Тайны йога-центра

Корнеев Виктор Леонидович

В книге предпринята попытка в художественно выразительной форме в рамках приключенческого сюжета показать, каким образом происходит срастание преступных элементов с государственным аппаратом, как действуют транснациональные корпорации, как функционирует международная наркомафия, как «отмываются» «грязные» деньги.

 

#img_1.jpeg

#img_2.jpeg

#img_3.jpeg

#img_4.jpeg

 

ОТ АВТОРА

Среди литературных жанров, получивших в последнее время широкую популярность, особое место принадлежит жанру, затрагивающему острые социальные, экономические и политические проблемы развития человеческого общества. Наиболее выдающиеся произведения этого жанра, такие, как антиутопии Замятина, Оруэлла и Хаксли, социальная фантастика Видала, братьев Стругацких, Лема, детективно-производственные романы Хейли и Чейза, пользуются постоянным читательским спросом как за рубежом, так и в нашей стране.

Во многом это связано с тем, что современная жизнь многообразна и неоднозначна в своих проявлениях, тесно связана с событиями прошлого. В ней порой нерасторжимо переплетены как бытовые и исторические, детективные и лирические, экономические и социальные сюжеты, события, кажущиеся нам ничем не примечательными, так и то, что представляется фантастическим и даже мистическим.

Проблемы места человека в современном мире, его отчаянного бессилия перед натиском стихии как в природе, так и в общественной жизни, наступления на его законные права со стороны монополий и тоталитаризма все чаще становятся предметом исследования не только социально-экономической печати, но и художественной литературы. Массовый уход от реальности, от борьбы за свои права в призрачный мир религиозных иллюзий и мистицизма вызывает серьезную озабоченность у тех, для кого дороги идеалы свободы и человеческого достоинства.

Так, в последнее десятилетие восточный мистицизм, замешенный на древних учениях и верованиях, вновь, как это уже не раз повторялось в критические моменты мировой истории, истории отдельных стран, стал объектом заинтересованного внимания миллионов и миллионов людей. Таинственные, вызывающие восхищение и душевный трепет учения индийских йогов, импозантные «живые боги», совершающие невероятные чудеса на глазах у изумленных доверчивых поклонников, неодолимо манят своей загадочностью. Люди ищут в уходящем своими корнями в далекое прошлое восточном мистицизме, казалось, уже безвозвратно утерянные пути в земной рай — царство беспечного счастья и свободы, где исполняются все мечты и не подавляются естественные человеческие порывы.

Однако часто эти люди попадают в ловушки, расставленные теми, кто верой и правдой служит сильным мира сего. Среди них особое место занимают слуги современных левиафанов — транснациональных корпораций. Безусловно, большая часть этих возникших на гребне научно-технической революции крупнейших компаний Запада так или иначе придерживается «кодекса чести» бизнеса и вносит свой заметный вклад в развитие мировой экономики. Но, как свидетельствуют факты, грань, отделяющая правоправные действия от недозволенных операций, часто очень условна.

События в предлагаемом читателю повествовании развертываются в свободных временны́х рамках. Они могли случиться в наши дни, а может быть, имели место в недалеком прошлом или случатся в ближайшем будущем. Не это важно. Важно то, что для них имеются объективные предпосылки там, где фундамент демократических свобод еще очень узок и непрочен. Многие персонажи, действующие в книге, имеют реальные прототипы, однако возможные совпадения отдельных фактов, имен и названий с реальными являются случайными.

 

Глава первая

ПРАЗДНИК БОГИНИ КАЛИ

#img_5.jpeg

Первым бездыханное тело Бенджамина Смита, достаточно хорошо известного среди небольшой, но сплоченной группы ученых, называющих себя биосоциологами, — науки, только еще начавшей оформляться в некоторых странах Европы, обнаружил садовник. Уже больше 10 лет каждое утро, кроме воскресенья и праздников, приходил он в дом, где проживали братья Смит. Аджит (так звали садовника), как всегда, ровно в 7 часов (в декабре в это время еще только рассветает) свернул на своем новеньком, начищенном до блеска велосипеде с широкой проезжей части главной улицы фешенебельного квартала Гольф Линкс на дорожку, огибавшую несколько особняков, отделенных от шумной проезжей части небольшим сквериком, засаженным травой и низким вечнозеленым кустарником.

Приблизившись к массивной каменной ограде особняка братьев Смит, он пропустил группу молчаливо шагавших, закутанных в грязные серые накидки, в литых резиновых тапочках на босу ногу строительных рабочих. Как ему показалось, они необычно долго задержали свои взгляды, почти одновременно повернув головы, на видневшемся из-за ограды двухэтажном особняке, а затем, миновав ограду, разом, будто по сигналу невидимого дирижера, негромко, но с энтузиазмом и благоговением запели гимн богине Кали. Аджит про себя немного этому удивился — ведь этот гимн можно было петь лишь в храме, у изображения столь грозной богини. Поэтому садовник не сразу нажал кнопку звонка, расположенную слева, чуть сбоку за выступом в каменной стене около массивной железной калитки. Взглядом проводил он певших, пока те не скрылись из виду, и только тогда привычным жестом потянулся к чуть потрескавшейся от долгой службы цвета слоновой кости кнопке звонка. Но его рука остановилась на полпути, поскольку он вдруг понял, что нажимать кнопку звонка нет никакой нужды — калитка не была на запоре. Это удивило садовника отнюдь не меньше, чем запетый не к месту гимн богине Кали. Обычно Махмуд, слуга-чокидар, никогда не позволял оставлять калитку открытой даже днем — время было неспокойное. Банды голодных, вооруженных дубинами безработных и беглых батраков уже не однажды посещали богатые дома в столице.

Аджит толкнул рукой калитку — она плавно открылась, пропуская садовника внутрь. Войдя во двор, он аккуратно прислонил велосипед к забору и задвинул засов калитки. Под ногами захрустел мелкий гравий дорожки, полукругом огибавшей вход в дом, оставляя посредине небольшой островок цветов. Аджит никогда не ездил внутри двора на велосипеде, а, придерживая его рукой, обычно не спеша шел по дорожке к дому, осматривая по пути кусты и клумбы, останавливаясь, чтобы поправить ветку или цветок, иногда заговаривая со своими любимцами — кустами нежно-розовых роз. Садовник жил своим особым, не похожим ни на какой другой, вечно прекрасным миром цветов и растений. Они были для него словно живыми, составляли то, без чего ему, рано потерявшему сначала двух своих сыновей, а затем и жену, трудно, да, пожалуй, и вовсе невозможно, было бы жить на свете.

Хозяева давно предлагали Аджиту переехать в одно из пустующих помещений дворницкой, но он все не решался, хотя каждый день ему приходилось проделывать отнюдь не близкий путь почти через весь город. Причина его отказа от столь выгодного предложения была мало кому понятна: не будет же здравомыслящий, хотя и с большой чудинкой, человек так держаться за несколько кустов роз да одну-другую цветочную клумбу, ютиться в крошечной, в сезон дождей насквозь промокающей, зимой постоянно холодной полуразвалившейся лачуге, когда совершенно бесплатно ему предлагают очень приличное жилье. Но для Аджита невозможно было бросить цветы у дома, где он жил. Ведь они — вся его семья, и каждое утро он здоровался с сыновьями, ставшими крепкими кустами ярко-красных роз, целовал жену в нежно-желтые бутоны. Мало кому было известно, что к этим кустам посыпал он прах своих умерших родных и они были всегда рядом с ним, провожали каждое утро на работу, а вечером ждали его домой. Он привык разговаривать с цветами, и они, как ему казалось, общались с ним, рассказывали ему о многом, чего не может знать человек.

В саду особняка у него были тоже свои друзья, и каждое утро он старался хоть немного поговорить с ними.

Садовник обошел дом, прислонил велосипед к стене и, подойдя к двери дворницкой, постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь, вошел внутрь, заглянул в расположенную рядом с входом комнатку — там на топчане мертвецким сном спал слуга-чокидар. Аджит знал, что Махмуд всегда встает рано, с первыми лучами солнца, и поэтому немного удивился. Но что делать, человек в отличие от цветов — явление непонятное. Да и не его это дело. Садовник вышел из дворницкой, прикрыл за собой дверь и начал свой обычный утренний обход двора.

Расправив спутавшиеся ветки, Аджит заметил сломанный стебель хризантемы у тропинки напротив окон гостиной и почти физически ощутил боль цветка. Он взглянул чуть дальше и увидел втоптанный в землю молодой росток. Следы вели к окну гостиной. Там около самого окна была сломлена ветка куста белых роз. Садовник попытался осторожно поправить стебель, но понял, что цветок уже вряд ли можно спасти. Тогда он, сломав почти до конца стебель, взял цветок в руки, поднял к крепнувшим лучам утреннего солнца. Надо как можно скорее поставить его в воду, с тем чтобы продлить жизнь хотя бы еще на несколько часов. Так с цветком в руках прошел он по тропинке вдоль дома и приблизился к веранде.

Обычно он входил в гостиную с парадного входа, ставил на стол и секретер свежие букеты цветов, но сейчас не было надобности огибать весь дом — дверь на веранду была приоткрыта. Аджит открыл полностью чуть заскрипевшую дверь, вошел в гостиную и сразу остановился, увидев в кресле фигуру Бенджамина Смита. Сначала садовник подумал, что Бенджи-сааб спит — знать, хорошо вчера повеселились. Садовник, ровно относившийся ко всем людям, в душе все же немного симпатизировал Бенджи-саабу, прекрасно говорившему на местном языке, всегда приветливому и слегка задумчивому.

Аджит вообще не любил спешащих, суетливых людей, которых интересовали только сиюминутные радости, огорчали всякие пустяки. Бенджи-сааб был не из таких. Он любил встать с восходом солнца, выйти во двор, полюбоваться цветами, переброситься с Аджитом парой фраз о погоде, дождаться разносчика газет, получить от него туго свернутые в рулон газеты, сесть в плетеное кресло на покрытой упругой травой вечнозеленой лужайке перед домом и, не торопясь, попивая крепкий душистый чай — обязательно без сахара и молока, познакомиться с новостями.

— Бенджи-сааб, — негромко позвал садовник, не проходя внутрь дальше порога веранды. Ответа не последовало. Аджит чуть продвинулся в глубь комнаты и громко окликнул хозяина. Снова тишина, и только цокот пролетевшей над самой верандой стайки зеленых попугаев нарушил ее. Уже понимая, что с хозяином дома произошло неладное, садовник быстро подошел к креслу и сзади осторожно положил руку на плечо сидевшего. И тут старику стало ясно, что хозяин мертв. Аджит не испугался — он знал, что смерти нельзя бояться, она обязательно придет и унесет человека в далекую неизвестность. Он быстро вышел той же дверью во двор, уже без стука открыл дверь в дворницкую и вбежал внутрь — Махмуд еще спал. Садовнику потребовалось немало усилий, чтобы растолкать слугу-чокидара, объяснить ему, ничего спросонья не понимающему, что в доме случилось несчастье. Тот еще некоторое время сидел на топчане, глядя испуганными, беспрестанно моргающими глазами на садовника. Наконец он, кажется, пришел в себя, быстро оделся и вместе с Аджитом поспешил внутрь дома.

— Что, дома никого больше нет? — спросил Аджит, когда они вошли в гостиную. Слуга ничего не ответил, а, медленно ступая на цыпочках, приблизился к сидевшему в кресле, осторожно толкнул руку сидящего и, увидев, как она, соскользнув с рукоятки кресла, повисла, закрыл лицо руками и быстро-быстро забормотал какую-то молитву. Потом повернулся, подошел к садовнику.

— Вилли-сааб уехал в пятницу в Беерут, а Кунти в субботу решила навестить сестру. Несчастье-то какое! Смотри, — он показал пальцем на кресло, — там пистолет.

Аджит подошел к креслу — у передней правой его ножки на толстом с выпуклым вишневым узором ковре валялся вороненый пистолет.

— Как же это я не слышал выстрела? — еще не совсем осознав происшедшее, произнес слуга.

— Да ты так храпел, что хоть бомба разорвись — не разбудишь.

Садовник обошел кресло — голова хозяина с закрытыми глазами свалилась чуть набок, и только сейчас, внимательно вглядевшись, он заметил маленькое темное пятно на левом лацкане пиджака сидевшего. Аджит несколько раз медленно покачал головой.

— Надо полицию вызывать.

Махмуд, каждый день допоздна смотревший по телевизору старые американские боевики и индийские полицейские детективы, знал, что делают в таких случаях. Он прошел внутрь гостиной к стоявшему на тумбочке, рядом с большой под желтым шелковым абажуром настольной лампой, телефону, набрал номер полиции и, услышав голос дежурного, начал сбивчиво говорить в трубку. Наконец он кончил, все еще дрожащими руками положил телефонную трубку, сел на диван.

— Такое лучше смотреть по телевизору, — подумал он и взглянул на садовника. Тот, опустив глаза, подошел к полке, поставил на нее вазочку с цветком и тихо вышел из гостиной.

…Инспектор Виджей уже начал готовиться к сдаче дежурства — через полчаса в комнате оперативного дежурного уголовного отдела столичной полиции должен был появиться, как всегда опоздав на 10 минут, его сменщик. Воскресная ночь прошла без особых происшествий — случай довольно редкий. Объяснением этому во многом могла служить промозглая декабрьская погода. Ночью пронизывающий до костей холод вместе с туманом проникал через задраенные наглухо ставнями окна домов в Старом городе — основном очаге беспокойства для столичной полиции, гнал редких прохожих с освещенных неоновыми вывесками улиц новой части столицы. Инспектор выключил горевший всю ночь в комнате электрообогреватель, встал из-за стола, прошелся по комнате. Через полчаса он приедет к себе домой, сварит чай, просмотрит утренние газеты и, укутавшись в плед, поспит до обеда. Его мысли прервал звонок внутреннего телефона. Взяв трубку, Виджей увидел входившего в комнату сменщика.

— Срочно спускайтесь в гараж. — Тон голоса комиссара Фарука свидетельствовал о том, что через минуту планы спокойной жизни на сегодняшний день могут быть перечеркнуты. — Мне только что сообщили о смерти брата Вилли Смита, директора «Ориент бэнк». По всей видимости — самоубийство. Сейчас вместе поедем. — Комиссар повесил трубку.

Смерть европейца сама по себе не была столь уж большой редкостью в этой восточной столице, особенно сейчас, в туристский сезон, когда город буквально наводнили толпы неряшливо одетых косматых выходцев из Старого и Нового Света. Большинство, в основном молодежь, тянулось сюда отнюдь не для того, чтобы отдохнуть и посмотреть известные на весь мир исторические места. Одни приезжали в поисках дешевых наркотиков, других притягивал не менее одурманивающий восточный мистицизм, смешанный с эротизмом, становившимся сейчас, когда традиционные атрибуты морали стремительно утрачивали свою роль в человеческой жизни, все более модным.

Иной день сотрудникам уголовной полиции по нескольку раз приходилось выезжать, петляя по узким улочкам, то в один, то в другой закоулок Старого города, где в дешевых номерах непритязательных гостиниц-ночлежек находили последний приют отпрыски подчас очень богатых домов Лондона и Парижа, Нью-Йорка и Амстердама. Зачастую у жертвы чрезмерной дозы наркотика не было никаких документов, тогда приходилось запрашивать посольства, для сотрудников которых вся эта возня со своими незадачливыми соплеменниками превратилась в последние годы в один из главных видов деятельности. В большинстве же случаев личность погибшего установить так и не удавалось.

Но что касается достопочтенных иностранцев, постоянно проживающих в столице, или, как их официально именовали, «иностранных резидентов», то почти все они были людьми добропорядочными, состоятельными, и кончина любого из них становилась заметным событием в светской жизни города. Раза два за последний год среди этой достаточно немногочисленной группы столичных жителей случались самоубийства: одно — на почве ревности, другое — вследствие банкротства. Но они произошли летом, когда удушающая жара и частые перебои в снабжении электроэнергией и водой до предела накаляли не только комнаты в кварталах особняков, где проживало большинство «иностранных резидентов», но и нервную систему тех, кто продолжал здесь, на Востоке, дело своих предков, пришедших когда-то сюда в поисках сказочных богатств. С наступлением «бархатного» сезона, когда солнце уже не жгло, а нежно гладило своими теплыми неяркими лучами вечнозеленые лужайки парков, ухоженных полей для игры в гольф, теннисных кортов, когда свежий, кристально чистый утренний ветерок приносит в гостиную аромат роз, страсти успокаиваются, забываются клятвы навсегда уехать из этого удушающего пекла, данные знойным летом, и начинается светская жизнь.

Поэтому смерть, да тем более самоубийство одного из членов, пожалуй, самой известной в столице иностранной семьи, должна была стать сенсацией, уже сегодня вечером непременно попасть на первые полосы столичных газет. Вероятно, этим, подумал инспектор Виджей, и вызван столь необычный порыв высокого начальства, решившего лично выехать на место происшествия.

По всем хранившимся в папке личного досье служебным характеристикам инспектор Виджей проходил как образцовый, и притом потомственный, офицер уголовной полиции. Еще в начале века его дед, освободившись с немалым трудом от долгового рабства, не стал больше испытывать нелегкую судьбу батрака, а пришел в город и сумел поступить на службу в колониальную полицию. Во многом этому способствовал его высокий рост, то, что был он широк в плечах и обладал роскошными смоляными усами. Именно таким смотрел он гордым взглядом с фотографии начала века, висевшей в недавно открытом столичном музее полиции.

Так получилось, что фотография отца Виджея, пошедшего по стопам деда и дослужившегося в уголовной полиции еще при англичанах до чина младшего офицера, случай сам по себе неординарный, не сохранилась. После независимости он получил чин майора, но так и не сделал карьеру. Нажил не богатство, как многие его менее ретивые сослуживцы, а врагов, и все из-за своей почти религиозной честности. Эту дорогостоящую и не всегда удобную в жизни черту характера унаследовал от отца и Виджей. После школы — Полицейская академия, которую Виджей окончил с отличием, затем недолгая служба в участке и перевод в отдел уголовной полиции столицы — вот и вся его короткая биография. Карьеры особой он тоже, как и отец, не сделал, жил в однокомнатной квартире без всяких удобств в старой части города, его счет в банке держался на минимальном уровне.

Многие из его однокашников по академии уже построили солидные особняки или, на худой конец, купили многокомнатные квартиры в домах-новостройках, обзавелись автомобилями, японской электроникой, их жены имели дорогие наряды, хвастали друг перед другом золотыми украшениями и бриллиантами. И все это при довольно скромной зарплате полицейского! Деньги сами, как говорится, плыли им в руки, за чинами они не гнались и всеми силами держались за свой участок.

В каждом участке уже не одно десятилетие был заведен строгий порядок — торговцы, владельцы гостиниц-ночлежек, всяких злачных мест регулярно посещали участок и опускали в ящик стола начальника — по неизвестно кем и когда заведенному порядку в верхний правый — конверт с деньгами — тремя процентами месячной выручки. Сумма небольшая, но она гарантировала доброжелательное отношение со стороны полиции, полицейский мог придраться к любому, на первый взгляд самому малому, пустяку, и тогда потеряешь гораздо больше. И не случайно большинство выпускников Полицейской академии, ни секунды не колеблясь, жертвовали служебной карьерой — шли на службу только в участки, а затем дружно отказывались от повышения и соответственно перевода в Главное управление полиции — там обогащалось только начальство, а рядовые офицеры служили за одну зарплату. Те, кто вынужден был согласиться на повышение, считались неудачниками — ведь не один год им придется жить, с трудом сводя концы с концами.

Виджей после окончания академии недолго проработал в участке — его начальник сделал все, от него зависевшее, чтобы как можно быстрее «повысить» молодого и слишком уж честного полицейского, отказывавшегося брать свою долю «законного» бакшиша, что приносили в участок торговцы и мелкие предприниматели. Виджей с блестящей характеристикой был направлен на работу в отдел уголовной полиции, где в то время как раз открылась вакансия. Со своей стороны Виджей по сей день был искренне благодарен начальнику участка, спровадившему его в уголовную полицию, предоставив тем самым возможность заняться наконец тем делом, о котором он мечтал с детства, чем занимались его отец и дед. Он с удовольствием приступал к рассмотрению очередного преступления, хотя и старался брать лишь те дела, которые были связаны со Старым городом. Здесь он чувствовал себя своим, знал все ходы и выходы, да и многие знали его, старались помочь, чем могли. Виджей хорошо понимал психологию жителей кварталов Старого города, их привычки, проблемы, мог заранее предугадать ход событий, что значительно облегчало ему работу. У него уже сложилась устойчивая репутация бесстрашного сыщика и неподкупного полицейского, что по нынешним временам стало большой редкостью.

Другое дело — Новый город, особенно самые респектабельные его районы, такие, как, в частности, тот, где был расположен особняк братьев Смит. Хотя преступлений здесь случалось по сравнению со Старым городом не так уж много, но зато почти каждое дело представляло из себя невообразимый клубок — дерни лишь ниточку и очутишься в такой паутине интриг, что дальше тянуть просто опасно. Инспектор Виджей всякий раз, когда ему хотя и редко, но все же доводилось расследовать преступления и в Новом городе, испытывал непроходящее чувство неудовлетворенности.

Начальник уголовной полиции столицы комиссар Фарук — высокого роста, широкоплечий, седовласый мужчина лет пятидесяти с чуть заметным животиком — встретил Виджея уже в коридоре.

— Давай поторапливайся, надо успеть, пока журналисты не наехали. — Комиссар похлопал Виджея по плечу.

— Такого ранее за начальством не наблюдалось, — отметил про себя инспектор.

Спустившись на лифте в гараж, они сели в свои машины. Комиссар — в блестящий вороной БМВ, где его уже поджидали шофер и помощник, Виджей — в свой видавший виды джип. Первым к выходу из подземного гаража направился БМВ. Инспектор уже было отпустил педаль сцепления, как кто-то дернул за ручку и, открыв переднюю дверь машины, бросил на заднее сиденье потрепанный медицинский саквояж.

— Доктор Найду, — удивленно и в то же время обрадованно воскликнул Виджей, — чем обязаны такой чести?!

Он хорошо знал, что толстяк доктор уже давно не выезжает на место происшествия — возраст не тот, а посылает своих молодых помощников. «Если он едет — значит, дело серьезное», — подумал инспектор и, переключив скорость, выехал из полутьмы гаража на улицу.

— Не знаю, зачем я ему вдруг так вот вдруг понадобился? — заворчал доктор, устраиваясь поудобнее на сиденье. — Не гони сильно, мне такие поездки противопоказаны, — добавил он и, облокотясь на спинку сиденья, закрыл глаза.

— Так комиссар тоже в кои веки сам едет на место преступления, вот и вас захватил, чтобы не было скучно, — начал разговор Виджей, но, услышав мерное посапывание доктора, решил его не продолжать.

БМВ включил сигнальную сирену, выехал на осевую линию и прибавил скорость. Инспектор не без опаски выжал до предела педаль газа — как бы его «старушка» не развалилась при такой гонке.

Минут через десять этот небольшой кортеж остановился у ворот виллы Смитов, распугав отскочившую по сторонам прислугу из соседних домов, уже оживленно судачившую о случившемся. Виджей всегда в таких случаях старался как можно раньше добраться непосредственно до места происшествия, но сейчас надо было соблюдать этикет — везде следовать за комиссаром. Тот довольно резво для своего возраста выпрыгнул из машины и, помахивая стеком с тремя вделанными в него звездочками, прошел через калитку во двор, где его встретил слуга-чокидар. Войдя вслед за комиссаром в гостиную, инспектор Виджей увидел на кресле европейца в темно-сером костюме. Если бы не левая рука, плетью свисавшая с ручки массивного кресла, да немного неестественно откинутая набок голова, можно было бы подумать, что этот средних лет, чуть лысоватый человек в толстых роговых очках решил вздремнуть после сытного завтрака.

Комиссар приблизился к креслу, наклонился, поднял лежавший у правой ножки небольшой пистолет. Виджей едва сдержал себя — то, что делал сейчас комиссар, было против всех правил криминалистики. Он подошел к комиссару, взял из его рук за дуло двумя пальцами пистолет, протянул его субинспектору, уже державшему в руках наготове полиэтиленовый мешочек.

— Это и есть Бенджамин Смит. Как говорят, известный ученый, то ли историк, то ли биолог, не помню точно, — сказал комиссар Фарук. — Давно поговаривали, что у него не в порядке нервы.

— А вы что, знали его? — спросил инспектор Виджей.

— Да, приходилось несколько раз встречаться на разных мероприятиях. Впечатление он производил всегда довольно странное, будто охотился за кем-то. Интересовался всякими глупостями, например был без ума от термитников. Говорят, чтобы изучить жизнь термитников, исколесил чуть не полстраны. — Комиссар замолчал, подошел ближе к телу Смита.

— Попал себе в самое сердце, бедняга, не мучился. — Комиссар пальцем показал Виджею темное пятнышко на лацкане пиджака Смита. — Доктор, осмотрите. — Он отошел от кресла к окну. Толстяк Найду внимательно осмотрел голову, руки, грудь Смита. Затем вновь взял руку погибшего, начал пристально разглядывать пальцы. Закончив осмотр, он встал, покачал головой и отошел к двери. Теперь настало время фотографа. Несколько ярких вспышек — и его миссия тоже была окончена. Осталось только расспросить прислугу, заполнить необходимые документы — и дело можно считать законченным.

— И что ему пришло в голову стреляться именно сегодня, в праздник богини Кали? — Комиссар еще раз подошел к креслу, внимательно посмотрев на то, неподвижно сидевшее там, что еще вчера было Бенджамином Смитом, сказал: — Что же, дело, кажется, ясное. Можно кончать.

Субинспектор, стоявший у дверей гостиной, сделал знак кому-то в прихожей, и через секунду в комнату с носилками в руках вошли полицейские санитары. Они привычно перевалили тело с кресла на носилки и ушли.

— Сегодня, как мне сказали, должен приехать из командировки брат этого несчастного. Нам надобно соблюсти все формальности — человек он очень влиятельный. Берите дело в свои руки, инспектор. — Комиссар обратился к Виджею. — Для порядка проведите расследование, но особо не затягивайте. Дня три, я думаю, вам хватит, чтобы все обставить как надо. Заодно и отдохнете. — Комиссар чуть улыбнулся краешком губ, кивнул и вышел из комнаты.

На первый взгляд, подумал Виджей, комиссар прав: все говорит о самоубийстве. Никаких следов насилия или ограбления не заметно. Но все же что-то здесь ему не нравилось. Что — он сказать сейчас не мог, но, как профессионал, чувствовал каким-то внутренним чутьем — дело может быть не таким простым, как кажется. По опыту он хорошо знал: сейчас ему необходимо все предельно внимательно осмотреть и со всеми переговорить, получить максимальную информацию обо всем, что связано со смертью Бенджамина Смита, ввести ее, как в компьютер, в свой мозг, который не сразу — может быть, через несколько часов, а то и того позже — даст свое заключение.

Опрос прислуги — слуги-чокидара, его только что приехавшей и насмерть перепуганной супруги — кухарки, садовника, сохранившего, как ни странно, абсолютное спокойствие и сразу после отъезда комиссара занявшегося своими обычными делами, — начался сумбурно, и надежды получить от них сколько-нибудь полезную и полную информацию о прошедшей ночи, о Бенджамине Смите и его брате Вилли Смите, который должен был вернуться в столицу вечером этого дня, было мало.

Слуга-чокидар невнятно бормотал, постоянно вытирая платком пот со лба и затылка, о том, что этой ночью необычно быстро заснул, даже забыв выключить телевизор, и спал на удивление крепким сном. Его жена все время повторяла, что вернулась только час назад от своей сестры, поэтому ничего не знает. Садовник вообще молчал и как-то таинственно и совершенно не к месту улыбался.

Почти за час Виджею удалось выяснить только то, что покойный был холост и вот уже третий год жил здесь вместе со своим братом — банкиром Вилли Смитом, часто ездил по стране, обычно в мае — июне, то есть в самый жаркий период, временно уезжал, до сентября — октября, или в горы, или за границу, в Лондон, а затем вновь поселялся в этом особняке. По профессии он был то ли историк, то ли биолог, знал местные языки, был добрым, общительным и, как все утверждали, счастливым человеком. И вот так уходить из жизни у Бенджамина Смита не было никаких видимых причин.

Особых друзей у него не было, хотя знакомых было много, и они часто к нему приезжали. Иногда, в том числе и неделю назад, в доме у братьев Смит собирался свой круг, обычно одни и те же люди, человек восемь — десять, большинство — иностранцы, работающие или постоянно живущие в столице: предприниматели, дипломаты, представители различных международных организаций, а также несколько местных состоятельных и известных в стране людей. В их число входил, это слуги подчеркивали с особенным уважением, сам Джай-баба — «живой бог».

Имя Джай-бабы стало приобретать известность не только творимыми им и широко рекламируемыми в листовках и буклетах йога-центра чудесами — исцелением безнадежно больных, материализацией «из ничего» различных предметов — чаще всего драгоценностей, точным предсказанием будущего, но еще и тем, что в последнее время он сумел войти в доверие к самому президенту и начал его консультировать по вопросам астрологии. Говорили даже, что президент уже не принимает никаких решений, не посоветовавшись с Джай-бабой. Вот и сейчас утверждали, что неожиданное объявление им внеочередных президентских выборов за год до истечения своих полномочий — результат настойчивой подсказки директора йога-центра.

Закончив опрос прислуги, инспектор приступил к осмотру дома. Поднявшись вслед за слугой-чокидаром на второй этаж, он прошел в комнату, где размещался кабинет Бенджамина Смита, и сразу почувствовал, что здесь что-то совсем недавно искали. Дело было не только в том, что большой старинный письменный стол был беспорядочно завален всякими бумагами, но и в том, инспектор опытным взглядом это сразу заметил, что были вскрыты дверцы секретера.

— Кроме хозяина, кто-нибудь сегодня ночью был в доме? — Инспектор строго посмотрел на слугу, который под его взглядом сразу весь как-то разом сжался и часто-часто заморгал.

— Нет, сааб, — дрожащим, неуверенным голосом ответил слуга, потупив голову.

— Так ты же сказал, что рано заснул и ничего поэтому не слышал.

— Да, не знаю, что со мной такое приключилось, обычно ложусь поздно, уже когда все передачи по телевизору кончатся, ночью часто просыпаюсь. Вчера же было воскресенье, значит, этот проклятый самолет опять над самым домом пролетал, а я и его не слышал.

— Так ты что, выпил вчера?

— Нет, что вы, сааб, я вообще спиртного не пью. А вчера вот лишь воды шипучей выпил — очень вкусная вода и бутылка красивая. Потом включил телевизор — там полицейский боевик идет по вечерам, а далее ничего не помню — заснул как убитый. Только вот утром меня Аджит-садовник с трудом растолкал.

— И поэтому ты даже калитку забыл закрыть, — сказал инспектор и понял, что этим вконец доконал слугу-чокидара. — Ну ладно, а что это за воду ты пил вчера вечером, принеси-ка мне, — уже не так сердито обратился он снова к слуге.

Тот, почувствовав перемену к лучшему, быстро повернулся и исчез за дверью кабинета.

