защищался как сумасшедший, пока у него не выбили из рук шпагу и не приставили саблю к горлу.

— А ну пошли, щенок! — скомандовал один из них, хватая побежденного врага за шиворот.

Сопротивление было бесполезно, но Рене все равно попытался вырваться, за что был наказан ударом в скулу. Не сильным, но чувствительным. Это его не успокоило, и он продолжил дергаться, вынудив одного из головорезов отвлечься на пару ударов в живот. Тот оказался мастером своего дела, Рене после его кулаков согнулся, задыхаясь, и повалился бы на землю, если бы его не подхватили под руки и все-таки потащили туда, куда собирались.

— Это что еще за …? — раздался над головой Рене смутно знакомый голос.

— Этот… здесь отирался, — ответил один из тащивших. — Я подумал, может, видел чего.

— Подними его! — приказал первый.

Рене подняли и поставили на колени. Чья-то рука грубо дернула за волосы, поднимая лицо, чтобы его увидел главарь.

— Какая встреча! — Голос главаря прозвучал знакомыми глумливыми нотками, и юный капитан пожалел, что не умер возле сортира.

Он открыл мутные от боли глаза и ничуть не удивился, увидев перед собой ухмыляющегося Белтропа.

— Привет, Белтроп, — хрипло поздоровался Рене, сплевывая кровь. Пусть его убьют, но он не собирался унижаться перед этой мразью.

— Привет, щенок! — осклабился пират. — Теперь моя очередь учить тебя хорошим манерам, а?

— Я что, тоже обложил твою бабу последними словами? — Рене демонстративно наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Нет, щенок, ты просто оказался не в том месте и не в то время! — злобно прошипел Белтроп, не склонный сейчас воспринимать ничье чувство юмора, кроме своего собственного. — Признавайся, ты говорил с этой падалью? — Пират презрительно пнул мертвого индейца.

Труп беспомощно упал, по-прежнему прижимая к груди окровавленные руки, и подставил лунному свету безмятежно спокойное лицо, на котором играла легкая улыбка. И такой насмешкой над Белтропом выглядело это изуродованное, но не побежденное лицо, что Рене не выдержал и рассмеялся.

— Ты сам подумай, о чем мне с ним говорить?! — сквозь смех поинтересовался он. — Он же дохлый!

Физиономия Белтропа перекосилась от бешенства. Он достал шпагу и направил ее в лицо Рене. Юный капитан скосил глаза. Острие шпаги смотрело ему прямо в левый зрачок. Это было… неприятно.

— Ты, щенок! — медленно проговорил Белтроп. — Хочешь, чтобы с тобой обошлись так же, как с этим грязным индейцем? Я могу это устроить! Выбирай, если быстро расскажешь то, что меня интересует, то и умрешь быстро. А если заставишь из тебя каждое слово клещами вытаскивать, то будешь до-олго мучиться перед смертью. Ну так как?

Рене молча смотрел на слегка двигающийся перед его глазом кончик шпаги. Предложенный выбор не устраивал его ни с какой стороны. Что это за выбор, если предлагают выбирать между дерьмом и еще худшим дерьмом?

На счастье Рене в это самое мгновение из-за угла таверны показались две фигуры.

— Эй, капитан, ты чего здесь?.. — прозвучал голос Хвоста. Рене никогда не думал, что будет слушать этот наглый и гнусавый голос с таким удовольствием.

Не закончив вопроса, Хвост уже оценил обстановку и начал вытаскивать саблю. Шнырь, который стоял рядом с ним и которому тоже не надо было ничего объяснять, метнулся обратно в таверну с воплем:

— Капитана бьют!!!

Тут же из таверны послышались крики и топот множества ног. Белтроп, выругавшись, убрал шпагу в ножны и сделал знак державшим Рене головорезам. Они отпустили своего пленника, и он от неожиданности повалился на землю рядом с индейцем. Рене еще поднимался, когда в подворотне стало тесно от набившегося в нее народа, большая часть которых была командой с «Афины», а остальные прибежали за компанию в надежде на хорошую драку.

— Добрый вечер, Белтроп, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, заговорил Грешник Марк. — Ты что это, опять взялся обижать нашего капитана? А как же договор?

— Никто вашего капитана, — презрительно сплюнул Белтроп, — не обижает. С ним по-хорошему разговаривают, а он изволит морду воротить!

Грешник красноречиво посмотрел на слегка пошатывающегося Рене, который одной рукой держался за стену, а другой за живот. По его виду нельзя было сказать, что с ним разговаривали по-хорошему. Самому Рене было стыдно демонстрировать свою слабость, но без опоры стоять пока не получалось, а валяться у всех под ногами было бы еще стыднее.

— Хорошо. — Грешник медленно повернул голову в сторону Белтропа. — Ты спросил у него все, что хотел?

— Да, — с деланой беспечностью отмахнулся Бел-троп. — Дело-то было ерундовое. От меня сбежал раб, индеец, — он в очередной раз пнул изуродованный труп, — и украл мою личную карту здешних мест. Пустяк, но я терпеть не могу, когда кто-то проявляет ко мне неуважение. Индейца нашли и наказали, но он опять удрал.

— А Резвый здесь при чем? — встрял в разговор Крюк, еще один пират из команды Рене.

— Ну, индеец мог отдать ему карту перед смертью, — небрежно пожал плечами Белтроп.

— Да на кой она ему сдалась, твоя карта? — удивился Грешник, подозрительно поглядывая на Белтропа. — Резвый, ты разговаривал с этой падалью? — Он кивнул на мертвого индейца.

— Разговаривал, — честно ответил Рене. — Спрашивал, как он. Я хотел позвать к нему Жиля, но он уже сдыхал. Про карту Белтропа я ничего не знаю. Меня можно было об этом прямо спросить, а не приказывать сделать из меня отбивную.

Рене с видом оскорбленной невинности уставился на самого Белтропа. А он, между прочим, и словом не соврал. Карта, которую дал ему индеец и которая сейчас лежала у него в кармане, принадлежала индейцу, а никак не этой белобрысой скотине.

Физиономия Белтропа заметно перекосилась, но он быстро взял себя в руки и рассмеялся.

— Ладно, Резвый, давай забудем об этом недоразумении. Хрен с ней, с этой картой, сам не знаю, чего я так из-за нее разозлился. Меня просто вывел из себя этот индеец! Он был просто сумасшедшим старым ослом, ты ведь знаешь, индейцы к старости часто сходят с ума!

— Ничего, бывает, — сказал Рене, кидая недвусмысленный взгляд на руки индейца с отрезанными пальцами. — Твой раб был не только сумасшедшим, он еще и с ножом обращаться не умел. Тебе повезло, что ты от него избавился!

На секунду в воздухе повисла тишина, готовая взорваться чем угодно, но потом Белтроп снова расхохотался. У Рене от этого смеха побежали мурашки и медленно потекла по спине струйка холодного пота.

— Да, это верно! — Белтроп сделал знак своим головорезам, чтобы взяли труп индейца и шли за ним, бросил через плечо: — Ну, что ж, до встречи, господа, — и отправился восвояси.

Тот верзила, что бил Рене, со вздохом схватил индейца за пончо и потащил за собой.

Их проводили взглядами в полном молчании, и только когда они скрылись за углом, Грешник повернулся к Рене.

— Ну и мастер ты влипать в неприятности, капитан, — неодобрительно покачал головой он.

— Заткнись, — вызверился на него Рене, не склонный сейчас выслушивать нотации. Повернулся к Хвосту. — Хвост, немедленно собирай команду и отправляй на корабль! Отплытие через час! Того, кто не сможет идти, тащите волоком! Тех, кто захочет остаться, оставляйте на хрен, они не пираты, а дерьмо, которое плавает, потому что не может утонуть. Остальные — за мной! — Он повернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь, словно нисколько не сомневался, что за ним последуют все до единого.

Так, собственно, и случилось. Те члены команды, которые прибежали его спасать, переглянувшись, пошли следом за ним, те же, что пришли, рассчитывая на хорошую драку, вернулись в таверну.

Грешник решил продолжить прерванный разговор уже возле самой пристани. Отношение молодого капитана к нему самому и к своей команде многим не понравилось, и Грешнику было что сказать по этому поводу. Он был старым и опытным пиратом, бороздившим здешние моря не первое десятилетие, и полагал, что капитан действует так по глупости и по молодости и что ему надо дать шанс исправиться. С любым другим он уже рассчитался бы за неуважение ударом в спину.

— Эй, капитан, — окликнул он успевшего немного оторваться от них Рене.

Спутники Грешника слегка приотстали и отошли в сторону, давая ему возможность пообщаться с зарвавшимся капитаном наедине.

Упомянутый капитан нехотя остановился, бросил через плечо:

— Что?

— Разговор есть.

— О чем?

Пренебрежительный тон вывел Грешника из себя. Он двумя прыжками оказался возле него, сгреб за плечо и задышал перегаром в лицо.

— Слушай, щенок, тебе не кажется, что ты много себе позволяешь?

Рене спокойно мотнул головой.

— Нет, не кажется. — И тут же без всякого перехода задал встречный вопрос: — Грешник, ты умеешь читать карты?

— Какие карты? — Грешник от неожиданности немного растерялся, а потом до него начало доходить. — Так ты, сопляк, надул Белтропа… — Однако при этом он отпустил плечо Рене и даже попытался разгладить смятую его железными пальцами ткань сюртука.

— Откуда я знаю какую, — недовольно дернул плечом Рене, отбрасывая его руку. — Какую есть!

Грешник тревожно огляделся по сторонам, махнул рукой наблюдающим за ними приятелям.

— Ладно, разберемся. А ну, пошли на корабль!

Карту начали разбирать, как только подняли паруса и отошли на пару миль от Бельфлора. Самые опытные и знающие пираты столпились в каюте Рене, старательно разглядывая при свете свечей маленький кусочек пергамента, навязанный ему старым индейцем.

— Так это точно Чактча? — в который раз уточнял Крюк, водя по карте толстым грязным пальцем.

— Индеец сказал, что Чактча, — теряя остатки терпения, ответил Рене. — А вообще откуда мне знать? Может, и не Чактча, может, вообще брехня все! — Сейчас он уже сомневался, стоило ли ради этого клочка связываться с Белтропом. Карта, больше похожая на неумелый рисунок, была настолько схематичной, что невозможно было даже определить, что это за остров, не говоря уже о том, где он находится.

— Да Чактча это! — басом отрезал Топор, оттирая Крюка от стола и протягивая к карте руку. — Не видишь, что ли, вот залив, где мы брали воду, сюда еще речка впадает, а вот у этого берега мы поджидали один кораблик. Охотились еще, помнишь? Там такая песчаная коса, похожая на рыбу.

— Да вроде ты прав, — подслеповато сощурился над картой Грешник. — Это точно Чактча. — Поднял голову, посмотрел на Рене. — Напрасно ты бесишься, Резвый, это точно не брехня!

— Не знаю. — Рене устало опустился на кровать. Он был измучен, зол и разочарован. — По-моему, это не карта, это полный бред! Зачем ее вообще было рисовать? Можно просто сказать, что храм находится в том месте, где река поворачивает направо, и все! Его нашел бы любой дурак!

— Может, индейцы тупые? — высказал предположение Хвост. На подобном совете он присутствовал впервые, поскольку не относился к уважаемым пиратам, но сдерживать язык все равно не считал нужным.

