Она проснулась рано, но муж уже сидел на кухне. Вокруг — серый сумрак. Хотелось спать. Суббота. Можно позволить себе подольше побыть в постели. Но желтый свет из кухни маячил въедливо и тоскливо. По дому снова шастал гадкий домовик — предвестник скандалов. А вчера только подумала: вот уже несколько дней живем как люди. Стоит лишь так подумать — сразу все идет наперекосяк. Она побежала на кухню. Муж тщательно бреет недовольное лицо. Не здоровается. Скребет левую щеку. Кривится еще больше.

— Завтракать будешь?

— Долго ты меня за идиота будешь держать? Да, я проснулся, а завтракать не стану. Буду гопака плясать.

— Сосиски сварить?

— А ты что, можешь предложить жареных рябчиков?

Она поставила на огонь кастрюльку с водой, вытащила из холодильника сосиски.

— Тебе сколько?

— Будто ты не знаешь, что я всегда ем четыре сосиски? Или ты, как и твоя мать, лишний раз хочешь выставить меня идиотиком?

Она тоже начинает кричать:

— Ты каждый раз ешь разное количество сосисок! А идиотиком ты себя сам выставляешь!

— Это вранье! Эффектное вранье! Я всегда съедаю четыре сосиски! Это может подтвердить каждый! Спроси мою маму!

Вода закипела. Она бросила в кастрюлю четыре сосиски. Он стукнул кулаком по столу.

— Ну все! С меня хватит! Сосиски не варят, а запаривают при температуре семьдесят градусов! Только так они сохраняют все витамины!

— Совсем с ума сошел?! Какие в сосисках витамины?

— Сосиски запаривают, а не варят, это любая хозяйка знает! И ты знаешь! Только не хочешь так делать для меня! Потому что вообще не считаешь меня человеком! И почему это ты варишь только четыре сосиски? А себе? А дочке? Мне не нужны эти подачки! Я хочу завтракать с семьей!

— Дочка еще не проснулась.

— Почему она до сих пор спит? Утром спать вредно! Моя мама всегда встает рано! Это твоя приучила ребенка спать по утрам!

— Ты и сам спишь утром, как байбак, когда у тебя другое настроение!

— И снова эффектный поклеп! Клепай, клепай! Еще Геббельс сказал: ложь, повторенная несколько раз, это уже не ложь, а полуправда! А ты гробишь ребенка! Клетки головного мозга отмирают, если спать после семи часов утра!

— Да что ты несешь?! Сам ты Геббельс!

На пороге кухни появилась сонная дочка.

— Ты гробишь ребенка! Ты не даешь ей молока! Это твоя мать нарочно не дает ей молока. Без молока люди умирают!

— Да у нее аллергия на молоко!

— У всех детей, которым не дают молока, будет аллергия! Моя мама регулярно пьет молоко, и никогда у нее не было вашей аллергии!

Дочка подошла к рассерженному отцу:

— Папа, вот мой рисуночек!

Он взял рисунок и швырнул его в угол.

— Уже научила ребенка зубы заговаривать! Это наука твоей матери! Все! Больше я терпеть не намерен! Дочь мне растить не дают! Вр-рут в лицо! Делают из меня идиота!

Он схватил жену за плечи, прижал к стене.

— Хулиган! Я вызову милицию!

— Вызывай! А я расскажу, что ты не даешь ребенку молока! Что не пускаешь ее к бабушке, что сушишь белье в доме, тем самым кислород забираешь!.. — Это уже доносится из комнаты. Муж быстро собрался и, уже одетый, бросил: — Так и знай! Хоть мы и разъехались по разным квартирам, но твоя наушница всегда будет между нами! А моя мать — честная, благородная учительница!

Дочка начала плакать. Дверь с грохотом закрылась. Из кастрюльки с сосисками выкипела вся вода, они начали гореть.

Отошла первая волна боли. Голос и речь вернулись.

— Сейчас пойдем к бабусе.

Дочка послушно одевалась.

— Мама, портфельчик брать?

— Нет, сегодня дома сделаем уроки.

