Быть астером – значит чинить свой корабль. Земляне проживали жизнь, пожирая правительственные подачки и утрахиваясь до неподвижности, – за счет Пояса. Пыльники жертвовали собой и всеми, до кого могли дотянуться, ради мечты превратить Марс в новую Землю взамен ненавистной старой. А астеры? Они чинили свои корабли. Они изрыли шахтами астероиды и спутники планет. Они из каждой крохи выжимали все возможное и больше того. Весь их ум, надежность, все их способности уходили на то, чтобы цвести в вакууме, как пучок цветов расцветает в неимоверно огромной пустыне. Поработать с «Пеллой» было так же естественно, как выдохнуть после вдоха.

Филип ненавидел себя за то, что работать ему не хотелось.

В первые дни шел обычный ремонт в невесомости. Уже тогда он ощущал на себе чужие взгляды, слышал, как замирают при его приближении разговоры. Джози и Сарта, заваривавшие что-то в пустоте между обшивками, обсуждали опасности непотизма, не зная, что он слушает их канал, а стоило ему объявиться, сделали вид, что ничего такого не говорили. В камбузе его лучшими собеседниками были ведущие новостей с искалеченной Земли. Отец его не вызывал и не отстранял от обязанностей. Все бы лучше, чем эта адская неопределенность. Низвергнутому, ему бы осталась хоть гордость несправедливо наказанного. А так он просыпался к своей смене, помогал с ремонтом и мечтал оказаться где-нибудь подальше.

Только выяснив, что убитый маневровый придется переустанавливать целиком, они двинулись к верфи. В прежней жизни выбрали бы Цереру или Тихо, да и теперь нашлись бы второсортные, но приличные. На Рее, Палладе, Весте. Они выбрали другую. Отец приказал идти на Каллисто.

Подтянулся новый эскорт с обнаженными орудиями – охранять «Пеллу» от торпедных атак и вражеских кораблей. Но если Земля, Марс и АВП Фреда Джонсона и приглядывали за «Пеллой», отвлечь себя от баз и флотов противник не позволил. Ради такого приза, как они, рисковать не стоило. Лежа в койке перед экраном, крутившим ансамбль нео-тарааб с Европы и дюжину плохих порнокомедий, выбранных ради игравшей в них Сильвии Кай, Филип воображал себе атаку. Скажем, флотилии под предводительством «Росинанта». Сраный Джеймс Холден и шлюха-изменница мать мчались на него, визжа торпедами и рельсовыми пушками. Одни фантазии заканчивались тем, что «Пелле» доставалось хуже прежнего и все убеждались, как трудно победить в таком бою. В других он расстреливал «Росинант», превращал его в облачко светящегося газа и металлические осколки. В третьих они проигрывали и погибали. И два лучика света в этих, самых мрачных грезах вписывались в них, как болт в гнездо: не придется больше работать на корабле, и на Каллисто они не попадут.

Уцелевшая верфь на Каллисто располагалась на стороне, постоянно обращенной от Юпитера. От ее прожекторов по поверхности спутника тянулись длинные неподвижные тени к руинам второй верфи – подорванной несколько лет назад марсианской базы. Подрыв второй был одной из первых акций Свободного флота. И коман-довал ею Филип. Пыль и частицы, разворошенные человеческой предприимчивостью, медленно оседали на Каллисто, создавая иллюзию тумана там, где не было свободной воды и почти не было атмосферы, чтобы ее удерживать. Филип следил, как вырастает россыпь огней на лунной поверхности: яркие белые огоньки, словно кто-то зачерпнул пригоршню звезд и с размаху влепил их в грязь. Когда «Пелла» причалила, лязг захватов отозвался в костях. Филип, отстегнувшись, поспешил к шлюзу.

Там он застал Джози – длинные седеющие волосы, зачесанные назад над узким: желтозубым лицом. Джози был с ним тогда на Каллисто. Под командой Филипа. Когда Филип запустил шлюзование, он поднял брови.

– Не надел туо форму? – Подколка если была, то едва ощутимая.