— Да какая разница, зачем они нарисовали эту чертову карту! — вспылил Грешник. — Она у нас, и это главное! Резвый, он тебе точно сказал, что там сокровища?

— Да, — кивнул Рене. — Он сказал, что там золото, много золота.

— Ну вот и отлично! Что нам помешает смотаться туда и посмотреть? Если ничего не найдем, ну и хрен с ним, у нас и так ожидаются неплохие доходы! Но зато если найдем!.. Вот утрем нос Белтропу! — обрадованно потер руки Марсель, все-таки назначенный Рене своим первым помощником.

— Ага, если он нам не утрет! — мрачно вставил молчавший до этого Жиль. Раньше его на такие советы тоже не приглашали, но на этот раз Рене настоял на его присутствии. — Я так понял, что он за этой картой долго гонялся!

— Да, это точно, — вздохнув, согласился Рене. — Наверное, это он из-за нее с Беатрис сцепился, помнишь, как он крыл ее на Тендейлзе? Ведь тоже из-за какой-то карты?

— Этого мы не можем знать наверняка, но, возможно, ты и прав, — не стал спорить Жиль. — То, что эта карта представляет интерес, совершенно ясно. Тут и сомнений никаких не должно быть, само поведение Белтропа явно на это указывает. Меня беспокоит другое. Если эта карта так ему нужна, он может попытаться напасть на нас. А у нас сейчас груза полные трюмы, убежать не получится.

— Да, против его мановара мы все равно что золотая рыбка против акулы, — поддержал его Крюк. — Он нас разорвет, как ястреб кукушку.

— Что же нам теперь делать-то? — задал мучающий его вопрос Рене, проклиная про себя и Белтропа, и эту чертову карту, и проклятый остров вместе с его проклятым храмом, и себя за то, что по дурости ввязался во все это дерьмо.

— Мы можем рвануть прямиком на Чактча, — предложил Задира, пыл которого не остудила шпага Рене. — Быстро забрать сокровища и быстро свалить оттуда!

— С грузом быстро не получится! — возразил Длинный Пит, рассудительный и немногословный пират, с которым Рене довелось близко познакомиться только сейчас. — С грузом мы будем похожи на беременную бабу с мешком золота! Я против!

— Я тоже! — поддержал его Крюк. — Деньги — это, конечно, хорошо, но жизнь дороже! Я предлагаю сначала избавиться от груза, а потом идти на Чактча!

— Как избавиться? — спросил Рене. — Выбросить за борт?

— Да хотя бы и так! — У Крюка в глазах уже горела жажда золота. — Когда найдем сокровища, со всеми расплатимся!

— Это если найдем, — нахально встрял Хвост. — А если нет? Своей задницей расплачиваться будешь?

— У меня, кроме задницы, есть еще и сабля! — запальчиво выкрикнул Крюк. — Ею и расплачусь, если понадобится!

— А если у тебя ничего нет, кроме задницы, — поддержал его Задира, нагло ухмыляясь Хвосту и всем видом демонстрируя презрение к тому, кто находился здесь только потому, что капитану пришла в голову блажь его позвать, — то можешь расплачиваться ею, мы возражаем!

Хвост в бешенстве вскочил, доставая саблю.

— Кому-то, я вижу, не терпится измерить брюхом длину моей сабли!

— А ну тихо!!! — рявкнул на них Рене. — Хвост, убери оружие! Крюк, Задира, заткнитесь, или пойдете драить палубу!

— А чего он наезжает! — возмутился Крюк. — Я дело говорю!

— Х…ню ты порешь, а не дело говоришь! — осадил его Рене. — Ты хоть знаешь, сколько стоит наш груз? — ехидно поинтересовался он. Сам Рене знал его стоимость до последнего гроша, поскольку лично заключал все контракты. — Сто пятьдесят семь тысяч полновесных золотых монет! Сомневаюсь, что сокровище будет настолько больше, чтобы мы смогли расплатиться и остаться в выигрыше. Нет уж, — Рене встал и начал мерить шагами каюту, — я решил так. Хрен с ней, с этой картой. Сначала мы выполним все, на что подрядились, а потом уже двинем на Чактча. Если к тому времени Белтроп уже там побывает, ну, значит, на то божья воля. Но я в этом сильно сомневаюсь. Если он столько сил угробил на то, чтобы завладеть этой картой, значит, не так-то это просто — найти этот чертов храм. А чтобы нам не трястись, как цыплятам, надо в первом же порту нанять пару кораблей сопровождения. Насколько я понял, к утру мы уже должны быть на Хайроке, верно? — Рене глянул на первого помощника.

Марсель кивнул, подтверждая.

— Да, на рассвете или чуть позже. Выгрузим там табак и какао.

— Хорошо. — Рене повернулся к Грешнику. — Марк, ты ведь знаешь почти всех пиратов, у тебя найдутся знакомые, которые не побрезгуют такой работенкой?

— Конечно, найдутся, отчего же не найтись. — Старый пират одобрительно посмотрел на молодого капитана. — За золотишко и не на такую работенку народец найти можно!

— Ну, золотишко у нас пока есть, — кивнул Рене.

Вообще-то золото на корабле осталось лишь то, что принадлежало лично ему, но он решил, что сейчас не время делать на этом упор. Когда возьмут сокровища, тогда он и вычтет свое. А если не возьмут, то вычтет после того, как сбудет груз. В любом случае внакладе не останется.

— Ну, что ж, значит, решили, — сказал, вставая, невозмутимо молчавший все это время ван Хольт. — Пойду поставлю побольше вахтенных да прикажу, чтоб смотрели в оба.

— И остальным скажи, чтоб спали вполглаза! — добавил Рене, обводя красноречивым взглядом уже расслабившихся пиратов.

— Да, если мы нарвемся этой ночью на Белтропа, то помоги нам господь, — вполголоса добавил Грешник Марк, и Рене как никогда был с ним согласен.

Более того, он испытывал сильнейшее желание перекреститься, чего с ним давно уже не случалось.

 

Глава 10

Когда все разошлись, Рене, понимая, что все равно не заснет, отправился на верхнюю палубу, где простоял почти до рассвета, карауля мановар Белтропа. При свете луны было мало что видно, но он все равно не убирал от глаз подзорную трубу, надеясь высмотреть погоню. Пушки по его приказу были заряжены и полностью готовы к бою. Михель-канонир, которому пока не довелось попробовать, как они стреляют, крутился у огромных чугунных стволов, как курица вокруг цыплят. Судя по его возбуждению, он был совсем не против заварушки, которая позволила бы ему использовать их на всю катушку. Рене подозревал, что так же, как он сам молится о том, чтобы Белтроп их не догнал, Михель с такой же горячностью молится, чтобы догнал. Да, с канониром Рене повезло. Где он еще нашел бы такого фаната своего дела? Несколько матросов, приставленных неугомонным Михелем к пушкам, улеглись спать прямо рядом с ними, чтобы в случае чего не тратить время на пустую беготню.

Остальная же команда, зарядив все пистолеты, которые были на борту, вовсю храпела в трюме в обнимку с абордажными саблями.

На верхней палубе остались только вахтенные, выполнявшие свою обычную работу, но они тоже заразились нервозностью капитана и то и дело поглядывали по сторонам.

Тяжело груженный корабль еле тащился, несмотря на попутный ветер, что заставляло Рене нервно сжимать губы. Скорей бы уж добраться до Хайрока, повторял он раз за разом, господи боже мой, скорей!

Похоже, бог был на их стороне, потому что никакой погони за «Афиной» этой ночью так и не было. Едва только небо на востоке начало светлеть, на горизонте, как и обещал ван Хольт, показался Хайрок.

В лучах восходящего солнца он был красив, как райский сад, и Рене чуть не влюбился в него, как в симпатичную девчонку. Широко улыбаясь, он наблюдал, как приближается остров, и в какой-то момент понял, что церковь, которую он задумал построить в память Сиплого, он поставит именно здесь. И как можно скорее.

Восприняв эту неожиданную решимость как указующий перст божий, Рене захватил из своей каюты золото, отложенное на церковь, дождался, когда закончится выгрузка, и сбежал на пристань. Там он расспросил местных, где находится католическая церковь, и направился прямиком туда.

Поскольку Хайрок был английской колонией, католиков здесь было немного, и Рене пришлось уйти довольно далеко от порта, чтобы ее найти. Наконец из-за поворота показалась колокольня, и перед Рене выросла небольшая церквушка. Со смешанным чувством он шагнул внутрь и сел на одну из скамеек. Несмотря на то что эта церковь находилась на другом конце света, все здесь было так же, как и в тех храмах, что ему довелось посещать во Франции. Запахи, звуки, мерный речитатив священников и прекрасные голоса певчих.

На Рене нахлынули воспоминания. Не желая того, он так погрузился в свое семинарское прошлое, что почти не заметил, как пролетело время. Очнулся он тогда, когда народ начал расходиться. Проводив взглядом последнего прихожанина, Рене встал и подошел к одному из святых отцов. Тот был среднего роста, не первой молодости, и сутане было тесно на его широких плечах, но его лицо показалось Рене наиболее… своим, что ли.

— Благословите, святой отец, — по привычке поклонился он.

Священник осенил его крестным знамением, доброжелательно щурясь на незнакомого посетителя.

— Благослови тебя господь, сын мой!

— Святой отец, — начал Рене.

— Отец Онорий, — мягко перебил его священник.

— Отец Онорий, — повторил Рене, — у меня к вам дело.

— Какое же, сын мой?

Рене на секунду замялся, не зная, как лучше выразить свою мысль.

— Понимаете, отец Онорий, недавно я потерял друга. В бою. Очень близкого друга.

При воспоминании о Сиплом у Рене неожиданно защипало в носу и выступили слезы. Наверное, обстановка подействовала. Он замолчал, пытаясь проглотить вставший в горле ком.

— Понимаю, сын мой, — решил ему помочь священник. — Вы хотите, чтобы мы отслужили заупокойную?

— Нет. — До боли сцепив зубы, Рене помотал головой. Вот черт, не хватало еще разрыдаться тут, как чувствительная барышня. — Я хочу пожертвовать вам денег, чтобы вы построили церковь. Церковь Святого Жана. Чтобы все молились там за него. Он был грешник, отец Онорий, но он был хороший человек! Я хочу, чтобы за него молились!

— Сын мой, это очень хорошее желание, но, боюсь, это невозможно. Вряд ли епископ разрешит строить на Хайроке еще одну церковь, — явно сожалея, что приходится это говорить, покачал головой священник. — Здесь не так много прихожан-католиков, да вы и сами, должно быть, это заметили. Может быть, вы выберете для своей церкви какой-нибудь другой остров?

— Нет, ни за что, — упрямо выпятил подбородок Рене. — Я в первый раз на Хайроке, и когда я увидел его сегодня утром, меня как будто что-то в сердце толкнуло. Церковь для Сиплого должна быть именно здесь, отец Онорий, я это точно знаю!

— Для Сиплого? — с непонятным выражением переспросил священник.

— Да, для Сиплого, — с вызовом повторил имя друга Рене. — Он был пиратом. И мне кажется, что зря вы беспокоитесь насчет паствы. Неужели вы думаете, что наши братья откажутся зайти и помолиться за душу такого же пирата, как и они, а заодно и за свою собственную? Знаете, нам там не очень важно, кто к какой церкви принадлежит.