Инспектор прошел тем временем к высокому, под самый потолок, книжному шкафу, занявшему всю левую стену кабинета, и, увидев на полу около него несколько книг, толстых, в старинных тисненых кожаных переплетах, лежащих вразброс, поднял одну из них, не спеша перелистал. Это был старинный трактат, посвященный индуистскому богу Шиве — супругу богини Кали. Виджей закрыл книгу, осторожно положил ее на свободное место на книжной полке, нагнулся за другим томом и здесь заметил, что на толстом ворсистом ковре что-то блеснуло. Инспектор чуть потянулся вперед и увидел, что это была золотая запонка, вернее, ее половина с разорванной соединительной цепочкой. На круглой блестящей золотой поверхности был искусно выгравирован старинный парусник — под ним два кривых скрещенных клинка, а в месте их перекрещения аккуратно вделан небольшой бриллиант.

Инспектор осторожно положил находку в левый верхний карман форменной куртки, застегнул пуговицу, вновь подошел к письменному столу, по очереди выдвинул ящики, внимательно осмотрел содержимое. Было ясно, что здесь кто-то уже поработал, и при этом в большой спешке. Задвигая нижний ящик стола, Виджей заметил на полу листок календаря, вернее, его оторванную половину со вчерашним числом. Под самым числом было написано четким округлым почерком: «господин Ф». Положив листок в другой карман куртки, Виджей еще раз обвел внимательным взглядом кабинет, сжал губы, несколько раз покачал головой — не нравилось ему все это. Инспектор медленно повернулся, прошел через открытую дверь в коридор. На пороге он столкнулся с запыхавшимся слугой, который держал в руке небольшую красивую, немного сплющенную по бокам бутылку. Инспектор осторожно взял бутылку в руки, посмотрел на свет. Через матовое стекло было видно, что на дне осталось немного чуть зеленоватой жидкости. Виджей надавил на металлическую пробку, убедился, что горлышко плотно закрыто, вынул из кармана полиэтиленовый пакет, завернул в него бутылку и, отдавая слуге пакет, сказал:

— Отнесешь ко мне в машину, только осторожно, не разлей, от этого теперь зависит твоя судьба.

Тот уже хотел было идти, но Виджей знаком остановил его, вопросительно показывая на дверь, видневшуюся в другом конце коридора.

— Это — кабинет Вилли-сааба, вот ключ. — Слуга, крепко держа одной рукой пакет с бутылкой, другой порылся в кармане, достал ключ на красивом костяном брелоке и, подойдя к двери, открыл ее.

— Отнесешь бутылку и возвращайся, — сказал инспектор.

Войдя в кабинет Вилли Смита, Виджей сразу отметил про себя, как все здесь не похоже на то, что он увидел в кабинете его брата. Эта просторная, с двумя огромными окнами, массивным камином комната скорее напоминала будуар артиста. Повсюду на стенах висели фотографии, похожие одна на другую, — группы людей, снятые, вероятно, по случаю каких-то знаменательных событий. Виджей переводил свой цепкий, натренированный взгляд с одной фотографии на другую — ничего особенного он в них не находил. Видно было только, как с годами менялась мода, возраст запечатленных на них людей. Отдельно, на стене около большого окна, висела необычная цветная фотография — снимок человеческой стопы с розовым цветком между хорошо отпедикюренными пальцами.

Инспектор вопросительно взглянул на подошедшего слугу-чокидара.

— Инспектор-сааб, это очень святая фотография, — сказал слуга, сложив при этом лодочкой перед собой чуть ниже подбородка ладони рук и сделав почтительный поклон перед фотографией стопы с цветком. — Это стопа самого Джай-бабы. Кто ее коснется, будет благословлен на целый год. — Слуга осторожно дотронулся до снимка пальцами правой руки, а затем коснулся рукой своего лба и сделал еще один поклон со сложенными лодочкой руками.

— И давно она здесь? — поинтересовался Виджей, показывая на фото.

— Да, пожалуй, года уже два висит. Вилли-саабу как раз пятьдесят лет исполнилось, было много гостей, приехал тогда в первый раз Джай-баба и подарил это фото. Видите, здесь еще его благословение написано. Многие дорого бы заплатили, чтобы иметь такую фотографию, а Вилли-саабу Джай-баба просто так подарил, значит, не зря.

Виджей подошел ближе к стене, всмотрелся в фотографию — действительно, в правом верхнем углу было написано что-то на санскрите.

— Интересное кино, — вполголоса выдохнул Виджей. В уголовной полиции хорошо знали: когда инспектор Виджей произносит эту фразу, он чем-то сильно озадачен.

Виджей не стал осматривать остальные комнаты на втором этаже особняка, спустился вслед за слугой-чокидаром вниз, вышел во двор.

Туман уже почти полностью рассеялся, и солнечные лучи ласкали кусты роз, островки цветов, окружившие зеленый газон лужайки.

— Хорошие у вас цветы, Аджит-джи, — уважительно обратился к стоявшему у куста бледно-желтых роз с ножницами в руке садовнику.

Тот улыбнулся и сам еще раз полюбовался розами, а затем, точно что-то вспомнив, направился к инспектору.

— Пойдемте за мной, инспектор-сааб, — сказал он и засеменил за угол дома. Виджей поспешил за ним. Остановившись на дорожке напротив окон гостиной, старик показал рукой на то место, где утром он увидел следы.

Инспектор осторожно, стараясь не повредить цветы, подошел к окну, нагнулся и стал внимательно рассматривать следы. Судя по небольшому размеру и расстоянию между вдавленными в грунт отпечатками, можно было предположить, что они были оставлены человеком небольшого роста, немного прихрамывающим на левую ногу. Закончив осмотр, Виджей кивнул в знак благодарности садовнику, вышел через калитку на улицу, сел в свой от времени и дождей местами прогнивший джип и резко тронул машину с места. Уже на ходу краем глаза приметил он одиноко сидящую на траве в сквере фигуру монаха-отшельника, но не придал этому значения — таких странников можно было встретить сейчас в любом уголке столицы.

По всем правилам, приступая к расследованию, инспектор должен был в первую очередь связаться с полицейским участком, на территории которого произошло преступление. Именно поэтому, выехав на дорогу, миновав пару кварталов и переехав через неширокую, но когда-то довольно бурную речушку, которая превратилась в сток различных нечистот, Виджей резко затормозил около огороженного невысоким кирпичным забором стандартного здания полицейского участка квартала Гольф Линкс. Как ни покажется на первый взгляд странным, но в участке его уже ждали. Виджей понял — сработал беспроволочный телеграф осведомителей. Полицейские в ожидании приезда начальства из управления до блеска надраили казенные ботинки, аккуратно заправили накрахмаленные и отутюженные, ждавшие именно такого случая в шкафу участка парадные униформы и выстроились в шеренгу во дворе перед входом в участок. Вид у них был действительно бравый, хоть сейчас снимай в кино.

Инспектор Виджей знал настоящую цепу этим донельзя обленившимся служакам, набранным в основном из бывших батраков, бежавших в город, и полуграмотных безработных — обитателей городских трущоб. Служба в полиции давала им возможность сносно, а главное, бесплатно и регулярно питаться, быть одетыми, обутыми, а также получать хоть небольшое, но постоянное жалованье. Трех сотен анн было достаточно, чтобы не только содержать свою, как правило, многодетную семью, оставленную в деревне или ютившуюся в трущобной лачуге, но и откладывать каждый месяц деньги на покупку велосипеда, а то и подержанного мотороллера. Эти ребята, как убедился на своем опыте Виджей, хороши разве что при разгоне таких же, какими когда-то были сами, бедолаг — рабочих, вышедших на незарегистрированную забастовку или демонстрацию, крестьян-батраков, приехавших в столицу просить защиты у своих депутатов от землевладельцев, сгоняющих их с земли. Но, не раз отмечал про себя Виджей, с особым усердием полицейские набрасывались с длинными бамбуковыми палками в руках на демонстрации студентов, ставшие в последнее время неотъемлемой частью столичной жизни.

Как и следовало ожидать, начальник участка, уже немолодой, немного обрюзгший, с усталым выражением больших карих глаз офицер, подготовил все, что он мог сообщить об обитателях особняка.

Виджей знал, что за всеми иностранцами — обитателями особняков квартала Гольф Линкс установлен негласный надзор и в полицейском участке хранится заведенное на каждого дело.

— Вполне приличные англичане. Живут здесь давно, вернее, один из братьев живет уже лет пятнадцать. Правда, никогда не встречал еще таких разных братьев. Хотя, впрочем, братья только наполовину, по отцу. Но и по внешнему облику и, что самое главное, по характеру они были прямыми противоположностями. Один — спокойный, другой — наоборот, взрывной, постоянно чем-то занятый. Жили они, как и большинство «иностранных резидентов», здесь в столице почти круглый год.

Вилли — директор банка «Ориент бэнк», часто ездит в командировки — проверяет работу отделений банка в провинции. Бенджамин — ученый, нигде не работал, но, говорят, собирал какой-то то ли биологический, то ли исторический материал, копался в архивах, ездил по стране. Имел странную привязанность к термитникам. Больше о них осведомители ничего не могли сообщить. Да, иногда, раза три в год, в особняке Смитов собиралось что-то вроде клуба. Присутствовали в основном иностранцы, но были и местные. Например, два раза приезжал директор йога-центра Джай-баба. Правда, всегда поздно ночью, чтобы не привлекать внимания. Ничем особенным эти встречи не отличались.

— А список тех, кто посещал эти вечера, имеется?

— Конечно, господин инспектор. — Начальник участка встал из-за стола, подошел к стоявшему у стены покрашенному в защитный цвет служебному металлическому шкафу, открыл заскрипевшую дверцу, немного покопался в груде лежавших на полке папок, достал нужную — серую с синей поперечной полосой, закрыл шкаф и вновь сел за стол. — Вот, пожалуйста. — Он протянул Виджею лист бумаги с написанными столбиком фамилиями.

Внимательно прочитав список, инспектор вытащил из кармана небольшой блокнот и переписал фамилии.

— Почти у всех них стопроцентное алиби, — неожиданно произнес офицер.

— Откуда вам это известно? — с удивлением в голосе спросил Виджей.

Начальник участка, не отвечая на вопрос инспектора, взял лежавшую на краю стола свежую газету и протянул инспектору.

— Читайте. Вот там, в разделе светской хроники.

Виджей взял газету — это была столичная «Экспресс», глазами отыскал нужный раздел. Действительно, в небольшой заметке под заголовком «Встречи, вечера, приемы» сообщалось, что вчера у владельца газеты господина Вардана состоялся прием по случаю совершеннолетия его дочери. В числе приглашенных были упомянуты почти все те, кто входил в список из досье начальника участка.

— Нет только братьев Смит. Ну, одному алиби совершенно не обязательно. А вот второму оно бы не помешало, — как бы себе под нос пробормотал инспектор. — Что же, давайте закончим формальности. — Инспектор оторвал глаза от газеты и взглянул рассеянным взглядом на начальника участка.

Тот, повернув голову к двери, зычно крикнул — высокий уже пожилой капрал будто ждал этого зова и сразу же шагнул из-за двери в комнату с журналом дежурств в руке.

Виджей взял ручку, нашел нужную графу и расписался. Это значило, что случай, зарегистрированный в полицейском участке, поступал на расследование в уголовную полицию.

Выйдя из ворот участка, где его, отдав с притопом левой ногой честь, приветствовали полицейские, Виджей сел в машину и уже было хотел выехать на дорогу, ведущую домой, в старую часть города, как какое-то внутреннее чувство заставило его вновь повернуть свой джип на улицу, где был расположен особняк Смитов. Прошло не более получаса с того момента, как он покинул этот дом, но около ворот уже никого не было. Солнце освещало не только веранду, но и самые дальние кусты роз, по зеленому ковру лужайки перед домом торопливо, иногда останавливаясь и деловито ища своим длинным клювом что-то в траве, прохаживался удод.

Сейчас дом Смитов практически ничем не выделялся среди таких же респектабельных особняков, расположившихся полукругом вдоль небольшого сквера, главной улицы квартала Гольф Линкс. Прохладный декабрьский ветер шелестел листвой эвкалиптов, наполняя воздух писком, проносились стайки зеленых попугаев.

Во дворе никого не было. Открыв калитку, Виджей прошел наискось по упругому зеленому ковру лужайки, спугнув удода, торопливо отлетевшего чуть в сторону, с тем чтобы продолжить семенить, то и дело опуская высокий хохолок. Дверь веранды была открыта, и инспектор шагнул внутрь. Здесь ничего не изменилось. Он внимательно осмотрел шкаф с баром, прошел к креслам — сначала к тому, в котором сидел Смит, затем к другому, стоявшему чуть поодаль. Кресла были удобные, обитые дорогим пепельно-зеленоватым плюшем, с широкими сиденьями и большими круглыми ручками.

Виджей сел на кресло, руками прощупал сиденье, вытащил застрявшую между сиденьем и спинкой кресла золотистую шариковую ручку «Паркер». Затем вновь встал, поднял подушку сиденья, рукой обшарил обивку. Пальцы нащупали какую-то горошину. Он взял ее, вытащил, положил на левую ладонь, поднес к глазам. На ощупь эта чуть, желтоватая горошина была достаточно твердой и напоминала своей неправильной формой таблетки ауроведов — народных докторов, готовящих свои лекарства из смеси различных трав и смол, которые они приносят с гор. Немного подержав горошину в руке, инспектор отправил ее в тот же карман куртки, где уже лежала половина золотой запонки с корабликом, найденная им в кабинете Бенджамина Смита. Он тщательно застегнул карман, поправил чуть сбившуюся набок кобуру под мышкой и направился к двери, ведущей в прихожую. Осторожно ступая по ковровой дорожке лестницы, он поднялся уже знакомым путем на второй этаж, подошел к кабинету Бенджамина. Дверь в кабинет была приоткрыта, изнутри доносился шелест перелистываемых бумаг. Виджей тихо отворил пошире дверь и вошел в кабинет. Над письменным столом склонился человек в темном костюме. Как бы почувствовав взгляд инспектора, он резко выпрямился и повернулся лицом к Виджею.

— Кто вы? Что вам здесь нужно? — глухим голосом промолвил незнакомец. Было заметно, что он сильно напуган.

— По всем правилам об этом я должен вас спросить. — Виджей вытащил из кармана свое удостоверение.

Незнакомец как-то сразу обмяк, вытер рукой лоб и облегченно произнес:

— Я секретарь Вилли Смита — Абид Хуссейн. Вы меня ужасно напугали. Я вас бог знает за кого принял.

— За убийцу Бенджамина Смита? Вы, вероятно, мало верите в то, что он покончил жизнь самоубийством?

— Вообще-то не похоже все это на него, — немного успокоившись, ответил Хуссейн.

— А что же вы здесь все-таки делаете? Рыться в бумагах погибшего можно только с разрешения полиции. Вы, надеюсь, об этом знаете? — строго спросил инспектор.

— Я здесь не по своей воле. Хозяин еще до отъезда просил меня взять у Бенджи-сааба кое-какие бумаги. Но вчера я не смог, а позже — будет поздно. Вы ведь все опечатаете, я еще удивился, почему этого не сделали сразу.

— У самоубийц имущество не опечатывается. А именно такова была первоначальная версия происшествия. Но теперь, кажется, есть основания исправить эту ошибку. Будьте любезны, позовите сюда слугу.

Секретарь кивнул головой, торопливо проскользнул к открытую дверь, и спустя несколько секунд инспектор услышал его голос, громко зовущий слугу. Инспектор тем временем подошел к письменному столу, перелистал бумаги с текстом, напечатанным на пишущей машинке. У машинки был небольшой дефект — буква «с» чуть-чуть выпрыгивала вверх из строчки. В бумагах речь шла о чем-то историческом — по-видимому, о событиях еще прошлого века.

В дверях показался секретарь вместе со слугой.

— У кого ключ от этой комнаты? — Виджей строго посмотрел на слугу, который, видно, еще не совсем отошел от утреннего шокового состояния.

Слуга сначала молча пошевелил губами, точно немой, а затем произнес, запинаясь:

— У меня, начальник-сааб, а другой, хозяйский, наверное, у господина Хуссейна.

— Значит, кроме него, никто в кабинет с утра не заходил?

— Нет, никто не заходил. После вашего отъезда я сразу дверь закрыл.

— Тогда давайте мне оба ключа и можете быть свободны. — Инспектор посмотрел на слугу и секретаря.

Слуга поспешно сунул руку в карман просторных брюк, вытащил ключ, отдал инспектору и вместе с секретарем быстро скрылся за дверью.

Виджей снова перелистал лежавшие на столе бумаги. Было видно, что их вытащили вместе с копиркой из открытого ящика стола — несколько листков копирки упало под стол. Нагнувшись, он поднял их, поднес к глазам. То, что ему удалось разобрать на первом из листков, заставило его сесть в кожаное рабочее кресло, стоявшее рядом с письменным столом, и более внимательно прочитать их содержание. Копирка была совсем новая — вероятно, Бенджамин заложил ее в машинку, когда печатал последнюю в своей жизни страницу какого-то научного исследования.

— Интересное кино, — задумчиво пробормотал Виджей, закончив чтение, и еще некоторое время оставался сидеть в кресле, держа в руках черный лист копировальной бумаги. Затем он сложил копирку вчетверо и положил ее в тот же верхний карман куртки, где уже лежали другие вещественные доказательства по делу, которое становилось все более интересным. Еще через секунду инспектор встал, вышел из кабинета, закрыл дверь на ключ и, быстро нагнувшись, прикрепил снизу к косяку узкую полоску бумаги.

Спустившись вниз, он медленно, часто останавливаясь, прошелся по посыпанной мелким гравием дорожке и, выйдя во двор, спросил у поджидавшего его у ворот слуги-чокидара:

— А где секретарь?

— Так он, инспектор-сааб, уехал, — ответил слуга, вытянувшись во фронт.

— Я тебя очень попрошу — если заметишь что-нибудь неладное или странное в доме, вот тебе мой телефон — позвони сразу же, — сказал Виджей.

— Обязательно, инспектор-сааб. — Слуга с почтением принял из рук инспектора служебную визитку, зажал ее между ладонями, склонил в низком поклоне голову.

— Пора домой, на сегодня хватит. Надо все хорошенько взвесить, — подумал Виджей, садясь в машину. Он жил в старой части столицы, минутах в тридцати езды от особняка Смитов. Выруливая машину вдоль полукруглого сквера на проезжую часть улицы, инспектор обратил внимание на одинокую фигуру человека в оранжевом одеянии отшельника, сидевшего у ствола эвкалипта. Мысленно отметив, что за сегодня этот странник уже второй раз ему здесь попадается, он прибавил газ, выехал на дорогу и поехал, набирая скорость, в Старый город.

День был уже в самом разгаре. Миновав новые кварталы столицы, Виджей переехал по мосту через речку и резко замедлил скорость — дорога сузилась и была до предела загружена повозками, тачками, людьми, каждый из которых торопился куда-то по своим неотложным делам, а все они вместе составляли безликую толпу, живущую какой-то общей жизнью, общими заботами.

«Как в термитнике», — невольно подумал Виджей, вспомнив слова комиссара Фарука о странном увлечении Бенджамина Смита.

Умело лавируя в узких улочках Старого города, инспектор минут через десять свернул в свой, еще более узкий переулок. Прохожие, чтобы пропустить полицейский джип, должны были почти вплотную прижиматься к стенам домов. Около его дома переулок заканчивался небольшим тупиком, места в котором Виджею как раз хватало на то, чтобы развернуть, едва не касаясь стен домов, свою машину. Прямо с улицы узкая деревянная лестница вела на второй этаж, на балкон, опоясывавший старый, с отсыревшими стенами дом. На этот деревянный, местами прогнивший балкон выходили двери больше десятка комнат, многочисленные обитатели которых, в основном старики, старухи и маленькие дети, высыпали погреться на зимнем солнышке, и Виджей не без основания опасался, что однажды балкон не выдержит такой уже непомерной для своего почтенного возраста тяжести и рухнет вниз.

Сидевшие на балконе дружно приветствовали инспектора — для них он был «большим саабом». Правда, некоторые не понимали, почему инспектор ютится в своем более чем скромном жилище, тогда как другие полицейские, даже ходившие в низких чинах, уже давно приобрели собственные особняки или просторные квартиры в домах-новостройках. Другие, наоборот, уважали и ценили инспектора за то, что, как они понимали, следуя законам предков, он не предавался житейской суете, берег свою душу, четко выполнял предначертанную для него в этой жизни обязанность полицейского, за что будет сполна награжден богами и получит куда лучшую долю в грядущей жизни.

Виджей жил в этом доме уже третий год. Он переехал сюда сразу после гибели своей жены, покинув принадлежавший тестю дом и отправив дочь к матери, в восточную провинцию, почти за тысячу миль от столицы. Мать переехала туда, в свой родной город, уже давно, сразу после смерти отца, когда Виджей еще учился в Полицейской академии. Он регулярно навещал свою мать. Вот и сейчас Виджей планировал взять на рождество очередной отпуск и провести его с дочерью, которая становилась уже совсем взрослой — скоро 10 лет исполнится.

Виджей открыл дверь, вошел в свою комнату, зажег газовую плиту, стоявшую в небольшом углублении справа от входа. Открыл старый, постоянно дребезжащий во время работы холодильник, который ему достался в наследство от бывших жильцов квартиры. Случилось настоящее чудо, — выиграв миллион анн по национальной лотерее, они купили собственный дом. Холодильник у Виджея был почти всегда пуст: бутылка молока да пачка сырков, несколько бутылок «Кока-колы» и содовой — вот и все его содержимое. Инспектор достал молоко, налил в маленькую кастрюлю, поставил на огонь. Только сейчас он почувствовал, как холодно было в комнате. Вчера, уходя на дежурство, он забыл закрыть ставни, и всю ночь через раскрытые окна — они, как и везде в Старом городе, не были застеклены, а имели только железные решетки — дул холодный декабрьский ветер.

Виджей достал из железного, покрашенного зеленой краской шкафа старенький шерстяной плед, набросил его на плечи, включил телевизор и пошел заваривать чай. Еще стоя у плиты, он услышал знакомые звуки мелодии, сопровождающей передачу «Йога для всех», которую вел Джай-баба. Раньше Виджей обычно не смотрел эту передачу — уж слишком вызывающе красивы были участвовавшие в ней девушки-ассистентки, читавшие хорошо поставленными голосами письма любознательных телезрителей или показывавшие под аккомпанемент гитары различные «асаны» — позы гимнастики хатха-йоги. Неприятен ему был и сам ведущий этой программы — новоявленный «живой бог», как его называли в газетах, Джай-баба: человек без определенного возраста с постоянной полуулыбкой на лице, жесткими темно-коричневыми глазами, с копной пепельно-черных волос на голове, облаченный в длинный, по самые всегда голые ступни, оранжевый балахон.

Действительно, что-то демоническое было в странном облике этого еще совсем недавно никому не ведомого мистика, появившегося в столице года два назад откуда-то из далекого горного ашрама, а вернее, выдолбленной в скале легендарной пещеры, куда к священному лику богини Кали ежегодно в эти декабрьские дни узкими горными тропами шли сотни паломников. В столице у Джай-бабы сразу же появились именитые поклонники.

Никто точно не знал, откуда у вчера еще никому не известного отшельника появились столь большие деньги, позволившие ему построить целый комплекс современных зданий, превратить йога-центр в одну из главных достопримечательностей столицы.

Виджей немного посмотрел программу, отметив про себя, что у Джай-бабы неплохой вкус, особенно инспектору понравилась девушка, читавшая письма телезрителей, но затем понял, что даже это зрелище не заменит нескольких часов сна после ночного дежурства. Он выпил чая, который его немного согрел, закрыл ставни. В комнате стало темно. Виджей на ощупь нашел плед, лег на кровать и почти мгновенно заснул.

Проснулся он от телефонного звонка. Обычно, приходя с ночного дежурства, инспектор отключал телефон, по сегодня так устал, что забыл это сделать.

— Господин инспектор! — Он сразу узнал голос своего помощника. — Комиссар Фарук просит вас срочно приехать в управление.

— Хорошо, скоро буду, — со вздохом ответил Виджей, положил трубку и тут вспомнил чертовщину, которая городилась ему во сне, — огромную, занявшую полнеба фигуру богини Кали с окровавленным топориком в руках, которая подходила все ближе и ближе к нему, и чувство опасности подступало комком к горлу.

«Сегодня же начинается праздник богини Кали», — вспомнил инспектор и усмехнулся — лицом богиня, виденная им во сне, была похожа на Джай-бабу, а отрубленная голова в ее нижней левой руке была головой комиссара Фарука, которая при этом чувствовала себя нормально и отдавала команды.

Виджей не любил праздник богини Кали, да и сама богиня была как-то не очень ему симпатична, хотя он и понимал, что она лишь олицетворение одной из сторон человеческой жизни, отражающее чувство растерянности человека перед вечностью, и это чувство все более усиливается у него по мере продвижения к концу своего кратковременного существования в бренном мире.

Рабочий день в полицейском управлении близился к концу, о чем говорили не только стрелки на больших часах, висевших в вестибюле на первом этаже здания, но и поведение самих полицейских чиновников. Работающие здесь четко делились на две категории — служащие, отбывавшие рабочее время от звонка до звонка, и оперативный состав, для которых практически не существовало строго установленного времени прихода на работу и ухода домой. Многие оперативники часто вообще не покидали на ночь управление. Столицу в последние месяцы буквально захлестнула волна преступности. Безработных и бездомных становилось все больше, они пополняли преступный мир, вливались в существующие банды, а то и просто сами, познакомившись на бирже труда, где уже отчаялись получить работу, брали в руки палки и нападали по ночам на дома в зажиточных кварталах. Таксисты ночью боялись останавливаться на городских улицах, хотя уже давно ездили по двое, с напарником. Полиция не успевала выдавать разрешения на покупку и хранение огнестрельного оружия, цены на которое подскочили за год в несколько раз. Поэтому в управлении отменили отпуска, усилили патрулирование кварталов в новой части столицы.

Машинистки и секретарши почти одновременно, как по команде, отпрянули от своих пишущих машинок, порылись в сумочках, достали зеркальца и начали подготовку к выходу на улицу — значит, времени было уже без пяти шесть.

В отделе Виджея уже ждали два его помощника.

— Что-то шеф слишком сильно нервничает, — начал Рамиз, — два раза за последние десять минут звонил, интересовался — не приехали ли вы. — Он протянул инспектору новенькую пахнущую клеем папку с надписью на обложке: «Дело Б. Смита». — Мы здесь кое-что сумели разузнать о друзьях и знакомых этого англичанина — получается веселая компания. — Он хотел продолжить, но в эту минуту в комнату почти вбежал, а вернее, вкатился необычно взволнованный доктор Найду.

— В хорошенькую, однако, историю вы со своим комиссаром втянули старика! — Доктор бросил на стол перед Виджеем два листа бумаги — стандартные формуляры экспертизы, заполненные разными почерками. — Кто-то нарочно перед самой пенсией хотел посмеяться надо мной, доказать мою некомпетентность, — возбужденно продолжал доктор Найду, — сначала обнаруживают следы какого-то наркотика и говорят мне, что я ничего не понимаю в криминалистике, затем требуют, чтобы я подписал всякие липовые бумаги. Но я ведь сразу понял — дело здесь нечисто. Не может человек левой вытянутой до предела рукой попасть себе в самое сердце. Так что получается — это никакое не самоубийство, а обыкновенное стопроцентное убийство. Об этом я уже доложил комиссару.

Виджей взял в руки бланк с результатами экспертизы. Там в самом конце, в заключении, указывалось, что выстрел сделан с расстояния полуметра, отпечаток указательного пальца левой руки, найденный на курке пистолета, не принадлежит Бенджамину Смиту, а это дает основание предположить, что англичанин был убит. И подпись: «Главный эксперт-криминалист д-р Найду».

— Да, этого нам еще не хватало, — произнес инспектор.

— Ладно, я пойду домой, как-никак сегодня праздник богини Кали. Но очень вас прошу, инспектор, — и об этом я также сказал комиссару — больше меня в такие дела не втягивайте. Стар я для этого и хочу спокойно дожить последние два месяца, оставшиеся мне до пенсии.

Едва доктор Найду вышел за дверь, как на столе у Виджея раздался щелчок селектора, и из динамика послышался голос комиссара Фарука:

— Что, инспектор Виджей еще не пришел?

— Добрый вечер, господин комиссар. Я только что зашел. Через минуту буду у вас, — ответил Виджей и, подмигнув своим помощникам, встал, взял со стола тоненькую папку с пока что немногочисленными материалами по делу Бенджамина Смита и вышел в коридор.

Обычно комиссар редко общался наедине даже со старшими офицерами управления, и поэтому вызов к нему почти всегда означал, что случилось нечто экстраординарное.

— Дело принимает совершенно неожиданный оборот, — начал комиссар, как только Виджей вошел к нему в кабинет. — Есть основания предполагать, что этот англичанин, Бенджамин Смит, отнюдь не покончил жизнь самоубийством, а был кем-то убит. Это, безусловно, станет сенсацией завтрашних газет, но пока сведения об этом к ним еще не просочились, надо срочно начинать поиски убийцы. Я здесь собрал кое-какие материалы об образе жизни погибшего — есть интересные факты. Так, известно, что он состоял в любовной связи с артисткой кабаре — Кэтти, у которой ранее был любовник — некий Али Натвар. По сообщениям хозяина кабаре, между Смитом и этим Али Натваром, личностью достаточно темной, на прошлой неделе произошла небольшая стычка в фойе кабаре. До драки дело, правда, не дошло, но Натвар обещал разделаться со Смитом, если тот не оставит в покое Кэтти. Так что начинайте сразу с кабаре, арестуйте Натвара, а если будет достаточно оснований — задержите и Кэтти.

Виджей был несколько удивлен столь неожиданной активностью комиссара — собрать все эти сведения за те чуть более получаса после того, как была установлена причина гибели Смита, было очень непросто, тем более что его помощники никаких сведений о связях, имевшихся у Смита, комиссару еще не давали — они были в папке, которая была сейчас у него в руках.

Инспектор понимал, что комиссару необходимо как можно скорее рапортовать начальству, что раскрыто преступление, о котором завтра будут говорить буквально все — от чистильщика обуви до президента. Он еще раз пожалел, что дал впутать себя в это дело — полицейский нюх подсказывал Виджею, что оно не такое простое, как думает комиссар.

— Вот, возьмите — ордер прокурора на арест Али Натвара. — Комиссар протянул инспектору лист на знакомом ему официальном бланке.

Этого, конечно, инспектор уж никак не ожидал — получить от прокурора ордер на арест, имея лишь косвенные улики, было практически невозможно. Но Виджей ничего не сказал, взял ордер и вышел из кабинета.

«Натвар так Натвар — хорош, наверное, тип. Вполне мог и этого англичанина убить», — подумал инспектор.

Правда, мотив ревности его как-то не очень убеждал. Для людей, связанных с кабаре, это чувство не было характерным. Узнать домашний адрес Натвара не составляло труда — и уже через 15 минут инспектор Виджей вместе с двумя помощниками подъехал к довольно неказистому на вид двухэтажному дому. Из таких домов состоял весь квартал «для лиц со средними доходами». В основном здесь обитали государственные служащие, мелкие предприниматели, преподаватели и сотрудники расположенного поблизости столичного университета.

Инспектор подошел к небольшим, в человеческий рост, металлическим воротам, служившим одновременно и калиткой, откинул рукой защелку, открыл одну створку и вошел в небольшой дворик. За ним последовали его коллеги. Судя по четкому отпечатку колеи на песке у входа в дом, было ясно, что здесь недавно стояла машина. Виджей подошел к двери, нажал на кнопку звонка. Резкий его звук громко отозвался внутри. Никто не отвечал. Инспектор нажал еще несколько раз.

