Аннушка не сразу уехала в город. Рейсовый автобус опаздывал, и она зашла в контору, к председателю колхоза. Говорили о Матвее Степановиче, Андрее. Литовченко с болью сказал:

— Он считает, будто это я специально для него придумал показательный суд, чтоб выставить на позор людской! Зверем на меня смотрит. Зашел к нему как-то в кормокухню, хотел с ним по-человечески поговорить, а он на меня с криком: «Пришел душу потешить, хо-зя-ин?! Ну, радуйся, радуйся, ты своего добился!» Слыхала?… Я-то понимаю, каково ему работать коровьим кашеваром на той самой ферме, где был заведующим. Конечно, я вину с себя не снимаю. Попустил вожжи…

— Да не казнитесь, Сергей Иванович, — сказала Аннушка. — Андрей сам виноват. Пусть кашеварит!.. Плохо, что другим из-за него горе… Родька сам не свой. Он же гордый парнишка. Дразнят его в школе, а он не спускает обидчикам, дерется… Марию жалко — совсем извелась. Любит она Андрея… на части разрывается. И мать как потерянная… Ох, не доучусь я, видно, Сергей Иванович!

— Ну что ты говоришь, Аннушка! Ты эти мысли выкинь. Место ветврача я оставил за тобой на животноводческом комплексе.

— Я хотела сказать, очно не доучусь, на заочное отделение перейду. Всего-то один год остался.

— Доучивайся очно, Аннушка. Оправдай колхозную стипендию до конца. Ничего, обойдемся без тебя. Андрею я прикручу гайки…

У крыльца конторы раздались гудки автомашин, Литовченко выглянул в окно.

— Ага, приехали заводские шефы! — обрадованно сказал он. — Бригада монтажников. Наконец-то дождались!.. Я выйду, на квартиры их надо распределить — хозяюшек я вызвал, а ты посиди тут, чего тебе под дождем мокнуть.

Аннушка, услышав оживленный разговор у крыльца, поднялась, вышла из правления. Молодые хозяйки отбирали себе квартирантов из группы парней, бравых, крепких, еще не потерявших солдатской выправки. Помогая друг другу, монтажники и колхозницы со смехом и шутками усаживались в крытые грузовики. На крыльце в одиночестве стоял с трубкой в зубах парень лет двадцати пяти. Усатый, бородатый и длинноволосый. В грубом свитере, брезентовых брюках и сапогах. Мокрые волосы его обвисали сосульками. Когда Аннушка с зонтиком и сумкой появилась на крыльце, он вынул трубку изо рта и, шагнув к ней, воскликнул:

— Здравствуйте, Аннушка!

Вот так встреча! Она удивленно посмотрела на парня. Глаза у него были добры и усмешливы. Зеленые, с золотыми искорками, под темными бровями, покрытыми дождевыми росинками. Она помнила эти глаза, в которые ей нравилось смотреть, но не узнавала самого парня.

— Аннушка, ваша институтская группа была на практике… А наша бригада монтировала доильный цех, — взволнованно заговорил парень. — Помните? Это было на животноводческом комплексе в Азовском районе…

— Григорий?… А я сразу и не узнала. Вы так изменились…

— Я вас искал, заезжал в институт, но вас там не было… Что случилось, Аннушка?

Она собралась ответить, но, в это время один из монтажников крикнул Григорию:

— Григорий Александрович, вижу, вы тоже без приюта не останетесь!

Монтажники засмеялись, девушки закричали наперебой:

— Постриги его, Аннушка! И побрей!.. Нет, лучше осмали!

Председатель весело наказывал:

— Девчата, ласково ухаживайте за шефами, вкусно кормите, чтоб быстрее они смонтировали нам доильный цех! Насчет продуктов не беспокойтесь: дадим и меду, и мяса, и яиц… А вам, товарищи шефы, как договаривались, быть завтра на комплексе ровно в семь ноль-ноль!

— Будем точно, товарищ председатель! Мы люди дисциплинированные. Еще не забыли армейский порядок! — отвечали парни.

— Мы их обласкаем — довольны останутся! — со смехом говорили девушки. — Не беспокойтесь, Сергей Иванович. Они у нас быстро поправятся.

Автомашины отъехали. Председатель взошел на крыльцо к Григорию и Аннушке.

— Куда же тебя определить, товарищ мастер? — огорченно сказал Литовченко, — Не очень-то понравился ты нашим девчатам.