— Знаю, сын мой, — кротко ответил отец Онорий, и Рене с удивлением увидел, как губы священника мелко затряслись.

— Что с вами, святой отец? — удивленно спросил он.

Отец Онорий, пошатываясь, прошел к передней скамье и устало опустился на нее.

— Сын мой, сам бог послал тебя ко мне. — Священник протянул крупную мозолистую ладонь и потянул Рене за камзол, усаживая его рядом с собой. — Так, значит, Сиплый умер? Расскажи мне, как это произошло?

— Его убили при абордаже, — коротко ответил Рене, не понимая, что означает такое проявление чувств. Его знакомые священники никогда не стали бы оплакивать какого-то пирата. Он что, был знаком с Сиплым?

— Он был моим близким другом, сын мой, — с трудом сдерживая слезы, объяснил священник. — Целых десять лет мы были ближе, чем братья. Сначала вместе ходили матросами на французском корабле, потом попали в плен к испанцам, которые привезли нас сюда, потом бежали, подались в пираты, ходили то с одним капитаном, то с другим… А потом я ушел. Устал, понимаешь ли, просто устал. Там все время надо было убивать. Все время вокруг кровь, смерть… Я просто больше не мог. Мне начали сниться лица тех, кто погиб от моей руки. Я не выдержал и ушел. А Сиплый остался. Он пытался меня отговорить, но я…

— Так это вы были его матлотом? — осенило Рене, вспомнившего, как странно Сиплый реагировал на вопросы о том, куда подевался его прежний сосед по койке.

— Да, — кивнул отец Онорий. — Еще во Франции я окончил семинарию, но сан так и не принял. Хотелось приключений, и только здесь… Кто бы мог подумать, правда?

— Правда, — согласился Рене, с трудом сдерживая нервный смешок. Эх, и повезло же Сиплому на матлотов-семинаристов.

Они немного посидели молча, думая каждый о своем, а потом отец Онорий повернулся к Рене и сказал:

— Давай свои деньги, сын мой! Я поговорю с епископом, и не будь я Пьер Мерсье, если новая церковь через три месяца не начнет принимать прихожан!

Рене без колебаний отцепил от пояса кошель и протянул священнику.

— Здесь четыре тысячи, отец Онорий, — сказал он, горько сожалея, что не взял с собой больше. — Надеюсь, чтобы начать, вам хватит, а я немного погодя привезу еще. Не будь я Рене Резвый!

— Ничего, мы же с тобой не собираемся воздвигать собор, — нервно усмехнулся отец Онорий. — На небольшую церквушку хватит и этого, а если еще деньжат добудешь, то мы лучше украсим ее как следует. Идет?

— Идет! — улыбнулся Рене.

Они пожали друг другу руки, потом обнялись к большому удивлению служки, пришедшему позвать отца Онория к трапезе, и Рене пошел обратно на корабль. На душе было светло и радостно, как будто бог улыбнулся ему с небес, а Сиплый был уже причислен к лику святых.

На «Афине» его ждал приятный сюрприз. Грешник Марк привел-таки капитана, который соглашался за вполне умеренную плату сопровождать их все время, пока они будут избавляться от груза. Был он француз, и звали его Милон Ансервилль. Рене он не понравился. Склизкий какой-то, жиденький и совсем не похожий на пиратского капитана. Пожимая ему руку, Рене бросил через его голову недоуменный взгляд на Марка. Тот пожал плечами и кивнул ему в знак того, что, мол, отойдем, разговор есть. Рене извинился перед Ансервиллем и пошел за Марком в рубку.

— Ты это, не серчай, капитан, что я такую медузу притащил, — развел руками Грешник. — Но, веришь ли, никого из нормальных сейчас на Хайроке нету! А Ансервилль… в заварушке толку с него, конечно, маловато будет, но он недавно где-то разжился тяжелым флейтом, так что для сопровождения сгодится. Если понадобится, можем и вовсе сковырнуть этого прыща, а кораблик себе оставим.

Рене задумался.

— Так, говоришь, стоящий у него корабль? — Моральных терзаний по поводу отнятия у Ансервилля его собственности юный капитан не испытывал. Своя шкура была дороже.

— Лучше некуда! — плотоядно оскалившись, доложил Грешник. — Хотя до нашей «Афины» его «Одиссею» как до неба. Но грузоподъемность хорошая, самое малое двести тонн, двадцать четыре пушки двенадцатого и шестнадцатого калибра, команда, опять же, не безрукая, я многих знаю. Короче, выгодная покупка, капитан, не сомневайся!

— Да я и не сомневаюсь, что выгодная. — Рене повернулся, чтобы идти на палубу. — В нашем положении выбирать не приводится. Я надеюсь, ты ему про Белтропа ничего не говорил?

— Я что, дурак, что ли? — оскорбился Грешник. — Если он узнает про Белтропа, его к нашему кораблю и канатом не подтянешь! Я ему наплел, что капитан у нас, мол, молодой, а груз большой, вот и побаивается пока ходить в одиночку. Ты уж извини, ничего другого не смог придумать.

— Да ладно, — поморщился Рене. Конечно, то, что Ансервилль будет думать, что он трус, капитану «Афины» не нравилось, но на это вполне можно не обращать внимания. — Тогда ты команде тоже скажи, чтобы не трепались. Пускай лучше говорят то же, что и ты, чем болтают про Белтропа.

— Слушаюсь, капитан! — вытянулся в струнку Грешник.

Рене подозрительно посмотрел на него, не издевается ли, но тот стоял с невыносимо честной рожей, и только в глубине глаз пряталась добродушная усмешка.

— Ладно, — не выдержав, рассмеялся Рене. — Можешь еще шепнуть на ухо Ансервиллю, что я писаюсь по ночам и боюсь буку, которая живет под кроватью, я не обижусь!

— А вот это с удовольствием, Резвый! — загоготал Грешник. — Глядишь, этот задохлик совсем перестанет принимать тебя всерьез, и тут-то мы его и подловим!

— Эй, Резвый, ты здесь? — В дверь рубки просунулась голова Хвоста. — Пошли, я там еще одного привел!

— Кого это? — удивился Грешник.

— Хьюго Лесопилку!

— Ого! — Грешник двинулся прочь из рубки быстрее, чем Рене. — Как это у тебя получилось, Хвостяра?

— Уметь надо! — хвастливо заявил тот. — Это тебе не всякую мелочь на корабль притаскивать!

— Зато у Ансервилля корабль стоящий! — не пожелал сдаваться Марк. — А Лесопилка, насколько я знаю, все никак не разживется хорошей посудиной, ходит, как нищий, на старом люггере!

— Ничего, зато как капитан он кого хочешь за пояс заткнет! — принялся защищать своего протеже Хвост. — Просто не везет ему в последнее время. А «Касатка» у него еще крепкая, нечего на нее наговаривать!

— Хвост, а почему его зовут Лесопилкой? — торопясь следом за ними, не удержался Рене. Уж больно было любопытно. Такое странное прозвище для пирата.

— А это потому, — хохотнул Хвост, — что, когда он пришел первый раз на корабль наниматься, у него из оружия была только пила. Он раньше лес пилил, понимаешь? Над ним ребята и посмеялись, мол, саблю в руках держать не умеет.

— А он? — жадно спросил Рене, идя следом за Хвостом.

— Разозлился и сказал, что он этой пилой больше народа напилит, чем они своими саблями!

— И что?

— И напилил! С тех пор и прозвали. У него теперь эта пила в каюте на стенке висит, хотя в бой он все-таки ходит, как все, с саблей. Эй, Хьюго! — отвернувшись от Рене, Хвост громко окликнул стоявшего у борта высокого, хорошо одетого мужчину, вполголоса переговаривавшегося с Ансервиллем. — Вот наш капитан!

— Постой! — Рене схватил Хвоста за рукав и зашипел ему в ухо: — Ты ему про Белтропа ничего не говорил?

— Я что, похож на идиота? — оскорбился тот. — Я сказал, что ты столько груза нахватал, что фрегат ползет, как каракатица. Того и гляди какой-нибудь придурок решит проверить, что у нас в трюмах. Что-нибудь не так?

— Нет, все нормально. — Досадуя на себя, Рене отпустил его руку. Тут, пожалуй, начнешь чувствовать себя недотепой, если все вокруг лучше тебя знают, что делать.

Приняв самый серьезный и суровый вид, на какой он был способен, Рене подошел к Лесопилке и Ансервиллю.

— Рад приветствовать вас у себя на судне, господа! — отчеканил он.

Ансервилль насмешливо поклонился в ответ, Хьюго же, окинув молодого коллегу внимательным взглядом, просто сказал:

— Доброе утро, Резвый. Говорили мне, что ты молод, но я не думал, что настолько. И уже капитан корабля! Вот уж действительно резвый!

— Какой есть, Хьюго. — Рене не собирался обсуждать ни свой возраст, ни способ, с помощью которого он стал капитаном. У него и кроме этого было что обсудить. — Прошу вас пройти в мою каюту, там нам будет намного удобнее разговаривать.

Рене кивнул Грешнику, чтобы шел за ним, Хвост, которого он не позвал, увязался сам.

* * *

Разговор получился долгим, обстоятельным и закончился заключением договора. Грешник и Рене разыграли свои роли молодого и самолюбивого капитана и опытного и немногословного пирата как по нотам. Ансервилль точно ни о чем не догадался. Насчет Лесопилки Рене не поручился бы, но, насколько он понял из разговора, положение у того было отчаянное. Ему нужно было срочно убраться с Хайрока, а для этого требовались деньги, чтобы закупить продовольствие. Рене выдал обоим в качестве аванса по пятьсот золотых монет. Всего цена за конвой составила по две с половиной тысячи каждому из нанятых капитанов, что Рене показалось вполне разумной платой. Тем более что после ухода Ансервилля и Лесопилки к Рене зашел Марсель и вручил деньги за выгруженный товар. Десять тысяч золотом. Конечно, в эту сумму входила не только цена доставки, часть товара Рене закупил на свои деньги и деньги команды, но все равно полученная прибыль не могла не радовать.

Из-за Лесопилки на Хайроке пришлось задержаться до самого вечера, и Рене использовал это время, чтобы еще раз навестить отца Онория и отдать ему еще три тысячи золотом. Больше отдавать Рене побоялся, мало ли, как сложатся обстоятельства. А меньше не хотел по той же самой причине.

Следующим островом, который они посетили, был Эль Каймано, где они выгрузили сахар и красное дерево, затем Айла Баллена, на котором остались десять тонн какао. Затем был уже знакомый Тендейлз, где Рене на хороших условиях сбыл табак и кофе и где по старой памяти заглянул в таверну «Семь крошек». Эта забегаловка напоминала ему о самой крупной и удачной сделке, которую он заключил, и была окружена в его представлении эдаким золотистым ореолом хорошей приметы. Видит бог, сейчас Рене как никогда нужны были хорошие приметы.

Владелец таверны, которого все звали просто по имени, месье Гийом, тоже узнал щедрого молодого капитана и не отказался присесть к нему за стол и поделиться последними новостями. Их общение закончилось для Рене весьма неожиданно. Узнав, что следующим островом, куда направится «Афина», будет Омори, месье Гийом буквально упал в ноги Рене, умоляя отвезти на Айль де Оранж сто двадцать бочек вина.

— Это же все равно по пути! — убеждал он. — Вы потеряете всего один день, даже меньше! Я хорошо заплачу!