— Иду, иду, — откуда-то сбоку раздался старческий голос, и из-за небольшого проема, отделявшего стену дома от соседнего забора, вышел сгорбленный, закутанный в серую поношенную накидку старик.

— Али Натвар дома? — строго спросил инспектор, показывая свое удостоверение.

— Нет сааба дома. Еще вчера днем куда-то уехал и до сих пор его нет. А вы кто будете?

Виджей понял, что старик по неграмотности не разобрал, что было написано в полицейском удостоверении.

— Мы, отец, из страховой компании. У вашего дома страховка скоро истекает, надо продлевать.

— Я ничего не знаю. Вот хозяин приедет — тогда приходите.

Инспектор решил не терять здесь больше времени, попрощался со стариком, сел в машину вместе со своими помощниками и направился в кабаре «Монте-Карло».

Время для кабаре было еще раннее. В зале, где выступало варьете, небольшой оркестр разучивал новую популярную песню, столики были поставлены один на другой, в зале шла уборка. Виджей прошел через открытую дверь внутрь, повернул налево, обогнул пустующий бар и вошел в узенький коридор, по сторонам которого находились гримерные, гардеробные, кабинеты администрации. Он знал, что директора в это время всегда можно застать в его кабинете — только сейчас можно спокойно заняться делом, прочитать корреспонденцию, проверить счета.

Чарльз Авори, почти двухметрового роста здоровяк, когда-то чемпион континента по боксу среди профессионалов, был известной фигурой в ночной жизни столицы. Карьеру он иногда в буквальном смысле делал своими руками, вернее сказать, кулаками, что нередко приводило его к конфликту с законом. Инспектор знал, что Чарльз Авори далеко не последний человек в преступном мире столицы. Поговаривали, и, кстати, не без оснований, что он — правая рука Мирзы Хана, руководителя наркомафии. Но поймать Чарльза Авори на каких-либо нелегальных делишках полиции никак не удавалось.

— Здравствуй, Чарли. Как дела? — Виджей вошел в кабинет директора и сел на стул у двери.

— А, инспектор, — ответил Чарльз, почти не отрывая взгляда от бумаг, лежавших перед ним на огромном столе из темного дерева. По тону голоса можно было предположить, что он будто с утра только и дожидался инспектора и удивлен не его появлением, а тем, что тот пришел так поздно.

— Где Али Натвар? — спросил, решив не терять времени, Виджей.

— Я тоже хотел задать тебе, инспектор, этот же вопрос. Да, действительно, где этот сукин сын? — Директор отбросил левой рукой прочитанную им бумажку, встал из-за стола.

— У меня из-за него программа горит, а он уже второй день не является на работу. Пусть только объявится — я его сначала немного нокаутирую, а потом уволю. — Бывший боксер поднял руки и резко ударил правым кулаком по ладони левой руки.

Инспектор понял, что если уж сам Чарльз Авори не знает, где искать своего управляющего, то дело серьезное.

— Ладно, не грусти, Чарли. А если вдруг узнаешь, где он, позвони мне. Есть у нас к нему небольшое дельце. Договорились?

— Буду, как всегда, рад оказать услугу хорошим людям. — Чарли ухмыльнулся.

— Да, кстати, а где я могу найти вашу Кэтти? — повернувшись, не доходя до двери, спросил инспектор.

— Она вчера была выходной. Так что, наверное, дома. У нее, как вам, вероятно, известно, неприятности. Боюсь, что сегодня придется отменять ее программу. — Чарльз Авори сел за стол, взял левой рукой очередную бумагу.

На улице коллеги инспектора бесцельно слонялись около машины.

— Кажется, действительно наш красавчик влип в это дело и дал деру. Но ничего, если не мы, то этот боксер обязательно его отыщет — не любит он, когда его дела как-то соприкасаются с уголовной полицией. — Виджей выехал на проезжую часть и прибавил скорость. — Теперь нанесем визит вежливости певичке.

Они миновали «веселый уголок», как называли местные жители этот район столицы — сосредоточение ее ночной жизни.

Судя по адресу, Кэтти жила в только что построенном квартале многоэтажных домов, до которого было почти полчаса езды. Поднявшись пешком на десятый этаж (лифт оказался на ремонте) и немного отдышавшись, Виджей позвонил в квартиру с темной табличкой на двери: «Мисс Кэт Сэмпсон». Никто не ответил.

— Вы напрасно время теряете, — раздался грудной женский голос из открывшейся наполовину двери напротив. — Она уехала, наверное, на гастроли; я видела, как она на машине вчера днем куда-то укатила с большим чемоданом.

Виджей сжал губы, покачал головой.

— Кажется, я начинаю опаздывать, — подумал он.

Внизу Виджей, ни слова не говоря, прыгнул на сиденье джипа и дал газ так, что его коллеги подпрыгнули на сиденьях.

 

Глава вторая

НАСЛЕДНИКИ ИМПЕРИЙ

#img_6.jpeg

Здание крупнейшего в стране иностранного банка «Ориент бэнк» было расположено в самом центре новой части столицы — на площади, все еще носившей имя английского короля Георга VI, памятник которому возвышался посредине площади еще с колониальных времен.

Муссонные ливни, нещадное солнце, а также несколько поколений голубиных стай изрядно поработали над венценосным всадником, увидевшим закат империи. Вокруг памятника, на зеленых островках лужаек среди становившегося с каждым годом все более плотным дымящего, гудящего потока машин, в эти холодные зимние дни грелись, подремывая на солнышке, продрогшие за ночь бездомные безработные. Они день и ночь дежурили здесь у биржи труда, выстраиваясь к ее открытию в длинную, огибающую всю площадь очередь. Часто рядом с безработными на лужайках перед памятником устраивались под красными знаменами и лозунгами, требовавшими очередного повышения зарплаты, бастующие рабочие какого-нибудь государственного предприятия, служащие национализированных банков или правительственных контор. Поскольку эти забастовки были официальными, рядом с бастующими усаживались наряды полицейских с бамбуковыми палками. Сложив свое нехитрое, но эффективное оружие в кучу, полицейские мирно играли в карты.

Для служащих «Ориент бэнк», традиционно заполняющих одну из лужаек в свой обеденный перерыв, забастовка представлялась чем-то совершенно далеким и ненужным делом. За всю более чем вековую историю банка здесь пока не случилось ни одной забастовки. Зарплата в «Ориент бэнк» всегда была почти на треть выше, чем в каком-либо другом банке, руководство щедро раздавало служащим различные премии и подарки к многочисленным праздникам, и единственно, чего желали те, кому посчастливилось служить в этом респектабельном учреждении, так это спокойно доработать до пенсии, которая здесь тоже была значительно выше, чем в любом другом банке страны.

Инспектор Виджей, узнав утром о возвращении в столицу брата Бенджамина Смита — Вилли, управляющего директора «Ориент бэнк», решил воспользоваться своим излюбленным приемом расследования — внезапностью. Подъехав к банку, он оставил машину на служебной стоянке, прошел через украшенный колоннадой центральный вход в большой операционный зал банка, подошел к столу распорядителя и, представившись, попросил провести его к Вилли Смиту. Распорядитель, вначале несколько замешкавшись, связался по селектору с приемной управляющего директора и попросил инспектора немного подождать. Но не успел Виджей присесть на предложенное ему кресло, как на стоявшем на столе распорядителя телефонном аппарате загорелась красная лампочка, тот взял трубку, сразу же положил ее на место и повернулся к инспектору.

— Господин директор просит вас подняться в его кабинет.

Они вышли во внутренний коридор, прошли к лифтовой площадке, где вместе со служащими других компаний, размещавшихся в этом шестиэтажном здании, дождались лифта. Лифтер, молодой паренек с блестящими напомаженными, расчесанными на прямой пробор черными как смоль волосами, сделав жест рукой, отсек стоявших у двери лифта служащих и впустил в пустой лифт распорядителя и инспектора. Затем привычным движением левой руки задвинул решетку кабины, правой нажал кнопки с цифрами этажей. Лифт дернулся и медленно поплыл вверх мимо табличек с иностранными названиями — «Юнион карбайд», «Глаксо», «Гудиир», ИБМ. Казалось, что здание вместило в себя весь набор крупнейших транснациональных корпораций мира.

«Да, — невольно отметил про себя Виджей, — четвертое десятилетие, как ушли англичане, а, кроме названий улиц, мало что изменилось».

Действительно, особенно в последние годы в стране открыли свои отделения, филиалы, дочерние компании почти все основные промышленные и финансовые корпорации Запада. Жители страны просыпались под звон будильников, сделанных на заводе отделения швейцарской корпорации. На завтрак ели овсянку, хлеб, хлопья из упаковок с английской маркой. Пили чай, выращенный на плантациях, принадлежащих иностранцам. Обувались в обувь вездесущей канадской корпорации «Бата». На работу их развозили автобусы с эмблемой английского «Лейланда» или западногерманского «Мерседес Бенц». В конторах все бумаги печатались на пишущих машинках, изготовленных на заводах, принадлежащих итальянской «Оливетти» или английской «Ремингтон». Вечером после работы смотрели телепередачи или слушали музыку у японского телевизора «Сони» или магнитофона «Акаи». Последние известия — по радиоприемнику, сделанному на заводе голландской компании «Филипс». Лечились лекарствами, производимыми здесь же в стране, но на предприятиях, которыми владели швейцарские, американские, французские корпорации. Всего и не перечислишь. Только сделано это было руками местных рабочих, получавших за свой труд в несколько раз меньше, чем их коллеги, работавшие на предприятиях названных корпораций в Японии, США или Западной Европе. Вот и сейчас инспектор Виджей поднимался мимо контор иностранных компаний на допотопном лифте с эмблемой корпорации «Отис».

Виджей вспомнил о статье в журнале, который он прочитал два дня назад, как раз перед дежурством, дожидаясь своей очереди в парикмахерской. Журнал был явно левый и нещадно громил тех, кого он называл «неоколонизаторами». В статье отмечалось, что Запад продолжает сохранять почти полную монополию на поставку оборудования и других промышленных товаров на внутренний рынок развивающихся стран. На долю западных корпораций приходится до 90 процентов импорта этими странами машин и оборудования, почти четыре пятых ввозимых государствами третьего мира других промышленных товаров, более трех пятых продовольственных продуктов. Кроме того, ежегодно развивающиеся страны платят корпорациям Запада почти 17 миллиардов долларов за получение доступа к современной технологии, причем отнюдь не самой последней. Обычно Виджей не любил читать материалы на экономические темы, политические сюжеты его тоже мало привлекали. Ему с лихвой хватало новостей, которые он ежедневно читал в полицейских сводках, да личных забот было тоже немало — зарплата инспектора уголовной полиции была не так уж и велика, а надо было и за квартиру заплатить и матери денег послать. Тем не менее в последние месяцы в повседневный лексикон Виджея, так же как и других жителей страны, волей-неволей стали входить новые слова и понятия, что было во многом связано с ухудшением экономического положения страны, ростом ее внешнего долга. Безусловно, страна находилась пока не в таком драматическом положении, как, например, многие государства Латинской Америки. Ведь там из каждых пяти долларов, заработанных экспортом своих товаров, четыре доллара были вынуждены отдавать на оплату внешней задолженности западным кредиторам. В среднем же, как подсчитали дотошные экономисты, каждый латиноамериканец задолжал американским, английским, западногерманским, японским и другим иностранным банкам свыше тысячи долларов, то есть почти 15 тысяч анн, а за эту сумму Виджей работал почти полгода.

И все же страна, вынужденная, как и многие другие государства третьего мира, тратить растущие средства на закупку за границей нефти, передовой технологии, продуктов сельского хозяйства, попала в последние годы в трудное финансовое положение. Вот тогда и узнали даже те, кто никогда не читал газет, о существовании могущественного Всемирного клуба, готового на определенных условиях предоставить стране большой заем и тем самым хотя бы на время вытащить ее из долговой ловушки, в которую она попала. Поэтому для подавляющего большинства малограмотных, а то и вовсе неграмотных жителей страны, в сознании которых мифические легенды представлялись такой же реальностью, как то, что происходило с ними каждодневно, этот клуб рисовался в виде одного из воплощений богини Кали, которой надо принести хорошую жертву, и тогда она поможет стране.

— Шестой этаж, — звонко объявил лифтер и с улыбкой распахнул решетку двери лифта.

Распорядитель пропустил вперед Виджея.

— Направо, пожалуйста. — Он показал рукой на массивную темную дверь с начищенной до ослепительного блеска бронзовой табличкой, на которой значилось: ««Ориент бэнк» — «Правление»».

Они прошли вперед через мягко открывшуюся дверь и очутились в светлой просторной, обставленной со вкусом приемной. В комнате было тепло и уютно. В окне, чуть шелестя, работал климатайзер, и потоки мягкого теплого воздуха приятно обдували инспектора, ноги которого сразу у порога утонули в толстом ворсистом коричневом ковре — таком, которые каждый день рекламируют по телевизору, — «от стены до стены».

— Вы — инспектор Виджей Фернандес? — Навстречу Виджею шагнул молодой человек, одетый в безукоризненный темный в полоску шерстяной костюм, голубую рубашку и темно-синий галстук. — Господин директор ждет вас. — Он подошел к обитой светлой кожей двери, открыл ее и жестом пригласил Виджея пройти внутрь кабинета.

— Проходите, проходите. Большое спасибо, что нашли возможность сами заехать ко мне, — раздался голос из полумрака кабинета.

Виджей еще не привык к этому полумраку, в кабинете были зашторены окна, горел только торшер в углу, поэтому он не сразу обнаружил говорившего. Да и немудрено было. Навстречу ему спешил чрезвычайно маленький человечек. Виджей и сам не был слишком высокого роста, но сейчас по сравнению с этим человеком почувствовал себя просто Гулливером.

Действительно, Вилли Смит был известен в деловых кругах столицы под кличкой «Вилли-гном». Мысленно сравнив его с Бенджамином, который ростом был почти на добрых полметра выше, инспектор удивился тому, сколь не похожи были друг на друга братья. «Интересно было бы знать — какого роста был их отец», — подумал Виджей.

— Я вижу, вы удивлены. Действительно, мой брат великан по сравнению со мной, — как бы догадавшись о ходе его мыслей, обратился к Виджею банкир.

— Прошу вас, инспектор, садитесь поближе к теплу. — Вилли Смит жестом показал на массивное кресло, стоявшее рядом с горевшим камином.

— Хочу вас уверить, — продолжил банкир, тоже усевшись в кресло напротив и почти утонув в нем, — я никогда особо не страдал из-за своего небольшого роста. Кстати, вряд ли вы, наверное, знаете, что, например, «гроза богов», вождь гуннов, непобедимый Аттила был почти лилипутом. Но это не помешало ему покорить Рим. И между прочим, он пользовался большим расположением у женщин. Достаточно сказать, что и умер он не на поле брани, а в объятиях любви. — Банкир рассмеялся. — Не помешал маленький рост стать великим человеком и Наполеону Бонапарту, который был чуть выше 165 сантиметров, или королеве Виктории, при которой британская корона стала самой могущественной в мире, — она была почти на 15 сантиметров ниже Наполеона. В этой связи я обычно привожу любимое изречение нашего премьер-министра Ллойд Джорджа, который привел Великобританию к победе в первой мировой войне. Так вот, он всегда говорил, когда речь нечаянно, а иногда и намеренно заходила о его более чем небольшом росте: «У нас в стране рост человека измеряют от подбородка вверх, а не вниз, как иногда делают в других странах». — Сказав это, Вилли Смит еще раз рассмеялся. Было очевидно, что он любит рассказывать эту шутку.

Шутливый тон банкира никак не соответствовал цели визита инспектора и теме их предстоящего разговора, и поэтому, вероятно, поняв это, как бы извиняясь за свое поведение, Вилли Смит, прервав свой смех, замолчал.

— Должен признаться вам, что трагическая смерть моего брата Бенджамина, — начал банкир после довольно продолжительной паузы, — большое потрясение для меня. Какой-то злой рок преследует нашу семью — повторилась судьба нашего деда и отца. Они ведь тоже ушли из жизни по собственной воле. Наверное, что-то в генах у нас не в порядке.

В этот момент откуда-то из глубины кабинета, где у зашторенного окна стоял массивный рабочий стол, раздался зуммер селектора связи. Банкир сначала не прореагировал, но зуммер продолжал гудеть мелодичным, но призывным звуком. Смит недовольно поморщился, извинился перед инспектором и быстрыми мягкими шажками поспешил к столу, взял телефонную трубку.

— Я же просил меня не беспокоить, пока я беседую с инспектором. Что такое? Немедленно прекратите все операции и прикажите всем руководителям отделов через пять минут собраться у меня.

Инспектор по тону банкира понял, что в банке произошло что-то серьезное.

— Ради бога извините меня, но, видно, воистину беда не ходит в одиночку. Мне только что сообщили, что обнаружено включение в нашу компьютерную систему и сделан незаконный перевод крупной суммы денег. Предстоит срочно найти, кто и как смог включиться в наш компьютер.

Виджей только на днях читал материалы Интерпола о самом молодом, но быстро распространяющемся виде банковских краж — через компьютер. Подсчитано, что ежегодно только английские банки теряют свыше тридцати миллионов фунтов стерлингов в результате внедрения современных электронных взломщиков в компьютерную систему, контролирующую банковские операции. Поэтому уже сейчас эти банки тратят почти сто миллионов фунтов стерлингов в год на обеспечение безопасности работы своих компьютеров.

— Вероятно, нам сейчас не удастся поговорить. Вот что я предлагаю. Если не возражаете, то приходите сегодня вечером ко мне домой, у нас, надеюсь, будет больше времени, чтобы обсудить интересующие вас вопросы.

Виджей по-восточному покачал в знак согласия головой и встал с кресла.

Опять раздался звук зуммера, а затем, как по команде, зазвонило сразу несколько телефонов.

Банкир развел руками и, быстро пожав инспектору руку, вновь почти побежал к своему рабочему столу, стал по очереди снимать трубки телефонов.

Выйдя из здания банка, инспектор с трудом вывел свой джип из заставленной в хаотическом беспорядке машинами, мотороллерами, велосипедами служебной парковки. Отсюда до полицейского управления было рукой подать — сразу за поворотом был виден его двадцатиэтажный профиль, увенчанный замысловатыми антеннами.

И опять на зеленом газоне лужайки он краем глаза заметил уже знакомую ему одинокую фигуру отшельника. Он решил на сей раз все же выяснить, кто это так неотступно сопровождает его, свернул к обочине, выехал на парковку, остановил машину. Но когда инспектор пересек проезжую часть площади и ступил на травяной газон, отшельника там уже не было.

У себя в отделе инспектор попросил секретаря принести из референтуры все, что касается деятельности «Ориент бэнк», а сам спустился на первый этаж перекусить в кафетерии. Там было малолюдно — время ленча кончилось, повара вытащили с раздачи большие металлические кастрюли и мыли их под кранами. Пришлось ограничиться стаканом чая и парой бутербродов с сыром и овощами. Через четверть часа инспектор вновь сидел у себя в кабинете.

Папка с материалами на Вилли Смита и «Ориент бэнк», которую к тому времени успел принести секретарь, была тоненькой, и Виджею хватило нескольких минут для того, чтобы внимательно с ними ознакомиться. Судя по данным, собранным в папке, дела «Ориент бэнк» в последнее время шли не лучшим образом, и осведомитель, вероятно, кто-то близкий к руководству (Виджей почему-то сразу подумал на секретаря банкира), докладывал о возможном захвате банка американской монополией «Кэпитал корпорейшн». О самом Вилли Смите сведения были достаточно скудны.

Он родился в Анандпуре. С семнадцати до двадцати пяти лет жил в Англии. Учился в колледже, потом и университете. После окончания университета стажировался в «Барклейз бэнк», затем вернулся в Анандпур и с тех пор работает директором «Ориент бэнк». Был женат, но жена, не выдержав то ли местного климата, то ли однообразия жизни, пять лет назад оставила банкира и вернулась в Лондон. Круг знакомых Вилли Смита был обширен, но друзей у него не было. На его лицевом счете в местном отделении «Барклейз бэнк» было около 200 тысяч анн. Кроме того, у Вилли Смита имелся счет в том же банке в Лондоне, а также ценные бумаги. В самом «Ориент бэнк» он владел 20 процентами пакета акций, был одним из крупнейших акционеров «Биохим (Азия)» и входил в состав совета директоров этой компании. Ему (пополам с братом) принадлежали также особняки в столице и Анандпуре. Увлекается благотворительной деятельностью. По его инициативе «Ориент бэнк» взял шефство над клиникой в 120 километрах от столицы, где он регулярно бывает, посещая находящегося там бывшего управляющего семейного имения в Анандпуре некоего Голифакса, более 20 лет прикованного к постели.

Ровно в половине седьмого инспектор Виджей подрулил к ставшему за эти два дня ему уже знакомым особняку на Гольф Линкс, поставил машину чуть в стороне от ярко освещенных большими мощными фонарями ворот, подошел к калитке. Она была на этот раз заперта, и Виджей несколько раз подряд нажал кнопку звонка.

Вскоре он услышал шаги за оградой, быстро приближавшиеся по шуршащей гравиевой дорожке к калитке. Отодвинулся глазок, и Виджей увидел испуганный глаз слуги-чокидара. Тот, по-видимому, к своему облегчению, узнал инспектора и открыл калитку.

— Добрый вечер, инспектор-сааб. — Слуга-чокидар сложил ладони рук в приветствии и пропустил Виджея внутрь двора. — Велено провести вас наверх, в кабинет Вилли-сааба, — громко с почтением в голосе произнес слуга-чокидар. Затем заговорщицким шепотом почти на ухо инспектору: «Хозяин вернулся вчера очень поздно ночью и сразу же послал меня за секретарем. Они до поздней ночи в кабинете сидели — свет горел».

Виджей одобрительно покачал головой в знак того, что эта информация была для него очень важна. Поднявшись вслед за слугой на второй этаж, инспектор чуть задержался у двери кабинета покойного — полоска бумаги, прикрепленная им к косяку двери, была сорвана.

— Ты не заметил, никто не заходил в кабинет Бенджи-сааба? — обратился инспектор к слуге-чокидару.

— Да кто мог зайти? Вы же оба ключа взяли.

В этот момент открылась дверь в конце коридора и на пороге показалась фигура банкира.

— Вы на редкость пунктуальны, — с улыбкой произнес Вилли Смит. — Заходите, пожалуйста, здесь у меня потеплее, да и вниз, в гостиную, мне спускаться сейчас как-то не хочется.

Они вошли в комнату.

— Знаете, я уже привык к тому, что на Востоке ко примени относятся не так серьезно, как на Западе, — проводя инспектора внутрь своего обширного кабинета, продолжал банкир.

— Многие мои знакомые-европейцы в первое время после приезда на Восток из себя выходили, когда экстренное собрание или совещание начиналось на час-другой позже назначенного времени. Они никак не понимали, почему местный чиновник или бизнесмен мог без всякого предупреждения, как обычно поступают на Западе, прийти на очень важную для него же встречу с немыслимым для европейца, японца, американца, привыкших к четкому соблюдению договоренности, опозданием.

Они прошли в глубь кабинета, встали у горящего ярким пламенем, отсвет которого играл на потолке и стенах комнаты, камина. Банкир взял небольшую с резной деревянной ручкой кочергу, поправил горевшие поленья, подняв при этом сноп искр.

— Меня же все это давно перестало удивлять. Как-никак я живу здесь, на Востоке, уже второй десяток лет и стал относиться к своей жизни все более философски. Я заметил — время здесь течет по особым законам и люди ощущают его почти физически, не то, что на Западе, где царит постоянная спешка, погоня за призрачным материальным счастьем.

Закончив возню с камином, доставлявшую, как видно, ему большое удовольствие, банкир поставил на место кочергу и жестом предложил инспектору сесть в стоявшее у камина кресло, а сам уселся напротив на полукруглом диване.

— Думаю, что нам здесь никто не сможет помешать, — закончил свое небольшое вступление к их разговору банкир.

— Удалось уладить происшествие в банке? — поинтересовался инспектор.

— На этот раз можно считать, что нам просто повезло. Обошлись своими силами. У нашего электронного воришки сдали нервы, и он не решился востребовать ту сумму, которую компьютер по его команде перевел на индивидуальный лицевой счет в одном из провинциальных отделений банка. Это хороший урок для нас, теперь меры безопасности усилены, и думаю, что на какой-то период мы можем быть спокойны. — Смит встал, подошел к передвижному столику-бару, достал пузатую бутылку виски, показал этикетку Виджею. — Надеюсь, против «Чиверс» не будете возражать? — с улыбкой спросил он.

Виджей кивнул головой в знак согласия. Тогда Вилли Смит подкатил весь столик поближе к камину, налил в стаканы виски. Они выпили. Наступила длинная пауза. Казалось, что банкир собирается с мыслями, готовится к тому разговору, который должен сейчас неминуемо начаться. Виджей, напротив, после глотка виски почувствовал некоторую расслабленность и решил не сразу переходить к делу.

— Этому дому, пожалуй, уже лет сто будет? — спросил он.

— Сто? Не сто, а восемьдесят — это уж точно, — ответил банкир, поставив стакан с виски на столик. — Как вы, может быть, уже знаете, история нашей семьи уходит своими корнями в далекое прошлое, и судьба почти всех ее поколений тесно связана с Востоком. Мы ведем свой род от Джона Смита. Кем был его отец — точно установить не удалось. Знаем только, что где-то в середине восемнадцатого века он без гроша в кармане решил начать новую жизнь, поступил на службу в английскую Ост-Индскую компанию. Джон сел в Лондоне на корабль, который после нескольких месяцев пути доставил его, полного новых надежд, на юг сказочной Индии — в порт Мадрас. Правда, тогда, как ни странно, европейцы называли Индией те южноамериканские острова, которые Колумб открыл веком раньше, а почти всю территорию от сегодняшнего Пакистана до Китая именовали Ост-Индией — Восточной Индией, отсюда и название компании. При этом хочу отметить, что в отличие от французской или голландской Ост-Индской компании наша — английская, созданная в последний день 1600 года и просуществовавшая более двух с половиной столетий — вплоть до 1857 года, когда Индия стала полноправной британской колонией, никогда не прибегала первой к оружию и использовала для расширения своего влияния на Востоке исключительно мирные средства. Мы народ, одним из первых понявший преимущества международного разделения труда. Недаром во всем мире отцами экономической науки считают наших соплеменников — Джеймса Стюарта Милля, Давида Рикардо, Адама Смита. Да и Карл Маркс хоть и родился в Германии, по вряд ли написал бы свой «Капитал», не живи он в Англии.

Я, как вы знаете, потомственный банкир, по, кстати, высоко ценю этого бородача. Для своего времени он был поистине гениальным исследователем и личностью. Но у него, на мой взгляд, было два недостатка. А у кого их нет? Первый, и самый существенный, — это до безобразия неразборчивый почерк. Ведь не будь у основателя коммунистической идеологии такого надежного друга, как Фридрих Энгельс, тоже, между прочим, англичанина, вряд ли кто бы прочитал сейчас все то, что он написал. Ну и второй недостаток — прямо-таки патологическая любовь к низшему сословию. Не спорю, всем нам небезразлично, как живут наши рабочие. Тем более что в те времена, когда писался «Капитал», их жизнь, по правде сказать, действительно была зачастую ужасной. Но Маркс слишком уж увлекся, предлагая порой чересчур радикальные рецепты лечения общества, — ведь когда у человека болит зуб, ему же не делают трепанации черепа. В молодости я, как и мой старший брат, интересовался, учась в колледже, а затем и в университете, политическими науками. С моим братом мы разошлись во взглядах где-то на рубеже 25—30 лет. Его увлеченность левыми идеями, как видите, ни к чему хорошему не привела.

Банкир замолчал, поднес стакан с виски ко рту, сделал несколько глотков. Виджей внимательно слушал пространный рассказ банкира, стараясь уловить то, что может помочь ему в ходе расследования. Он знал, что сейчас малого можно добиться, если просто задавать вопросы. Надо сделать так, чтобы Вилли Смит сам как следует разговорился.

— Я слышал о существовании какого-то Общества наследников Ост-Индских компаний и случайно узнал, что в вашем доме иногда проходят его заседания и вы являетесь его активным членом. А ваш брат, он тоже состоял в этом обществе? — спросил Виджей.

— О, я вижу, вы времени зря не теряете, — живо откликнулся хозяин кабинета. — Ну что ж, это никакая там не тайная организация вроде масонской ложи неоколонизаторов, а просто неформальное объединение людей, чьи судьбы в том или ином поколении были связаны с Ост-Индскими компаниями, причем с любой, будь то английская, французская или голландская. В наше общество входят не только европейцы, но и многие местные жители, предки которых служили в конторах компании или торговали с ней. Среди его членов известные, почитаемые в стране люди — бизнесмены и политики, отставные военные и владельцы газет. Оно было создано чуть больше пяти лет назад по подобию довольно влиятельной в Великобритании Королевской заморской лиги, которая существует уже долгое время. Так же как в этой достопочтенной лиге, мы организуем встречи с известными людьми, проводим дискуссии, оказываем благотворительную помощь нуждающимся. Для вступления в наше общество нет никаких ограничений, надо только документально доказать причастность своей семьи в любом поколении к деятельности Ост-Индских компаний.

— Между прочим, — банкир поставил стакан на столик и продолжал, — как вы, может быть, знаете, Карл Маркс посвятил английской Ост-Индской компании свою отдельную, специально написанную статью, которую так и назвал «Ост-Индская компания, ее история и результаты ее деятельности». Советую на досуге почитать, как ни странно, довольно интересное чтиво. Хотя он, как и любой выходец из Германии, не упускает случая лягнуть посильнее англичан там, где это возможно, но это, по-моему, чисто национальное.

Так вот, Ост-Индская компания, созданная нашими предприимчивыми предками, начала с того, что нашла товары, за которые на Востоке были готовы отдать все. Как ни покажется странным, этими товарами являлись золото и серебро. Ежегодно во времена царствования Елизаветы компания вывозила их в Индию и другие восточные страны на 30 тысяч фунтов стерлингов, огромные по тем временам деньги. На вырученные деньги закупались в основном специи, замечательная краска индиго и, конечно, селитра, столь необходимая в те далекие времена для пополнения постоянно таявших пороховых запасов Англии. Поэтому английские купцы были желанными гостями на Востоке — их встречали с почестями, разрешали создавать там фактории, своеобразные торговые поселения. Одной из первых таких факторий в тогдашней Ост-Индии был Мадрас, куда в 1745 году и зашел очередной фрегат компании. На борту фрегата вконец измотанный морской болезнью находился наш далекий предок — Джон Смит. Больше трех суток пришлось ему тогда отлеживаться в лазарете, прежде чем без пенса в кармане он явился в местную контору компании и был тут же определен на самую младшую должность писаря-регистратора счетов и корреспонденции. Благодаря хорошему почерку, быстрому письму и прилежанию Джон Смит спустя менее чем три года назначается на должность фактора, а затем еще через два года становится счетоводом. Дела у него идут отменно, и через семь лет после прибытия в Мадрас он занимает уже престижный пост хранителя экспортных складов в фактории с окладом в целых 20 фунтов стерлингов в год. Да, да — не в неделю, не в месяц, а представьте — в год! — Банкиру, видимо, нравилось рассказывать историю своей семьи. Он встал, налил еще виски в стакан Виджея и в свой собственный, разбавил содовой, отпил немного и продолжил:

— Сейчас этой суммы хватит, чтобы купить бутылку «Чиверс», а тогда, двести лет назад, это было целое состояние. — Он сделал еще несколько глотков виски, которые придавали ему еще большую разговорчивость. — Затем нашего предка переводят в распоряжение самого знаменитого колонизатора — Клива, и он участвует в основании Калькутты. Знаете, за сколько бенгальский набоб продал компании три деревеньки, что дали начало этому сейчас самому большому городу Азии? За три тысячи рупий — месячный оклад кассира в калькуттском отделении «Ориент бэнк»!