Улица холодная и хищная. Здесь тоже ходят какие-то незримые злые духи, только с большим полем действия, чем у домовика-скандалиста из их квартиры. Люди, растерянные и тревожные, спешат запастись продуктами. Во вторник очередное повышение цен. Сегодня суббота, нужно поторопиться.

Молча доехали к бабушке. Она не может идти к матери с таким лицом. У нее заплаканные глаза не отходят по три часа. Мать снова догадается.

— Скажи бабусе, что я иду стоять в очередь за мясом. Выглянешь из окошка, как обычно.

Бабушка с внучкой улыбаются в окне четвертого этажа. Пока что мама ничего не знает.

А теперь нужно встать в какую-нибудь очередь. Настороженные серые улицы. Людей почти нет. Все они где-то там, в гастрономах, в очередях. Говорят, теперь все подорожает ровно в восемь целых и семь десятых раза. Зарплату увеличат втрое. Точнее, в два и семь. Несложный подсчет показывает, что все мы скоро умрем. До весны не доживет никто. Боже мой, боже мой! Как жить дальше? А тут еще дома такое. Хочется бежать по городу, искать мужа, а не продукты. Из автомата на улице позвонила подруге.

— Привет! Давай быстрее, а то я спешу в парикмахерскую, хочу сделать химию по старой цене. У тебя что-то срочно?

Нет, не срочно. На вопрос, как жить дальше, срочно не ответишь. Она положила трубку.

— В сером доме говядина по семьсот. И привезли много, — выдает информацию какая-то женщина на улице. Мир не без добрых людей. Нужно идти к серому дому.

В сером доме черная очередь. Но мяса действительно много. Люди тащат красные глыбы. Эпоха тошно гудит в ушах и затылке. В помещение залетел воробей, бьется под потолком. Что же будет?

— Это все националисты довели страну. С Россией жили и горя не знали.

— С Россией? Россия из нас всю кровь высосала, одни жилы оставила, а вы говорите, горя не знали?!

— Не знали! Все было: и куры, и мясо.

— А шоколадное масло!

— А кабачковая икра!

— Все Россия забрала!

— Да идите вы со своей Россией, бандерюги!

Мясо закончилось. Не хватило ни сторонникам союза с Россией, ни тем, кто категорически против.

— А больше не будет?

— Нужно нарубить.

— А когда нарубите?

— Женщина, вставайте рубить вместо меня! Я живой человек!

Не хватило, не хватило… А что будет дальше? А дальше килограмм мяса будет стоить ползарплаты. А тут еще муж встал сегодня с левой ноги.

— Надо ехать на Крещатик. Там мясники настоящие — один рубит, другой продает, — снова дают совет добрые люди.

В метро наконец-то села. Как зря проходит день! Грызет голод, и в то же время мутит при мысли о еде. На нее кто-то смотрит не отводя глаз. Кто это? Мужчина в очках, с изможденным, страдальческим лицом. Смотрит не так, как, бывает, разглядывают женщин наглые мужские глаза. Смотрит глубоко и трагично. Наверное, прочитал на ее лице всю тяжесть ее страданий. Ей неловко, она не привыкла к тому, чтоб ее разглядывали незнакомые мужчины на улице или в транспорте. Да еще так внимательно! Встала, уступив место какой-то бабушке, повернулась к нему спиной. А он все равно смотрит на нее из черного окна вагона. Ей трудно дышать от этого взгляда через очки. Вышла на Крещатике и краем глаза заметила, что он вышел тоже. Остро чувствовала его присутствие на эскалаторе. Наверху обернулась. Измученного лица в очках не было. И что она себе придумала? Ее судьба — мучиться с другим.

По Крещатику ходит как неприкаянная, будто впервые в жизни приехала из своего села в Киев за покупками. Везде безнадежные очереди, парни с откупоренными бутылками пива, нервозное веселье и гнетущая суета. А вот уголок покоя. Тут пьют кофе, покачиваясь в такт потустороннего ритма. Она не умеет находить отраду в этой горьковато-солоноватой жидкости, равнодушна к аромату, от которого сходят с ума ее подруги. Не умеет успокаиваться от сигареты, от чтения детективов, от хождений по улицам. Не умеет нырять в вымышленный мир, когда в невымышленном все так болит.