Рене сначала отказывался, приводил какие-то доводы. Сверкать своей преступной физиономией на Айль де Оранже ему совсем не хотелось. Однако месье Гийом вцепился в него как клещ, и Рене в конце концов согласился. Но не из-за настойчивости ушлого торговца, а из-за вдруг осенившего его воспоминания о Лулу.

Ведь на Айль де Оранже осталась малышка Лулу!

Все это время Рене не слишком часто вспоминал о ней, убедив себя еще тогда, во время побега, что они расстаются навсегда. Но ведь с тех пор прошло время, и многое изменилось. Он теперь капитан корабля, у него есть деньги, и он может предложить Лулу уехать вместе с ним. А что? Может, ей надоело прислуживать Тульоновой дочке, и она совсем не прочь посмотреть мир.

Чем больше Рене об этом думал, тем сильнее ему нравилась эта идея. Это было бы просто замечательно, если бы Лулу согласилась уплыть подальше от Айль де Оранжа с его рабством, плантациями, виселицами и прочей ерундой. Он, конечно, не таскал бы ее за собой по морям, она же не рыжая Беатрис, которой сам черт не брат. Как ни молод был Рене, а все-таки понимал, что женщине нужен свой дом, да и вообще женщина на корабле — это… Нет, Рене снял бы ей хороший домик на Бельфлоре и попросил присматривать за девушкой старину Собрика, или на Хайроке, если Бельфлор ей не понравится. Там будет церковь Сиплого и отец Онорий. Он бы тоже не отказался за ней присмотреть, Рене был абсолютно в этом уверен. А сам бы заходил каждый раз, когда оказывался поблизости. Ему бы тоже было хорошо возвращаться в дом, где тебя всегда ждут. По-настоящему ждут, а не как шлюхи в борделе, которые рады любому, кто платит. Конечно, жениться он на ней не сможет, ведь Рене барон, а она служанка, да еще и мулатка, но относиться он к ней будет как к любимой женщине, и ей будет хорошо и так. А когда он соберется возвращаться во Францию, то купит ей земли и оставит достаточно денег, чтобы у нее больше не было нужды на кого-то работать.

Рене размечтался, как можно мечтать только когда тебе восемнадцать лет, и промечтал всю дорогу до Айль де Оранжа. Он напрочь забыл, что у него на шее висит куча обязательств и перед своей собственной командой, и перед конвоем, и перед теми, кому он подрядился доставить груз. Что после Айль де Оранжа ему придется идти не на Бельфлор или Хайрок, а на Омори, выгружать какао. После Омори на Коста-Синистру, а после Коста-Синистры на тот самый Чактча за сокровищами, которые нужны не только ему, но еще и Белтропу на его жутком мановаре. Мысли о том, что Лулу будет подвергаться рядом с ним опасности, даже не пришли Рене в голову. Так же как и те, что ей придется проболтаться на корабле немало времени, прежде чем она получит свой хороший домик. Рене мечтал, строил воздушные замки и весь извелся от нетерпения, пока дождался, когда «Афина» причалит к знакомой пристани.

Как только все три корабля, «Афина», «Одиссей» и «Касатка», наконец-то бросили якоря в порту Айль де Оранжа, Рене первым делом подозвал к себе Шныря и приказал:

— Значит, так. Пока наши разгружаются, сбегаешь в поместье месье Тульона, вернее, покойного месье Тульона, вернее, бывшее поместье месье Тульона… Тьфу ты, черт, запутался! — Рене вдруг разволновался непонятно от чего. — В общем, этот Тульон недавно сдох, а ты меня понял, Шнырь!

Тот радостно оскалился.

— Конечно, понял, капитан, как не понять!

— Так вот, возьмешь деньги, я тебе дам, и купишь там у них чего-нибудь, ну хоть того же кофе пару мешков, скажи, что по всему острову молва идет, какой у них хороший кофе. — Это, кстати, была чистая правда. Покойный Тульон обожал свой кофе и трясся над кофейными кустами, как над детьми.

— Сделаю, капитан!

— А между делом узнай, где сейчас находится Лулу, она раньше была служанкой в доме месье Тульона. Мулаточка, хорошенькая такая, улыбчивая, волосы черные, кудрявые, в переднике всегда, — смущаясь и надеясь, что Шнырь этого не заметит, описал Рене свою тайную возлюбленную. — Так вот, если она в поместье, делай что хочешь, но найди возможность перекинуться с ней парой слов, понял?

— Понял, — кивнул Шнырь. — А что ей сказать-то?

— Скажи, что ей передает привет Рене. Что он теперь капитан и очень хочет, чтобы она пришла сегодня ночью на старое место. Запомнил?

— Запомнил, давай деньги. — Шнырь протянул руку за золотом, одновременно поворачиваясь, чтобы бежать к сходням.

Рене достал из кармана несколько золотых.

— Держи, — высыпал их в грязную ладонь Шныря. На секунду сжал ее в своей руке. — Сделай все, как надо, приятель, и я этого не забуду!

— Да ладно тебе, капитан! — отмахнулся юнга, застучав босыми пятками по палубе. — Что мы, не люди, что ли?

Рене не удержался, рассмеялся ему вслед и пошел следить за разгрузкой. На берег он спускаться пока не собирался, вдруг кто-то узнает. Лучше попозже, когда стемнеет и когда Шнырь принесет хорошие новости.

Шнырь вернулся через пару часов, когда Рене уже вконец извелся и даже всерьез собрался прибить поганца. Ну где можно так долго шляться? До поместья всего полчаса, если бегом, конечно.

Но стоило Шнырю взбежать по сходням на «Афину», как все было забыто и прощено.

— Ну что? — сгорая от нетерпения, бросился к нему Рене. — Нашел?

— Нашел, нашел, — тяжело дыша, видно, и правда бежал всю дорогу, сказал Шнырь.

— Как она? С ней все в порядке?

— Да нормально! — Юнга согнулся пополам, пытаясь выровнять дыхание.

— Что она сказала?

— Сказала, что придет. Капитан, а кофе я правда купил! Скоро привезут на подводе, хозяйка обещала! Вот деньги, которые остались! — Он залез в карман и вытащил оттуда горсть серебра.

— Не надо, оставь себе, — отмахнулся Рене. — За работу. Лучше расскажи мне, где ты ее встретил?

— Кого? Твою мулатку? — непочтительно переспросил Шнырь. — В большом доме, где же еще! Я сразу туда пошел. Меня пытался остановить какой-то разряженный павлин, но я сказал, что мне нужен кто-нибудь из хозяев по очень важному и срочному делу. Меня провели на кухню, тут-то я и увидел твою мулатку. Ее повариха все время ругала: Лулу, ты то не так сделала, да Лулу, ты это не туда положила, а она все отмалчивалась. Но я бы все равно догадался, что это она, даже если б повариха не называла ее имени! Потом пришла хозяйка. Сначала тоже поругалась, что я ее отвлекаю по пустякам, но я так расхваливал ее кофе, что она успокоилась и подобрела. Рассказала мне про своего покойного мужа, про то, что лучше него никто не мог ухаживать за кофейной плантацией. Потом мы с ней договорились насчет цены, и она ушла приказать, чтобы мне насыпали самого лучшего. А повариха как раз тоже выглянула в соседнюю комнату, чтобы еще на кого-то поругаться, и я успел шепнуть мулатке, что ты велел. Она только и сказала, что согласна, а потом вернулась повариха, за ней хозяйка, и мне пришлось уйти.

— А как она выглядела? — продолжал допытываться Рене.

— Да как выглядела? — недоуменно почесал голову Шнырь. — Нормально так выглядела. Девка как девка.

— Да нет, я не об этом! Грустная она была? Или нет?

— Не знаю, — пожал плечами юнга. — Извини, капитан, не заметил. Смеяться не смеялась, это точно. Да и не улыбалась почти.

— А как ты думаешь, — не унимался Рене, — обрадовалась она, когда ты сказал обо мне? Вспомнила она вообще про меня?

— Да вроде вспомнила, — снова почесал в затылке Шнырь. — А обрадовалась… Не было у нее времени радоваться, повариха быстро вернулась. Слушай, пойду я, а, капитан? Жрать хочу, как собака!

— Ладно, иди.

Рене отпустил его с большой неохотой. До вечера оставалось еще много времени, а поговорить о Лулу больше было не с кем, и от этого часы ожидания потянулись еще дольше.

Закончилась разгрузка, и получивший бочки с вином торговец принес на «Афину» деньги за доставку. Забрав золото, Рене приказал боцману немедленно собрать команду.

Когда через две минуты тринадцать секунд пираты выстроились на палубе, молодой капитан, пряча часы во внутренний карман камзола, объявил:

— В награду за хорошую службу я отпускаю всех погулять на острове до вечера! Отплывем, когда стемнеет, не раньше. Но и не позже! Поэтому чтобы к восьми часам все были на корабле, ясно? Опоздавших ждать не будем, уйдем без них, и пусть не обижаются.

Это объявление толпа пиратов встретила радостным гулом. Никто не возражал против того, чтобы оказаться на берегу, промочить горло стаканчиком доброго рома, хорошо пожрать, а может, и близко пообщаться с какой-нибудь милашкой. Рене тем временем подозвал одного из матросов и велел ему сбегать на корабли сопровождения, сказать Ансервиллю и Лесопилке, чтоб пока не дергались, о времени отплытия им сообщат дополнительно. Тот кивнул и убежал, а к Рене подошел Хвост.

— Ты чего это задумал? — подозрительно глядя на своего капитана, спросил он.

— Да так. — Рене не хотелось, чтобы чистый образ его Лулу осквернила хотя бы тень циничной насмешки, на которые был горазд его приятель.

Он уже хотел уйти, но Хвост остановил его:

— Э нет, капитан, так не пойдет! А ну колись, чего ты забыл на этом треклятом острове?

— Что надо, то и забыл! — огрызнулся Рене. — Ты как с капитаном разговариваешь?

— Как надо, так и разговариваю! — парировал тот, железными пальцами сдавливая ему плечо. — Ты думаешь, я не помню, что именно отсюда ты прибежал к нам под шлюпку? Остальные не знают, но меня-то не проведешь. Ты еще потом загонял нам, что своего хозяина прибил. Признавайся, мальчишка, мстить кому-то собрался?

Мстить? Рене чуть не расхохотался. За месяцы унизительного рабства он уже отомстил хозяину так, что дальше некуда. А за вынужденное путешествие на другой конец света месть еще впереди. Хотя то, что он собирается забрать у наследников месье Тульона Лулу, тоже, наверное, можно считать местью. Он почти полгода пахал здесь как проклятый, должен же он получить свое вознаграждение!

— А если и мстить, то что? — с вызовом поинтересовался Рене.

— А то, что я с тобой пойду, — мрачно глядя на него, пообещал Хвост. — Влезешь куда-нибудь — нам всем потом расхлебывать!

— Только попробуй! — ощетинился Рене, которому Хвост совсем не был нужен во время разговора с Лулу. — Это мое дело, понял?

Он резко дернул плечом, вырываясь из цепких пальцев пирата, и пошел к себе. До вечера еще оставалось чертовски много времени. Можно и поспать пока, если получится.