«Да, нервам этого гномика можно только позавидовать», — подумал инспектор.

Дело о смерти, а вернее, об убийстве Бенджамина Смита ему все больше не нравилось. Не очень верилось почему-то, что здесь замешана, как утверждает комиссар Фарук, женщина. Кто-то очень сильно интересовался бумагами погибшего. Что искали? Завещание или какие-то документы? Деньги или драгоценности? А поведение самого банкира?

Даже если бы это было самоубийство — неужели можно так вот спокойно говорить об истории семьи, как бы подводя к тому, что уход из жизни брата — явление закономерное? Или, может, у этих европейцев действительно по-другому, чем у нас, азиатов, мозги работают? Наверное, прав был этот француз — Ромен Роллан, долго проживший в Индии, когда говорил, что восточный человек не сможет до конца понять человека с Запада и часто интерпретация поступков европейца азиатом бывает ошибочной?

Банкир между тем продолжал свой рассказ:

— Ост-Индская компания не только способствовала, и это, кстати, отмечал тот же Карл Маркс, развитию экономики Индии и других стран этого региона, но и стала здесь катализатором духовного процесса. Именно благодаря усилиям ее чиновников начала создаваться письменная история этих стран, развиваться языкознание. Но, к сожалению, с течением времени компания была вынуждена отойти от своей чисто коммерческой и просветительской деятельности. Причина этого кроется отнюдь не во врожденном ее стремлении к колониалистским захватам, как пишут теперь последователи Маркса, а в неблагоприятной обстановке в Индии, вызванной усилением борьбы между правителями отдельных провинций страны. В Бенгалии склока в семье правителя привела к тому, что компания дала по чисто гуманным мотивам убежище одному высокопоставленному чиновнику двора местного набоба. Это привело в дикую ярость самого набоба, который безо всякого предупреждения напал со своим огромным войском, боевыми слонами на горстку наших колонистов в Калькутте. Я уже не говорю о том ужасном эпизоде, известном как трагедия «черной дыры», когда более ста человек, в основном служащих компании и членов их семей, в сорокаградусную жару загнали в комнату размером, можете себе представить, пятнадцать квадратных метров и продержали там несколько часов, в результате они почти все задохнулись.

Но даже эта ужасная смерть ни в чем не повинных служащих компании не заставила ее прекратить свою миссионерскую деятельность. Компания поощряла своих служащих изучать местные языки, общаться с местными жителями, даже вступать с ними в брак. Вот и Джон Смит также выучил какой-то диалект, познакомился с местной красавицей — племянницей набоба и женился на ней. С этих пор в жилах Смитов течет немного восточной крови.

К концу жизни Джон Смит стал важной фигурой в Калькутте — старшим купцом компании. Правда, с детьми ему не везло. Два сына умерли в детстве, и только в 1780 году к трем дочерям прибавился сын — Джеймс Смит, унаследовавший от отца его предприимчивость. Когда сын кончил учебу и достиг зрелого возраста, Джон устроил его на службу в компанию, и к сорока годам тот успел дослужиться до высокого поста члена совета фактории. Уже после смерти отца Джеймс понял, что в истории компании наступают трудные времена, и стал потихоньку готовиться к открытию самостоятельного дела. Накопив денег, он ушел со службы и занялся ростовщичеством, приучая к этому потихоньку двух своих сыновей — Антони и Чарльза. К моменту принятия решения о роспуске Ост-Индской компании, то есть в 1857 году, Антони и Чарльз уже были хорошо обеспеченными людьми и искали средства надежного помещения заработанного, поверьте, нелегким трудом капитала.

В эти годы Британская империя только создавалась, всем нужны были деньги, поэтому братья решили в 1860 году основать собственный банк. Они переехали сюда. Климат здесь был более здоровый, чем в болотистой Бенгалии. Вы, конечно, слышали про Анандпур. Лет сто назад это был центр финансовой жизни страны, именно отсюда и пошла история нашего семейного детища — «Ориент бэнк».

Уже через несколько лет после своего основания банк имел отделения практически по всей стране, а братья Смит стали одними из наиболее влиятельных людей в колониальной администрации, ссужая средства политикам и предпринимателям, торговцам и землевладельцам. В начале этого века банк установил тесные деловые связи с рядом ведущих промышленных компаний Европы и Америки, которые тогда только-только начали создавать свои небольшие отделения и дочерние компании здесь, на Востоке. — Банкир, не прерывая своего столь затянувшегося монолога, встал, взял со столика сигару, помял пальцами, понюхал ее. Затем маленькими изящными щипчиками откусил конец сигары и закурил ее. — Вот, например, с одним из крупнейших химических концернов, «Биохимом», мы поддерживаем постоянные контакты уже более пятидесяти лет. И не раз мы помогали друг другу в трудные времена. — Он глубоко затянулся, выпустил ароматный дым, стряхнул с сигары пепел в пепельницу и продолжил:

— Хотя, должен вам признаться, мы, англичане, всегда недолюбливали и подозрительно относились к немцам — нашим противникам в двух мировых войнах, но все же на протяжении этих лет отношения между нашим семейством и семейством Мюллеров, владельцев «Биохима», были всегда самые дружественные.

— Но я слышал, что и Антони и Чарльз Смит погибли при невыясненных обстоятельствах, — решил немного изменить ход разговора инспектор.

— Да, уже скоро почти сотня лет, как наше семейство преследует злой рок. У Антони не было детей, а у Чарльза остался сын, наш с Бенджи отец, Франклин Смит, который пошел по стопам отца и в конце тридцатых годов, перед самой войной, стал директором «Ориент бэнк». Он прошел через все эти беспорядки сороковых годов, стал свидетелем распада Британской империи. Сразу после провозглашения независимости он перенес главную контору «Ориент бэнк» из Анандпура в новую столицу.

На личном фронте дела у него были менее удачны, чем в сфере бизнеса. В 1933 году при родах умирает его первая жена.

Спустя год отец женится на Мэри Хьюз, учительнице из местной школы для англичан, которая стала матерью Бенджамина. Но, к сожалению, местный климат ей становится противопоказан, и она, по совету врачей, уехала вместе с сыном в Лондон. Отец проводил лето в Англии, а зимой возвращался в Анандпур. Так продолжалось почти четыре года. Потом началась война, и отец застрял надолго здесь. После окончания войны он уехал в Англию и почти пять лет жил безвыездно там.

В его отсутствие дела в «Ориент бэнк» пошли не лучшим образом, и отец вынужден был в начале 50-го года вернуться. Помню, что тогда с трудом узнал его — так он за эти годы изменился, стал каким-то нервным, вспыльчивым. Лето он провел здесь, в Анандпуре, а жара в тот год была такая, что почти все реки пересохли. Все это, вероятно, сказалось на его психике, и в декабре того же года, почти на самое рождество, с ним произошло несчастье.

Меня тогда срочно отослали в Англию, где я встретился с Бенджамином. Затем колледж, университет, стажировка в «Барклейз бэнк». Бенджамин же сначала решил стать биологом, кончил университет, стал магистром биологии, но потом заинтересовался общественными науками, стал одним из немногих биосоциологов — нового направления в науке, исследующего развитие человеческого общества под углом зрения общей эволюции природы.

В начале 60-х годов наши пути разошлись. Я решил возвратиться на свою родину — да, как ни странно, я всегда считал эту страну своей родиной, ведь я здесь родился. Начал работать в «Ориент бэнк», а Бенджамин остался в Англии. Тогда он вдруг захотел сделать политическую карьеру, вступил в клуб молодых лейбористов, даже выдвигал свою кандидатуру на местных выборах, а затем весь ушел в исследовательскую работу.

В начале 70-х годов Бенджамин первый раз приехал сюда, ему нужно было собрать материал для какого-то научного исследования, поехал в Анандпур, да и застрял там почти на всю зиму. Я, по правде говоря, после гибели отца хотя и ездил по делам в этот город, но так ни разу и не побывал в своем прежнем доме — очень сильно было то юношеское потрясение. Вернулся он почти через два месяца и сразу же уехал, вернее улетел, в Англию. Лет шесть мы с ним снова не виделись. Затем встретились в Лондоне. Брат работал ассистентом профессора в одном из университетов, снова занялся каким-то исследованием. Мы тогда долго беседовали с ним, часто спорили чуть не до хрипоты. Его тогда почему-то очень интересовали связи между крупнейшими корпорациями и банками мира. Бенджамин сказал, что намерен на длительное время приехать ко мне, поработать в архивах. Действительно, зимой того же года он вновь приехал сюда, поселился в этом особняке и с тех пор почти безвыездно жил здесь. Я помог ему пробиться к архивам — дело это было, как вы понимаете, достаточно непростым.

Знаете, Бенджамин привык к английским порядкам. Там, в Англии, по закону через 30 лет все государственные архивы полностью рассекречиваются, и любой может в них копаться, как в старом белье. Здесь же пришлось приложить немалые усилия, чтобы Бенджамин смог получить доступ к архивным документам. К сожалению, не могу точно назвать тему его исследования, его интересовало многое: и история Ост-Индских компаний, и документы о деятельности иностранных корпораций и банков, и сведения о каких-то мистиках. Я замечал, что он с каждым днем становится все более поглощен своими изысканиями, и знал, что к добру это не приведет. Я пытался его отвлечь, и мне, кажется, это удалось — он познакомился с Кэтти, певицей из кабаре.

Но месяца два тому назад он съездил вновь в Анандпур, и, когда вернулся, его словно подменили. Стал каким-то раздражительным, замкнутым. Потом этот скандал с бывшим любовником его певички. Короче, в последнюю неделю он не выходил из своего кабинета.

В дверях, предварительно негромко постучав, показался слуга и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

— Да, пора, наверное, нам и перекусить. Что у тебя там есть, Махмуд, завози. — Банкир сделал жест слуге-чокидару.

Слуга исчез за дверью, а затем вновь появился, катя за собой столик с посудой, накрытой розовыми салфетками.

— Не знаю, как вы, — обратился к Виджею банкир, — а я ужасно сегодня проголодался. Прошу к столу.

Он снял с блюд салфетки, подал инспектору приборы и тарелку с нижней полки передвижного столика. Инспектор, ощутив запах хорошо приготовленной пищи, вспомнил, что сегодня с утра, кроме тех двух бутербродов в кафетерии, ничего во рту не держал, и последовал приглашению банкира.

Через четверть часа слуга откатил от кресел столик с едой и удалился с ним за дверь. Банкир вновь налил в стаканы виски, и беседа продолжилась.

— Теперь можно хорошенько расслабиться. Вы ведь сейчас не на работе, — взяв стакан с виски в руки, сказал Вилли Смит.

— Да нет. У меня такая служба, что я постоянно на работе, — ответил Виджей, чувствуя, что больше не следует увлекаться спиртным — ноги отяжелели и потянуло ко сну.

— Хорошо понимаю вас, господин инспектор. Вам, конечно, нравится ваша служба?

— Пока нравится, — не понимая, куда клонит банкир, ответил Виджей.

— А что означает это ограничение — пока? — не отставал тот.

— Пока мне дают более или менее свободно работать, а не используют просто как ищейку на длинном поводке, заставляя идти только туда, куда угодно хозяину.

— Так мы все в какой-то степени ходим на поводке. Только у одних он настолько короткий, что шеей не пошевелишь, а у других, наоборот, — полная иллюзия свободы, — рассмеявшись сказал банкир.

Виджей понял, что сейчас, когда хозяин кабинета уже достаточно размяк и склонен к философии, самое время для наступательных действий.

— А вы полностью уверены, что ваш брат Бенджи сам ушел из жизни? — Виджей посмотрел банкиру прямо в глаза. Он заметил, что в лице банкира что-то переменилось, напряглось.

— Не понимаю вашего вопроса, инспектор. Что, разве есть основания предполагать нечто другое? — спросил банкир.

— Да, господин Смит, экспертиза неопровержимо свидетельствует о том, что ваш брат был убит той ночью, а не покончил жизнь самоубийством.

Банкир вскочил с дивана, заходил мелкими быстрыми шажками по комнате.

— Представьте — я чувствовал какое-то напряжение в доме и поэтому не хотел уезжать в тот раз. Но дела в провинции складывались так, что мне просто необходимо было уехать. Вероятно, есть все-таки у человека дар предчувствовать события.

— А вы не в Анандпуре были, господин Смит?

— Нет. Почему вы так спрашиваете? Я был в Бееруте. Но какая теперь разница. У вас есть подозрения, кто убил Бенджамина? — Банкир снова сел на диван.

— Ведется следствие, и поэтому пока я вам ничего не могу сказать. Кстати, вы поручали своему секретарю просмотреть бумаги своего брата?

— Конечно, нет! — Голос банкира стал ледяным.

— Тогда, значит, он по своей инициативе копался в столе покойного, — как бы рассуждая про себя, проговорил инспектор. — А где ваш секретарь находится сейчас? В столице?

— Нет, я послал его в Анандпур, в наше семейное имение — хочу продать его. Раньше Бенджамин был против, а сейчас оно никому больше уже не нужно.

Про себя инспектор удивился такой торопливости — ведь похороны Бенджамина Смита были назначены на послезавтра: к чему такая спешка?

— Простите за вопрос — но вы не знаете, оставил ли ваш брат завещание? — поинтересовался инспектор, внимательно следя за реакцией банкира.

Тот допил виски, сжал губы и невозмутимо произнес:

— Нет, и это, наверное, еще одно подтверждение тому, что он, как вы и подозреваете, был убит.

— А ваш отец — его завещание сохранилось?

— Тоже, представьте, нет. Оно сгорело вместе с отцом.

— И последний, если позволите, вопрос, господин Смит, не буду вас больше утомлять. Кто, кроме, конечно, этой певички, был близок к Бенджамину в последнее время?

— Знакомых у него было много. — Банкир подошел к столику со спиртным, налил себе почти полстакана виски и, не разбавляя, залпом выпил его, передернулся, запил водой. — Но друзей — мало. Среди европейцев это, пожалуй, Джонсон, секретарь английского посольства, а среди местных — Агарвал, репортер из «Экспресса». Правда, незадолго до случившегося он, кажется, рассорился с обоими. По какому поводу — не могу сказать, не знаю.

Услышав фамилию Агарвала, инспектор внутренне как-то оживился. С этим известным в столице журналистом его связывала давняя дружба, но в последнее время они оба были так заняты своими делами, что просто не хватало времени встретиться, как бывало, поговорить.

«Завтра же надо позвонить Сунилу, — подумал Виджей. — От него можно получить информацию, которая поможет сдвинуть это дело с мертвой точки».

— А Бенджамин состоял членом Общества наследников Ост-Индских компаний? — Виджей поднялся с кресла, показывая тем самым, что это действительно его последний вопрос на сегодня.

— Вы, наверное, не совсем правильно меня поняли. Чтобы стать членом нашего общества, не требуется каких-либо формальностей, кроме того, о чем я вам уже сказал. У нас нет каких-либо членских взносов, особых списков и всего другого подобного. Это чисто добровольное, во многом аморфное объединение без всяких излишних организационных атрибутов. Бенджи иногда участвовал в наших заседаниях, ведь компания, ее история очень, как я уже говорил, интересовали его.

— А когда состоялось последнее заседание вашего общества и присутствовал ли на нем ваш брат? — Инспектор заметил, как налились и заходили желваки на щеках банкира, выражая все большее раздражение от задаваемых ему вопросов.

— На последнем заседании я не присутствовал. — Банкир достал из кармана платок, вытер лоб.

Инспектор понял, что больше испытывать терпение банкира не стоит.

— Я прошу прощения за то, что замучил вас вопросами, такая уж у меня работа. Премного благодарен вам за гостеприимство. — Виджей взял с тумбочки фуражку, отдал честь.

— Прошу вас, держите меня в курсе расследования. И если что от меня потребуется — буду рад вам помочь. — Банкир подошел к столу, позвонил в колокольчик.

— Махмуд, проводи господина следователя, — обратился он к моментально возникшему в дверях слуге-чокидару.

Банкир, подойдя к окну, видел, как инспектор сел в машину и резко тронул с места. Он еще несколько секунд постоял, глядя на улицу, а затем быстрыми шажками подошел к встроенному в стену книжному шкафу, снял с полки один из томов Британской энциклопедии и нажал на неприметную кнопку, вделанную в стенку полки. Шкаф бесшумно подался в глубь стены, открыв небольшой вход в потайную комнату.

— Можешь выйти, — тихо сказал банкир.

Из глубины шкафа показалась фигура секретаря.

— Мне кажется, что этот инспектор что-то заподозрил. Придется тебе на некоторое время уехать из столицы.

— Хорошо, господин Смит. А как быть с завещанием и другими бумагами? Я весь дом перерыл, но ничего не смог найти.

— Поезжай в Анандпур, но будь осторожен. Со мной держи связь только через банк.

 

Глава третья

ТАЙНИК В БАНКЕ

#img_7.jpeg

О смерти Бенджамина Смита Сунил Агарвал, репортер столичной «Экспресс», узнал со страниц вечернего выпуска своей же газеты, экземпляр которой он купил ранним утром в аэропорту небольшого городка, административного центра самой отдаленной провинции страны. У него был билет на утренний рейс, но вылет самолета отложили сначала на час, затем еще на два часа из-за погодных условий в столице — наступила пора густых зимних туманов, и опоздание самолетов вошло уже в своеобразный график, что, впрочем, никого особенно не беспокоило.

Больше недели Агарвал провел в «оловянном склепе» — так называли этот зажатый с двух сторон горами район страны, где были сосредоточены оловянные рудники. Цены на олово в мире резко снижались, и над рудниками нависла реальная опасность закрытия.

Агарвал сам вызвался в эту командировку, хотя сенсацией здесь не пахло, а ведь именно он считался крупнейшим в таком деле специалистом среди столичных журналистов. Не раз остросюжетные материалы Агарвала не только шли на первых полосах «Экспресса», других столичных газет, но и становились предметом острых дискуссий в парламенте страны. Тиражи газеты росли во многом благодаря его материалам, и за сравнительно короткий срок «Экспресс» превратилась в самую читаемую ежедневную газету. Это позволило ее руководству, а она принадлежала одному из крупнейших промышленников страны — Теофилу Вардану, начать выпуск вечернего издания. И хотя политические взгляды у ведущего репортера газеты и ее владельца порядком не совпадали, тем не менее руководство «Экспресса» ценило Агарвала. Зачастую его материалы выражали диаметрально противоположную точку зрения по сравнению с редакционными заметками, а это придавало газете столь приветствуемый как широкими читателями, так и, что наиболее важно, рекламодателями — основной финансовой опорой «свободной прессы» — налет демократичности.

Своей поездкой на оловянные рудники Агарвал, как уже не раз бывало, хотел помочь Бенджи (так по-дружески он называл Бенджамина) в сборе материала для его научного исследования, которое, по всем признакам, близилось к завершению. За последние два года, в течение которых они стали близкими друзьями, Агарвал неоднократно и всегда с большой готовностью выполнял просьбы Смита. Используя свои каналы, Агарвал доставал для Смита интересовавшие его материалы в архивах, брал интервью у руководителей крупнейших корпораций, банкиров, даже у полицейских и военных.

Агарвал старался проявлять интерес к исследованию Бенджи настолько, насколько тот считал необходимым его посвящать. А учитывая, что англичанин по натуре был не очень общительным и не любил рассказывать о своей работе, Агарвал знал только, что исследование касается деятельности большого бизнеса, хотя Бенджи вкладывал в него еще какой-то философский, чуть ли не мистический, смысл. Так, в последние месяцы он совершенно неожиданно для Агарвала увлекся сравнительным анализом категорий добра и зла в восточных религиях, особенно его заинтриговала личность богини Кали. Интерес к «оловянному кризису» возник тоже неожиданно, и Агарвалу потребовалось немало умения для того, чтобы доказать руководству газеты необходимость командировки на оловянные рудники, которыми владела транснациональная корпорация «Кэпитал корпорейшн». Кстати, поездка оказалась довольно удачной: Агарвал сумел собрать важный материал.

Но теперь, когда он узнал о смерти друга, удовлетворение от добросовестно выполненного журналистского труда смешалось с чувством какой-то внутренней опустошенности. Агарвал вспомнил, как часто в последнее время Бенджи говорил о том, что он должен завершить свое исследование как можно быстрее — иначе будет поздно. На все попытки Агарвала узнать, почему его другу грозит опасность, отвечал:

— Не спеши — скоро все узнаешь. Единственное, о чем тебя прошу, — если мне не удастся завершить мое дело, помоги передать мои бумаги Элен.

О том, кто такая Элен, Агарвал знал немного. Видел ее фото на столе в кабинете Бенджамина — симпатичная брюнетка лет тридцати пяти. Из рассказов Бенджамина, когда тот возвратился в сентябре из Лондона, понял, что у нее почти взрослый сын от прошлого брака и что они собираются пожениться, как только Бенджамин закончит свое исследование. Вообще о личной жизни они старались не говорить, хотя Агарвалу было известно о Кэтти, певице из кабаре «Монте-Карло», которую он раза два видел в доме Смита.

Погрузившись в свои мысли, Агарвал едва не прозевал посадку в самолет. Старенький «Боинг» вздрогнул двигателями, сделал короткий резкий разбег и под острым утлом взмыл в небо. Был уже полдень, когда самолет приземлился в столичном аэропорту. Туман почти рассеялся, и самолеты, задержанные в связи с нелетной погодой, один за другим выруливали с посадочной полосы так, что аэродромные автобусы не успевали отвозить пассажиров к зданию аэровокзала.

Узкий вестибюль зала прилета был запружен народом. Началась обычная неразбериха с багажом, и Агарвалу пришлось потратить еще минут тридцать, пока он наконец получил свой потрепанный чемодан, который тут же подхватил немолодой, плохо выбритый носильщик в фирменной униформе — грязной красной рубахе навыпуск.

Агарвалу удалось быстро найти такси, шофер которого — старый сикх с седой бородой и в синем тюрбане, — напевая, тронул свой дребезжащий «амбассадор», лихо перелетел через спидбрейкер и, прибавляя скорость, понесся по широкому шоссе, ведущему в город. Обычно после таких командировок Агарвал сразу же заезжал к Смиту, тем более что это было по пути. Там, выпив чаю и немного отдохнув от дороги, он делился новостями, а затем, уже часа через два, ехал к себе.

— В Старый город, сардар-джи, — Агарвал сказал адрес.

Шофер, продолжая мурлыкать себе под нос какую-то мелодию, кивнул и прибавил скорость.

Агарвал, как и инспектор Виджей, жил холостяком. Правда, в отличие от инспектора Агарвал просто не успел жениться. Родители его умерли как-то сразу один за другим, когда он только окончил столичный университет, а без их помощи устроить свою семейную жизнь было сложно. Даже учившиеся вместе с ним, следовавшие всем веяниям западной моды сыновья и дочери из семей, где говорят только по-английски, а на местные обычаи смотрят свысока, и то не могли жениться или выйти замуж по любви, без помощи родителей, вернее, без их материальной поддержки. Правда, Агарвал ничуть пока не жалел, что не обзавелся семьей. При его работе он вряд ли мог уделять ей много времени.

У дверей старого, побитого муссонными дождями трехэтажного дома, где Агарвал вот уже лет десять снимал крошечную комнату на верхнем этаже, его встретила соседка.

— Вчера вдруг прорвало канализацию, так что ремонтникам пришлось открыть вашу квартиру, — участливо прощебетала она.

Агарвал не проявил особого беспокойства — брать у него было нечего, поэтому он иногда и вовсе не запирал комнату, а когда и делал это, ключ вешал тут же на гвоздик. Войдя в свою комнату, он открыл настежь ставни. Через окно в комнату хлынул солнечный свет, щебет птиц, автомобильные гудки, шум улицы, зазывные гортанные крики зеленщиков-лоточников. Он раскрыл чемодан, достал свои нехитрые пожитки, блокноты и тут краем глаза заметил на полу сбоку от двери три почтовых конверта. Газет Агарвал не выписывал, так как их чтения и на работе хватало, а корреспонденцию почтальон ему просовывал под дверь.

Первое письмо было от сестры — она всегда писала о бодрых новостях, но он уже давно научился читать ее письма между строк. Вот и сейчас было ясно, что большой семье сестры было нелегко. Цены растут день ото дня, и ее скудного учительского жалованья да случайных заработков мужа хватало, только чтобы купить немного дешевой еды — а как одеть, обуть пятерых детей, заплатить за школу? Обычно он посылал сестре немного денег, чтобы хоть как-то помочь ей. Прошлый раз пришлось занять немного даже у Бенджамина Смита — правда, тот сам затолкал «в счет аванса» ему в руки 200 анн. Второй конверт был из налогового управления. Вложенное в него стандартное извещение предупреждало о необходимости направить в управление до первого января ежегодную декларацию о доходах за заканчивающийся год.

Агарвал взял в руки третий конверт и чуть было не уронил его от неожиданности — на нем его адрес был выведен почерком, который он мог легко отличить от сотен других. Правильные, чуть с наклоном влево округлые буквы сразу говорили о том, что писал не кто иной, как Бенджамин Смит. С трудом сдерживая волнение, Агарвал вскрыл конверт. Внутри лежало небольшое, в четверть листа, уведомление об уплате за электроэнергию. В стандартные колонки в итоговую графу была на машинке впечатана сумма — 101,25 анны.

В последнее время Смит стал каким-то уж слишком, как казалось Агарвалу, осторожным. Предпочитал встречаться не дома, а как бы случайно — на стадионе во время крикетного или теннисного матча, на различных выставках, концертах, приемах. На самый крайний случай, когда встретиться будет никак не возможно, а обстоятельства потребуют передачи важных и срочных сведений, Бенджи, достав где-то пустые бланки столичного электроуправления, предложил тот самый способ передачи информации, которым он сейчас и воспользовался. Цифры в колонке «Сумма, подлежащая оплате», стоящие сразу по обе стороны от запятой, означали почтовое отделение, где для Агарвала есть корреспонденция от Бенджамина Смита. В данном случае — в двенадцатом отделении, расположенном в самом центре, недалеко от здания «Экспресса».

Агарвал подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик.

«Странно, я же его запирал», — подумал про себя Агарвал, дернул за ручку нижнего — заперто. Он не мог перепутать — всегда запирал только верхний, а ключ клал в нижний. Сейчас все наоборот. Ключ лежал в верхнем. Он открыл ключом нижний ящик — сомнений не было: кто-то аккуратно сложил, просмотрев, бумаги и запер нижний ящик.

Агарвал подошел к окну. Улица жила своей обычной жизнью: мальчишки-разносчики проносились на велосипедах с судками, перевязанными узкими лентами картонными коробками со снедью, бумажными пакетами — наступил час обеда, и прохожих на тротуарах было относительно немного. Внимание Агарвала привлек одиноко стоявший у противоположной стены новенький мотороллер, около которого, опершись одной согнутой в колене ногой на стену дома, курил слишком хорошо для этого бедного района одетый крепыш. Агарвал быстро вышел из комнаты, спустился по скрипучей деревянной лестнице. Выйдя на улицу, он пересек проезжую часть и направился мимо крепыша к подъехавшему со своей деревянной тачкой разносчику-зеленщику. Купив полдюжины бананов, Агарвал подошел к крепышу и попросил закурить. Тот вытащил из кармана брюк пачку «Данхилла». Журналист чуть не присвистнул от удивления. Не часто в руках даже состоятельного местного жителя можно было видеть такие дорогие сигареты. Агарвал поблагодарил крепыша, усмехнулся про себя и поспешил домой. Он переждал минут пять, съел бананы, осторожно наблюдая из окна за крепышом. Тот не уходил.

Агарвал снял с вешалки куртку, достал из чемодана свою рабочую папку, вынул оттуда водительское удостоверение, осторожно закрыл чемодан, осмотрел комнату, как бы запоминая, что где лежит, и вышел. На улице Агарвал подождал, пока из-за поворота показался силуэт автобуса, и затем быстрым шагом направился к остановке. Краем глаза он видел, как крепыш резко отошел от стены, снял мотороллер с тормоза, включил зажигание. Автобус на секунду остановился на остановке, и Агарвал запрыгнул в него. Мотороллер тронулся, медленно объехал автобус. Агарвал подождал, пока автобус набрал скорость, и выпрыгнул из его открытой двери, чуть не сбив женщину на тротуаре. Крепыш на мотороллере, вероятно, заметил этот маневр Агарвала в зеркало заднего вида, резко затормозил и свернул к тротуару. Журналист тем временем остановил проезжавшего моторикшу и громко сказал водителю: «В Экспресс». Весь путь до здания редакции крепыш уже ни на шаг не отставал от моторикши, а когда Агарвал вошел внутрь, его преследователь быстро подошел к телефону-автомату, снял трубку, набрал номер.

Агарвал видел, как крепыш вышел из телефонной будки, встал около мотороллера. У входа в здание редакции, в вестибюле было оживленно. К подъезду один за другим подъезжали редакционные автомобили, такси, моторикши, рассыльные на мотороллерах и мотоциклах, а то и просто на велосипедах. Был самый разгар рабочего дня. Через несколько часов свежий вечерний помер «Экспресса» должен быть готов, и этому была подчинена работа сотен и сотен людей.

Большая стеклянная дверь-вертушка в вестибюле «Экспресса» работала, словно лопасти турбины, беспрерывно втягивая и выталкивая людей. Охранник, отставной полицейский, увидев Агарвала, улыбнулся и взял под козырек. Они знали друг друга, еще когда Агарвал работал рядовым репортером в отделе происшествий и был тесно связан с полицейским управлением. Правда, с тех пор прошло немало времени, и дружеский контакт сохранился только с инспектором Виджеем. Они были одногодки и даже учились в соседних школах, встречаясь иногда на крикетных матчах, где и познакомились. Затем почти одновременно закончили следующий этап обучения: Виджей — Полицейскую академию, Агарвал — столичный университет, вновь встретились, когда Агарвал получил свое первое журналистское, а Виджей — полицейское задание. У Агарвала еще в самолете возникла мысль связаться с Виджеем, чтобы разузнать поподробнее обстоятельства гибели Смита, но он решил сделать это чуть позже, сейчас самое главное — как можно быстрее получить письмо от Бенджи, которое ждет его в пяти минутах ходьбы от здания редакции.

Агарвал все отчетливее понимал: в письме содержится что-то важное. Он не поверил написанному в газете о Бенджамине. Там утверждалось, что в крови погибшего обнаружены следы наркотика и что под его влиянием Бенджамин покончил с собой. Агарвал знал — Бенджи не мог стать наркоманом и тем более самоубийцей. Он был почти уверен, что его друг стал жертвой тех, против кого было направлено его исследование. Вероятно, они узнали об этом исследовании и не нашли другого способа ему помешать.

Поднявшись на свой этаж, Агарвал увидел, что работа над вечерним выпуском газеты в полном разгаре, а по тому, как быстро то здесь, то там сновали его коллеги, понял — номер будет интересным. В эти декабрьские дни основной новостью был огромный, более чем в 5 миллиардов долларов, заем, с просьбой о предоставлении которого правительство страны обратилось во Всемирный клуб. Стране были нужны средства, чтобы хоть как-то поправить свои дела, рассчитаться с западными банками-кредиторами.