– Не на службе.

– Хаст отпуск на берег, ту?

– Никто мне не запрещал, – ответил Филип и сам почувствовал, как жалко это прозвучало. Джози взглянул жестче, однако отвернулся. Давление уравнялось или почти уравнялось. Когда «Пелла» открыла наружную дверь, раздался слабый хлопок. Достаточно, чтобы ощутить переход, но не такой сильный, чтобы пострадали уши. Безопасник, встретивший их на выходе, был одет в легкую броню, потертую на плече и на груди. На потертых местах тенями просвечивали логотипы «Пинкуотер». Кивнув ладонями, Филип прошел мимо, наполовину боясь и наполовину надеясь, что его остановят.

До того налета он ни разу не бывал на Каллисто. Не видел эту луну до удара. Не знал, как она выглядела, и все равно замечал шрамы на уцелевшей части. Проходя доками и торговым кварталом, он выхватывал взглядом недавно замененные детали. Чуть другого цвета покрытие, герметик поновее, чем на других участках. Малые шрамы. Он бы и не заметил, если бы не знал, что они есть.

Впрочем, удар был оправдан. Они тогда добыли у пыльников антирадарное покрытие, скрывшее сброшенные на Землю обломки астероидов. Шла война. И к тому же этих он и не хотел задевать. Просто они оказались рядом с врагом. Сами виноваты. Не его вина.

В широком и высоком главном тоннеле переливались голоса. Бибикал карт, призывая народ посторониться. Прошла бригада в серых комбинезонах с эмблемами Свободного флота на рукавах и татуировками АВП на запястьях. Холодный воздух пах мочой. Филип нашел себе место у стены, прислонился и осмотрелся, будто ждал кого-то. Кого-то, кто уставит на него обвиняющий палец. «Это ты пытался убить верфи! Ты порвал нам клапаны. Ты знаешь, сколько наших погибло?»

Он ждал хоть чего-то, но на него никто не обращал внимания. Он здесь был никем. Подпирающим стенку мальчишкой.

В конце концов его занесло в бар на дальнем конце верфей, у тоннеля, уходившего к глубинным уровням и напрямик к обсерватории на юпитерианской стороне луны. За столами из прессованной пластмассы были не только рабочие с верфи. С жилых уровней внизу пришли ярко наряженные девушки, его сверстницы. Люди постарше, помятые, как водится у паучников, склонялись над ручными терминалами и пивными стаканами. Филип вроде бы слышал, что где-то на Каллисто есть хороший верхний университет, связанный с техническими институтами Марса. В его голове это никак не вязалось с предметом атаки.

Он сел в стороне за ярко-розовый столик, украшенный горшком с живой травой. Отсюда ему видны были большущие настенные экраны, бубнившие новости себе под нос, и яркие, как щеглы, девчушки, умудрившиеся, болтая между собой, ни разу не взглянуть в его сторону. Он выбрал в настольном дисплее черную лапшу под арахисовым соусом и крепкое пиво, расплатившись маркой Свободного флота. Стол так долго думал, что Филип уже решил – откажется принимать его деньги, причем именно тогда, когда девчонки уставились на него, но столик благозвучно звякнул и высветил таймер со временем до подачи заказа. Двенадцать минут. Вот двенадцать минут он и смотрел новости.

Земля по-прежнему держала первое место, даже в страданиях. Картины опустошения перемежались серьезными ведущими, то глядевшими в камеру, то беседовавшими с людьми: иногда заискивающе серьезными, иногда вопящими так, будто их девушку поимел другой койо. Яркие девчушки на экраны не смотрели, а взгляд Филипа то и дело ловил кадры съемки: улицы покрыты пеплом такой глубины, что какая-то женщина разгребает его исцарапанным заступом для снега; изголодавшийся черный медведь бестолково мыкается туда-сюда; какой-то чиновник полуживого земного правительства осматривает заполненный мешками с трупами стадион. Подали лапшу с пивом, и Филип, не замечая вкуса, стал есть. Он следил за парадом картин, жевал, глотал, запивал. Как если бы все его тело стало кораблем, где команда занята делом, не разговаривая друг с другом.