— Мне девушки ни к чему. Я верен одной-единственной.

— Это ведь бригадир монтажников, — обратился председатель к Аннушке. — А зарос-то как, руководитель, а?

— Я не руководитель, а рукодеятель, рукопаш! — шутливо-наставительно сказал Григорий. — Видите ли, я студент-заочник, госэкзамены на носу. Как получу диплом, так и побреюсь. Такую клятву дал. Не ломайте себе голову, Сергей Иванович, куда меня приткнуть. Пристройте к какой-нибудь старушке. К такой, чтоб мягко стелила, вкусно кормила…

— И давала сто пятьдесят к обеду? — подхватил Литовченко.

— Нет-нет, что вы, Сергей Иванович! — засмеялся парень. — Вишневого варенья к чаю.

— Да ну? — удивился председатель.

Аннушка улыбнулась:

— Отвезите его к нам, Сергей Иванович. Скажите матери, пусть поселит в моей комнате.

Рейсовый автобус прошумел по лужам к остановке у Дома культуры, Аннушка спохватилась:

— Ой, бегу! До свидания, Гриша. — Она взглянула ему в глаза и побежала к автобусу.

— До свидания, Аннушка. Спасибо на добром слове! — крикнул он ей вслед и помахал рукой.

Приостановившись на мгновение, девушка махнула ему.

— Ну, ты шустряк, однако! — рассмеялся председатель. — Двух минут не поговорил, а уже… А говорил, верен одной-единственной.

— Так это она и есть. Я с ней давно знаком, да вот только встретил.

— Как в сказке! — Литовченко недоверчиво смотрел на парня.

— В жизни всякое бывает. — Григорий не отводил взгляда от уходившего автобуса. — А почему она такая грустная? Может, дома что стряслось?

— Слишком много вопросов сразу, Григорий Александрович. Длинный разговор. Поехали!

— Ну что ж, поехали. Хочу поскорей вселиться в ту комнату, которую отдала мне Аннушка.

— Отдала… — проворчал председатель. — Если тебя туда пустят!.. Не хотелось бы мне к ним заходить сейчас, ну да чем раньше, тем лучше.

— Не понял, Сергей Иванович. Но чувствую, что-то неладное у девушки произошло. В чем дело?

Литовченко с досадой отмахнулся.

— Поживешь у них, сам разберешься. — Он хотел взять чемодан, но едва оторвал его от земли. — Ни черта себе! Что у тебя тут?

— Книжечки, книжечки, Сергей Иванович. — Григорий легко одной рукой подхватил чемодан, другой — туго набитый огромный рюкзак.

— Силен, бродяга! — удивился Литовченко и открыл заднюю дверцу газика.

— Ну, так вы ответите мне на мои вопросы? — спросил Григорий, забираясь в машину.

— Ладно, Гриша. Кое-что расскажу, в первую очередь о Матвее Степановиче — отце Аннушки, которого недавно не стало.

Андрей и Мария собирались на работу, бабка Акулина занималась уборкой, когда во дворе неуверенно залаял Кудлай и за окном мелькнули тени.

— Черт несет председателя и еще кого-то! — сказал Андрей.

— Типун тебе на язык! — возмутилась Акулина Кондратьевна. — Гость на порог — бог в дом. — Она поспешно открыла дверь. — Заходите, заходите, гостечки!

Литовченко и Григорий вошли, поздоровались.

— Господи! — ахнула Акулина Кондратьевна, увидев кудлатого гостя.

— Нет, это не господи, — со смешком, избегая смотреть в сторону Андрея, заговорил председатель. — Это Григорий Александрович Матюхин, шеф с завода… Принимай его, Акулина Кондратьевна, на постой с кормежкой.

— Да куда же я его возьму?

— В Аннушкину комнату. Я говорил с ней. Она разрешила.

— Разрешила… А я не разрешаю! — заявил Андрей. — У нас не дом приезжих!.. Устраивай его, где хочешь. Нам-то какое дело до него!

— А ты со мной так не разговаривай!.. — оборвал его Литовченко. — Я не с тобой разговор веду. Акулина Кондратьевна тут хозяйка. Ее хата!.. Дожился — ни до чего ему дела нет!.. Это нужный для колхоза человек. Он не в гости приехал.

— А чего ж он такой? — сказала Акулина Кондратьевна, поводив в воздухе руками.