Заем Всемирного клуба сейчас мог дать стране хоть какую-то отдушину. Но весь вопрос состоял в том, на каких условиях он будет предоставлен. Всем был известен печальный опыт многих других развивающихся государств, которые были вынуждены в большой степени поступиться своей экономической независимостью, согласившись выполнять условия, которыми руководство клуба каждый раз обставляло предоставление им средств. Поговаривали, что правительство страны уступило нажиму руководства Всемирного клуба и приняло все его условия, хотя официально оно отказывалось в этом признаться. Вчера же в одном из левых изданий появилось сообщение о том, что оппозиции удалось какими-то путями заполучить полный текст меморандума, подписанного накануне правительством с руководством клуба. Правительство же молчало, и его можно было понять — любой неверный шаг мог стоить молодому президенту мандата избирателей на новый срок на назначенных на конец декабря президентских выборах.

— Привет, Сунил! Как дела? — Агарвал, поднимаясь по главной лестнице на свой этаж, не успевал отвечать на приветствия своих проносившихся мимо коллег. Да они и не ждали от него ответа — просто хотели сказать, что помнят его и рады будут встретиться в буфете или в столовке, но только после трех часов, когда большинство из них освободится от своих обязанностей по подготовке вечернего выпуска газеты и будет не прочь, попивая крепкий кофе или чай с молоком, вновь и вновь обсудить последние столичные новости, посетовать на начальство, не пустившее в номер или урезавшее их заметку.

Наконец Агарвал добрался до своего четвертого этажа. Весь огромный, занимавший целый этаж зал вечернего выпуска был разделен невысокими перегородками, делавшими его похожим на лабиринт парка развлечений в день осенней ярмарки.

Опытному журналисту было достаточно одного взгляда, чтобы определить, на какой стадии находится подготовка номера. Сейчас шум пишущих машинок, еще недавно заглушавший все разговоры, постепенно стихал. Все уже было написано, напечатано, сверено, перепечатано и передано на визы руководству. Лишь изредка из кабинета редактора выпуска выскакивал репортер с листками бумаги в руках, быстро садился за машинку, что-то быстро исправлял и вновь исчезал за дверью кабинета редактора.

Агарвал прошел почти по диагонали через весь зал в свой закуток, где в последнее время размещался его небольшой отдел экстренных новостей, занимавшийся всем — от полицейской хроники до дебатов в парламенте, но выбиравший из всего нескончаемого потока информации лишь те, которые могут сразу привлечь внимание читателя, попасть на первую полосу газеты. Для этого всем троим сотрудникам отдела приходилось проявлять поистине чудеса, с тем чтобы, как шутили о них в редакции, знать о сенсации на пять минут раньше, чем она произошла.

В своем отделе Агарвал застал лишь секретаршу Камилу, которая тоже собиралась уходить, да Сабура — практиканта, совсем еще молодого выпускника университета, уже третью неделю стажировавшегося в отделе. С Камилой у него были особые отношения. В последнее время она постоянно была занята осуществлением своей давней мечты — найти для Агарвала подходящую невесту. Вот и на этот раз она заговорщицки ухмыльнулась:

— Завтра у меня к тебе будет большой разговор.

Агарвал улыбнулся, прошел к окну, из которого хорошо просматривались вход в здание, стоянка для машин. Крепыш был на месте — стоял около своего мотороллера. Но вот к нему подъехал на мотоцикле какой-то бородач в синем свитере, они обменялись парой фраз, крепыш сел на мотороллер и выехал на дорогу.

— Сабур, — позвал Агарвал практиканта. — Видишь вон того бородача с мотоциклом? Тебе задание — возьми у него интервью на любую тему, но так, чтобы он не смог от тебя отделаться раньше, чем хотя бы через минут пять. Справишься — в следующий раз возьму с собой на настоящее дело.

Практикант, как видно уже нахватавшийся за время отсутствия Агарвала нехитрых репортерских верхов, улыбнулся, не говоря ни слова, небрежно взял блокнот, сумку с фотоаппаратом и с деловым видом быстро направился к выходу.

Из окна Агарвал видел, как Сабур вышел на стоянку и подошел к бородачу. Тот сначала пытался избавиться от надоедливого репортера, но когда тот достал фотоаппарат, бородач сдался. Агарвал про себя улыбнулся — чего восточный человек не отдаст, чтобы остаться в людской памяти.

Но времени терять было нельзя — надо как можно скорее получить весточку от Бенджамина. Агарвал спустился вниз по боковой лестнице и без труда прошел служебным входом на узкую улочку, а по ней в переулок, где находилось нужное ему отделение связи.

— Девушка! Ферозу Шахани есть весточка? — весело обратился он к девушке.

— Документ, пожалуйста.

— Ух, какие сегодня строгости, — продолжал поддерживать игривый тон Агарвал. — Как, похож я здесь на себя? Правда, на самом деле я красивее? — шутливо спросил он девушку, протягивая ей водительское удостоверение на имя Фероза Шахани — одно из репортерских снаряжений, дававшее ему возможность не привлекать к себе внимание. Обошлось оно ему недорого — три бутылки шотландского виски да десять анн за цветное фото. Правда, на черном рынке за эти три бутылки надо было отдать почти половину зарплаты, но тут помог Бенджи — купил в долларовом магазине.

— Пожалуйста, вам есть письмо. — Не обращая внимания на его шутки, девушка протянула ему вместе с удостоверением небольшой синий конверт.

Агарвал спрятал письмо в карман, быстро вышел на улицу и тем же путем вернулся в здание редакции. Поднявшись к себе, он достал из кармана куртки конверт, аккуратно вскрыл его и достал небольшое, размером с половину обычного листа, письмо.

«Дорогой Сунил!
Твой Бенджамин».

Это письмо придет к тебе, когда я буду находиться, по всей вероятности, уже в лучшем из миров. Пишу потому, что чувствую — не дождусь твоего возвращения в столицу. Все должно решиться днями. Буду краток.

В надежном ящике за решеткой, как ты любил выражаться, я оставил для тебя интересный материал. Ключ от ящика в «дупле у всех на виду» под тем же номером, что и почта. Помнишь, когда мы с тобой в последний раз виделись? То, что найдешь там, постарайся, если сможешь, сам опубликовать или же лучше всего передай Элен. Только, прошу тебя, — не теряй времени. Это надо сделать до рождества, иначе будет поздно. Не унывай.

Агарвал еще и еще раз перечитал письмо друга. Он вспомнил последнюю встречу с Бенджи в фойе кинотеатра. Тогда тот прислал ему билет на вечерний сеанс. Как назло, Агарвал задержался в редакции и пришел домой поздно. Когда вскрыл конверт, оказалось, что до начала сеанса осталось чуть больше получаса. Чтобы успеть, пришлось гнать такси почти через весь город. Бенджи уже ждал его в фойе, сразу отвел в сторону и стал быстро говорить, то и дело оглядываясь по сторонам. Он просил Агарвала срочно выехать в район оловянных рудников, запихал ему в карман конверт с деньгами:

— Не спеши, разберись со всем хорошенько на месте. Мне эта информация очень пригодится.

Хотя Агарвал и привык к подобным, не всегда ему понятным просьбам друга, но причины, необходимости подобной поездки, когда на оловянных рудниках волнения потихоньку стихали, не понимал. И только сейчас до него стало доходить, что Бенджамин специально отослал его подальше от столицы, чувствуя приближающуюся смертельную опасность.

«Итак, — начал рассуждать он про себя, — надежный ящик за решеткой. Постой, именно так назывался мой недавний материал об открывшемся полгода назад в Национальном банке отделении индивидуальных сейфов. Значит, Бенджамин положил свои материалы в одни из этих сейфов. Но надо знать его номер, шифр замка, да к тому же иметь дубликат ключа. Так, ключ, пишет Бенджи, в «дупле у всех на виду», то есть в автоматически камере хранения на Центральном железнодорожном вокзале — это тоже из заголовка одной из моих корреспонденции. Камера номер двенадцать. В последний раз мы виделись 15 декабря, значит, код замка камеры — 1512. Надо срочно ехать на вокзал».

Агарвал еще раз перечитал письмо, затем подошел к небольшому столику в углу, на котором стояла машинка для резки документов, включил ее и опустил в приемную щель письмо Смита. Машина с легким хрустом втянула в себя листок, превратив его в горстку узких длинных полосок бумаги. Выключив машинку, Агарвал посмотрел в окно — бородач, наверное, уже изрядно притомился на своем посту и поэтому сел на траву рядом с мотоциклом и только изредка без особого рвения посматривал на подъезд здания редакции.

— Сунил, ты едешь домой? — В дверь просунулась косматая голова Сатиша из отдела международной информации. — А то могу подвезти, если, конечно, не страшно за свою жизнь.

— Спасибо, с удовольствием прокачусь с ветерком, если ты не разучился еще ездить. Только мне надо на железнодорожный вокзал.

— Договорились, жду тебя внизу у служебного входа, — радостно выпалил Сатиш и закрыл дверь.

Агарвал еще раз посмотрел в окно — бородач сидел на траве, терпеливо вглядываясь в выходящих из подъезда здания «Экспресса» людей. Затем репортер взял телефон, набрал номер инспектора Виджея — его телефон молчал.

Из здания Агарвал выбрался уже привычным путем, завернул за угол, где его уже поджидал Сатиш. Не успел еще Агарвал попрочнее усесться на заднем сиденье мотоцикла, как Сатиш резко рванул с места. Мотоцикл взревел и понесся по узкому проходу на улицу. Агарвал увидел, как вскочил с травы бородатый, кинулся к своему мотоциклу, но путь ему загородили сразу два велосипедиста.

Ловко лавируя между машинами, выезжая при этом иногда на тротуар, Сатиш, как умелый жокей, управлял своим мотоциклом, с презрением обгоняя тихоходные «амбассадоры», резким сигналом оттесняя мирно едущие мотороллеры и моторикши.

Когда Сатиш, сделав очередной пируэт, остановился у самого входа в здание вокзала, Агарвал поблагодарил его и поспешил внутрь здания, смешавшись с толпой отъезжающих.

В просторном с высоким куполообразным потолком зале вокзала, где размещалась автоматическая камера хранения, было относительно малолюдно. Большинство пассажиров предпочитало сдавать свои вещи в обычную камеру хранения. Там не надо было запоминать номера, можно было попросить служащего за небольшой бакшиш получше присмотреть за вещами. Агарвал быстро нашел нужную ему камеру, набрал код. Замок щелкнул, дверь камеры чуть двинулась вперед и плавно открылась. Внутри было пусто. Агарвал засунул руку в глубь камеры и, пошарив, почувствовал в левом углу маленький, вчетверо меньше обычного, конверт. Достав его и прощупав пальцами, он ощутил внутри конверта небольшой плоский металлический предмет. Агарвал открыл конверт, внутри лежали серебристый ключик и небольшая записка. Он сунул конверт, не вынимая ключа, в карман, быстро вышел из здания вокзала, на ходу впрыгнул в уже отошедший от остановки и набиравший скорость двухэтажный автобус. Проехав две остановки, Агарвал сошел на тротуар и, пройдя несколько метров, открыл дверь одного из многочисленных кафе, откуда исходил запах свежесмолотого кофе.

Сев за столик в самом дальнем углу, он заказал кофе с молоком и пару бутербродов. В кафе было почти пусто. Агарвал достал конверт, вытащил оттуда изящный ключик, положил его в нагрудный карман рубашки, развернул записку. В ней была всего одна строчка: «Двенадцатого помяни день рождения старушки». Он еще несколько раз прочел написанное. Какой-то бред. Никакой старушки, о которой мог бы знать Бенджи, он не помнил.

Официант принес кофе и бутерброды. Агарвал начал машинально есть, все время размышляя, что могла означать эта загадочная фраза.

— Конечно, как же я мог это забыть! — Он даже хлопнул себя ладонью по лбу. — Ведь Бенджи называл старушкой Ост-Индскую компанию, материалы о деятельности которой ему неоднократно помогал собирать Агарвал. Постой, постой. Компания была образована 31 декабря 1600 года, то есть, если выразить это цифрами, получится восьмизначное число 31121600. Точно, код сейфа в Национальном банке содержал восемь цифр.

Агарвал одним глотком допил кофе, засунул в рот остаток бутерброда, положил на стол деньги и выскочил из кафе.

Остановив такси чуть не доезжая до здания Национального банка, Агарвал сначала прошел по противоположной от банка стороне улицы. Ничего подозрительного он не заметил. Репортер сел на уличную скамейку — сердце билось, как у спринтера после бега. Два дыхательных упражнения по системе йоги — и нервы, кажется, стали успокаиваться. Он встал со скамейки, перешел на другую сторону улицы и подошел к помпезному входу в Национальный банк. По ступенькам мимо стоявших по обеим сторонам от входа исполинских фигур мифических львов Агарвал прошел в главный операционный зал. Здоровенный детина-охранник, по-видимому, отложил в своей памяти облик репортера, но, очевидно, забыл обстоятельства их встречи и принял его просто за одного из старых клиентов.

— Проходите, пожалуйста. — Охранник почтительно отдал честь и открыл массивную дверь в отделение индивидуальных сейфов. — Давненько у нас не были, — закончил он, стараясь, как его, наверное, постоянно учили, запечатлеть на своем лице любезную улыбку.

Агарвал, не говоря ни слова, улыбнулся в ответ, вошел внутрь и на секунду замешкался, судорожно вспоминая, что он должен сейчас делать.

«Да, надо назвать номер сейфа», — вспомнил он и, обращаясь к охраннику, сказал: — Двенадцатый, пожалуйста.

Пока охранник открывал железный шкафчик, чтобы достать свой ключик от сейфа номер 12, Агарвал нервно шарил по карману. Записка была на месте, но ключа он не находил. Затем, когда на лбу у него уже выступила испарина, он вспомнил, что положил ключик во внутренний потайной карман, и, нащупав его там, вздохнул с облегчением. Достав ключ, он вслед за охранником прошел к нужному ряду сейфов. Охранник вставил свой ключ и повернул его. Теперь очередь Агарвала. Ключик легко вошел в отверстие и повернулся. Охранник дернул за ручку, наружная дверца распахнулась, открыв небольшое, с ящик письменного стола, отделение с цифровым замком. Охранник отошел в сторону. Агарвал набрал комбинацию из восьми цифр. Замок мелодично щелкнул. Агарвал потянул на себя, и ящик отделения легко выдвинулся. Теперь надо вместе с охранником пройти в специальную кабинку.

— Прошу вас. — Охранник открыл перед ним обитую кожей дверь и пропустил внутрь кабинки.

Войдя в кабинку, где стоял небольшой столик и мягкий стул, Агарвал тщательно закрыл за собой дверь на задвижку. Затем, сгорая от нетерпения, он поставил железный ящик на стол, приоткрыл крышку. Внутри лежала знакомая ему пухлая кожаная рабочая папка Бенджамина Смита, до предела набитая листами, исписанными аккуратным почерком ученого, а рядом обычная полиэтиленовая сумка с рекламой модного обувного магазина.

Агарвал развернул сумку, осторожно запихал в нее кожаную папку, захлопнул крышку ящика и открыл дверь кабины. К нему сразу же подошел стоявший чуть в стороне охранник, осторожно взял ящик и направился вместе с репортером к сейфу. Засунув ящик на старое место в сейфе, Агарвал попрощался с охранником, вышел за решетчатую ограду, прошел через операционный зал банка к выходу. Через четверть часа такси доставило Агарвала в новый район столицы к 25-этажной новостройке, как раз напротив такого же дома, где инспектор Виджей минут десять назад безуспешно пытался дозвониться в квартиру Кэтти. Его приятеля-репортера ждало подобное же разочарование: сколько ни нажимал он на кнопку звонка в квартире своей давней подружки Наргиз, работавшей в крупном рекламном агентстве, ответа не было. И так же как в доме напротив десять минут назад, будем считать и это случайным совпадением, совершенно неожиданно открылась дверь напротив, и соседка, молодая и привлекательная особа лет двадцати пяти, высунула свою голову, покрытую голубым газовым платочком.

— Господин Агарвал! Извините — я в бигудях. Наргиз просила отдать вам ключи и сказать, что она будет сегодня поздно.

Агарвал взял из протянутой через порог руки ключи, поблагодарил, открыл дверь — нижний замок опять открывался с трудом. По беспорядку в квартире Агарвал догадался, что его подружка опять опаздывала на службу.

Он выложил из сумки на стол кожаную папку, расстегнул застежку — на пол упало несколько листков, исписанных округлым почерком Бенджамина. Агарвал поднял их. На одном, написанном, очевидно, в спешке, прочел:

«Время торопит меня, поэтому буду краток. Передаю тебе результаты моих изысканий, проделанных с твоей помощью. Корпорация уже приготовилась для решающей схватки. Это затронет будущее миллионов, сотен миллионов людей. «Биохим» и Общество наследников — сейчас главные орудия Корпорации. Прошу тебя — будь спокоен, рассудителен и очень осторожен. Люди Корпорации намного умней и коварней, чем мы думаем. Они везде — в правительстве и оппозиции, в газетах и среди дипломатов, в полиции и в храмах. Действуй только через друзей. У меня нет больше времени».

Чувство нереальности происходящего, не покидавшее его с того момента, когда он прочитал в газете сообщение о смерти друга, еще более обострилось и усилилось. Все было похоже на какой-то кошмарный сон. Стало жарко. Он подошел к окну, открыл створки. День сегодня выдался отменный. Декабрьское солнце залило своими мягкими неяркими лучами город, играло всеми цветами радуги в многочисленных городских фонтанах, согревало устроившихся на зеленых газонах дремавших бездомных, стаи пернатых птах, прилетевших сюда с дальних холодных северных равнин. И как каждый год в это время, вся столица, вся страна, от мальчишек до древних стариков, заболевали странной и неизменной спортивной болезнью — крикетом, которая к концу декабря принимала характер эпидемии.

Сезон крикета открывался традиционным супертурниром, который проводили на специально построенном столичном стадионе. Участвовали обычно сборные Англии, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Пакистана и местная команда — сборная «всех звезд». Все, кто не смог попасть на стадион, приникали к экранам телевизоров, транзисторным приемникам. В автобусах и электричках люди приветствовали друг друга результатами только что закончившихся матчей. Члены национальной сборной по крикету были известны в стране не хуже, чем политические лидеры или кинозвезды. Апогея эта известность достигала к концу года, и выстави капитан сборной, неувядаемый Сунеджа, свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах, его шансы были бы предпочтительнее, чем у многих политиков. Толпы мальчишек, для которых пройти на стадион не было никакой надежды, как, впрочем, и для их отцов (цена билета достигала половины их месячного жалованья, а то и больше), часами дежурили у его ворот в надежде получить автограф знаменитого крикетиста.

Сейчас в столице, да и в других городах страны, нет, пожалуй, ни одной лужайки, где бы ребята всех возрастов не играли в крикет. По их экипировке можно было сразу судить о достатке в доме. Дети из самых богатых семей были облачены в дорогие импортные крикетные доспехи: на ногах — фирменные щитки, на голове — причудливо разрисованные шлемы, одеты они в рубашку с красочной эмблемой чемпионата. Те, кто из семей немного победнее, хотя тоже были экипированы из магазина, но все было местного производства, дети же бедняков ухитрялись сами делать себе все: из картонных ящиков — щитки, из старой шляпы — шлем. Но экипировка прямо не влияла на мастерство крикетистов — наоборот, чаще всего плохо одетые ребятишки без труда обыгрывали своих сверстников из богатых кварталов.

В дни чемпионатов телевидение и радио, казалось, забывали обо всех программах, кроме трансляции крикетных матчей. Вот и сейчас почти в каждой квартире многоэтажного дома на полную громкость были включены динамики радиоприемников и телевизоров — шел очередной матч турнира с участием национальной сборной. Улицы были почти безлюдны, из редких медленно ехавших автомашин также был слышен голос спортивного комментатора.

Но вот из окна было видно, как к дому на большой скорости подъехал необычный кортеж — темно-коричневый с белой крышей «ягуар», а за ним мотороллер. Агарвал сразу весь как-то внутренне насторожился, в водителе мотороллера он узнал того крепыша в свитере, что сопровождал его сегодня утром от дома до редакции. Двери «ягуара» резко распахнулись, и из машины выскочили трое плотных мужчин в темных костюмах. Вместе с подбежавшим к ним крепышом они одновременно задрали головы вверх. Агарвал отпрянул от окна, быстро застегнул папку, бросился к выходу. Слышно было, как включился и пополз наверх лифт. Агарвал несколько раз нажал на кнопку звонка на двери квартиры напротив.

— Иду, иду, — из-за двери раздался недовольный голос хозяйки.

Как только она приоткрыла дверь, Агарвал протиснулся в образовавшийся промежуток и, чуть не сбив девушку с ног, ворвался в квартиру. От неожиданности девушка только развела руками. Агарвал сделал ей знак молчать, приложив указательный палец к губам, повернулся и прильнул к глазку двери. Лифт открылся, и из него вышли те трое мужчин из «ягуара». Они несколько раз позвонили в дверь квартиры Наргиз. Агарвал оторвался от глазка, дал хозяйке квартиры возможность удовлетворить переполнявшее ее любопытство. Затем послышались резкие удары. Хозяйка повернула к Агарвалу испуганные глаза и закрыла ладошкой раскрытый в удивлении рот. Через проломленную дверь было видно, как внутри квартиры, где только что был Агарвал, что-то искали, перевертывая стулья, поднимая с пола ковер, опрокидывая с полок книги. Так продолжалось несколько минут. Затем «гости» вышли из квартиры, кое-как приладили дверь и спустились на лифте вниз. Агарвал прошел на площадку, осторожно выглянул в окно. Он увидел, как из подъезда, жестикулируя, вышли все трое. Внизу к ним присоединился крепыш, вероятно дежуривший внизу. «Ягуар» взревел мотором, засвистев шинами, и понесся по дороге в сторону центра. За машиной последовал и крепыш на мотороллере.

— Послушай, в чем дело? Кто это такие? Что им нужно? Я сейчас же позвоню в полицию. — Хозяйка квартиры, кажется, уже пришла в себя и ринулась к телефону.

— Подожди, не торопись. Не думаю, что сейчас надо звонить в полицию, — наживешь только новые хлопоты. Лучше успокойся и предупреди Наргиз, чтобы она пока, хотя бы до рождества, пожила у кого-нибудь из подруг и со мной не пыталась связаться. Я сам ее найду. — Агарвал взял свою сумку с бумагами и вышел из квартиры.

Улица по-прежнему была пустынной, крикетный матч был в самом разгаре. С трудом поймав такси, в котором на полную громкость работал транзистор, Агарвал направился в Старый город. По дороге он два раза останавливал машину у телефонных будок, звонил Виджею — номер не отвечал. Бросая каждый раз с досадой телефонную трубку на рычаг, Агарвал в сердцах ругал друга за столь непростительное отсутствие на рабочем месте в момент, когда он был, пожалуй, как никогда, ему необходим. Ехать домой нельзя — почти наверняка там его поджидают эти неизвестные ему преследователи.

— Интересно все же знать — кто эти люди? — подумал репортер. — Судя по «ягуару» — дело серьезное. Агарвал был в определенной степени осведомлен о жизни уголовного мира столицы. Знал руководителей местной мафии — владельцев различных притонов, спекулянтов валютой и наркотиками. Но он не припоминал, чтобы у кого-то из них был такой автомобиль. Они больше ценили японские автомашины — «тойоты», «хонды», «исузы», которые были значительно дешевле и престижнее.

— Куда, сааб, ехать? — прервал его мысли шофер. Такси уже миновало новые кварталы столицы и въехало на оживленные, несмотря на крикетный матч, узкие улочки Старого города.

— Давай на улицу Пяти Колодцев, — после небольшой паузы ответил Агарвал. Он знал: в этом районе при всем желании трудно найти человека.

Минут через десять, попросив остановить такси у завешенного рекламой кинотеатра, Агарвал расплатился с водителем, вышел из машины, свернул в переулок, затем на параллельную улицу, прошел несколько домов, пока не увидел вывеску: «Отель Новый Хилтон» над одним из подъездов. Улыбнувшись про себя столь помпезному для трехэтажной развалюхи названию, он вошел внутрь подъезда. Слева около входа за небольшим прилавком дремал, по-видимому, сам хозяин — тучный мужчина лет пятидесяти в старом поношенном военном френче, застегнутом на все пуговицы.

— Здравствуй, хозяин, — громко обратился к нему Агарвал.

Человек медленно открыл глаза, зевнул и внимательно посмотрел на Агарвала опытным оценивающим взглядом, мысленно добавив добрых десять анн к нормальной цене комнаты.

— Сорок анн в день. Деньги вперед за два дня, — после небольшой паузы сказал вместо приветствия хозяин отеля.

— Хозяин, в таких гостиницах, я знаю, дороже тридцати анн комнат не бывает. Или вы мне с ванной и туалетом предложите?

— Комната как комната, без всяких излишеств. Но дешевле тридцати пяти анн я не сдаю.

Агарвал понял: дела в отеле идут неважно, так что можно еще анн десять сбросить, но времени было жалко.

— Хорошо. Вот тебе семьдесят анн — понравится, буду долго жить, — сказал репортер, достал деньги и протянул хозяину гостиницы.

Тот взял их, не говоря ни слова, пересчитал деньги, поднялся со стула, откинул прилавок и направился впереди Агарвала вверх по крутой лестнице, медленно переставляя по крутым ступенькам ноги. Комната была небольшая, но чистая и даже с умывальником в углу. Взяв у хозяина ключ, Агарвал закрыл за ним дверь, положил сумку с папкой на стол, подошел к окну. Ничего подозрительного на улице не было заметно — там шла обычная жизнь. Матч, вероятно, закончился, и движение вошло в нормальный ритм. Бесконечно сигналя, проносились, едва не задевая друг друга и прохожих, моторикши. С трудом налегая на педали, катили свои коляски велорикши, разносчики овощей резкими зазывными криками расхваливали свой товар.

Агарвал поспешил к столу, вынул из сумки кожаную папку с бумагами, взял в руки первый лист рукописи, начал читать, и, несмотря на перегруженность текста цитатами и статистическими выкладками, чтение его постепенно захватило: «Наши уважаемые историки, социологи и экономисты, анализируя ход мировых событий, подчас напоминают мне несмышленых детей, тщетно пытающихся составить из разноцветных кубиков, принесенных Санта-Клаусом на рождество, сложный узор мозаики жизни. Каждый из них любуется и изучает очередной кубик, но не понимает, как его можно соединить с другими, чтобы получилась предложенная в инструкции картинка. Точно так же взрослые создают часто интересные теории, логически их обосновывают, но не могут воссоздать общую картину мирового развития.

Цель моего исследования — проанализировать в историческом, социальном и экономическом аспектах добро и зло, эти основополагающие категории нашего бытия, и попытаться показать, что борьба между ними есть не что-то абстрактное, личностное, а со все большим накалом идет во всех сферах современной жизни. Надо выяснить корни мирового обличья зла, которое для меня сейчас выступает в виде корпораций и тоталитарного государства, подавляющих личность, растлевающих души людей и подчиняющих их жизнь призрачной погоне за славой и богатством. Корпорации возникли давно, в те времена, когда естественное стремление людей выделиться, заимствованное ими из животного мира, переросло в неутолимую жажду подчинения себе других людей, с тем чтобы воспользоваться плодами их труда. Возникновение корпораций невозможно понять, не рассмотрев ее как часть общего процесса развития природы, что я и попытался сделать.

Хорошо известно, что в природе как таковой нет четкого деления на добро и зло. Это деление возможно только у людей, крайним выражением которых является жизнь и смерть. То, что мы называем живой природой, стало таковой потому, что она сделала условием своего существования смерть. Именно так — за жизнь приходится расплачиваться смертью. Несмотря на все успехи биологической науки, она еще не знает основных деталей важнейшей «земной тайны» — появления жизни. Известно только, что около четырех миллиардов лет назад на нашей планете возникла качественно новая форма организации материи, которая обладает способностью усваивать внешнюю энергию, и прежде всего энергию Солнца, с помощью фотосинтеза.

Эти первые микроскопические существа — прокариоты не имели того, что принято называть индивидуальностью, то есть способностью жить полнокровной индивидуальной жизнью, и могли существовать лишь в форме сообщества с достаточно четким разграничением функций. Одни из них строили из неорганических веществ первичную биомассу, другие разрушали, разлагали остатки органических тканей после смерти живых существ на составные части, как бы на отдельные кирпичики, которые снова использовались как стройматериалы.

Сообщества прокариотов довольно быстро, за какие-нибудь несколько десятков миллионов лет, заселили все пригодные для жизни участки Земли, причем общее количество живого вещества, биомасса, как считают ученые, было не меньше современного. И это не случайно. Ведь они могли жить в условиях почти кипящего океана и высокого уровня радиации. Они были практически бессмертны и могли оставаться такими, если бы не эволюция, являющаяся основным законом природы. Более чем за миллиард лет прокариоты создали газовую оболочку планеты и условия для появления первых живых организмов с кислородным дыханием — эукариотов. Но за способность дышать, позволявшую им гораздо лучше использовать внешнюю энергию для своей жизнедеятельности, они заплатили дорогую цену — эти новые живые организмы сделались смертными. Таким образом, во многом прав Джай-баба, говоривший, что дышать — значит умирать.

Но вернемся к вопросам эволюции. С появлением смерти вопрос самосохранения, или гомеостазиса, становится одним из наиболее острых. Эволюция безжалостно экспериментирует с создаваемыми природой все новыми и новыми видами живой материи. Те из них, у кого уровень гомеостазиса выше, становятся основой для создания других, более сложных видов. Так появились, но быстро вымерли динозавры и прочие чудища, И этот процесс беспрерывен. Правда, иногда в процессе эволюции случаются и отклонения — он как бы замирает, не в силах справиться с гомеостазисом того или иного вида живой природы. Именно поэтому в лесах Европы все еще растет папоротник, в дебрях Амазонки летают диковинные птицы, а поля Австралии топчут стада кенгуру. Но это — лишь временно. Пройдет еще несколько миллионов лет, и все они исчезнут в процессе эволюции природы.

Как же вырваться, хоть на время, из всеохватывающих щупалец постоянно изменяющегося мира? И ответ, кажется, был найден. Каждый вид растений или животных состоит из индивидуумов, срок жизни которых во много тысяч, а то и миллионов раз меньше времени, отведенного природой на существование вида в целом. Поэтому стремление к гомеостазису способствовало такой организации некоторых представителей живой природы, когда отдельные представители вида сознательно жертвуют частью, но лишь частью, своей индивидуальности, устанавливая кооперационные связи, помогающие каждому из них сохранить свою жизнь в течение более долгого периода. Так возникла кооперация.

Она представляет собой добровольное объединение индивидуумов, имеющее своей целью преодолеть какое-либо жизненное препятствие или улучшить саму жизнь. Как отмечают ученые, кооперативность поведения совместно с внутривидовой борьбой пронизывает весь процесс развития живой природы, включая и жизнедеятельность человека, появившегося на планете в результате процесса естественного отбора и эволюции. Более того, внутривидовая борьба, стремление обеспечить самосохранение или стабильность организма — то, что, как я уже говорил, называют гомеостазисом, тенденция к использованию внешней энергии и кооперативные механизмы теснейшим образом переплетены друг с другом. Все это, как утверждают биологи, не что иное, как только различные стороны одного и того же единого процесса самоорганизации, его основные механизмы.