Позвонила подруге, той, на которую утром хотела обидеться.

— Я ничего не могу купить перед повышением цен…

— И это трагедия? И от этого слезы в голосе?

У подруги экстравагантная прическа. Она не надевает капюшон, не обращает внимания на пронизывающий осенний ветер.

— Ты б и себе соорудила такую красоту. Твой орел бы умер.

Не хотелось, но все же рассказала подруге про очередную выходку мужа.

— Наверное, сейчас он у своей благородной учительницы! Если так, то это надолго.

— Поехали посмотрим, там ли он.

— Не надо!

— Я зайду сама, прикинусь страхагентом.

Когда приехали к дому свекрови, уже совсем стемнело. Зажглись окна…

— Какой номер квартиры?

— Подожди. Его здесь нет. Свет горит только на кухне. Значит, она одна, потому что, если с ним, всегда сидят в комнате.

— Ты уверена?

— Слава Богу, не первый год…

— Ну так поехали к тебе. Он, наверное, уже дома. Или сначала заберем малую?

— А если он снова будет скандалить?..

Дома никого нет. Заварили чай. Кроме чая ничего в горло не лезет. За окном черно и тоскливо.

— Это еще не то горе, от которого умирают. Ребенок здоров, и мама, и сама, да и он…

— Я знаю. Но каждый раз от таких вещей умираю… А тут еще повышение цен… А может, он у какой-нибудь женщины?

— Ну этим он у тебя, кажется, не грешит. Если же какая-нибудь и накормит в это паскудное время твоего мужа, — так что тут плохого?

— Так если б только накормила…

— Ну так и пусть у нее, а не у тебя сердце болит!

Но она никому не хочет отдавать свою боль в сердце…

Звонит телефон. Она обреченно берет трубку. Знает, что это мама.

— Я, конечно, могла бы и в школу ее отвести, но у ребенка нет ни школьного платьица, ни портфеля!

— Не нужно, мама, я ее завтра утром заберу… Я весь день стояла в очередях, правда, ничего не купила…

— А что, дома снова скандал? Уже и неугодной тещи нет рядом!.. Так, может, надо было все же не так разъезжаться? Не старой женщине, а кому-то другому ехать на четвертый этаж без телефона?

— Мама, ну неужели сейчас надо об этом?

Совсем поздно. Ушла и подруга, а то страшно возвращаться. Легла в постель, и ее охватил цепкий муторный сон, который не приносит отдохновения…

…Муж громко вошел в квартиру, напевая бал из «Травиаты». Нервно выбежала в коридор. Стоят две сумки, из которых торчат индюшачьи ноги. Веселый муж снова дома, притащил две огромные сумки с продуктами.

— Уффф… все сразу было не унести, бегал дважды. Ты же знаешь, во вторник снова подорожание, так я уж набрал. Смотри!

— Я вижу, — вздохнула она.

— Нет, ты посмотри, посмотри! — Он вытащил индейку, размером с их дочку, если не больше. — Держи!

Она не смогла удержать в руках это могучее создание отечественного птицеводства.

— Вот так-то! А ты говоришь… Из грудки нажарим котлет, я завтра накручу фарш, из крыльев сварим бульон, а ножку — муж смачно причмокнул, — потушим в сметане! Сметану я тоже взял. Вон трехлитровая банка. Кур взял, сыра, масла… Малая у мамы? Пойдем завтра к ней, занесем ей курицу и еще чего-нибудь. Разгружай сумки!

Муж начал рубить индейку, потому что она не помещалась в холодильник.

— А покушать что-нибудь есть? Ага, сосиски!

— Да они же с утра на плите! Я забыта убрать в холодильник!

— Ничего! Мы — не баре! Я могу есть и жареные гвозди, ты это прекрасно знаешь… Видишь, какой сегодня удачный день! Сколько я всего припер!.. Устал! Ничего, завтра выспимся! Чего ты кривишься? Ты чем-то недовольна? Тебе мало?

— Я всем довольна, — тихо ответила она.

— Не, ты гляди, какая индюшечка! — не мог угомониться муж. — Хоть сейчас на стол королю! Меня за это поцелуют? Хотя бы в щечку?