Он по-прежнему гордился этим опустошением. Эти мертвецы – его работа. Эти утопающие в пепле города, почерневшие озера и океаны, факелы горящих небоскребов, которые никто не тушит, потому что пожарная инфраструктура отказала. Храмы и бастионы врагов его народа пали во прах, и это благодаря ему. Если бы не его рейд на здешние верфи, этого бы не случилось.

Но сейчас, здесь с ним были конец и начало, прозрачные друг для друга, как сложенные внахлест куски пластика. Время как будто сплющилось. Победа осталась и принадлежала ему, но в ней появилось послевкусие, как у подкисающего молока.

«Будь мужчиной. Скажи, что завалил дело». Но ведь завалил не он. Это не его ошибка.

Сияющие девчонки вспорхнули всей стайкой, хлопали друга друга по ладошкам, смеялись, целовались в щечку и наконец разлетелись. Филип смотрел им вслед с какой-то растерянной жаждой и потому заметил вошедшего Карала. Старый астер походил на водителя меха, техника или сварщика. Седые волосы поредели, липли к голове. На плечах, на руках и на щеках за жизнь скопилось немало шрамов. Карал постоял, рассеянно оглядываясь, а потом ломанулся к столику Филипа и сел напротив так, словно они и сговаривались здесь встретиться.

– Хой, – заговорил он, прервав неловкую паузу.

– Это он тебя послал? – спросил Филип.

– Никто не посылал, абер се савви, я должен был прийти.

Филип помешал свою лапшу. Он не съел и половины, но больше не хотелось. Медлительный гнев, разворачиваясь внутри, занимал место еды.

– Ни к чему. Крепче камня, я, и вдвое тверже.

Это прозвучало как бахвальство. Или обвинение. Филип не очень понимал, что хотел вложить в свои слова, но точно не это. Он воткнул вилку в месиво из лапши с соусом и отпихнул миску на край стола – официант заберет. Но пиво оставил.

– Не хочу размахивать знаменем, – сказал Карал, – но и я когда-то был таким же молодым. Давно, но я помню. У ме с мис папа тоже случалось. Он наберется, я выпью, и орем целый день, выясняя, кто из нас тупая задница. До тумаков доходило. Раз и ножом ткнул, я. – Карал хихикнул. – Он мне за это задницу распинал. Я к чему: отцы с сыновьями, они ссорятся. Но у тебя с твоим другое, да?

– Тебе лучше знать, – равнодушно бросил Филип.

– Твой папа – он не просто папа. Марко Инарос, вождь Свободного флота. Большой человек, он. Столько несет на плечах. Столько забот, мыслей, планов, никому не разгрести, ни ты, ни ла.

– Не в том дело, – сказал Филип.

– Нет? Бист бьен, в чем тогда?

Голос Карала звучал мягко, тепло и ласково. Гнев в животе у Филипа подался, как корка на воспаленной ране. Ярость и сознание своей правоты показались наигранными, намотанными, как тряпка, прикрывающая что-то другое. Что-то похуже. Филип крепко, до боли сжал кулаки, но удержаться не сумел. Гнев – даже не гнев, ребяческая обида ушли в сторону, и из-под них поднялся целый океан вины. Вины слишком огромной, слишком чистой, слишком мучительной, чтобы привязать ее к одному событию.

Он жалел не о том, что без разрешения покинул корабль, промахнулся по «Росинанту», убил Землю или ранил Каллисто. Вина была больше. Вина была целым миром. Больше солнца, звезд и пространства между ними. Куда ни кинь, все было его виной и его порождением. Не только то плохое, что он натворил. Как в древних существах плоть со временем заменяется камнем, так прежний Филип, сохраняя прежнюю форму, вытеснялся кровавым, разрастающимся чувством потери.