Корпорация, или практически полное слияние индивидуумов, отказавшихся от жизненной самостоятельности, есть один из видов кооперации. Это, если так можно выразиться, кооперация, доведенная до абсурда. Ведь любой процесс самоорганизации, любые более или менее устойчивые структуры — это, отмечают ученые, всегда результат своеобразного компромисса между противоречивыми тенденциями. Любая противоречивая ситуация допускает бесчисленное множество вариантов ее разрешения. Если в результате одна из тенденций развития подавляется другой, то неизбежно возникает застой — эволюционный тупик: образуется очень устойчивая структура, практически не имеющая возможностей для развития, поскольку только сохранение противоречий между составляющими системы на достаточно высоком уровне способно обеспечить быстрое развитие, хотя при этом сама система может оказаться и не очень устойчивой. Отсутствие противоречий, возможности выбора ведет к неминуемому застою в системе.

Примерами таких систем, которые я буду называть дальше корпорациями, могут служить уже упомянутые сообщества прокариотов. И в наши дни еще встречаются места, где обитают прокариотные сообщества в том виде, в каком они, очевидно, существовали сотни миллионов лет назад. Это прежде всего термальные источники вулканических областей — прокариоты по древней привычке могут жить в настоящем кипятке, а эукариоты этому так и не научились.

Есть подобные сообщества и среди представителей животного мира, то есть эукариотов. Наиболее ярким примером здесь могут служить термиты. Термитник, в котором кооперация, доведенная до уровня корпоративного подчинения, лишила каждого его обитателя индивидуальной жизни как таковой, превратив всех животных в один единый организм, вне которого они не могут существовать, и является предметом нашего особого интереса.

Термиты, являющиеся родственниками современных тараканов, сформировались как вид около 400 миллионов лет назад, и в те далекие времена, по-видимому, они жили жизнью обычных насекомых. Борьба за выживание заставила их объединиться, и постепенно кооперация превратилась в корпорацию. Внутри этого вида насекомых исчезли всякие противоречия, воцарилась полная гармония интересов и взглядов. В результате часть прародителей современных тараканов совершили своеобразное видовое самоубийство — отказались от индивидуальной жизни, от всяких тревог и борьбы, превратившись в корпорацию — термитник, единые организмы, в которых «раз и навсегда» разрешены все противоречия. Интересно, что внутри термитников, внутри тех туннелей, которые прокладывают термиты, сохраняются и уровень влажности, и температура того далекого времени.

Существуют и переходные формы между кооперацией и корпорацией. Это косяки рыб, стада животных, стаи птиц. Но здесь еще присутствует индивидуальность отдельного члена, хотя, становясь частью стада, животное «жертвует» частью своих интересов, частью своей самостоятельности. Так, несмотря на то что индивидуальность, скажем, оленя в стаде не уничтожена, как у термита, но его поведение все же строго регламентировано и согласовано с интересами стада как единого целого. Бывают случаи, когда отдельные животные даже жертвуют собой во имя стада, каким бы парадоксальным это нам ни казалось.

Как известно, предки человека тоже когда-то перешли к стадному образу жизни, а сам человек с самого начала своей собственной истории стремился использовать разные формы кооперации для улучшения своей жизни, преодоления различных препятствий, борьбы за выживание с силами природы, да и со своими сородичами. Племя, род, община, государство — вот известные любому школьнику этапы развития человеческой кооперации. Но история человечества показала, что есть пределы, перейдя которые человек теряет свою индивидуальность, превращается в безликий «винтик», а кооперация уступает место корпорации.

Чувство «я» — чувство эгоизма в хорошем и дурном смысле — есть одно из чувств, наиболее сильных в человеке. Люди в отдельности и в совокупности будут бороться насмерть за сохранение своего «я». «Я» организует и двигает все. Это «я», особенно развитое в последние два столетия, дало все важные и все слабые стороны нынешней мировой жизни народов.

Одного философа как-то спросили: что важнее — коллектив или индивидуальная личность? Разумеется, коллектив, ответил философ, но только если он состоит из личностей, поскольку сумма единиц всегда больше одной единицы, а сумма нулей всегда равняется нулю. Без преклонения перед «я» не было бы ни Ньютонов, ни Шекспиров, ни Пушкиных, ни Наполеонов и прочих и не существовало бы чудес развития техники, богатства, торговли. Именно это «я» и стремится, руководствуясь в общем-то благими намерениями, обеспечить гомеостазис человечества, подавить корпорацию, в какой бы форме — политической либо экономической — она ни выступала.

Корпоративная форма организации существовала уже в Древнем Риме, но только в последние столетия она стала все более активно проникать во все сферы жизни человеческого общества. С самого начала своей истории корпорация была тесно связана с государством.

Первоначальная колонизация англичанами Северной Америки и захват контроля над Индией были осуществлены с использованием созданных по указу правительства Англии торговых корпораций. Подобные же корпорации были образованы в тот период и в других странах Европы — Голландии и Франции — и получили название Ост-Индских компаний.

Карл Маркс, специально исследовавший деятельность английской Ост-Индской компании, недаром отмечал хищнический характер этой прародительницы современных транснациональных корпораций, говоря, что сокровища, притекавшие из Индии в Англию в течение всего XVIII века, приобретались не столько путем сравнительно незначительной торговли, сколько путем прямой эксплуатации страны и захвата огромных богатств, переправлявшихся затем в Англию. Именно эти богатства, награбленные Ост-Индскими компаниями, и заложили основу ускоренного развития промышленности в Англии, Голландии, Франции и других странах, имевших колонии.

С ростом капитализма увеличиваются возможности для развития корпоративного начала в обществе, и прежде всего в сфере экономики. Уже в 70-х годах прошлого века после экономического кризиса 1873 года начался рост корпораций, который заметно усилился в первые годы нынешнего столетия.

Используя аналогию с компьютерами, можно сказать, что транснациональные, то есть действующие сразу во многих странах, корпорации «первого поколения» возникли еще в прошлом веке. Некоторые исследователи ведут отсчет от фирмы американца Сэмюэля Кольта, знаменитого изобретателя оружия, открывшего тогда, в 50-х годах, свой филиал в Лондоне, другие — от основания в 1870 году в Шотландии первой европейской фабрики швейных машин корпорации «Зингер». В начале нынешнего века уже 18 американских компаний вошли в категорию транснациональных, имея 107 дочерних компаний за рубежом, а к первой мировой войне американские фирмы имели за рубежом уже около 40 тысяч дочерних компаний.

Рост транснационального бизнеса осуществлялся уже не за счет вооруженного захвата заморских территорий, Как это делали Ост-Индские компании, а путем заграничных инвестиций, то есть перевода капитала за рубеж. Объем этих инвестиций к 1914 году достиг 14 миллиардов долларов, из них 46 процентов приходилось на долю английских компаний, 17 — на долю американских и 11 процентов — на долю немецких. Накануне первой мировой войны весь доход стран Запада от капиталовложений в экономику колониально зависимых стран составлял около миллиарда долларов, то есть вывоз прибылей изымал более двух процентов валового внутреннего продукта колониально-зависимого мира.

По подсчетам экономистов, вывоз прибылей из колоний и зависимых стран превышал в первой четверти нынешнего века 40 процентов потенциального фонда накопления, тем самым подрывая возможность развития экономики этих стран. За период с 1872 по 1929 год мировой товарооборот вырос в пять раз, а объем экспортированного капитала за этот же период увеличился почти в шесть раз.

Затем в росте транснациональных корпораций наступает перерыв. Причина этого, на мой взгляд, лежит в том, что в 30-е годы природа, вероятно, решила немного забежать вперед, целиком и полностью исключить демократические принципы из идеи государственности и воплотить в жизнь как на Западе, так и на Востоке идею корпоративного государства, где корпорация слилась с государством, или, вернее, государство превращалось в огромную корпорацию. Как я уже отмечал, в природе как таковой не существует добра и зла, а есть только тяга к максимальной рациональности, сохранению гомеостазиса ее творений. Когда этот гомеостазис сохранить по каким-то причинам не удается, природа прибегает к своему любимому инструменту — эволюции.

Вероятно, создание корпоративного тоталитарного государства в тот период казалось оптимальным выходом из тех трудностей и потрясений, которые испытывал мир в первой четверти этого века. Индивидуализм предшествовавшей эпохи привел к социальным катаклизмам во многих странах и сделал идею полного и безоговорочного подчинения индивидуумов воле государства очень привлекательной. Эта идея начала воплощаться в реальность. Она стала составной частью фашистской системы и была реализована на практике сначала в фашистской Италии, а затем в нацистской Германии. Аналогичные процессы шли и в сталинской России.

С поражением в войне Италии и Германии, а затем с падением фашистских режимов в Испании и Португалии и «оттепелями» в странах Восточной Европы надежды корпорации на достижение мирового господства, на превращение человечества в один послушный ей термитник рухнули. И поэтому пришлось начать сначала. Главными орудиями здесь теперь стали транснациональные корпорации, корни которых уходят в прошлый век. Тогда, в конце прошлого века, возник новый, особый тип корпорации — холдинговые компании, создаваемые с целью захвата многих отдельных корпораций и объединения их мощи в единый конгломерат. Используя пирамиду холдинговых компаний и широкое распространение акций среди индивидуальных акционеров, удается, владея, скажем, только 10 процентами всего акционерного капитала, осуществлять эффективный контроль сразу над несколькими огромными корпорациями. Именно на этой основе, в частности, создана огромная «империя зла» — «Капитал корпорейшн», одна из крупнейших транснациональных корпораций. Но о ней чуть позже.

После второй мировой войны значение транснациональных корпораций как орудий в попытках превращения человечества в один огромный термитник резко возросло. Так, с 1946 по 1971 год объем заграничных инвестиций возрос почти в восемь раз. Мировую экономику буквально опутала сеть транснациональных корпораций. К началу 70-х годов эти корпорации прошли примечательную веху в своем развитии, а именно объем международного производства на их зарубежных предприятиях впервые в истории превысил объем мирового капиталистического экспорта…»

Агарвал кончил читать, так как почувствовал, что необходимо срочно подкрепиться. Он отложил в сторону прочитанные листы, скрепил их и сложил в папку. Осталось еще больше половины. Пока что он не понимал, зачем Бенджамину потребовалось все это так усердно от кого-то прятать. Такие материалы можно было вполне прочитать в по меньшей мере десятке книг, свободно продававшихся в книжных магазинах города. Он встал, умылся и вышел из комнаты. Хозяина на своем месте не было. Вместо него у дверей сидел совсем молодой юнец и слушал транзистор. Увидев Агарвала, юнец встал и поздоровался.

— Можете мне ключ отдать. Я — сын хозяина, отец скоро придет.

Агарвал ничего не ответил, отдал ключ и вышел на улицу. Он знал, что где-то в квартале от его нового жилища есть несколько недорогих, но приличных ресторанчиков, где можно вполне сносно поесть. Он перешел на другую сторону улицы и вдруг впереди себя заметил знакомую фигуру человека — это был не кто иной, как сам Мирза Хан — один из крестных отцов столичной мафии. Он стоял около ювелирного магазина, внимательно изучая выставленные на витринах драгоценности. Чуть поодаль «паслись» два его дюжих телохранителя, а третий сидел за рулем прижавшегося к обочине белого с-затемненными окнами «амбассадора». Не доходя до мафиози, Агарвал остановился около уличного продавца, торговавшего паном — жгучей жвачкой, завернутой в лист бетеля. Пока продавец колдовал над паном для него, накладывал на лист длинной деревянной ложечкой его компоненты, Агарвал заметил, как чуть сзади от «амбассадора» остановился серый «мерседес», за рулем которого сидел европеец. Агарвал его также сразу узнал — это был управляющий директор компании «Биохим (Азия)» Ганс Мюллер.

Как только «мерседес» остановился, к нему, потеряв сразу весь интерес к ювелирным украшениям, направился Мирза Хан, сел на переднее сиденье рядом с Мюллером. Агарвал взял у продавца готовый пан, расплатился и, стараясь не привлечь к себе внимания двух телохранителей, которые стояли, как ястребы, оглядывая прохожих, подошел к сидевшему у стены мальчишке — чистильщику обуви. Тот сразу с большим усердием принялся за работу.

Через пару минут Мирза Хан вышел из «мерседеса» уже с небольшим атташе-кейсом в руках. К нему тут же подскочили охранники и, заслонив собой от прохожих, довели до «амбассадора». Еще несколько секунд — и обе машины тронулись и чуть вдали на перекрестке разъехались в разные стороны: «амбассадор» повернул направо, в сторону Старого города, «мерседес» — наоборот, налево, в новые кварталы столицы.

— Все, сааб, готово. — Голос чистильщика, закончившего свою работу и любовавшегося надраенными до блеска туфлями Агарвала, вывел того из раздумья.

Щедро по местным меркам расплатившись с мальчишкой-чистильщиком, Агарвал дошел до первого из ресторанчиков, заказал еду, а сам продолжал размышлять о том, чему он только что был свидетелем. У него не возникало никакого сомнения, что в чемоданчике, полученном мафиози от Мюллера, были деньги — иначе зачем им встречаться здесь на улице.

Он быстро поел и вернулся в гостиницу. Внизу вновь сидел и мирно посапывал хозяин. Агарвал легко покашлял, дав знать о своем присутствии, разбудил хозяина и попросил разрешения позвонить по телефону. Тот медленно полез в карман, достал маленький ключ, открыл им такой же маленький замочек, застопоривший телефонный диск, и придвинул телефон:

— За каждый разговор — пол-анны.

Агарвал порылся в кармане, вынул монету и отдал ее толстяку.

Телефон Виджея опять не отвечал, хотя до конца рабочего дня оставалось еще 40 минут. Агарвал набрал домашний номер инспектора — тоже никто не ответил.

— Разговор не состоялся, так что в следующий раз звоню бесплатно.

Хозяин, не открывая глаз, улыбнулся уголком рта и кивнул головой.

Вернувшись в свой гостиничный номер, Агарвал вновь запер на ключ дверь, достал пан, аккуратно положил его пальцами в рот и начал жевать. Он, как и большинство местных жителей, любил освежиться после еды этим национальным лакомством, одновременно очищавшим рот от остатков пищи и чуть опьянявшим. Так, медленно пережевывая кисло-жгучую смесь, Агарвал вновь уселся на топчан и принялся читать рукопись Бенджамина Смита.

Было уже почти половина одиннадцатого, когда Агарвал отложил чтение и спустился вниз к телефону. Опять сначала послышались длинные гудки, но затем в трубке щелкнуло, и Агарвал услышал усталый голос Виджея. Не называя себя, Агарвал сказал:

— Слушай внимательно. Срочно приезжай на угол улицы Пяти Колодцев и площади Азии. Жду тебя там через полчаса. Понял?

— Буду там через двадцать минут. Ты мне тоже очень нужен.

Агарвал взял сумку, спустился вниз, отдал ключ хозяину.

— Сегодня номер освобождаю, но скоро, возможно, опять приеду.

Хозяин удивленно посмотрел на журналиста, но ничего в ответ не сказал — разных постояльцев повидал он на своем веку и поэтому привык к людским причудам.

Агарвал прошел на улицу Пяти Колодцев тем же переулком, что и пришел в гостиницу, миновал здание кинотеатра и вышел к площади Азии. Перейдя на другую сторону улицы, прошелся взад-вперед. Поставленные недавно посредине улицы мощные фонари, рекламные огни кинотеатра и облепившие соседние с ним дома ресторанчики заливали все вокруг ярким светом. Ничто не говорило о том, что страна переживала, пожалуй, самый сложный период в своей истории после получения независимости. Лишь наклеенные в двух-трех местах на стенах домов напечатанные жирной черной краской плакаты призывали на демонстрацию и митинг на площадь у национального стадиона. Журналистским чутьем Агарвал улавливал в обычной суете улицы какие-то новые перемены. Вот почти одновременно то тут, то там появлялись сосредоточенные, подтянутые молодые, неплохо одетые ребята — вероятно, студенты университета. В руках у них были пачки отпечатанных листков, которые они предлагали прохожим.

Очевидно, новость о принятии правительством условий руководства Всемирного клуба уже просочилась в университет. Листовка была напечатана на машинке и размножена на ротапринте — благо тайная полиция еще не наложила свою лапу на это множительное оборудование. Агарвал знал, что по секретной инструкции все печатные прессы в столице были недавно взяты под контроль службой национальной безопасности. В последние месяцы СНБ значительно укрепила свои позиции, формально при этом не расширяясь. Просто почти во всех правительственных учреждениях были созданы специальные отделы безопасности, да и в состав обычных отделов вошло много сотрудников этой службы. Чиновники их хорошо отличали от обычных сотрудников. Делом они почти никаким не занимались, практически постоянно отсутствовали, регулярно появлялись только к выдаче жалованья. Журналисты поговаривали, что служба национальной безопасности уже приступила к компьютеризации своих досье и что через год-другой на каждого взрослого жителя страны будет заведено электронное досье.

Раздумья Агарвала прервал резкий сигнал полицейской машины. Он оглянулся и увидел джип Виджея, который он мог легко отличить от сотен других машин. Агарвал шагнул на проезжую часть улицы и поднял руку. Джип резко затормозил и свернул к обочине. Быстро вскочив в машину, Агарвал крепко пожал руку друга.

— Ты где пропал? — Виджей вырулил на середину улицы и прибавил газ.

— Это я тебя сегодня целый день ищу. Есть важное дело.

— У меня к тебе тоже много всяких вопросов. Ты, конечно, знаешь о смерти Бенджамина Смита. Так вот, расследование поручено мне. Я потихоньку распутываю это дельце, будь оно неладно, но мне требуется твоя помощь. Ты же близко знал убитого?

— Почему убитого? Ведь в газетах говорится о самоубийстве. И что, ты знаешь, кто его убил?

— Пока не знаю, но кое-что мне удалось уже выяснить. Давай купим что-нибудь поесть и поедем ко мне — разговор будет долгий. Ты не возражаешь?

— Наоборот. Ты мне тоже нужен позарез и тоже по делам того же Бенджамина Смита. У меня здесь кое-что есть. — Агарвал показал полиэтиленовый пакет с папкой. — Бенджи сумел мне передать кое-какие свои бумаги. Думаю, что тебе тоже будет небезынтересно с ними познакомиться.

— Только позволь, первым буду задавать вопросы как следователь я, а заодно и кое-что расскажу, что может и тебе быть интересным. Подожди только секундочку в машине — я мигом.

Виджей притормозил около известного на весь город ресторанчика, специализирующегося на отпуске блюд на дом, исчез внутри здания, из дверей которого исходил чудный аромат готовившейся еды, и спустя минуту появился вновь с двумя картонными коробками, перевязанными ленточками.

— Держи, — сказал он Агарвалу, когда тот, прогнувшись, открыл ему дверь машины.

Агарвал подхватил теплые от горячей пищи коробки, поставил их на заднее сиденье.

— Нам с тобой сегодня придется долго еще работать — так что надо хорошо подкрепиться.

Инспектор завел мотор, и машина, непрестанно сигналя и лавируя, начала пробираться в еще довольно плотном потоке автомобилей, моторикш и велосипедистов. Минут через 15 они благополучно миновали все дорожные пробки и свернули к дому, где жил инспектор. По дороге Виджей успел рассказать другу о событиях последних двух дней и в свою очередь расспросить его о Кэтти, Натваре и, конечно, о Бенджамине Смите.

— Теперь ты послушай, хоть немного, меня, — скатал инспектору Агарвал после того, как они молча поднялись в квартиру инспектора, зажгли свет и закрыли окно.

— Сейчас, только поставлю чайник и распакую коробки. Я ужасно проголодался. Буду есть и внимательно тебя слушать.

Инспектор с улыбкой выслушал рассказ Агарвала об утреннем «хвосте», о том, как тот получил бумаги в банке, но лицо его стало серьезным, когда он услышал о молодцах из «ягуара». Он встал, подошел к телефону, набрал номер.

— Наби, здравствуй. Узнаешь? Вот и хорошо. Послушай, тебе не знаком вишневый с белой крышей «ягуар»? Хорошо, подожду. — Инспектор закрыл ладонью микрофон.

— Свари, пожалуйста, чай, — сказал он, обращаясь к Агарвалу.

— Да, да, слушаю. Понятно, понятно. Большое тебе спасибо. Счастливого дежурства. — Виджей положил трубку, но не отходил от телефона, как бы обдумывая услышанное.

— Дело, кажется, очень серьезное. Похоже, что тебе оказала честь сама служба национальной безопасности. В городе две такие машины, но одна сейчас в ремонте, она принадлежит крупному бизнесмену, а вторая приписана к министерству культуры, но настоящий ее владелец — СНБ. Я сразу это заподозрил, так нахально днем могут себя вести только те, кто не боится никаких последствий — мафиози или агенты СНБ. Но нужен им не ты, а, по всей вероятности, материалы, которые тебе переправил Бенджамин Смит. Очевидно, они пока точно не знают, что эти бумаги у тебя, поэтому ищут у всех людей, с которыми был близок этот англичанин.

Как бы о чем-то вспомнив, Виджей вновь быстро направился к телефону, набрал номер и начал что-то выяснять.

— Ну вот, как видишь, я был прав. Сегодня днем неизвестные перевернули вверх дном виллу английского дипломата, с которым дружил Смит, не удивлюсь, если квартира Кэтти сейчас тоже не в лучшем порядке. Ты будешь под колпаком у службы национальной безопасности, пока она не получит документы из этой папки. Так что давай с ними познакомимся, если понадобится, сделаем копии, а потом найдем способ, не вызывая подозрений, подкинуть эти бумаги, как кость злой собаке, агентам СНБ. Но сначала — перекусим. У нас с тобой впереди целая ночь. Да, тебе ни в коем случае нельзя сейчас прятаться. Завтра избавимся от этих бумаг — и начинай вести нормальный образ жизни, чтобы у СНБ не было никаких подозрений на твой счет. А дальше — посмотрим.

Виджей открыл вкусно пахнувшие коробки, поставил еду на стол, достал из стола вилки и стаканы. Они поели, выпили чаю.

— Так ты говоришь, что выводы ты уже прочитал. Давай тогда я с ними тоже познакомлюсь, а ты пока читай остальные бумаги и помечай, что надо скопировать.

Инспектор и журналист убрали остатки еды, сели друг против друга за стол, пододвинув его к кровати, и углубились в чтение.

 

Глава четвертая

ПОДАРКИ К РОЖДЕСТВУ

#img_8.jpeg

На следующее утро Агарвал проснулся от громкого хлюпающего звука. Он резко открыл глаза и увидел склонившуюся у водопроводного крапа фигуру Виджея и непропорционально издаваемому краном звуку тоненькую струйку воды, текущей в начищенную до блеска кастрюльку.

В комнате был полумрак — лучи утреннего солнца проникали в комнату, освещая танцевавшие в воздухе пылинки через щели в закрытых оконных ставнях.

— Что, разбудил тебя? Не знаю почему, но иногда этот кран такие звуки издает, что диву даешься. Вставай, сейчас будем завтракать.

Поочередно умывшись, побрившись одной бритвой, друзья сели за стол, доели остатки вчерашнего ужина, выпили чаю.

— Еще раз прошу тебя, веди себя так, будто ты ничего не знаешь. Позвони Вилли Смиту, передай свои соболезнования, поинтересуйся похоронами. Бумаги я возьму с собой. С того материала, что ты отметил, сниму копии, а оригиналы найду способ подбросить тем, кто их очень сейчас ищет — иначе они не успокоятся, а это опасно. Постарайся быть в редакции и никуда, слышишь, никуда без моего ведома не выезжай. Я тебе буду звонить через каждые два часа. Договорились?

Агарвал благодарно улыбнулся. Он знал, Виджей — человек дела, а еще — что он просто хороший друг.

Они вышли на улицу, сели в джип и через 15 минут уже пробирались по центральным улицам новой части города, запруженным спешащим на работу народом. Агарвал всегда удивлялся количеству людей, которых вмещали в себя расположенные здесь административные здания. Каждое утро двери министерств, управлений, различных контор, как ненасытные чудовища, проглатывали людскую толпу.

Виджей высадил друга за квартал от редакции и повернул машину к зданию полицейского управления. Уже в коридоре, только он вышел из лифта на своем шестом этаже, инспектору сообщили, что его с утра разыскивает по всем телефонам отдела какой-то иностранец по фамилии Кнутсен. Виджей вспомнил, что эта фамилия была в списке членов Общества наследников Ост-Индских компаний.

— Интересно, зачем это я ему так срочно понадобился, — подумал он.

Не успел инспектор открыть дверь в свой кабинет, как на столе зазвонил телефон.

— Инспектор Виджей? Доброе утро. Наконец-то я до вас дозвонился. Моя фамилия Кнутсен, Ян Кнутсен, президент отделения голландской консультативной фирмы «Пергма консалтенс». Мне необходимо срочно с вами встретиться по делу Бенджамина Смита. Если бы вы смогли ко мне приехать — здесь, совсем рядом, на площади Республики, здание «Истерн петролеум», девятый этаж — был бы вам очень признателен. Через пять минут у меня встреча, но, думаю, к половине двенадцатого я освобожусь и буду вас ждать.

— Хорошо, я обязательно буду у вас в половине двенадцатого, господин Кнутсен.

Виджей положил телефонную трубку, звонком вызвал секретаря.

— Кумар, принеси мне, пожалуйста, все, что есть у нас на Яна Кнутсена из «Пергма консалтенс» и Джорджа Маршалла, регионального представителя Всемирного клуба.

Хотя Кнутсен и значился в списке лиц, которых инспектор собирался опросить по делу Бенджамина Смита, но на сегодня у него уже была назначена встреча с лицом более важным — Маршаллом, региональным представителем Всемирного клуба. Маршалл выразил готовность принять инспектора еще вчера, сразу же, как тот позвонил ему, но Виджей боялся опоздать на встречу с Вилли Смитом, и они договорились на час тридцать сегодня.

— Время ленча больше всего подходит для меня, иначе просто не дадут спокойно поговорить, — сказал вчера по телефону Маршалл.

Виджея это время также устраивало — к тому же отпадает необходимость обедать в полицейской столовой.

Когда за секретарем закрылась дверь, Виджей достал пакет с бумагами Смита, вытащил оттуда кожаную папку и вышел в приемную. Там он запер изнутри входную дверь, быстро подготовил к работе «ксерокс». Он уже все рассчитал: чтобы снять копии с бумаг Смита, ему понадобится максимум десять минут, а секретарь раньше и не вернется. Расчет его оказался правильным, хотя инспектору пришлось потратить почти вдвое больше времени (два раза машину заклинивало), но все равно до возвращения секретаря он успел не только снять копии со всех бумаг Смита, но и, завернув их в газету, спрятать в сейф, а оригиналы снова положить в кожаную папку. Что делать с этой папкой дальше, Виджей уже знал.

— Господин инспектор, — в комнату вошел секретарь с бумагами в руках, — к сожалению, на Кнутсена в реферативном отделе нет никаких данных — фирма небольшая, а он в столице меньше года. Вот на Маршалла материала хватает. — Он протянул Виджею перевязанное бечевкой досье.

Виджей, открыв сейф, бросил досье внутрь, закрыл дверцу сейфа на ключ.

— Я буду после ленча, — бросил инспектор на ходу секретарю, спустился вниз, сел в машину и вскоре уже подъезжал к особняку Смитов.

— Инспектор-сааб! — с удивлением и в то же время с почтением в голосе приветствовал его слуга-чокидар, открывая дверь калитки.

— Дома есть кто? — тихо спросил Виджей.

— Нет, инспектор-сааб, никого нет. Вилли-сааб в банке, — так же тихо ответил слуга.

— Слушай, Махмуд, у меня к тебе есть одно важное срочное дело. — Виджей достал еще одну свою визитку, протянул слуге.

— Позвони по второму телефону, скажи, что только что нашел в доме вот эту папку с бумагами. Будто нашел в камине, когда решил его почистить. Только не забудь немного измазать папку золой. Если спросят, откуда у тебя этот телефон, покажи мою визитку и скажи, что я приказал, если что, звонить. — Виджей протянул слуге кожаную папку. Тот робко взял ее двумя руками.

— Все понял? — строго спросил его Виджей.

— Да, инспектор-сааб, понял. — Махмуд закивал головой.

— Эту папку отдашь тому, кто за ней приедет. Только обязательно посмотри, на какой машине приедет этот человек, и запомни ее номер. Сделай все, как я сказал, иначе будут неприятности.

— Не беспокойтесь, инспектор-сааб, я сделаю все так, как вы сказали, — ответил слуга.

На перекрестке Виджей бросил взгляд на уличные часы — было четверть двенадцатого. До площади Республики, где в совсем недавно построенном 30-этажном небоскребе, принадлежащем американской нефтяной корпорации «Истерн петролеум», находилась контора Кнутсена, отсюда было минут десять езды, и инспектор решил не спешить.

— Денек сегодня выдался на славу, не по-зимнему теплый, — отметил про себя Виджей.

Улицы новой части столицы, по которой сейчас не спеша ехал джип инспектора, были обсажены тенистыми вековыми деревьями, хорошо защищавшими летом от ослепительных лучей тропического солнца. На ветках то здесь, то там можно было заметить копошившихся обезьян. Иногда они под визг тормозов проезжавших автомашин лениво перебегали улицы. По утрам перед работой многие служащие по дороге на работу специально останавливались покормить их, и обезьяны, уже привыкшие к давно установившемуся распорядку, собирались ежедневно к этому времени группками около деревьев и ждали. Когда улицы наполнялись транспортом, а спешившие по своим делам люди не обращали на обезьян особого внимания, они забирались наверх, на ветки деревьев, здесь было безопаснее, и принимались за свои обезьяньи дела.

На площади Республики Виджей припарковал машину у кафе, напротив здания, в котором у него была назначена встреча с Кнутсеном. Выйдя из машины, он заметил у самого здания все увеличивавшуюся толпу людей. В это время на площадь одна за другой проследовали с включенными сиренами две полицейские машины, а за ними — карета «скорой помощи». Внутри у инспектора стало как-то неспокойно. Он быстрым шагом пересек площадь, пробираясь между застрявшими в только что образовавшейся пробке машинами, показал свое удостоверение полицейскому, подошел к двум знакомым сержантам из другого отдела управления.

— Добрый день, инспектор, ну и нюх у вас на происшествия. Не успеет что-нибудь произойти, а вы уже тут как тут. — Сержанты один за другим пожали Виджею руку.

— А что здесь произошло? — спросил их инспектор.

— Да вот, полетать один иностранец решил, а горючее, видно, кончилось, — с улыбкой ответил один из сержантов и показал рукой в сторону.

Виджей увидел там лежавшее на тротуаре, покрытое простыней тело, и кровь прилила ему к голове.

— Установили, кто это? — нервно спросил Виджей.

— Да, это — Кнутсен, президент отделения «Пергма консалтенс», вот его визитка.

Не говоря ни слова, Виджей быстро направился к входу в здание. На табличке у лифта он прочитал: ««Пергма консалтенс» — девятый этаж». Едва перед инспектором на девятом этаже открылись створки кабины лифта, как он попал словно в муравейник. По коридору, выкрикивая отдельные фразы, бегали с растерянным выражением на лицах люди, то и дело исчезая в отгороженных большими стеклянными дверями с черными табличками кабинетах. Увидев на одной из дверей табличку «Президент», Виджей открыл дверь. Внутри, в приемной около дивана, столпились люди. Виджей обратился к стоявшему чуть поодаль с отрешенным видом человеку средних лет в темно-коричневом шерстяном костюме и сбившемся набок галстуке.