Как только стемнело, Рене, воровато озираясь по сторонам, вышел из своей каюты и поднялся наверх. На палубе было тихо. На носу негромко переговаривались вахтенные, среди которых глухо рокотал голос боцмана. Хвоста, к счастью, нигде не было видно, да и слышно тоже. Стараясь остаться незамеченным, Рене осторожно проскользнул к сходням, быстро сбежал вниз и растворился в наступающих сумерках.

До поместья он добрался быстро, ноги сами донесли его куда нужно. Там почти, ничего не изменилось. Так же в темноте возвышался белой громадой господский дом, так же светился крошечными огоньками окон рабский барак, так же всхрапывали лошади в конюшне и похрюкивали свиньи в свинарнике. Рене мельком пожалел, что нет возможности незаметно вызвать сюда кого-нибудь из его товарищей по рабству — Матье, Мишеля или, на худой конец, Сержа. Может, они тоже захотели бы удрать из поместья куда подальше. На их месте Рене не колебался бы ни минуты. К сожалению, такой возможности у него не было. Сунуться в барак было верной гибелью, его узнают мгновенно, и тогда прощай не только Лулу, но и свобода, а может, и жизнь. К этому Рене готов не был и потому благоразумно отправился за конюшню поджидать свою мулаточку. Правда, устроился он на сеновале все-таки таким образом, чтобы видеть дверь рабского барака. Мало ли, вдруг повезет?

К большому удивлению Рене, ждать Лулу пришлось недолго. На этот раз она появилась сразу, как только в господском доме погасли окна, хотя раньше ее приходилось дожидаться по несколько часов. Ночи стояли темные, и Рене не видел, как она пришла, пока она не окликнула его неуверенным шепотом:

— Рене? Рене, ты здесь?

Он тут же скатился со стога сена и бросился к ней.

— Лулу!

Остановился в шаге, боясь прикоснуться. Вдруг испугается и убежит? Нет, надо сначала уговорить уехать, а потом уже лезть обниматься. Он даже спрятал за спину руки, которые так и тянулись к ней. Рано еще, рано.

Но Лулу развеяла все его опасения, со слезами бросившись ему на шею.

— Рене! Где ты был так долго? Я боялась, что больше тебя не увижу!

Рене с облегчением обнял ее. Слава богу, не забыла. Даже скучала, что вообще замечательно.

Лулу так крепко прижималась к нему, и от нее так знакомо пахло, что у Рене голова пошла кругом. Он наклонился и начал целовать ее шею, уши, волосы на затылке. Хотелось найти губами губы, но лицо она прятала у него на груди, и Рене решил с этим повременить.

Нет, нужно немедленно увозить ее отсюда. Немедленно.

— Лулу, как ты здесь? — осторожно спросил он.

Она пожала плечиком, всхлипывая и вытирая слезы.

— Да никак. После того случая… ну, когда умер месье Тульон, со мной почти никто не разговаривает. Сплетничают. Говорят, что я шлюха, и у меня было свидание с любовником, иначе зачем я ночью во двор пошла?.. Хозяйка вообще волком смотрит, как будто это я убила ее мужа. Странно, что она еще держит меня в доме, а не отправляет на плантации.

— Понятно. Но тебя не бьют? Не обижают?

— Да нет, — она покачала кудрявой головкой, — не бьют и не обижают. Но иногда кажется, что лучше бы высекли, чем смотрели, как сейчас!

Рене понял, что пора брать быка за рога.

— Лулу, милая, скажи мне, а ты хотела бы уехать со мной?

Она снова всхлипнула и шмыгнула носом. Такая возможность явно не приходила ей в голову.

— Куда? — Она задала вопрос таким безнадежным голосом, как будто, кроме Айль де Оранжа, на свете не было других земель.

— Да куда-нибудь! На Бельфлор, на Тендейлз, на Хайрок. Куда захочешь! Я теперь капитан, у меня есть деньги, есть корабль. Я могу зарабатывать, ты не будешь ни в чем нуждаться. Купим домик, ты будешь меня ждать, а я всегда возвращаться. Хочешь? Скажи мне, хочешь?

Она перестала плакать, только всхлипывала.

— Но как же? Я же рабыня…

— Я тоже был рабом! — резко возразил Рене. — Поедем со мной, Лулу, — попросил он, снова зарываясь носом в ее волосы. — Я так скучал! Я буду заботиться о тебе!

Лулу что-то возражала, но он уже не слушал. Никогда еще поцелуи не доставляли ему такого удовольствия. Ее мокрые от слез щеки, нежные пухлые губы… Рене почти забыл, где он находится, совершенно забыл об осторожности и не заметил полоску света, приближающуюся со стороны двора.

И напрасно, потому что от поцелуев его внезапно отвлек пронзительный женский визг:

— Вот она!!! Вот она, шлюха! Держите ее! Я знала! Я знала, что она лжет! Потаскуха!!! Хватайте их, я хочу видеть, как ее повесят!

В нескольких шагах от них, у угла конюшни, стояла мадам Тульон, растрепанная и в ночной сорочке, держа перед собой масляную лампу. Из-за ее спины выскочили сразу пять человек и побежали к Рене.

Он едва успел оттолкнуть Лулу в стог сена, как его сбили с ног, не дав даже вытащить оружие. Но не на того напали. Извернувшись, он всадил одному нож в икру, второго ударил пяткой по голени и тут же оказался на ногах. Резким движением выхватил саблю и сразу же рубанул ею самого быстрого из лакеев. Тот завопил, выронил оружие, упал на колени и, держась за поврежденную руку, повалился на землю. Слабак! — мельком подумал Рене, отбивая неуклюжий удар еще одного лакея. Любой из его ребят полез бы в драку с такой раной.

— Убейте его!!! — снова завизжала мадам Тульон, поднимая лампу повыше. — Это он убил моего мужа!!!

Почти безумная от злости, она была похожа на ведьму, только метлы не хватало.

Лакеи послушались хозяйку и стали теснить Рене, навалившись втроем. Отбиваясь, Рене заметил, что вооружены они чем попало. У одного старая шпага, у другого неизвестно откуда взявшаяся в поместье алебарда, а у третьего вообще кухонный тесак. Наверное, не ожидали сопротивления и планировали зарезать его, как рождественского гуся. Не получилось, гусь не захотел добровольно ложиться под нож, да и вояки из лакеев, честно говоря, были еще те. Рене был уверен, что будь у него немного времени, и он разделался бы со всеми, но беда заключалась в том, что времени у него как раз не было. Вдова месье Тульона визжала так, что лопались барабанные перепонки, и глупо было надеяться, что ее не услышат в рабском бараке или в доме надсмотрщиков. А надсмотрщики и вооружены получше, да и с оружием обращаться умеют. Рабы вообще прибегут целой кучей, попробуй отбейся.

Неожиданно со стороны свинарника вынырнула группа из нескольких человек, увидеть которых здесь Рене ожидал меньше всего. Это были ребята из команды во главе с Хвостом.

— Ну что, капитан, допрыгался? — зло поинтересовался нарушивший приказ Хвост, насаживая на саблю лакея, у которого была алебарда.

Резко оттолкнул его, высвобождая оружие. Остальные лакеи, увидев, что ситуация изменилась не в их пользу, попытались убежать, но были быстро убиты подоспевшими пиратами. Крик мадам Тульон оборвался, теперь она с ужасом смотрела на приближавшихся к ней незваных гостей. К сожалению, удача сегодня была на ее стороне, потому что в этот момент со двора послышались крики, и у нее за спиной вдруг появилась целая вооруженная толпа, настроенная весьма решительно. У многих в руках были факелы, и в тесном проходе сразу стало светло, как днем.

Пираты сгрудились вокруг Рене, Хвост скомандовал:

— Уходим!

Все повернулись в сторону свинарника, чтобы идти той же дорогой, что и пришли. Однако их капитан был другого мнения.

— Лулу! — крикнул он, вглядываясь в темноту сенника. — Лулу, иди ко мне!

Та выскочила на свет, оглянулась на хозяйку, окруженную надсмотрщиками, на пиратов…

— Лулу, быстрее! — рявкнул Рене, и она сорвалась с места и побежала к нему.

И тут произошло сразу несколько событий. Хозяйка, увидев, что добыча ускользает, снова завизжала:

— Держите ее! Шлюха! Шлюха!!!

Надсмотрщики, которые, оказывается, медлили потому, что заряжали пистолеты, дали залп. Пираты шарахнулись в разные стороны, Лулу упала как подкошенная, а со стороны двора раздался крик:

— Пожар! Горим!!!

Рене бросился к Лулу, пираты бросились к Рене.

— Лулу! Лулу!!! — Рене приподнял ее, холодея от ужаса, что ее убили.

Она застонала, и Рене в первый раз в жизни был счастлив услышать этот звук. Ничего, стонет — значит, жива. Он поднял ее, прижимая к себе и стараясь не замечать, как промокают от ее крови рукава камзола.

— Аулу, только не умирай! Пожалуйста!

Кто-то из пиратов выхватил ее у него из рук. Рене пытался сопротивляться.

— Не надо, я сам понесу!

Но ему не дали. Нет, ее не бросили в грязи возле свинарника на расправу хозяйке. Меняясь, пронесли какое-то расстояние, а потом сломали пару длинных палок, набросили на них плащ и быстро соорудили носилки. После этого со всей возможной скоростью помчались на корабль. Может, кто-то их и видел во время этого сумасшедшего бега и даже смог бы догнать (с носилками в руках особо не побегаешь), но проделать это никто не решился.

Взбегая по сходням, Рене закричал:

— Отдать швартовы! Уходим!

Этого приказа ждали, и потому все было проделано быстро. Корабль дрогнул под ногами, отходя от пристани, и Рене перевел дух. Только теперь он вспомнил об Ансервилле и Лесопилке, но о них, оказывается, было кому подумать и без него. Их корабли тоже плавно отчалили, развернулись и последовали за «Афиной», как псы за хозяйкой.

 

Глава 11

— Я сожалею, Рене. — Жиль мыл руки в медном тазике, и вода в нем постепенно становилась все более и более красной. Цвета крови Лулу. — Ничего нельзя было сделать. Сам понимаешь, несколько тяжелых ранений, да еще потеря крови… Как она вообще дожила до утра, непонятно.

Рене сидел на табуретке в комнате Жиля и тупо смотрел на его кровать, где лежало тело Аулу. Он сам ее сюда принес и положил, уверяя и ее, и всех, и себя в первую очередь, что Жиль все заштопает, и все будет в порядке. Подумаешь, останется несколько шрамов. Шрамы — это же ерунда, шрамы — это ничего. А что кровь из его мулаточки все лилась и лилась, так это же тоже обычное дело. Кровь из ран всегда течет.

И теперь он молча сидел на табуретке и смотрел на неподвижно лежавшую на кровати Лулу. На холщовой сероватой простыне, которой Жиль ее накрыл, постепенно проступали красные пятна. Это ее простенькое платье было настолько пропитано кровью, что теперь отдавало ее грязной серой холстине.

Чтобы не видеть этого, Рене закрыл глаза и запустил пальцы в спутанную шевелюру.

Ну не могла Лулу так поступить с ним. Уйти, когда они только-только встретились.

На его плечо опустилась рука Жиля.

— Прости, Рене. Я ничего не мог сделать.

Рене не прореагировал, и рука убралась. Жиль загремел склянками, по комнате поплыл резкий запах его фирменного успокоительного.

— На, выпей, тебе сейчас нужно.

Рене оттолкнул его руку, не открывая глаз.

— Нет.