– Я… не в себе? – Филип подбирал слова для описания того, что не умещалось в речи. – Я… мне…

– Ё!.. – резко выдохнул Карал. Он смотрел за спину Филипу. Увидел что-то важное в новостях. Филип обернулся, вывернул шею. Со стены, темноглазый, спокойный и мрачный, смотрел Фред Джонсон. За ним по красной полосе шли слова: «Подтверждена смерть вследствие атаки Свободного флота». Пока Филип разворачивался обратно к столу, Карал уже выхватил ручной терминал и проворно, насколько позволял его скрюченный палец, листал новости. Подождав, Филип тоже достал терминал. Долго искать не пришлось. Новость повторяли все каналы – и Пояса, и внутренних планет. Источник на Земле, принадлежащий к промышленной группе Тихо, подтвердил смерть Фредерика Люциуса Джонсона, отставного офицера флота ООН, известного активиста, организатора и представителя Альянса Внешних Планет. Смерть последовала в результате травм, полученных при атаке сил Свободного флота…

Филип читал все подряд, сознавая, что чего-то не понимает. Все эти слова и картины лились безотносительно к его жизни, пока Карал не ухмыльнулся ему через стол со словами:

– Грагуласье, Филипито. Похоже, ты его все-таки достал.

* * *

На «Пелле» их встретила музыка, лившаяся из корабельных динамиков. Яркая, праздничная смесь стальных барабанов, гитары и заливистых голосовых трелей. Сарта, одной из первых увидевшая вышедшего из шлюза Филипа, обняла его, прижалась щекой к щеке, смутив мягкостью груди. Ее поцелуй – короткий, зато в губы, пахнул дешевым мятным ликером.

В камбузе праздновали. Кажется, вся команда собралась перед экраном, возвещавшим о смерти палача станции Андерсон. От жара тел воздух стал душным. Отец был среди них, улыбался, важничал, трепал по плечам' с видом шафера на особо удачной помолвке. В его лице не осталось ни уныния, ни угрозы. Углядев издалека Филипа, он торжествующе прижал оба кулака к сердцу.

Филип сообразил, что это первая настоящая победа после атаки на Землю. Марко возвещал успех за успехом, но каждый на деле был отступлением, бессмысленным метанием или, как убийство «Андорской волшебницы», наказанием мятежников. После ухода с Цереры Свободному флоту требовался солидный, недвусмысленный успех, и вот он случился. Неудивительно, что пошли кругом даже самые трезвые головы.

Экран переключился на другой канал, высветил эмблему Свободного флота, и компания зашумела громче прежнего, призывая друг друга к тишине. Кто-то выключил музыку, вывел вместо нее аудиотрек записи. Когда на экране возник Марко, величественный по-государственному, не похожий на ухмылявшегося всем и каждому мужчину, его голос разнесся по всей «Пелле»:

– Фред Джонсон брался говорить от имени тех самых людей, которых он угнетал. Он начал карьеру с убийства астеров, а продолжил, претендуя на право быть нашим голосом. Годы, когда он представлял АВП, отмечались призывами к смирению, терпению и неизменным безразличием к свободе Пояса. Его судьба постигнет каждого, кто встанет против нас. Свободный флот будет защищать и оборонять пояс от всех врагов, внешних и внутренних, отныне и навсегда.

Речь продолжалась, но Филип уже не слышал ее за ликованием команды. Марко поднял руки – не пытаясь утихомирить, а купаясь в этом шуме. Его сияющий взгляд снова отыскал Филипа. Тот прочел по губам: «Мы это сделали!»

«Мы», – думал Филип, пока пробившийся сквозь толпу Ааман совал ему в каждую руку по груше с чем-то крепким. «Мы это сделали». Когда ошибка, так моя. Когда победа, так наша.

Посреди бушующей радости Филип ощущал в себе разрастающуюся тишину. Перед ним возникло воспоминание, сильное и наполненное, как образ из сновидения. Откуда оно взялось, он не помнил. Наверное, из какого-то фильма. Из какой-то драмы, где ослепительно красивая женщина, глядя в камеру и выталкивая горлом дым, произнесла: «Он и мои руки замарал кровью. Думал, так меня легче будет подчинить».