— Простите, я — инспектор уголовной полиции. — Виджей сунул ему почти под самый нос полицейское удостоверение. — Я хотел бы поговорить с секретарем господина Кнутсена.

— Не знаю, сможете ли. — Человек, не взглянув на удостоверение, жестом показал на диван.

Тут до Виджея наконец дошло, что женщина, лежавшая на диване в окружении людей, — секретарша Кнутсена. Времени сейчас терять было никак нельзя, и он, чуть растолкав людей, пробрался к дивану. Низко нагнувшись над женщиной, он отчетливо и громко произнес, скорее даже выкрикнул:

— Уголовная полиция. Скажите, кто был в течение последнего часа у директора?

Женщина не ответила, но перестала рыдать и невидящими глазами уставилась на инспектора. Виджей еще раз повторил свой вопрос. Секретарша молчала. Затем, с трудом сдерживая рыдания, ответила:

— Были два господина — они договорились о встрече с президентом сами и в журнале у меня не отмечены. Они сидели у него долго, минут сорок, затем, когда эти люди ушли, господин Кнутсен просил никого не впускать к нему.

— Как выглядели эти люди? — стараясь не дать секретарше вновь впасть в невменяемое состояние, спросил Виджей.

— Один — в темном костюме, лет сорока, немного прихрамывал на левую ногу, второй — помоложе, но лысоватый, — всхлипывая, ответила секретарша.

Сухо поблагодарив секретаршу, Виджей вошел в кабинет. Со вкусом обставленный модной изящной темной мебелью, он напомнил Виджею картинку из журнала дизайна — ничего лишнего. Сбоку от входной двери — стол с закругленными углами. Напротив входа — большое, почти во всю стену, окно, одна створка которого открыта. Виджей подошел к столу. На нем было пусто. Он выдвинул один за другим все ящики стола — там тоже пусто. Зато сбоку, где стояла миниатюрная бумагорезательная машинка, на полу была целая куча бумажных полосок. Инспектор взял рукой то, что еще недавно могло, вероятно, сослужить ему хорошую службу, может быть, даже дать ключ к раскрытию обстоятельств убийства Бенджамина Смита, подошел к раскрытому окну, разжал ладонь — бумажные полоски, подхваченные ветром, кружась, полетели но воздуху вниз. И здесь Виджей услышал частые телефонные гудки. Он бросил взгляд на маленький столик, где стояло несколько телефонных аппаратов — на одном трубка неплотно лежала на рычажках. Инспектор аккуратно взял ее, положил на место, и здесь ему в голову пришла интересная мысль:

— Значит, перед тем, как выброситься из окна, Кнутсен с кем-то разговаривал.

Он взглянул на кнопочный циферблат — так и есть, там, как и на других таких телефонных аппаратах, имелась помеченная снежинкой кнопка автоматического повтора набранного ранее номера. Таким образом можно узнать, с кем разговаривали по этому телефону в последний раз. Инспектор вновь снял трубку, нажал кнопку повтора — в аппарате раздались сигналы набора номера. Виджей начал мысленно отмечать по долготе звука цифры набираемого аппаратом номера телефона. Судя по номеру, получалось, что абонент, которому в последний раз в своей жизни звонил Кнутсен, находится где-то в Вест-Энде. После набора номера телефон долго не отвечал. Виджей уже подумывал, не положить ли трубку, как в ней раздался щелчок, и голос, который инспектору показался очень знакомым, что он чуть не выронил трубку, произнес:

— Да, я у телефона. Слушаю, говорите.

Виджей положил телефонную трубку на место, постоял несколько секунд, как бы приходя в себя, затем быстро вышел в приемную.

Секретарша, очевидно приняв солидную дозу успокаивающих лекарств, уже немного пришла в себя и сидела на диване, глядя прямо перед собой. Виджей направился прямо к ней.

— Простите, у меня к вам всего один вопрос — кто-нибудь звонил по красному телефону после того, как все это случилось?

Секретарша не реагировала, будто ничего не слышала. Инспектор уже хотел повторить свой вопрос, по здесь она, медленно шевеля губами, сказала тихим голосом:

— Это личный телефон шефа. Я слышала, как он разговаривал с кем-то очень громким голосом перед тем… — Она недоговорила и вновь, рыдая, повалилась на диван.

Виджей понял, что больше от нее ничего сейчас не добьешься, с трудом выяснил домашний адрес Кнутсена — тот снимал первый этаж особняка в Вест-Энде.

— Это минут десять езды отсюда, — сказал все тот же человек средних лет, оказавшийся заместителем Кнутсена по рекламе.

— Да, да, значит, в Вест-Энде, — как бы про себя повторил инспектор.

— Простите, а какой у него был домашний номер телефона? — спросил он заместителя Кнутсена.

Тот назвал номер — третья цифра, означавшая номер местной подстанции, была иной, чем в номере, который запомнил Виджей в кабинете Кнутсена. Поблагодарив, инспектор попрощался, вышел в коридор, спустился на лифте вниз и там в вестибюле столкнулся со своим коллегой — инспектором Гурдип Сингхом, как всегда что-то напевающим себе в бороду, которую поддерживала сетчатая повязка.

— Так что, мне можно уже не подниматься? — вместо приветствия произнес Гурдип, увидев Виджея.

— Нет, нет, сардар-джи, у меня здесь сугубо личное дело, — в тон коллеге ответил Виджей.

— Тогда придется вас привлечь как свидетеля, — рассмеявшись, продолжил шутливый разговор Гурдип.

— Я весь в вашей власти, — отпарировал Виджей и похлопал коллегу по плечу. — Желаю удачи, — на прощание сказал он Гурдипу, а сам вышел из здания и направился к расположенной чуть в стороне от центрального входа служебной парковке.

— Добрый день и приятного аппетита, — обратился Виджей к сидевшему внутри небольшой будки охраннику, по виду отставному армейскому сержанту.

Тот от неожиданности даже вздрогнул и едва не подавился. Перед ним на маленьком, сделанном из листа обыкновенной фанеры столике стояли судки с обычной для людей его достатка пищей — бобовой похлебкой, двумя лепешками из дешевой темной муки, кучкой риса с мелко порезанными овощами. Инспектор предъявил удостоверение, что заставило охранника отодвинуть в сторону судок с рисом, быстро вскочить и выйти из своей будки.

— У меня к вам один вопрос. Здесь где-то час-полтора назад случайно не парковался темно-вишневый «ягуар» с белой крышей? — спросил инспектор охранника.

— Так точно, был такой автомобиль, господин начальник, — по-военному отчеканил охранник. — Я еще хотел с шофером поговорить, но он какой-то странный, даже слова в ответ не сказал, закрыл окно и стал читать журнал. Наверное, начальники большие приезжали. Да, сверху на номере было написано — министерство культуры, это я сразу приметил. Простояла машина минут тридцать — сорок, потом, я проследил, шофер подъехал к подъезду, и там в нее сели двое и уехали в сторону центра.

Виджей поблагодарил охранника, который в свою очередь браво отдал ему честь, выказав недюжинную армейскую выучку, прошел, лавируя между машинами, через площадь к своему джипу.

— О чем могли беседовать эти двое с Кнутсеном? Что заставило его выброситься из окна, не дожидаясь встречи со мной? Что за документы уничтожил голландец перед этим? Снова одни загадки, — подумал Виджей и повернул на улицу, ведущую в тот район, где жил Кнутсен.

Район Вест-Энд, расположенный, как было видно из его названия, на западе от центра новой части столицы, считался районом отставных полковников. И действительно, там почти всегда можно было увидеть еще легких на подъем, подтянутых, с непременными пушистыми усами отставников, которые совсем недавно наводили страх на солдат и младших офицеров, а сейчас, выйдя в запас, грелись с газетой на зеленых лужайках около своих небольших одно- или двухэтажных вилл. Но многие из тех, кто получил здесь через министерство обороны или полицейское управление по смехотворно дешевой цене участок, строили более внушительные особняки, а затем сдавали их иностранцам — дипломатам, бизнесменам, банкирам, которые по воле судеб приезжали на работу в столицу. Именно в таком роскошном особняке снимал весь первый этаж Ян Кнутсен.

Инспектор без труда нашел этот дом, у ворот которого сидел, подремывая, слуга-чокидар. Полицейское удостоверение произвело на него необходимое впечатление, и он сразу же провел Виджея в комнаты, которые занимал голландец, по дороге сообщив, что тот со дня на день ждет приезда к рождеству своей жены и дочери. Инспектор прошел в кабинет, подошел к стоявшему около большого окна письменному столу. Увидев телефон, тоже кнопочный, Виджей невольно потянулся к трубке, нажал знакомую кнопку автоповтора — Виджей запомнил номер, но, несмотря на то что инспектор минут пять не клал трубку, на другом конце никто не отвечал на длинные телефонные звонки. Он положил трубку. Его внимание привлек перекидной календарь, стоявший рядом с телефоном. На листке с сегодняшним числом было сделано несколько коротких пометок. На самом верху листка был записан уже ставший хорошо известным инспектору номер телефона. Он был два раза подчеркнут. Ниже, против цифры девять, означавшей, очевидно, время, стояло: «инспектор Виджей». Далее, против цифры десять тридцать, — «Кэпитал».

Инспектор перелистал календарь вперед. Он был чист, только на листке с надписью, сделанной красным типографским шрифтом: «счастливого рождества», было помечено: «Сома — Асик». Что это могло означать, инспектор не понял. Поставив календарь на место, он открыл по очереди ящики стола. В них лежали различные бумаги, письма на непонятном Виджею, очевидно голландском, языке. В самом нижнем ящике инспектор обнаружил небольшую коробочку, в которую обычно кладут запонки. Он открыл ее и от удивления покачал головой — на синем бархате лежала золотая запонка со знакомым Виджею рисунком кораблика и скрещенных мечей, а рядом, там, где полагалось бы быть ее паре, лежал замок от запонки с несколькими ячейками золотой цепочки.

— Так вот, значит, кто рылся в библиотеке Смита, — промелькнуло в голове инспектора.

Он закрыл коробочку, положил ее на место, задвинул ящик стола. Электронные цифровые часы на столе, вмонтированные в подставку для письменных приборов, показывали без десяти час. Инспектор вышел из дома, сел в машину и вернулся к себе в управление. Рамиз и Дарни уже ждали его в отделе. Судя по их возбужденным радостным лицам, им было что доложить инспектору.

— Что сияете? Достали этого пижона? — спросил, поздоровавшись, Виджей.

— Да, шеф, — начал Дарни. — Вчера часов в семь вечера мне домой кто-то позвонил и, не назвав себя, сообщил, что те, кого мы ищем, находятся в Сохе в пансионате «Горный орел». Мы с Рамизом сразу сели в машину и к полуночи были в горах, гнали, как только могли. Взяли их тепленькими, но, странное дело, жили они там в разных номерах и по подложным документам.

— И где они? — спросил Виджей, лицо которого по ходу рассказа Дарни становилось все серьезнее.

— Мы их сдали час назад в предвариловку, — ответил Дарни.

— Ну что же, молодцы. С Натваром мы разберемся чуть позже, а певичку привезите сейчас же сюда, в управление, и до моего возвращения глаз с нее не спускать. Комиссару уже доложили?

— Нет, шеф. С утра его на работе не было — зуб, кажется, прихватил, он только минут двадцать назад как приехал, но мы решили вас дождаться. Хотели, чтобы вы это сделали как положено, по команде, — ответил Дарни.

— И совершенно правильно. Сам ему доложу, но не сейчас. Я сейчас отъеду на часок-полтора и вернусь где-то к половине третьего. А пока по очереди подремлите здесь, но с девицы глаз не спускать! Поняли?

Помощники закивали в знак согласия и вышли из кабинета. Инспектор посмотрел на часы — у него в запасе есть еще минут двадцать. Он открыл сейф, достал досье на Джорджа Маршалла.

Оказалось, что он — одногодок Виджея. Обычно инспектор спокойно относился к тем, кто был в его возрасте, но уже успел достичь большего в жизни. У каждого, как говорит мать, своя карма — круг жизненных обязанностей, и надо научиться в меру своих сил выполнять их, не вступая в сделку с совестью. Виджей знал, как это непросто, особенно здесь, в большом городе, где всяких соблазнов с каждым годом становится все больше — и новые модели автомашин, и современная удобная мебель, и одежда, и стереосистемы, а в последнее время и эта, охватившая почти всех, от банкиров до чистильщиков обуви, видеомания. Недавно, расследуя одно преступление в Старом городе, он был в самой большой в столице трущобе, где нет ни воды, ни канализации, и поразился — видеомагнитофоны и японские телевизоры имеют люди, у которых нет даже нормальной чистой рубашки, чьи рахитичные дети не знали вкуса фруктов. Вот и процветают коррупция и преступность, уходят в небытие выработанные многими поколениями моральные критерии и ценности.

— Интересно, чем пришлось пожертвовать этому американцу, родившемуся, как здесь отмечено, в семье лесоруба, чтобы сделать такую карьеру, — подумал Виджей, продолжая знакомиться с документами, собранными в папке.

— А, вот в чем дело — ларчик просто открывается, — продолжал рассуждать про себя инспектор, — женат на Джулии Андерсон, дочери начальника одного из управлений министерства финансов США. Хотел бы я посмотреть на эту Джулию — вероятно, как это принято у американцев, ее портрет Маршалл держит на столе в своем кабинете. В документах также отмечалось, что у Маршалла двое детей, что в столице он второй год, а до этого работал в секретариате Всемирного клуба в Вашингтоне, пьет умеренно, увлекается спортом, особенно теннисом. Каждое утро начинает с получасовой пробежки, затем играет в теннис и плавает в бассейне американского посольства. За два года сумел накопить на своем счете в местном отделении «Сити бэнк» около 300 тысяч анн, и это при том, что основную часть зарплаты, выплачиваемой ему в долларах, переводит на свой счет в Штатах.

Из довольно грамотно составленного отчета о финансовой деятельности Маршалла Виджей сделал вывод, что американец не упускает свой шанс делать деньги, но старается ничем не рисковать. Он совершенно официально получает ежеквартально из специального фонда, созданного во Всемирном клубе, средства на «смазывание» правительственных каналов — взятки чиновникам министерств, партийным боссам, без чьей санкции не получишь заказа на строительство завода или электростанции. Но, отмечалось в отчете, расходует он эти средства с умом — оставляет себе «законные» 15 процентов «за услуги». Ведь никто же из получивших взятку никогда не признается, сколько он в действительности получил, а от него тоже квитанций не требуют. Тем более что тех сумм, которые Маршалл передает по назначению, вполне хватает, чтобы заказ на поставку оборудования был передан не местному государственному заводу, половина производственных мощностей которого простаивает, а американской, японской или английской корпорации.

Виджей недаром обратил в последнее время внимание, сколько дорогих заграничных автомашин стоит у подъездов министерств и государственных вилл. Ведь все знают — их на зарплату министра, 2 тысячи анн, которая после получения независимости 30 лет не повышалась, вряд ли можно купить. Так вот и получается, что такие, как Маршалл, — очень желанные гости в столице, перед ними открыты все двери в правительственных учреждениях, даже те, на которых висят таблички: «Посторонним вход строго воспрещен».

— Да, — подумал Виджей, — и тому наглядный пример — случай со строительством суперэлектростанции в Вадхе, о чем писали левые газеты. Казалось бы, построили мы с помощью русских завод, который выпускает неплохие электрические турбины, даже на экспорт они идут. Так нет, сразу было решено, что оборудование для этой суперэлектростанции будем импортировать — объявили международные торги. Когда вскрыли пакеты с предложениями, оказалось, что при практически одинаковом качестве оборудования цена предложения русских, выступивших совместно с нашим заводом, на 10 процентов ниже, чем у американцев. И здесь все закружилось-завертелось. В результате заказ на основное оборудование передали американской корпорации, мотивируя тем, что она-де обещает поставить турбины на месяц раньше. Как утверждали злые языки, у сына директора департамента энергетики появился новенький «форд», а у его дружка — сынка руководителя государственного центра по контролю над импортом — видеосистема. Не был обойден и министр финансов, которому разрешили принять в подарок на день рождения от руководства Всемирного клуба, то есть через Маршалла, золотой «ролекс».

Вспомнив про «ролекс», роскошную новую модель которого рекламировали все иностранные журналы, Виджей посмотрел на свои доставшиеся ему в наследство от отца старенькие, уже дважды чиненные часы — на них было ровно половина второго. Он быстро закрыл папку, спрятал ее в сейф и вышел из кабинета.

Настало священное для всех государственных служащих время ленча, и они заполнили до отказа небольшие дешевые ресторанчики, зеленые лужайки площадей, газоны улиц напротив многочисленных правительственных учреждений, расположенных в центре новой части столицы. Движение в это время несколько стихало, и Виджей довольно быстро выбрался на нужную ему магистраль и скоро, миновав квартал Гольф Линкс, развалины средневековой крепости, въехал в фешенебельный район Годи-Эстейт.

Штаб-квартира регионального отделения Всемирного клуба размещалась в обширном комплексе из четырех зданий, соединенных между собой подземными коридорами. Комплекс был построен с учетом местных условий, и четыре из шести его этажей находились под землей. Поэтому инспектор немало удивился, когда встретивший его в вестибюле помощник Маршалла предложил ему пройти к лифту. Но еще больше инспектор удивился, когда почувствовал, что кабина лифта скользит не вверх, как обычно, а вниз.

Из лифта они попали в небольшой холл, пол которого был устлан толстым светло-серым ковром. Помощник предложил Виджею пройти в одну из трех дверей, выходивших в холл, и они оказались в приемной, оборудованной по последнему слову конторской техники. Нигде не было видно ни клочка бумаги, в углу на отдельном столике стоял компьютер, за которым сидела миловидная блондинка.

Увидев входящих, она грациозно встала со стула. Лицо ее расплылось в «американской» улыбке, которая всегда вызывала у Виджея двойственное чувство. С одной стороны, ему было приятно, когда ему улыбались, но, с другой — он совершенно ясно осознавал — эта улыбка значит не больше, чем приветствие компьютера, показывающего, что он включен и готов к работе.

— Господин директор вас ждет, проходите, пожалуйста.

Секретарша нажала кнопку селектора — на пульте зажглась зеленая лампочка, которая, как почему-то показалось Виджею, тоже улыбалась.

— Инспектор Виджей, сэр, — отчеканила секретарша в микрофон, обращаясь, очевидно, к своему шефу.

— Да, Мадлен, я его жду, — раздался из динамика селектора мужской голос с ясно различимым американским акцентом.

Секретарша прошла к двери, открыла ее и с еще более любезной улыбкой пригласила инспектора пройти внутрь.

Шагнув через порог, Виджей увидел шедшего ему навстречу атлетического сложения еще совсем молодого мужчину.

— Непыльная у него, видно, работенка, если он так хорошо и молодо для своих лет выглядит, — подумал Виджей, вспомнив, что они с американцем одногодки, и невольно сравнив его с собой.

— Очень, очень рад вас видеть, господин инспектор. — Маршалл крепко сжал руку Виджея. — Прошу, проходите, устраивайтесь. Если не возражаете, мы сначала немного поговорим, а затем перекусим.

Маршалл усадил Виджея в огромное из светлой кожи кресло, сам сел напротив.

На маленьком столике между креслами стоял небольшой деревянный поднос с несколькими бутылками виски, содовой, льдом и двумя хрустальными стаканами.

Маршалл чуть приподнялся с кресла, взял бутылку виски, посмотрел зачем-то на этикетку, налил в оба стакана.

— Остальное — на ваше усмотрение, — сказал он, плеснув в свой стакан содовой. — Обычно я предпочитаю со льдом, но сегодня что-то горло побаливает. Вы же берите, не стесняйтесь.

Виджей положил в свой стакан два кусочка льда, налил содовой. Он, как правило, старался избегать алкогольных напитков и даже полагавшийся ему в полицейском пайке ром отдавал коллегам, которые были ему за это очень признательны.

— Ваше здоровье. — Маршалл сделал несколько больших глотков, почти до дна осушив свой стакан.

Инспектор тоже пригубил свой напиток. Видя искреннее удивление в глазах американца, сказал:

— Я днем обычно не пью.

— Что же, наверное, в вашем деле надо всегда сохранять трезвый взгляд на вещи, а вот мне не пить — просто нельзя, иначе здесь с ума можно сойти. — Он допил виски, налил еще. — Вот сейчас, как вы, наверное, знаете, суета вокруг займа нашего клуба — этого подарка вашей стране к рождеству. Никак не могу понять, почему помощь Запада бедным странам часто встречает у них такое негативное отношение. Сначала правительства этих стран долго выпрашивают у клуба займы, а затем внутри стран начинаются протесты по поводу нашего «наглого вмешательства» в их внутренние дела. Но ведь когда вы даете взаймы круглую сумму денег, например довольно незнакомому, плохо обеспеченному человеку, разве не должны вы огородить себя от возможных неприятностей? Может же случиться, что этот человек просто прокутит ваши деньги, затем откажется отдавать долг? Кстати, по этому вопросу у нас часто шли споры с Бенджамином Смитом. — Маршалл вновь взял в руки бутылку, плеснул в свой стакан немного виски и выпил залпом, не разбавляя. Инспектор понял, что тот чем-то взволнован.

— А вы бы не могли немного поподробнее рассказать мне о ваших отношениях с этим человеком? — спокойно спросил он американца.

— Что я могу вам сказать? Познакомились мы с ним года полтора назад. Тогда он только что приехал в эту страну и был полон, как говорится, больших творческих планов. Начал какое-то эпохальное философско-экономическое изыскание обо всем, что связано с отношениями между богатыми и бедными странами. В свое время я тоже чем-то подобным занимался в Гарварде, прочел Гобсона, даже Ленина, других экономистов — и, надо признаться, эта тема мне как-то поднадоела. Все эти теоретические изыскания имеют, как я думаю, чисто прикладной характер и мало что дают для практики. Но здесь, в глуши, Смит был для меня новым человеком, чьи интересы были в какой-то мере созвучны моим, и мы первые три-четыре месяца встречались довольно часто. Ему, например, было забавно, что меня зовут Джордж Маршалл. Вы, может быть, знаете, что в первые десятилетия после второй мировой войны это была, пожалуй, одна из самых известных фамилий в мире благодаря Джорджу Калетту Маршаллу.

— Да, я не раз встречал эту фамилию, когда учился в Полицейской академии, ведь у нас тоже преподавал там свой Маршалл, правда, кажется, его звали Джон, — ответил Виджей.

— Да, Маршалл вообще фамилия распространенная, но мой полный тезка — личность действительно уникальная. Он был профессиональный вояка и отдал американской армии более сорока лет, дослужившись от кадета военного института в Вирджинии до пятизвездного генерала. В конце второй мировой войны возглавил генеральный штаб нашей армии, а затем был госсекретарем у президента Гарри Трумэна. Ему пришла гениальная по своей простоте идея — за счет скопившихся излишков продовольствия, большая часть которых все равно бы сгнила на складах в Оклахоме или Техасе, обеспечить американскому бизнесу плацдарм в экономике лежавшей в те годы в развалинах Европы, а затем и других стран мира. Так родился знаменитый «план Маршалла». Транспортные суда, пересекшие Атлантику с зерном и тушенкой, забили тогда все порты Франции и Италии, Голландии и Англии, а на вырученные от продажи продовольствия средства шло восстановление экономики западноевропейских стран. Кто не согласился бы на такое — за счет Дядюшки Сэма привести свой дом в порядок? — Маршалл поставил стакан на столик, встал и зашагал по кабинету. — Если не возражаете, я немного разомнусь — с утра сегодня не встаю с кресла. — И тут же продолжил: — Так вот, во многом благодаря «плану Маршалла» Западная Европа встала на ноги, превратилась в хороший рынок для американских товаров, и то, что США потеряли, предоставляя помощь, они с лихвой уже окупили. А те, кто раньше зависел от американской помощи, сами превратились в доноров, предоставляя значительную финансовую помощь странам в Азии, Африке, Латинской Америке. Поверьте, я, например, был и остаюсь противником вооруженного вмешательства стран Запада в различные региональные конфликты. По-моему, если мы предоставим какой-то стране займы на ту же сумму, в какую обойдется наше вооруженное вмешательство, эффект будет во много раз более ощутимым. Зачем, например, нам было ввязываться во вьетнамскую авантюру, кидая в огонь миллиарды долларов, когда стоило бы раза в два-три увеличить помощь этой стране, создать на Юге процветающее государство, и население никогда не перешло бы на сторону партизан. За примером ходить далеко не надо — возьмите хотя бы Южную Корею. — Маршалл вновь подошел к креслу, сел, допил из стакана виски. — Вот здесь у нас с Бенджамином Смитом и возникли непреодолимые разногласия. Он почему-то считал, что финансовая помощь западных стран дополняет политику вооруженного вмешательства и одно без другого в стратегии Запада просто не существует. Это он, в применении к слаборазвитым странам, называл неоколониализмом — термином, ставшим для него каким-то ругательством. Для меня же слова «колонизатор» и «колониализм», равно как и «неоколониализм», несут положительный смысл. Ведь без колонизаторов, с утра до ночи потевших в своих пробковых шлемах, — кстати, не могу перестать удивляться, как они могли носить такие неудобные головные уборы, — эти страны так бы и до настоящего времени копошились в болоте нищеты и невежества. По выражению вашего лица вижу, что вы, мягко говоря, не совсем со мной согласны. Но вспомните, кто, например, объединил разрозненные княжества в могучую единую Индию, дал ее народу писаную историю, собрал по крупицам философские традиции и доказал миру, что это — древнейшая существующая цивилизация. Местным раджам до всего этого просто не было никакого дела. Они грабили население, погрязли в междоусобных дрязгах и разврате. Мне не совсем понятно, почему надо, например, отрицать заслуги Ост-Индских компаний, сотен тысяч англичан, целые поколения которых, как и поколение семьи самого Смита, связали свою судьбу с Индией, другими странами Азии. Безусловно, среди этих английских колонизаторов, живших, заметьте, без кондиционеров, куллеров и даже электровентиляторов, то есть без всего того, без чего многие на Востоке сейчас не мыслят и дня прожить в испепеляющий летний зной, были сотни, даже тысячи проходимцев, ни в грош не ставивших не только местных жителей, но и своих соотечественников. Но эти люди — скорее исключение, а не правило.

Смит все время старался убедить меня в том, что вся наша финансовая помощь слаборазвитым странам имеет перед собой одну цель — привязать их к нашему рынку, — продолжал американец. — Я же думаю, что мы уже изрядно избаловали многих из этих стран и они принимают нашу помощь как нечто должное. Более того, ряд из них все свое развитие начинают строить с учетом получения финансовой помощи.

Разве это не парадокс — в беднейших странах, постоянно испытывающих недостаток в финансовых ресурсах, в то же время тратятся огромные суммы денег, больше, пожалуй, чем в странах Запада, на золото и бриллианты, приданое и калым, роскошные свадьбы, где пируют добрые сотни людей. Такие свадьбы устраивают даже те, кто с великим трудом сводит концы с концами. Вам-то, как полицейскому, должно быть лучше известно, куда эти люди девают деньги, полученные нечестным путем. Помните, в газетах писали о кроватях из чистого серебра, которые находили налоговые инспекторы в квартирах тех, кто официально числится живущим на доходы ниже официальной черты бедности.

Виджей улыбнулся — действительно, куда только люди не ухитряются девать деньги: немыслимые украшения покупают на свадьбу, куда приглашают толпы родственников и знакомых, а потом эти украшения годами лежат в сундуках.

— Но ваш клуб нередко обвиняют в том, что помощь, предоставляемая развивающимся странам, очень часто используется как важный инструмент политического давления на них, а также для создания условий расширения деятельности в экономике этих стран транснациональных корпораций Запада.

— Знакомые тезисы. Такое впечатление создается, что вы могли бы стать духовным соратником Бенджамина. Но я таких заявлений не понимаю. Да, ряд членов Всемирного клуба проявляет особую заинтересованность в том, чтобы средства, и вы согласитесь, средства немалые, которые выделяются развивающимся странам на цели укрепления экономики, борьбы с нищетой и голодом, не тратились ими не по назначению. Ведь не секрет, что часто полученные деньги идут не на действительно жизненно важные экономические и социальные нужды стран третьего мира, а на финансирование различных политических мероприятий, имеющих своей единственной задачей поднятие престижа правящей партии. Как удержать рост цен, известно всем: можно направить больше денег на повышение эффективности экономики или же пойти более легким путем и истратить эти средства на субсидирование цен на продукты питания. Причем последний способ имеет существенные политические преимущества и дает быстрый эффект. Цены на время стабилизируются, и избиратели голосуют за правящую партию, которая судорожно ищет новые средства, чтобы продолжать проведение политики субсидирования. А так как этих средств внутри не найти — просят у нас новые займы. Все это напоминает воздушный шарик — в него постоянно закачивают воздух, не заботясь о том, что когда-нибудь этот шарик обязательно лопнет.

Именно так и получилось в последние годы с рядом крупнейших получателей нашей финансовой помощи. Они оказались не в состоянии не только своевременно погашать полученные ими займы, но даже и платить по ним только одни проценты. Именно такое печальное положение с выплатой развивающимися странами своих долгов заставило членов нашего клуба связывать предоставление новых займов с выполнением правительствами стран — получателей помощи ряда условий в рамках реализации программы стабилизации экономики.

— Как это имеет место сейчас, когда ваш клуб решил предоставить заем нашей стране, — успел вставить Виджей.

— Совершенно верно. Я обычно образно сравниваю это с тем, как опытный доктор подходит к лечению тяжелобольного, но строптивого пациента, заставляя его перед тем, как дать ему эффективное лекарство, бросить пить виски, курить, есть не более двух яиц в неделю и тому подобное. Следует отметить, что большинство из развивающихся стран следуют этим благоразумным рекомендациям: сокращают субсидии, ослабляют чрезмерный государственный контроль над экономическими процессами, передают нерентабельные предприятия госсектора в руки энергичных частных предпринимателей, не идут на поводу у профсоюзной мафии, требующей постоянного повышения заработной платы и всяких льгот рабочим, которые от этого работают к тому же еще хуже, снимают ограничения на импорт и так далее.

Ну, да я вас, кажется, уже утомил. Пора нам и подкрепиться. — Маршалл встал с кресла, жестом пригласил Виджея пройти в боковую дверь кабинета, через которую они очутились сначала в небольшом коридорчике, а затем прошли в большую, освещенную бра с зелеными абажурами комнату, посредине которой стоял длинный стол, накрытый розовой скатертью, с различными блюдами в блестящих металлических посудинах, подогреваемых снизу миниатюрными спиртовыми горелками. — Вот и наша столовая. Как видите, мы пришли первыми. Но здесь обычно бывает не более пяти-шести человек. К сожалению, всех наших сотрудников сюда мы пригласить не можем. Вы, вероятно, вегетарианец? — спросил Маршалл.

— Вообще-то да. Но иногда я отступаю от этого правила, как и многие, кто давно живет в городах, — ответил Виджей.

— Я это тоже заметил. При этом, что интересно, сам набор продуктов даже у тех, кто считает себя стопроцентным вегетарианцем, за последние десятилетия претерпел, насколько мне известно, существенное изменение, — продолжал разговор Маршалл, подводя Виджея к столу. На минуту, пока они брали пищу из металлических блюд и клали на тарелки, воцарилось молчание. Накладывая дышащий ароматом пряностей рассыпчатый рис «басмати», Виджей про себя отметил, что по обилию блюд ленч в этом заведении ничуть не уступал самым шикарным ресторанам столицы, где за такую еду пришлось бы выложить почти четверть месячного жалованья, а то и того больше.