— Выпей! — настойчиво сунул ему под нос стакан Жиль. — И убирайся отсюда! Я сам все сделаю!

— Делай, — согласился Рене, отталкивая тем не менее стакан. Он с трудом представлял, как у него получится зашивать парусину на теле Аулу. Как станут постепенно исчезать под грубой тканью ее ноги, бедра, живот, грудь, шея, лицо, а он будет водить иголкой туда-сюда и продолжать сцеплять края парусины крупными кривыми стежками. С Сиплым у него это получилось, но вот с Лулу…

Жиль вздохнул, убирая стакан.

— Ну, как знаешь.

Поставил стакан на стол, взял из железной коробки толстую иголку, вдел нитку. Потом подошел к Лулу, небрежно и неаккуратно завернул ее в простыню и начал шить.

Рене стало нехорошо.

— Надо было хоть обмыть ее, а то в крови вся, — глухо сказал он, пытаясь отогнать дурноту.

— Ничего, не барыня, в море отмоется, — равнодушно отозвался Жиль.

Рене не обмануло это показное равнодушие, он знал, как переживает Жиль, когда теряет очередного пациента. Но хоть равнодушие и было показным, оно бритвой прошлось по нервам Рене. Лулу этого не заслужила.

Не очень соображая, что он делает, он вытащил саблю и направил ее на Жиля.

— Не смей так говорить о ней, ублюдок. Извинись, или я тебя убью!

Жиль удивленно поднял брови, потом резко вскочил, схватил табуретку и швырнул ее в Рене. Тот, не ожидая от друга такой подлости, еле успел отмахнуться. Сильно ушиб запястье и на мгновение совсем перестал чувствовать руку. Этого мгновения Жилю хватило, чтобы схватить своего бывшего ученика, вывернуть локоть и прижать к стенке.

— Эх, Рене, Рене, что же ты делаешь? — тихо спросил он, без особых усилий удерживая бьющегося о стенку мальчишку.

От этих слов Рене будто прорвало. Путаясь и захлебываясь, перескакивая с одного события на другое, он начал рассказывать, какой была Лулу, как она заслуживала всего самого лучшего и как несправедливо, что вместо этого ее теперь будут жрать рыбы. Как это погано и как мерзко, что такое вообще случается на белом свете. Рене орал, выплевывал мат и проклятия, грозил неизвестно кому страшными отвратительными карами, а в заключение позорно разрыдался на плече у Жиля. Тот дал ему выплакаться, а потом чуть ли не силой влил в него приготовленное ранее успокоительное. Усадил на ту самую табуретку, которую в него бросал, и вернулся к прерванному занятию.

Рене, частью из-за взрыва эмоций, а частью из-за принятого лекарства, впал в тупое безразличие. Больше не пытался указывать Жилю, что делать, только молча наблюдал, как он то поднимает руку вверх, вытягивая нитку, то опускает ее вниз, делая стежок. А потом незаметно для себя отключился. Последнее, что он помнил, был стремительно приближающийся пол каюты Жиля.

— Эй, капитан, вставай!

Рене очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Глаза почти не открывались, пришлось долго тереть, а когда открылись, взгляд с трудом сфокусировался на стоявшем перед кроватью юнге.

— Ты, это, не серчай, что бужу, но там тебя наши зовут! Говорят, вроде Белтропа видели!

— Что? — Рене подскочил, и его тут же повело в сторону. Голова была просто чугунная.

Он схватился за край кровати и осмотрелся, стараясь не слишком вертеть головой. Было светло, значит, еще день и провалялся он от силы часа три-четыре, если не меньше. Слава богу, находился он в своей собственной каюте и на своей кровати, а не на той, в каюте Жиля, где умерла Аулу. При мысли о ней Рене почувствовал глухую боль, но не дал ей воли, задавив в самом зародыше. Потом.

— Давно его заметили?

— Не, — мотнул лохматой головой Шнырь. — С полчаса назад. Сначала думали, может, не он. А потом решили, что пора тебя будить. У нас там Лесопилка в гостях.

Да, надо идти. Рене попробовал встать. Ничего, ноги держали. К счастью, он был одет, наверное, Жилю было недосуг раздевать вырубившегося капитана. Да и слава богу, потому что Рене с трудом представлял себе, как бы он сейчас попадал ногами в штанины.

— Эй, Шнырь! — хрипло обратился он к стоявшему перед ним юнге. — Сгоняй к Жилю, принеси мне чего-нибудь… — Рене запнулся, не зная, как объяснить, что ему нужно что-то бодрящее после того успокоительного пойла. — Ну, в общем, он поймет!

— Ладно! — Шнырь кивнул и скрылся за дверью.

На палубе наблюдалось некоторое оживление, которое Рене заметил, несмотря на туман в голове. В основном народ толпился у правого борта и пялился в синюю даль, передавая из рук в руки несколько подзорных труб. Лесопилка стоял в некотором отдалении от команды, рядом с Марселем и Грешником Марком, тоже глядя в длинную черную трубу и изредка отпуская какие-то замечания. Похоже, эти двое грамотно взяли его в клещи, чтобы не отирался среди команды и не услышал то, что не предназначено для его ушей. К ним-то Рене и направился.

Первым его заметил Грешник.

— А, капитан! — Пират раздвинул губы в широкой ухмылке, показывая почерневшие от табака зубы. — Иди-ка сюда, полюбуйся!

Рене подошел, поздоровался с Лесопилкой и взял у Грешника трубу.

— Это точно он? — спросил он, наблюдая за передвижением мановара, кажущегося огромным даже на таком расстоянии.

— Он, он! — радостно оскалился Грешник. — Кто ж еще? Видишь, как корма задрана?

— Давно за нами идет?

— Где-то с час, не меньше, — вступил в разговор Лесопилка. — Я заметил его еще во время обеда.

— Какая у него скорость? — поинтересовался Рене, не убирая трубы от глаза.

— Ты хочешь спросить, максимальная? — уточнил Марсель. — Хорошая у него скорость. Не меньше одиннадцати узлов, а может, и больше, если налегке. Если бы захотел догнать — догнал бы.

— Но не догоняет, — задумчиво констатировал Рене.

— Точно, не догоняет, — согласился Грешник. — Значит, не хочет.

— Послушай, Марсель. — Рене наконец опустил трубу и повернулся к своему первому помощнику. — Ты бы занял чем-нибудь команду, что у нас, делать больше нечего, чем на палубе отираться?

— Слушаюсь!

Под удивленным взглядом Рене первый помощник встал по стойке «смирно», после чего бегом отправился выполнять приказание. Странно, раньше отвечал на приказы презрительной ухмылкой и шел их выполнять не торопясь, вразвалочку. Наверное, это из-за гостя, решил Рене. Не хочет ударить в грязь лицом.

Уже через несколько минут на палубе не осталось никого лишнего, и даже Грешник тоже ушел, отговорившись какими-то делами.

Некоторое время Рене с Лесопилкой простояли молча. Юный капитан не очень представлял себе, о чем с ним разговаривать, и временами бросал косой взгляд на стоявшего рядом пирата. Честно говоря, Рене чувствовал себя не слишком уверенно. Рядом с ним находился настоящий капитан, до которого Рене было еще расти и расти. Кроме того, Лесопилка вызывал уважение сам по себе. Его грубое и обветренное лицо совсем не походило на кусок мяса, как у многих знакомых Рене, а взгляд близко посаженных светлых глаз был острым и умным. Было бы жаль потерять такого союзника из-за неловко сказанного слова. А вероятность этого была очень велика, потому что в голове у Рене по-прежнему стоял туман.

Пока юный капитан колебался, его опытный коллега решил не тянуть кота за хвост.

— Здорово ты их, — наблюдая за беготней матросов по палубе, небрежно заметил он. — Я слышал, что команда тебе досталась после Каракатицы, а он всегда набирал себе отребье. Никогда бы не подумал, что они пойдут за таким пацаном, как ты. Уж не обижайся, Резвый!

— Да чего на правду обижаться, — откликнулся Рене. — Сами выбрали, я их за язык не тянул. Я сам удивился. Но дергать себя за веревки не позволю. Пусть теперь или слушаются, или ищут себе другого дурака.

— Да, судя по тому, как они перед тобой бегают, менять капитана они пока не намерены.

— Ага, вот именно, что пока, — криво усмехнулся Рене. — А бегают они, кстати, не передо мной, а перед тобой, Хьюго. Наверное, почуяли настоящего капитана. — Рене решил, что не умрет, произнеся комплимент, а гостю будет приятно.

— Ну-ну, не льсти мне, — снисходительно усмехнулся Лесопилка, — мал ты еще в такие игры играть! Лучше расскажи-ка мне, друг ты мой Резвый, из-за чего это ты с Белтропом сцепился?

— Я не играю в игры, — возразил Рене. — Я действительно думаю, что как капитан в подметки тебе не гожусь, и надо быть просто полным идиотом, чтобы этого не понимать. А с Белтропом у нас вышло небольшое недоразумение. Прицепился ко мне из-за ерунды, ну ты же знаешь нашего Белтропа?..

Рене не стал продолжать, понадеявшись, что Лесопилка сам придумает подходящее объяснение. В семинарии такой ход иногда срабатывал.

— Я-то нашего Белтропа знаю, — усмехнулся пират, с любопытством поглядывая на Рене, — а вот знаешь ли его ты, это вопрос. Потому что если бы знал, то не стал бы ссориться с ним даже из-за мелочи!

— Да это он на меня наехал! — почти искренне возмутился Рене. — Хотя нет, вру, сначала все-таки я на него, — вынужденно признал он, вспомнив про Беатрис. — Но я тогда даже не знал, кто он такой!

— А ну-ка, ну-ка, расскажи! — потребовал Лесопилка, предвкушая забавную историю.

Рене с удовольствием поведал ему о своей первой стычке с Белтропом, причиной которой послужила прекрасная мисс Шарп, втайне надеясь отвлечь этой байкой Лесопилку от более подробных расспросов. Уж что-что, а байки травить Рене умел не хуже Хвоста.

Когда он закончил, старый пират хохотал, как мальчишка.

— Не может быть, парень! Прямо шпагой в рожу, и «извинись немедленно перед мисс Шарп», да?

Лесопилке история очень понравилась, он несколько раз переспрашивал и уточнял, как все происходило, и каждый раз хохотал до слез, причем в буквальном смысле. Рене видел, как он несколько раз вытирал глаза тыльной стороной ладони.

— Ох, ну, парень, ты даешь, — наконец-то, отсмеявшись, сказал он. — Надо же, взялся защищать доброе имя рыжей Беатрис, да еще от кого? От Белтропа! Святые угодники, надо же было додуматься! Тебя оправдывает только то, что ты не знал, кто он такой, иначе тебя можно было бы назвать самым крупным идиотом в Карибском море!

— Честно говоря, — сам от себя не ожидая, выдал Рене, — я и сейчас поступил бы точно так же. Это подло — так оскорблять женщину.

— Как — так? — Лесопилка уставился на него с искренним интересом.

— А вот так! — отрезал Рене. — Называть ее шлюхой, сукой, б…ю. Это все равно что унижать ее не за то, что она сделала, а за то, что женщина! — Рене запнулся. — Черт, не знаю, как объяснить! Понимаешь, мы все вышли из женского чрева, и сказать такое — это все равно что плюнуть в лицо своей матери. На первый взгляд круто, а на самом деле подло.