— Какой такой?! — с обидой сказал председатель. — Он хороший!.. Мастер на все руки: монтажник, электрик, сварщик. Утюг вам починит, телевизор. А кроме того, он студент-заочник. Серьезный человек!

Андрей обошел вокруг Матюхина, приглядываясь, и неожиданно переиграл:

— Это другое дело. Бери его, мать! Он нам водяное отопление в новом доме смонтирует, свет проведет…

— Вот-вот, расходы оправдает парень, — обрадованно подхватил председатель.

— Женатый? — спросила старуха, все еще недоверчиво озирая Матюхина.

— Еще холостой, — ответил Григорий с улыбкой. Его, кажется, забавляла эта сцена.

— Вот и будет вам зять! — сказал Литовченко.

— Зять-то зять, да где невесту взять? — едко усмехнулся Андрей. — Черта с два наша Аннушка вернется в село. Не такая она дура!

— Аннушка вернется, — проговорил Литовченко с многозначительной медлительностью. — Аннушка меня не подведет, как некоторые.

Андрей взглянул на него исподлобья, но сдержался. Хлопнул Матюхина по плечу, засуетился около него:

— Раздевайся, браток, обсыхай, устраивайся. А ты, мать, рюмашку бальзамчика налей ему к борщу.

— Вот и хорошо, вот и ладно! — Литовченко подмигнул Матюхину.

Григорий сидел у печи на скамеечке, шевелил пальцами босых ног. Акулина Кондратьевна, вытащив из запечка пару длинных шерстяных носков, подала ему:

— На вот, надевай и носи на здоровье.

— Да у меня есть носки… там… в рюкзаке, — смущенно сказал Матюхин.

— Ты со мной не спорь, шеф с завода. Знаю я ваши городские носки. От них как раз и простуживаются… А может, налить тебе, а? Для сугреву, а, студент?

— Нет-нет, Акулина Кондратьевна! Мне нужна ясная голова. От спиртного затупится моя книгорубка. — Григорий постучал себя по лбу.

Акулина Кондратьевна улыбнулась:

— Крепкий ты, значит.

Хлопнула дверь — вернулся Родион.

— Глянь, Родь, попа на постой приняла, — сказала ему бабушка, как только он показался на пороге.

Родион от неожиданности выронил фуражку из рук, вытаращился на «попа», затем на бабку Акулину. Недавно с ней из-за иконы поссорился, которую она на чердаке нашла, в угол повесила, а теперь вот — попа на постой взяла!.. Совсем бабаня в религию ударилась!

— Это, Григорий, мой внук Родька. Видишь, какой он у нас комиссар, тебя испугался. Подумал, бабка уже совсем того… Икону, материно благословение, достала с чердака, повесила, так он — тюх-тюх, разогрелся наш утюг… Весь в деда Матвея, царство ему небесное! — Акулина Кондратьевна перекрестилась. — Хороший он хлопец, да только без деда раскрутился. Поздоровайся, Родька, чего стоишь, глаза вылупил?… Это шеф с завода. На комплексе работать будет.

Григорий поднялся, поздоровался с ним за руку. Как со взрослым! Рука квартиранта была мозолистая, крепкая и теплая.

— А что, и вправду похож я на попа? — со смехом спросил Григорий.

— Да нет, — Родион сконфуженно отвел глаза.

— Давай, Родя, вселим Григория в Аннушкину комнату, — оказала Акулина Кондратьевна. — А потом вместе пообедаете.

…Аннушкина комната Григорию понравилась. Просторная, с двумя стойками, подпирающими сволока. Одно окно выходило на выгон, другое — на веранду, во двор. В одном углу стоял большой трельяж, в другом, у окна, — старой работы стол с ящиками и высокая этажерка с книгами, в третьем углу — платяной шкаф и телевизор. А напротив печки стоял самодельный деревянный диван с балясинами, как и в большой комнате. Над ним висел портрет Аннушки.

Акулина Кондратьевна достала из шкафа полотенце, положила на диван и сказала:

— Выкладывай, Григорий, вещи. А ты, Родион, принеси дров и затопи печку.

Она вышла. Григорий снял свитер. Под ним оказалась матросская тельняшка. У Родиона тотчас поправилось настроение, весело подумалось: «Ого, да он морячок! Вот тебе и поп!» Он чуть было не рассмеялся. За дровами проворно сбегал. Полную корзину притащил. Выбрал самые крученые: они жарче и дольше горят.

Григорий, показав на портрет Аннушки, спросил:

— Кто она тебе?