— Хм… теперь я, кажется, понимаю, почему твоя команда скачет перед тобой на задних лапках, — задумчиво произнес Лесопилка, разглядывая Рене, как будто впервые увидел. — Ты из тех, кто отдаст жизнь за принципы. Такие ведут за собой, даже если не хотят.

— Да не за мной они идут, а за золотом! — поморщился Рене. К тем, кто готов сгореть на костре за убеждения, он себя не причислял ни в коей мере. Он уже жалел, что у него вырвались эти слова насчет женщин. Это все из-за смерти Лулу и из-за проклятой головной боли. Не болела бы, может, сказал бы что-нибудь умное. — Если бы у меня не получалось добывать презренный металл, хрен бы они за мной пошли!

— Ну не скажи, — возразил тот. — Золото золотом, а характер — характером. Только, парень, неужели ты действительно думаешь, что женщины — это ангелы во плоти? Я тебе по-дружески советую, выкинь это из головы, иначе влипнешь в такое!.. — Лесопилка наклонился к Рене и прошептал ему в лицо: — Скажу тебе по секрету, иногда среди них попадаются настоящие ведьмы!

У Рене от раздражения заходили желваки на скулах.

— Ты меня за дурака держишь, Хьюго? Я не говорил, что они ангелы! Бывают и дуры, и ведьмы, — Рене вспомнил мадам Тульон, растрепанную, злобную, визжащую, как свинья на бойне, — и убийцы, и шлюхи тоже бывают. Но всех-то зачем унижать? — По контрасту он теперь вспомнил покойную мать, Лулу, кузину Селесту. — Есть и те, которые этого не заслуживают!

— Ладно, — Лесопилка решительным жестом опустил ладонь на обшивку борта, — вижу, что тебя не переубедишь. Бог с ними, с женщинами, с Белтропом и с Беатрис Шарп. Давай лучше обсудим, что нам теперь делать.

Рене облегченно выдохнул. Выстраивать словесные конструкции становилось чем дальше, тем труднее. На женщинах он окончательно иссяк и совершенно не представлял, чем ему дальше загружать Лесопилку. Однако плохо ли, хорошо ли, но у него получилось отвлечь старого пирата, и тот не задал самого важного вопроса. Из-за чего конкретно гоняется за «Афиной» Белтроп? Этого Рене очень не хотел. Во-первых, опять пришлось бы врать и увиливать, а во-вторых, этот вопрос означал бы, что Лесопилка кое-что знает про индейскую карту. А такая осведомленность могла очень дорого обойтись Рене и его команде. Поэтому он с готовностью согласился на предложение сменить тему разговора.

— Мы ведь сейчас идем на Омори, так? — зачем-то уточнил Лесопилка.

— Так, — кивнул Рене, недоумевая, зачем Лесопилке понадобилось спрашивать о том, что и так знали все пираты на их трех кораблях.

— А потом до Коста-Синистры, и там расходимся в разные стороны?

— Ну да, — снова кивнул Рене. Маршрут был нарочно составлен им так, чтобы к концу оказаться как можно ближе к Чактча и лишний раз не таскаться туда-сюда.

— И нас почему-то преследует Белтроп? — хитро ухмыльнулся Лесопилка, наблюдая за реакцией своего молодого коллеги.

Тот, для которого любое упоминание о Белтропе было как серпом по одному месту, ожидаемо напрягся.

— Да, преследует.

— Да и пусть преследует, — великодушно разрешил Лесопилка. — Нападать сразу на три корабля он не дурак. Хоть мановар у него и хорош, а сразу трое и ему ввалить могут так, что мама не горюй. Больно накладно получится, даже ради мести. Да и не поймут его ребята. Мстить такому, как ты, это себя не уважать. Ты уж не сердись, Резвый, но как есть, так и говорю.

— Да ладно, — кисло улыбнулся Рене.

Ему уже давно надоело, что как капитана его ни во что не ставят. Да, молодой, да, делает глупости, но интересно было бы узнать, где эти критики сами находились, когда были в таком же возрасте? Хорошо, если служили юнгами и им доверяли драить палубу. А скорее всего даже и моря-то не нюхали. Так что нечего тут… Хотя, надо признать, в некоторых случаях такое пренебрежительное отношение бывало даже выгодно. Как, например, сейчас.

Рассуждения Лесопилки тем не менее несколько успокоили Рене тем, что заронили в голову здравую мысль, что Белтропу и впрямь не с руки нападать на него, когда рядом идут два корабля сопровождения. Потому что Рене нужен ему живым и относительно здоровым, чтобы забрать карту. А это означало, что Белтропу был выгоден быстрый абордаж, но никак не полноценное сражение с тремя кораблями, чреватое риском потопить «Афину» и потерять ценную карту. То, что карта действительно ценная, Рене теперь нисколько не сомневался. Поперся бы Белтроп за никчемным куском пергамента, ага.

— Так вот, что я хочу сказать, — продолжил Лесопилка, — даже если мои рассуждения не верны и Белтроп набросится на тебя, как собака на кость, то все равно, я считаю, что этот момент он выберет не раньше, чем мы уйдем с Омори.

— Почему? — не понял Рене. — Какая разница, что сейчас, что потом?

— Для нас — никакой, мы как шли втроем, так и пойдем. А ему есть. Вдруг у тебя денег не хватит дальше нас за собой тащить?

— Да, логично, — вынужден был согласиться Рене. — Значит, до Омори спим спокойно?

— Да, можно и поспать, но лучше бы этого не делать, — как-то неопределенно заметил Лесопилка.

— То есть?

— То есть в нашей цепи есть слабое звено. Ты уверен, что Ансервилль тебя не бросит, как только мы подойдем к Омори? Я понимаю, ты его плохо знаешь, но поверь мне, это не тот человек, на которого стоит полагаться в трудную минуту.

— Наверное, ты прав, — согласился Рене.

Ансервилль сразу ему не понравился, да и Грешник отзывался о нем не слишком уважительно, хотя о предательстве с его стороны Рене как-то не задумывался.

Он вспомнил о предложении Марка сковырнуть Ансервилля и захватить его корабль. Похоже, с его стороны предательство уже налицо. Интересно, Грешник уже начал над этим работать?

— Так вот, у меня такое предложение — продолжил Лесопилка, — этой ночью я беру «Одиссей» на абордаж, провожу Ансервилля по доске, и мы можем не опасаться удара в спину! От тебя потребуется только сотня парней, у меня народу для такого дела маловато. В результате ты получаешь надежный конвой, а я — хороший корабль.

Рене вдруг рассмеялся.

— Послушай, Хьюго, а ты ведь с самого начала положил глаз на «Одиссей», верно? Не отвечай, я сам знаю, что положил! Твоя старая лоханка доброго слова не стоит и совсем не подходит такому капитану, как ты!

— Черт, Резвый, за кого ты меня принимаешь? — мгновенно воспылал тот праведным гневом. — Я честный пират и соблюдаю законы! — Впрочем, слишком праведным, чтобы выглядеть натуральным.

— Я тебя принимаю за очень хорошего пирата, — честно ответил Рене. — Не кипятись, я и сам подумывал пощипать Ансервилля к концу плавания, уж больно кораблик у него хорош. Так что тут ты не одинок. — Рене задумался, подсчитывая что-то в уме. — Ладно, раз такое дело, я отдам тебе «Одиссей». Но не бесплатно. Потому что, во-первых, мои ребята будут помогать брать его на абордаж, а во-вторых, Марк уже вовсю обрабатывает команду Ансервилля, и я голову даю на отсечение, что абордаж пройдет легко и приятно. По-моему, я заслуживаю награды, а?

— У меня нет денег, — мрачно сплюнул Лесопилка.

— Я знаю, — кивнул Рене, — но зато у тебя есть твоя лоханка. Давай договоримся так. «Одиссей» стоит тысяч тринадцать-четырнадцать или около того, верно?

— Да.

— А твоей старушке красная цена тысяч восемь, так? — Рене нарочно назвал минимальную цену, чтобы можно было поторговаться.

— Ну ты вообще, пацан, — ожидаемо вызверился на него Лесопилка, — да она у меня еще хоть куда. Ей цена никак не меньше десяти!

— Да какие десять? — в тон ему возмутился Рене. — Она же гнилая, как ржавое ведро! — Тут Рене блефовал. Этот вывод основывался только на том, что он один раз видел, как команда ремонтировала на «Касатке» нос.

— Так все корабли гниют рано или поздно, — слегка стушевался Лесопилка. — Ее чуть подремонтировать, и будет как новая!

— Ладно, пусть будет девять, — предложил Рене.

— Согласен, — кивнул хозяин «Касатки».

— Значит, моя доля от «Одиссея» — это две трети, то есть девять — девять триста, — начал считать будущий барон. Уж это Рене умел, отец в свое время учил его и торговаться, и заключать сделки, считая это не только не зазорным, но и совершенно необходимым для его будущего. «Неужели ты, благородный дворянин, барон, будешь позволять, чтобы тебя обсчитывали какие-то купчишки?» — презрительно спрашивал он Рене, и тот готов был на все, чтобы такого никогда не случалось. Другие дети играли в салочки, а он зубрил математику. — То есть как раз цена твоей «Касатки».

— Резвый, это же грабеж! — возмутился Лесопилка. — Я буду брать «Одиссей», а ты снимешь все сливки!

— Ты будешь брать его с помощью моих ребят! — напомнил Рене. — А они бесплатно работать не привыкли! К тому же там будет бунт!

— Ну, это еще неизвестно! В таком деле никогда не знаешь, как все повернется!

— Хорошо, если кто-то из твоих поранит пальчик при абордаже, я скину тысячу. Устраивает?

— Твою… — выругался Лесопилка. — Черт, Резвый, накинь еще хотя бы тысячу, мне же команде платить и жратву закупать!

— Имей совесть, Хьюго! Ты меняешь свою лоханку на приличный корабль практически без всякой головной боли и еще недоволен! Кроме того, я заплачу тебе за конвой две тысячи, как договаривались. На жратву тебе хватит, а на остальное на таком корабле грех не заработать.

— Почему только две тысячи? А за Ансервилля?

— А почему я должен платить тебе за Ансервилля?

— Но я же буду теперь охранять тебя на двух кораблях!

— Почему на двух? — удивился Рене. — Ты пересядешь на «Одиссея», а «Касатка» перейдет ко мне. Зачем ждать, пока ты ее продашь? Какая разница, чем взять, кораблем или деньгами, если цена одна? Я возьму часть Ансервиллевой команды к себе, добавлю к ним своих ребят, поставлю во главе того же Грешника и посажу их на «Касатку». Пусть шлепают рядом, все надежнее, чем какой-нибудь слизняк под боком!

— Это ты на кого намекаешь, мальчишка? — побагровел Лесопилка.

— Я не намекаю, а прямо говорю, — насмешливо сощурился Рене. — Или ты не согласен, что Ансервилль — слизняк?

— Ну ты и фрукт… — Лесопилка даже задохнулся, не зная, как выразить обуревающие его эмоции. — Тебя кто так торговаться учил?

— Отец, царствие ему небесное, — перекрестился Рене.

— Он был торговец?

— Нет, он был барон. Но торговался лучше любого торговца, этого у него было не отнять.

— Ну, Резвый, ты даешь. — Новость о благородном происхождении Рене совсем выбила Лесопилку из колеи. — Чую, зря я удивлялся, что тебя выбрали капитаном. Далеко пойдешь, парень! Очень далеко!

Рене внутренне перекосился, вспомнив, что такие же слова недавно произнес де Аламеда, когда узнал, что его молодой приятель стал капитаном. Почему-то эта фраза не показалась Рене комплиментом ни тогда, ни сейчас.

— Да не хочу я никуда идти, — недовольно буркнул он. — Я хочу всего лишь вернуться домой, и желательно не с пустыми карманами. Ну так что, ты согласен на мое предложение, Хьюго? По рукам?

Лесопилка на секунду замялся, а потом решительно ответил:

— По рукам, Резвый! Слушай, может, мы как-нибудь с тобой выйдем в море, а? Вместе мы бы таких дел наворотили!

— А почему нет, Хьюго? — Рене улыбнулся, протягивая ему руку. — Любое дело спорится, когда за него берутся друзья!

Они обменялись крепким рукопожатием.

В этот момент Рене окликнули.

— Эй, Резвый!

Он обернулся. В двух шагах от него стоял Хвост и протягивал ему кружку с каким-то дымящимся пойлом.

— Это тебе Жиль велел передать. Держи!

— Главное — вовремя, — пробормотал Рене, принимая кружку. Окликнул Хвоста, который уже повернулся, чтобы уйти. — Хвост, будь другом, позови Грешника, дело к нему есть!

— Ладно, — отозвался тот.

Рене сделал глоток. Поморщился. Вкус был ожидаемо отвратительный.

— А что, Хвост теперь за тобой таскается? — лениво поинтересовался Лесопилка, проводив взглядом удаляющуюся спину Хвоста.

— В смысле? — не понял Рене.

Тот пожал плечами.

— Ну, он же вечно за кем-то таскается. Привяжется к кому-нибудь и таскается. Такой уж человек. Не может сам по себе быть. Ты, наверное, не знаешь, он ведь у меня на корабле начинал, совсем еще мальчишкой. А уже тогда ядовитый был, языкастый. С ним мало кто общаться хотел, пинали все, как собаку. А он все равно то к одному липнет, то к другому. Ну, ребята смекнули, стали над ним подсмеиваться. Поманят, а потом пинка. Смешно было. Из-за того и кличка прилипла подходящая — Хвост.

Рене во время рассказа пристально смотрел на Лесопилку, забыв про кружку в руке. Он словно своими глазами видел, как все это происходило. Как нужен был Хвосту хоть кто-нибудь рядом, а его пинали и посмеивались, и Лесопилка в том числе. Наверное, это действительно было смешно, но Рене отчего-то было совсем не весело. Он вдруг вспомнил, как Хвост начал крутиться возле них с Сиплым после того, как Рене нечаянно помог ему во время абордажа.

— Знаешь что, Хьюго, — тихо сказал он, уже другими глазами глядя на всеми уважаемого капитана. — Ты, конечно, можешь смеяться над Хвостом, если захочешь. Но я тебе тут не компания. Он мне вчера ночью жизнь спас, и я теперь любого, кто захочет его пнуть, чтобы повеселиться, лично на саблю насажу. Так что решай, что для тебя лучше.

— Эй, Резвый, да ты что? — Лесопилка отлепился от борта, на который опирался, и встал прямо. — Из-за Хвоста решил со мной поссориться?

— Я с тобой не ссорюсь. Только и Хвоста в обиду не дам. Он уже доказал, что человек надежный, а тебя в деле я еще не видел. Ты уж не обижайся, Хьюго, — добавил он фразу, которую Лесопилка уже не раз употребил по отношению к нему.

Тот только руками развел от такой наглости.

— Ну ты даешь, Резвый! Убить тебя, что ли? Теперь я понимаю, почему на тебя Белтроп вызверился.

— Попробуй, — милостиво позволил Рене. Он несколькими большими глотками опустошил кружку и поставил ее на пол. От присланного Жилем пойла в голове приятно зашумело, а кровь быстрее побежала по жилам. Вот теперь жить можно. Юный капитан улыбнулся и положил ладонь на рукоять сабли. Может, Лесопилка и сильнее его, но вряд ли резвее, ха-ха. — Только, Хьюго, — честно предупредил его Рене, — даже если у тебя получится меня пришить, живым ты отсюда все равно не уйдешь! К тому же останешься без денег и без нового корабля!

— Да, умеешь ты уговаривать, — недовольно скривился Лесопилка. — Ладно, прощу тебя на первый раз. В конце концов, плевать мне на Хвоста. Хочешь возиться с ним — твое дело. Главное, чтобы нашим общим делам это не помешало.

— Да каким боком это может нам помешать? Не трогай его, и я никогда не пойду против тебя. Оно мне надо?

— Ладно, Резвый, договорились. Вот только ты мне объясни, старому дураку, — задумчиво осматривая юного капитана с головы до ног, медленно проговорил он, — почему получается так, что всегда выходит по-твоему? Я уже начинаю чувствовать себя одним из твоих матросов…

Рене убрал руку с сабли и в недоумении уставился на Лесопилку. О чем это он?

— Эх, Хьюго, — покачал он головой, так и не поняв, что тот имел в виду, — если бы все выходило по-моему, я давно уже был бы дома. Я ответил на твой вопрос? А насчет моих матросов… Если это шутка, то я не понял, в каком месте смеяться.

За разговором они не заметили, как подошел Грешник.

— Зачем звал, Резвый? — спросил он.

— Дело есть, Марк, — повернулся к нему Рене. — Скажи, ты помнишь, как мы с тобой обсуждали, что неплохо было бы скинуть Ансервилля и забрать у него кораблик?

Грешник искоса взглянул на Лесопилку и нехотя кивнул.

— Было дело.

— Ну и как? Ты предпринял что-нибудь?

— Послушай, Резвый, — не выдержал Грешник. Схватил своего капитана за плечо, силой оттащил в сторону. — Что-то не пойму я тебя! — злобно зашептал он ему в лицо. — Ты что, решил меня под монастырь подвести? Зачем при чужом человеке такие вещи обсуждать? Ты знаешь, что за это бывает?

— Не дури, Грешник! — Рене резким движением вырвался из его хватки. — Я потом все объясню! Лучше делай, что я говорю. А Лесопилка в доле, можешь не смущаться.

— Вот как? — с сомнением протянул тот. — Ну ладно, тогда поговорим.

За последующие десять минут Грешник представил полный отчет о происходящем на «Одиссее». По его словам, там все уже было готово к бунту, осталось только поднести спичку, и порох вспыхнет.

— Ну вот сегодня ночью и поднесем, — решил Рене. — Хьюго, ты как?

— Да по мне чем скорее, тем лучше.

— Что, хочется побыстрее получить новый корабль? — понимающе оскалился Грешник.

— Марк! — строго одернул его Рене, предпочитая задавить ссору в зародыше, чем потом расхлебывать последствия. — От нас в помощь Хьюго надо будет выделить полсотни ребят. Ты у нас занимался организацией бунта, давай займись и всем остальным. Покомандуй захватом с нашей стороны!

Грешник, так и не взявший в толк, почему «Одиссей» после абордажа должен достаться именно Лесопилке, угрюмо кивнул.

Они еще некоторое время обсуждали предстоящий абордаж, а потом Лесопилка откланялся и направился к левому борту, возле которого шла прицепленная к «Афине» абордажными крюками «Касатка». Крикнул своим, чтобы подтягивали, те с дружным «Раз-два, взяли!» налегли на тросы, и вскоре борта двух кораблей соединились. Лесопилка легко перепрыгнул к себе, матросы из команды Рене отсоединили крюки, и «Касатка» ушла в сторону.

* * *

В плечо Рене сразу после этого впились костлявые пальцы Грешника.

— Ну а теперь, капитан ты наш сопливый, ты мне расскажешь, какого черта тебе приспичило отдать «Одиссей» Лесопилке после того, как мы уже почти все сделали?

— Марк, — задумчиво посмотрел на него Рене, — помнишь, я обещал команде, что убью любого, кто назовет меня сопляком?

— Что-то не припоминаю такого, — ухмыльнулся Грешник.

— А, это я на «Отваге» обещал, — хлопнул себя по лбу Рене. — Черт, надо и здесь не забыть! А тебе, Марк, я лично это обещаю, понял?

— Понял, — кивнул Грешник, еще сильнее сжимая плечо Рене. — Только если ты сейчас не ответишь на мой вопрос, Резвый, я тебе шею сверну!

— Ладно, объясняю, — сжалился над ним Рене. — Я отдаю Лесопилке «Одиссей» по трем причинам. Первая — он пообещал не бросать нас до самой Коста-Синистры, даже если Белтроп будет наступать нам на пятки. А ты сам понимаешь, иметь во врагах Белтропа захочет не каждый.

— Это хорошо! — одобрил Грешник. — Признаться, я боялся, что они с Ансервиллем оба нас кинут, когда увидят мановар Белтропа.

— Они бы, может, и кинули, но Лесопилке очень хочется корабль Ансервилля, а сам он не справится. За нашу помощь он заплатит своей. А вот почему Ансервилль еще не удрал, я, честно говоря, не понимаю.

— А чего тут непонятного? — хмыкнул Грешник. — Подождет до ночи, тогда и свалит. Только мы-то ждать не будем! — Он потер руки в предвкушении. Абордаж они с Лесопилкой назначили на то время, когда начнет темнеть, чтобы Белтропу не было видно, что происходит. — А вторая причина?

— Вторая в том, что Лесопилка отдает нам свою «Касатку».

— Отдает? То есть? Бесплатно, что ли?

— Почему бесплатно? За нашу помощь при захвате «Одиссея»!

— Так за это же он нас поведет до Коста-Синистры!

— Ну да. И за это же отдаст свой корабль!

— Слушай, Резвый, — задумчиво посмотрел на него Грешник, — ну ты и фрукт. Ты два раза продал ему нашу помощь, а она ведь скорее всего ему даже и не понадобится. Ансервилль так надоел своей команде, что они и сами его уберут. А во время бунта брать корабль — это не работа, а удовольствие!

— Ну и что? Бунт-то тоже мы подготовили! Вернее, ты. Но есть еще и третья причина, по которой я отдал Лесопилке «Одиссей».

— Что, еще и третья?

— Ну да. Понимаешь, у меня появилась идея, как оторваться от Белтропа и по-тихому смотаться на Чактча, пока он будет сторожить нас здесь.

— И как же?

— Слушай сюда. Мы придем на Омори, разгрузимся, а потом объявим, что у нас на борту неожиданно появилась заразная лихорадка и мы становимся на карантин. — Рене осенила эта идея, когда он понял, что Белтроп все равно не оставит их в покое. — Часть ребят там действительно придется оставить, чтобы создать видимость того, что мы там. Лесопилке тоже пару тысяч накинем, пусть постоит рядом, посторожит «Афину». А сами на «Касатке» тихо уйдем на Чактча, это же отсюда недалеко. По-хорошему, сходить туда займет неделю или дней десять, не больше. Как тебе мой план?

— Толковый, — сдержанно одобрил Грешник.

— А потом, после возвращения, — вдруг нервно хихикнул Рене, — можно будет вернуть карту Белтропу. Типа, прости, друг, давай забудем старые обиды, у меня тут полкоманды от лихорадки сдохло, так что я все равно за этими сокровищами пойти не смогу!

Грешник издал сдавленный смешок. <