— Тетка.

— Красивая у тебя тетка.

— Да? — Родион пожал плечами.

Он никогда не задумывался, красивая Аннушка или некрасивая. Подошел ближе к портрету, пригляделся — ничего особенного, но сказал:

— Да, тетка у меня что надо. Учится на ветврача. На комплексе работать будет.

— Я тоже учусь, Родион, на энергетика. Заочно, правда.

Вошла Акулина Кондратьевна, принесла разноцветные ряднушки, пахнущие чебрецом, стала застилать полы. От ряднушек в комнате стало весело, как на цветущем лугу. И почувствовал себя Григорий в чужой хате легко, беззаботно и просто. Такие чувства, бывало, испытывал он, навещая старенький куренек в родной станице.

— Матвей Степанович, видно, был хорошим мастером, — сказал Григорий хозяйке. — Это ведь его работа? — Он кивнул на диван.

— Его, — ответила Акулина Кондратьевна. — Смолоду любил столярничать, а занимался другим, жизнь так распорядилась. Для старой хаты сделал мебель, а для нового дома не успел… Стоит недоделанная.

— Андрей бы доделал.

— Тямы нету у Андрея. Не те руки, — с грустью ответила она. — Не перенял отцов дар.

— Может быть, мне удастся? Посмотреть надо мебель…

— А чего ее смотреть? — оказал Родион.

Григорий понял: тронул нечаянно больное место у парнишки.

Извиняясь, произнес:

— Дело в том, что я знаю это ремесло. Я ведь столяром работал до службы и думаю… мы с тобой, Родион, сможем закончить дедову работу.

— Своди его, Родион, покажи мебель, а я пока борщ согрею, да на стол соберу, — сказала Акулина Кондратьевна.

— Ну ладно, пошли! — оказал Родион, что-то решив про себя.

Он подметил, как Григорий оглядывал поставец, стол и табуреты на точеных ножках — с уважением к работе деда Матвея, с пониманием его мастерства.

— Добротные вещи, ничего не скажешь, — произнес квартирант. — Нам тут мало дела осталось, Родя.

Так же внимательно отнесся Григорий и к инструменту.

Он понимал в нем толк: все эти рубанки, долота, стамески и пилы привычно, как намагниченные, прилипали к его рукам.

Родион за спиной Матюхина в это время хотел спрятать испорченную им балясину.

— Чего ты там прячешь? Давай-ка ее сюда. — Григорий протянул руку.

— Она негожая. — Родион смущенно подал ему и балясину, и сколок с нее. — Я испортил… Хотел распилить, а пила пошла в сторону. Хотел поправить, а она — хрясь!

— Ну, это ничего. Мы ее склеим, а потом правильно распилим. Надо сохранить последнюю работу Матвея Степановича.

— Дядя Гриша, а вы умеете точить на токарном станке? Я бы очень хотел научиться.

Григорий засмеялся:

— Родя, я тебе пока еще не дядя. Зови меня просто Гришей. Договорились?

— Ладно, Гриша, договорились, — легко согласился Родион.

— Вот и прекрасно! А точить, думаю, я не разучился. — Матюхин надел передник и выбрал именно ту стамеску, которой последний раз работал дед Матвей. — А ну-ка, будущий племяш, погоняй станок!

Родька осторожно разогнал маховик. Боялся, вдруг вырвется стамеска из рук бывшего столяра, как тогда у деда.

— Жми, Родя, смелей!

Григорий упер стамеску в подставку. Шуршащим ручейком потекла стружка из-под острого лезвия. Ловко у морячка получалось! Не хуже, пожалуй, чем у деда Матвея.

— Давай, давай! Жми, подмастерье! — весело покрикивал он.

И Родион жал на педаль что было сил. Его охватывал восторг при виде появляющихся кругов на детали. Когда они стали такими же четкими, как и на первой балясинке, лежавшей на раме станка, Григорий пошлифовал их наждачной бумагой и суконкой.

— Шабаш, Родя, готово!

— Получилось, Гриша! — радовался Родион, останавливая станок. — Научишь меня точить? А то дед Матвей не успел.

— Научу, Родя, ты парнишка крепкий, уже держишь стамеску в руках. И, право слово, мне очень по душе, что ты хочешь перенять дедово мастерство.

Григорий, любуясь, ласково огладил балясинку ладонями, и на ней появился красноватый блеск. Родион восхищенно смотрел на квартиранта: настоящий мастер!