— Надеюсь, что вегетарианская пища так же хорошо приготовлена, как и пища для кровожадных хищников-европейцев. Знаете, я в глазах многих местных жителей, наверное, отчаянный пожиратель трупов-ракшас, как сказано в «Рамаяне». Полагаю, что своим бифштексом с кровью не испорчу вам аппетит.

Виджей улыбнулся.

— Кстати, меня всегда поражало, насколько традиции очень часто мешают на Востоке нормальному ходу исторического развития. Я уже упомянул об эволюции вегетарианства. Ведь еще в начале века ваши предки отказались бы даже под угрозой смерти от того, что вы сейчас спокойно едите, — помидоров, лука, картофеля и перца. Насколько мне известно из книг, все красное или растущее в земле было по законам вегетарианства запрещено есть.

Они на некоторое время отошли друг от друга, чтобы наполнить свои тарелки едой с разных концов стола.

— А вот представьте, — продолжил Маршалл после того, как они прошли к стоявшему чуть поодаль большому круглому столу и сели рядом, — стоит только начать включать в свой рацион запретные ныне продукты животного происхождения, как проблема обеспечения населения продовольствием будет сразу же решена и голод, который поражает сейчас целые деревни, уйдет в невозвратное прошлое. Недавно я наблюдал в одном из районов Восточной провинции такую картину: целая деревня буквально пухла от голода — не уродился рис, а вокруг бродили, как говорят поэты, тучные стада буйволов, коз, овец. Так нет, сказал нам старик-староста, ни за что на свете никто не возьмет в рот кусок мяса. Я этого никак не могу понять.

— Но вы, наверное, не понимаете, что для них, для этих голодных, животные — такие же живые души, как и они, — начал Виджей, доев салат и принявшись за бобовую похлебку. — Даже европейцы давно уже открыли для себя, что люди приучили животных из психологической потребности в контакте, в общении с ними. Прошло очень много времени, прежде чем они пришли к идее их хозяйственного использования, стали сначала на них ездить, запрягать в повозки, потом доить, стричь шерсть и только в последнюю очередь, и это произошло по историческим меркам сравнительно недавно, употреблять в пищу.

— Знаете, я этого, признаюсь, как-то не слышал, — сказал американец.

Они несколько минут ели молча.

— Приятного аппетита, господин Маршалл! — Виджей поднял голову и увидел подошедшего к ним седоволосого небольшого роста японца, одетого в элегантный темно-синий костюм.

— Господин Фукуда? Какими судьбами? — удивленно спросил, вставая из-за стола, Маршалл.

— Дела, дела… — неопределенно нараспев ответил японец, и рот его расплылся в улыбке.

— Прошу вас, садитесь, — пригласил жестом Маршалл. — Знакомьтесь — инспектор столичной уголовной полиции Виджей Фернандес.

Японец поставил свое блюдо на стол и протянул руку вставшему со стула Виджею.

— На редкость осведомленный в наших делах полицейский — прямо хоть сегодня же зачисляй его в свой штат, — продолжил Маршалл. — Очень интересуется вопросами экономической помощи Запада слаборазвитым странам. Это, оказывается, помогает уголовной полиции в ее работе. — Американец рассмеялся и похлопал Виджея по плечу, а затем, как бы поняв неуместность своего панибратского жеста, уже более серьезно закончил: — Кстати, господин Фукуда, насколько мне известно, сейчас отвечает за осуществление японского варианта «плана Маршалла» в этой стране, не правда ли?

Японец кивнул несколько раз головой.

— Да, мы действительно используем опыт наших американских друзей в осуществлении крупномасштабной программы экономической помощи странам Азии, которую приняло наше правительство. В течение нескольких лет мы предоставим азиатским странам льготные кредиты на общую сумму в двадцать миллиардов долларов, которые помогут этим странам значительно укрепить и расширить свой экономический потенциал.

— Вы, наверное, заботитесь не только о процветании наших стран, но и не забываете обеспечить интересы своих компаний, разве я не прав? — Виджей посмотрел на господина Фукуду.

Тот, казалось, еще шире улыбнулся.

— Вы, конечно, правы. Ведь основная часть этих средств идет из прибылей наших корпораций, которые заинтересованы, чтобы они не только пошли на благотворительные цели, но и создали лучшие условия для расширения их будущей деятельности. Мы, японцы, привыкли смотреть чуть-чуть вперед. Вы, видимо, знаете, что Япония, пожалуй, единственная высокоразвитая страна, у которой почти половина зарубежных капиталовложений ведущих компаний приходится на страны развивающегося мира. Общая их сумма уже превысила 45 миллиардов долларов. И это отнюдь не случайно. Наши попытки приобрести в прошлом себе колонии с помощью военной силы, как это делали в свое время Великобритания и Франция, Германия и Бельгия, Испания и Голландия, привели, как известно, к весьма печальным для страны результатам. Но при наших скудных запасах полезных ископаемых и топлива обеспечение экономике нормальных условий для развития — задача не из легких и решать ее можно только за счет импорта из других стран. Поэтому еще в 50-х годах мы начали оказывать финансовую помощь развивающимся странам Азии, с тем чтобы наладить разработку там запасов железной руды, каменного угля, нефти. Вот, например, в Индии железорудная промышленность была создана именно за счет наших льготных государственных кредитов. Правда, спустя десятилетие, когда у нас в стране начали ужесточаться меры по охране окружающей среды, нашим компаниям пришлось существенно изменить стратегию своего развития, и они стали переводить за рубеж, в азиатские, африканские и латиноамериканские страны, мощности по производству чугуна и стали, удобрений и ядохимикатов.

Мы, знаете, подсчитали, что гораздо выгоднее производить сталь и алюминий в других странах — там и заработная плата ниже и сырье рядом, а затем ввозить их в Японию. Ну а о химических заводах и говорить не приходится. В развивающихся странах пока что мало обращают внимания на экологию, не до нее, когда у сотен миллионов нет работы и средств к существованию. У нас же построить новый химический завод — большая проблема.

— Но должен заметить, — прервал японца Маршалл, — что главную опасность японские компании представляют сейчас для нас, американцев, и не где-нибудь, а у нас дома, в Соединенных Штатах. К настоящему времени инвестиции японских компаний в американскую экономику почти втрое превышают наши капиталовложения в Японии. Только за последние шесть лет японцы удвоили количество своих предприятий в США, и их общее число превысило 600. На этих заводах занято почта 140 тысяч американцев. Как пишут в газетах, они довольны своей работой, хотя мне все эти штучки с пением гимнов компании перед началом рабочего дня не очень по душе. Кроме того, японцы вложили в недвижимость и различные ценные бумаги еще 110 миллиардов долларов — сумма немаленькая. Недавно в Штатах провели опрос общественного мнения относительно «японского вторжения» в американскую экономику, и почти 60 процентов опрошенных выразили свое глубокое опасение по поводу этого. Некоторые даже считают, что это гораздо опаснее для нас, чем коммунизм.

— Тем не менее каждый год американцы покупают полмиллиона автомобилей, производимых в США предприятиями четырех японских компаний, — сказал, продолжая держать на своем лице улыбку, господин Фукуда.

Маршалл начал что-то возражать японцу, но Виджей уже не слушал их шутливой перепалки — мысли роились у него в голове.

— Простите, господин Фукуда. Вы, случайно, не были знакомы с Бенджамином Смитом? — прервал Виджей своих собеседников и внимательно посмотрел в глаза японцу.

Как ему показалось, этот вопрос застал господина Фукуду врасплох — улыбка разом сошла с его лица, глаза тревожно забегали.

— Как вам сказать, — неуверенно начал он, глядя попеременно то на Маршалла, то на Виджея.

Американец в свою очередь удивленно посмотрел на японца и произнес:

— Ну как же не был? Я сам не раз был свидетелем того, как они сцеплялись как раз по вопросу «экологического империализма» этой весной в нашем клубе.

— Да, конечно, мы несколько раз встречались с господином Смитом. Более того, я привозил ему из Токио некоторые материалы о деятельности корпораций, — уже оправившись от неожиданности, бодрым голосом произнес господин Фукуда.

— Тогда я хотел бы пояснить — мне поручено расследовать дело о его убийстве, и поэтому я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете говорить со мной без своего адвоката.

— Безусловно, я отвечу на все ваши вопросы. — По лицу японца было видно, что он не на шутку взволнован. — Тем более что я сегодня вечером должен буду улететь в Нью-Йорк, и бог знает, когда вернусь сюда в следующий раз.

— Вот видите, инспектор, как порой полезны рабочие ленчи, — оживился Маршалл. — Я вам не помешаю?

Оба его собеседника одновременно покачали головами.

— Я хотел бы узнать всего одну вещь — не посещали ли вы особняк Смитов в тот злополучный вечер? Мне известно, что Бенджамин Смит ожидал вас. Удалось ли вам встретиться?

Японец опустил голову, как бы собираясь с мыслями, а затем сказал:

— Вы правы, господин инспектор. Мы по телефону договорились, когда я был в Индии, что в тот роковой вечер я прямо из аэропорта заеду к нему и передам кое-какие материалы. Но мой самолет опоздал почти на четыре часа, и, когда я приехал к особняку Смитов, было уже далеко за полночь. В окнах гостиной горел свет, но на мои звонки в дверь калитки никто не отзывался. Потом я понял, что она не заперта, чему очень удивился. Я прошел во двор к входу в особняк. Там дверь была даже приоткрыта, но, как мне показалось, внутри никого не было. Я вошел в гостиную и увидел в кресле Бенджамина. Он был уже мертв. Рядом с креслом валялся пистолет. Скажу по правде, мне стало не по себе. Я выскочил из дома, и здесь мне показалось, что в окне гостиной мелькнула чья-то тень. Преодолевая страх, я пробрался к освещенному окну — там, внутри, никого не было. Почти бегом я выскочил со двора — не хотелось ввязываться в это дело, в моем положении это крайне нежелательно.

— Я вас прекрасно понимаю, господин Фукуда. Но вынужден предупредить — в случае необходимости мне придется вас побеспокоить, — сказал Виджей.

— Конечно, конечно, господин инспектор — я к вашим услугам, и вы без труда сумеете меня разыскать. Господин Маршалл будет в курсе моих перемещений, и сразу даст мне знать.

— А теперь извините меня — должен спешить. Через час встреча в министерстве финансов. — Японец встал, поклонился и быстрыми мелкими шажками, чуть припадая на левую ногу, направился к выходу из зала.

— Ну что — нам тоже пора приступить к делу, господин инспектор, — начал после небольшой паузы Маршалл. — Что я вам могу рассказать о Смите? У нас с Бенджамином, как я уже говорил, установились, можно сказать, почти дружеские отношения, несмотря на часто диаметрально противоположные взгляды на многие вещи из области политики и экономики. Я знаю, что у него было много знакомых, но мало настоящих друзей, а среди иностранцев совсем почти не было — Кит Джонсон, секретарь английского посольства, да, пожалуй, я. Он часто обращался ко мне с просьбой достать ему различные материалы для своего исследования, которому он посвящал все больше и больше времени. У нас в штате работают очень опытные экономисты, а кроме того, мы в состоянии получить от правительства любую информацию об экономическом положении страны. Ведь ежегодный доклад о состоянии экономики страны, который мы готовим для международных организаций, является основанием для принятия ими решения о выделении помощи на очередной финансовый год. И хотя эти доклады делаются в основном местными экономистами, они, как ни странно, считаются более авторитетными, нежели правительственные публикации на ту же тему. Здесь в очередной раз действует то, что я называю магическим эффектом иностранщины, — стоит на любую бумажку поставить штамп Всемирного клуба, как ее ценность сразу же многократно возрастает. Так вот, иногда Бенджамин брал домой целый портфель таких бумаг. Кстати, его работы вы, наверное, уже приобщили к делу?

— Тоже интересуется, — отметил про себя Виджей, а вслух спросил: — А разве Смит не знакомил вас со своим исследованием?

— К сожалению, он обещал это сделать, как только закончит над ним работу, но нам так и не привелось в последнее время встретиться.

— Кстати, когда вы в последний раз видели Смита?

— Что-то около недели назад, на заседании Общества наследников Ост-Индских компаний. Вас, наверное, интересует, где я был в ночь гибели Бенджамина?

— Нет, мне известно, что вы были на вечеринке у господина Вардана.

— Да, конечно, я там действительно был и, кажется, даже немного перебрал. Как видите, у меня есть хорошее алиби.

— Только мне не совсем понятно, зачем оно вам, если Бенджамин, как об этом писала пресса, покончил с собой? Или у вас на этот счет есть другие сведения? — спросил Виджей и посмотрел американцу прямо в глаза.

Тот не выдержал пристального взгляда инспектора и отвел глаза в сторону.

— Да нет, откуда им быть. Просто из телевизионных полицейских сериалов знаю, что полиция все равно интересуется теми, кто был так или иначе близок к погибшему.

— Сейчас мы действительно хотим знать возможно больше о тех, кто был близок к Смиту. Дело в том, что есть основания полагать, что он был той ночью убит. Ну а поскольку можно с уверенностью исключить, что это был кто-то чужой, наличие алиби у этих людей им совсем не повредит.

К столу подошел слуга и убрал тарелки. Маршалл откинулся на стул, положив ладони на стол. Лицо его было сосредоточенно.

— Дело в том, что у Бенджамина не было врагов, и поэтому можно подозревать любого из нас. Он был великолепно воспитан и держал себя так, что вряд ли кто мог иметь личную причину для неприязни.

— Тогда, может быть, он мог угрожать кому-то своим исследованием?

— Нашему клубу он уж точно ничем не угрожал. Откройте сегодня левое издание в любой стране, и вы найдете такие разоблачения «империалистической помощи» странам третьего мира, что, будь это все на самом деле, нас уже давно надо было бы посадить за решетку. Я не думаю, чтобы Бенджамин Смит мог написать что-нибудь новое.

Закончив ленч, они вновь вернулись в кабинет Маршалла. Американец попросил принести кофе, закурил сигару.

— Жаль, что вы не курите, — отличные кубинские сигары. Я их предпочитаю всем другим — говорят, именно такой сорт курит Фидель Кастро, который, кстати, житья не дает нам своими речами. Его послушаешь — все беды от западной помощи.

— Господин Маршалл, — решив больше не давать Маршаллу пускаться в пространные рассуждения, начал инспектор. — Что вы могли бы нам сообщить о деятельности Общества наследников Ост-Индских компаний и, если это не секрет, как вы оказались в числе его членов?

— О, это длинная история. Вы, конечно, уже выяснили, что членом общества может быть лишь тот, чьи предки были когда-то связаны так или иначе с одной из Ост-Индских компаний. И знаете, так оказалось, что прапрабабка моей жены была одно время замужем за каким-то клерком этой самой компании, который, правда, никогда не покидал Лондон, так и умер от чахотки. Надо признать, что в обществе не было единого мнения относительно принятия меня в его члены, но Бенджамин Смит привел соответствующие исторические справки, «блюстители чистоты рядов» отступили и согласились на компромисс — членом общества стала семья Маршалл. — Американец одним большим глотком выпил из маленькой чашечки кофе и продолжил: — Знаете, честно говоря, я, признаюсь, никогда не придавал большого значения разным клубам и обществам. Но здесь, на Востоке, и особенно в вашей столице, жизнь настолько удручающе однообразна, что можно просто спиться. Но моя печень и так основательно подточена алкоголем — необходима отвлекающая терапия, теннис, увы, не помогает. Кроме того, членами общества состоят солидные люди, в том числе и правительственные чиновники, занимающие важные посты, а при моей работе необходимо иметь хорошие неформальные контакты с представителями правительства. Кстати, мой предшественник, господин Браун, тоже член общества.

— Да, я помню. Но он, кажется, уехал из страны с большим скандалом.

— Правильно. Его два с лишним года назад обвинили бог знает в чем. А что он сделал? Да то, что ежедневно делают на Востоке почти все бизнесмены-европейцы, — дал бакшиш в виде ключей от «тойоты» руководителю государственной финансовой корпорации, а тому, наверное, показалось этого мало, он рассчитывал на «мерседес», вот и выступил с разоблачением в печати. Брауну пришлось уехать, а этот чиновник все-таки добился своего — ездит сейчас на новом «мерседесе».

— Но Браун остался членом общества?

— Да, конечно. Членство в обществе — пожизненное, и из него можно выйти лишь по собственному желанию, но этого никто не делает. Тем более что большинство из членов связало всю свою жизнь с Востоком. Возьмите хотя бы того же Брауна — не прошло и двух лет, как он вернулся сюда представителем «Капитал корпорейшн» и, представьте, с окладом почти вдвое больше моего.

— Простите, господин Маршалл, а что вы можете сказать о Яне Кнутсене?

— Если откровенно, то он, как говорится, ни рыба ни мясо, но временами, как, вероятно, большинство скандинавов, бывает просто невыносим, — как-то безразлично ответил американец.

— Дело в том, что он сегодня утром покончил с собой — выбросился из окна своей конторы, — тоже без особых эмоций в голосе продолжил Виджей.

Маршалл даже присвистнул, покачал головой.

— Представьте, однако, я где-то внутри этому даже не удивляюсь — он действительно был способен на такие вот экстремальные поступки.

— Когда вы видели его последний раз, господин Маршалл?

— Последний раз… Да, конечно, на вечеринке у Вардана. Тогда еще со мной произошел конфуз. Как я вам уже говорил, перебрал я в тот раз, что со мной, смею вас уверить, происходит крайне редко — свою норму я хорошо знаю и рубикон не перехожу. Так вот, в тот раз как-то незаметно я эту мифическую речку пересек и заснул в одной из комнат на первом этаже. А Кнутсен вместе с Варданом, Джай-бабой и еще с кем-то решили почти в полночь поехать проветриться, но выходили почему-то не через главный вход, а через черный, как раз из той комнаты, где я прилег отдохнуть. В темноте Кнутсен споткнулся о мои ноги и, кажется, разбил себе нос.

— А когда они вернулись, вы не помните? — Инспектор оживился.

— Нет, сразу после этого я уехал, вернее, меня отвезли домой на машине Вардана, — ответил Маршалл.

Инспектор взглянул на часы — пора уже возвращаться в управление. Он встал с кресла, поблагодарил за беседу Маршалла, попрощался и сопровождаемый элегантным помощником регионального представителя Всемирного клуба поднялся наверх к своей машине.

— Интересно, куда это Ян Кнутсен направлялся той ночью? — подумал Виджей, садясь за руль своего джипа.

 

Глава пятая

ВСЕ НОВОСТИ — В ПЕЧАТЬ

#img_9.jpeg

Еженедельное оперативное совещание у главного редактора издателя ведущей столичной газеты «Экспресс» Теофила Вардана было назначено, как обычно, на половину одиннадцатого. К этому времени утренний номер газеты был уже прочитан жителями столицы и выброшен в мусорную корзину, где сразу же был подобран старьевщиком или безработным, а в редакциях начиналась работа над ее вечерним выпуском.

Агарвал вошел в огромный, отделанный деревом кабинет своего шефа на втором этаже здания, когда там уже было полно народа и стоял обычный журналистский галдеж: обменивались последними новостями, светскими сплетнями.

Он занял свободный стул почти в самом конце огромного стола, одним своим концом упиравшегося в почти всегда пустой письменный стол хозяина кабинета. Того еще не было. По давно установившейся традиции Вардан появлялся минут через пять после назначенного времени, дав возможность своим подчиненным настроиться на предстоящий разговор.

Вот и сейчас, когда разговоры начали стихать, в глубине кабинета открылась небольшая дверь, и в комнату вошел, вернее, вкатился небольшого роста толстяк с непропорционально большой лысой головой, которая, казалось, была без всякого шейного перехода прикреплена к тучному телу, покоившемуся на небольших ножках. Непрерывно вытирая огромным голубым носовым платком сначала лоб, потом затылок, а затем лицо, он быстро приблизился к столу, сел, почти утонув в большом кресле так, что видна была лишь одна его голова, постучал по столу большой ладонью — собравшиеся мгновенно смолкли.

— Друзья, сегодня у нас, как всегда, несколько вопросов, которые надо обсудить. Первый, наиболее важный, касается всего того, что связано с займом Всемирного клуба. Вероятно, до вас уже докатились слухи о том, что левой оппозиции удалось какими-то путями получить материалы об условиях, на которых этот заем предоставляется. Хочу подчеркнуть, что ничего особенного в этих условиях не содержится. Более того, правительство в последние месяцы внесло ряд изменений в свою экономическую и социальную политику, избавивших нас от выполнения ряда стандартных требований клуба, которые сопровождают, как известно, все его займы развивающимся странам. Не буду говорить о том, что наша газета всегда критически относилась к деятельности правительства — этим нам и удалось добиться доверия и популярности у широкого читателя. Но сейчас, как мне представляется, следует помочь правительству. Правящая партия начинает избавляться от всякого рода иллюзий и более трезво оценивать возможности в плане экономического и социального развития. Об этом, в частности, свидетельствует ослабление всяческих бюрократических ограничений на развитие свободного предпринимательства, изменение полностью обанкротившегося курса на развитие государственного сектора, принятие более либеральной налоговой политики и многое другое, о чем вы все прекрасно осведомлены.

Вардан откашлялся, выпил воды и продолжал:

— Думаю, что нам, как представителям свободной прессы в стране, следует приветствовать этот качественно новый этап в эволюции политики правительства. На этом фоне выполнение требований клуба позволит лишь логически завершить начатые перемены в нашей экономической и социальной жизни, даст импульс здоровым силам обновить страну, вернуть ее полностью и безвозвратно в лоно «свободного мира». Сегодня в девять утра я встречался с президентом. — Собравшиеся оживленно загудели. Вардан сделал небольшую паузу, дав возможность оценить свое сообщение. — Так вот, господин президент, который до этого нас никогда своим вниманием не жаловал, был со мной очень любезен. Мы разговаривали почти 40 минут и договорились о сотрудничестве. Ему, то есть правительству, сейчас важно получить в столь решающий для страны момент поддержку в широких кругах народа. Я думаю пойти навстречу правительству. Дело здесь не в том, что президент об этом попросил, просто это совпадает с теми интересами, которые на протяжении всей своей истории отстаивает наша газета. Поэтому попрошу все отделы сосредоточить внимание на позитивных моментах выполнения условий займа Всемирного клуба, показе его необходимости для финансирования важнейших социальных и экономических проектов. Международникам надо покопаться в досье и проанализировать, как подобные займы клуба другим развивающимся странам дали возможность справиться с тяжелыми экономическими трудностями, стабилизировать внутриполитическую ситуацию. Я уверен, что подобных примеров много.

— А как относится к всему этому мир бизнеса? — в наступивший тишине раздался голос Тимура Вахи, старейшего репортера газеты, и все головы сразу повернулись в его сторону. — Насколько мне известно, многие наши бизнесмены против, например, курса на широкое открытие экономики для притока иностранного частного капитала.

— Безусловно, всякая там мелочь от этого может и пострадать, но ведущие компании только выиграют. — Видно было, что Вардану слова Вахи пришлись не по нраву. Он выпил воды из начищенного до блеска металлического стакана, сделал небольшую паузу, а затем, немного успокоившись, продолжил: — Сегодня в секретариате президента я узнал, что правительство одобрило соглашение о техническом и финансовом сотрудничестве, которое планируют заключить наш концерн «Ани» и всемирно известная корпорация «Биохим». В соответствии с этим соглашением на заводах «Ани» начнется выпуск новых видов лекарств и целебных напитков «Биохима». Кстати, всем советую попробовать «Джай-тоник». Мне обещали сегодня в целях рекламы привезти несколько ящиков этого чудесного напитка для нашей столовой.

Собравшиеся вновь зашумели. Об этом напитке уже давно распространялись всякие, порой совершенно нелепые, слухи. Известно только было, что его можно отведать в столичном йога-центре, да и то по личному разрешению Джай-бабы.

— И второй вопрос, который мне хотелось бы с вами обсудить. В последнее время в столице стало неспокойно. Это заметил, наверное, каждый из вас: что ни день, то новое убийство, грабежи, волнения. Многие жители стали объединяться, создавать добровольные вооруженные команды, которые по ночам патрулируют в жилых кварталах, в первую очередь в новых районах столицы. Президент просил в этой и так до предела напряженной обстановке (на завтра, как стало известно, запланирована массовая демонстрация левых партий против займа Всемирного клуба) постараться не травмировать публику излишними подробностями преступлений. Между прочим, он отметил недавнюю гибель Бенджамина Смита. Сейчас у полиции есть основания полагать, что это убийство на почве ревности. Подозреваемый в убийстве англичанина, которого, кстати, я хорошо знал, уже арестован и находится в следственной тюрьме. Поэтому нам надо действительно прекратить публикацию на страницах газеты без моего ведома всяких сенсационных сообщений, связанных с его гибелью.

Многие, услышав последние слова Вардана, не могли про себя не улыбнуться: попробуй кто-нибудь из них без ведома главного редактора опубликовать что-нибудь сенсационное — вмиг вылетишь с работы. У Агарвала же заявление Вардана вызвало недоумение: почему вдруг президент заинтересовался гибелью Бенджамина Смита и попросил осторожно относиться к публикации материалов по его делу?

С самого утра Агарвал пытался дозвониться до приятеля Бенджамина — Кита Джонсона, секретаря английского посольства. Его домашний телефон то был занят, то не отвечал, на работе в посольстве он с утра не появлялся, а затем был вызван к послу по какому-то важному делу.

— Ну что ж, друзья. Может быть, у кого-нибудь есть вопросы? — Голова Вардана замерла на мгновение над столом. Это был сигнал к тому, что оперативка закончилась — по традиции вопросы задавать больше не полагалось. — Тогда позвольте пожелать всем вам удачного рабочего дня. — Он встал из-за стола и направился к той двери, из-за которой появился несколько минут назад.

Застучали, задвигались стулья. Сотрудники, уступая друг другу дорогу, сгрудились у двери, а затем растеклись по своим этажам и редакциям. Выйдя в приемную, Агарвал вновь набрал номер телефона англичанина и на этот раз сразу же услышал в трубке знакомый голос:

— Агарвал? Ну слава богу, а я уже думал, ты куда-то запропастился. Знал, что ты приехал из командировки, а вот застать тебя второй день ни дома, ни на работе не мог. Буду очень рад тебя видеть. Я освобожусь где-то к часу и могу за тобой заехать. У меня очень важное дело к тебе — наш посол очень надеется на твою помощь в исключительно конфиденциальном вопросе.

— Договорились. Я буду у экспресс-кафе на площади Республики в четверть второго. Тебя это устраивает? — Агарвал был заинтригован тем, что сказал Джонсон.

— Вполне. До встречи. — Джонсон повесил трубку.

Агарвал попытался еще раз дозвониться до Виджея, но, видно, тот был весь в делах. Сейчас журналист хотел на всякий случай поставить своего друга в известность о предстоящей встрече с англичанином.

Тем временем в редакции уже началась подготовка вечернего выпуска. Агарвал прошел в свой отдел, сел за стол. Завтра в утренний номер газеты должна пойти его заметка об оловянных рудниках, надо было ее заканчивать. Он порылся в столе, достал привезенный им из командировки материал, полистал его, пододвинул машинку и начал печатать. Минут через 40 заметка была готова.

— Придется за нее побороться с шефом, — подумал Агарвал, сколол листы, поставил свою визу и поспешил в приемную редактора. Положив заметку в «кормушку», откуда материал попадал на просмотр редактора, Агарвал уже направлялся к двери, когда его окликнул громкий голос секретарши редактора:

— Вас к телефону, господин Агарвал!

Агарвал взял телефонную трубку — звонил Виджей.

— У тебя все нормально? — спросил инспектор. — Я сдал багаж, так что у тебя снова должна начаться спокойная жизнь. Около трех буду в управлении. Звони обязательно, буду ждать твоего звонка.

— После трех позвоню, — пообещал Агарвал.

Он понял, что Виджей передал папку с бумагами Бенджамина Смита по назначению и что теперь его должны оставить в покое. Агарвал подошел к окну — как бы не так! Крепыш был все еще на своем посту и не отрывал взгляда от подъезда редакции.

— Значит, еще папка не дошла до получателя, — мысленно заключил Агарвал. Но тут он увидел, как к крепышу подъехал на мотоцикле его напарник и они вместе выехали со стоянки. Теперь путь был свободен.

Из здания редакции на зеленые лужайки один за другим выходили и устраивались на траве со своими судками сотрудники — молодые репортеры, рассыльные, те, для кого обед в редакционной столовой был не по карману. Парковка была безлюдной — лишь охранник мерно и неторопливо прохаживался вдоль рядов автомашин, мотороллеров и велосипедов. Агарвал спустился вниз, вышел из здания, перешел на другую сторону улицы и направился в противоположном от площади Республики направлении — до назначенного времени оставалось еще почти полчаса, и он хотел лишний раз убедиться, что за ним нет «хвоста». Он постоял у витрины книжного магазина, полистал журналы у стенда с газетами — кажется, он никого не интересовал. Развернувшись, Агарвал быстрым шагом направился на условленное место встречи. Едва он вышел на площадь Республики и поравнялся с экспресс-кафе, как увидел медленно приближавшуюся автомашину с голубым дипломатическим номером, начинавшимся с цифры один, что свидетельствовало о ее принадлежности к посольству Ее Величества. Автомобиль резко свернул к кромке тротуара, затормозил и остановился рядом с Агарвалом.

— Поедем ко мне, — вместо приветствия серьезным, не терпящим возражений голосом произнес Кит Джонсон, как только Агарвал сел рядом с ним на переднее сиденье.

— Ты получил что-нибудь от Бенджи? — спросил Джонсон.

— Да, а ты? — вопросом на вопрос ответил Агарвал.

— Получил, а иначе бы не спрашивал, — сказал серьезно Джонсон.

Машина свернула с магистрали и переехала через небольшой виадук. Несколько минут они ехали молча.

— И что ты сделал с этими бумагами? — прервал молчание англичанин.

— Прочитал, снял копии с наиболее интересных мест и передал тем, кто этим материалом так интересуется. А ты?

— Пока держу его у себя на работе в сейфе, но чувствую, что за этими листочками идет настоящая охота. Насколько я понял из содержания, лишь дополнив то, что есть у нас обоих, мы можем до конца понять ту тайну, в которую решил нас посвятить Бенджи. Но, уже судя по тому, что мне удалось прочитать, затевается что-то дьявольски крупное. — Кит немного прибавил скорость, при этом, почти не отрываясь, наблюдал за движением в зеркало заднего вида.

— Опять сели мне на хвост. Не оборачивайся, — строго сказал он Агарвалу, который инстинктивно хотел повернуть голову назад. — Я проверил, это — ребята из Службы национальной безопасности.

Машина свернула на боковую улочку, ведущую в глубь квартала Сани-Хилл, застроенную в основном фешенебельными двухэтажными особняками, в которых жили работники западных посольств.

— Знаешь, у меня можно говорить только всякие глупости. Ребята из посольства проверили вчера — дом буквально напичкан подслушивающими устройствами. Представляешь, я на втором этаже в спальне по радиоприемнику слушаю, о чем говорит моя кухарка внизу на кухне. Ее тоже «радиофицировали», и при этом не очень профессионально.

Они остановились чуть поодаль от дома Джонсона — мимо проехала следовавшая за ними с самой площади автомашина с номером, говорившим о ее принадлежности к Национальному олимпийскому комитету.

— Вот послушай. — Кит включил приемник, повертел ручку. Сначала в приемнике раздалась знакомая Агарвалу песня из индийского кинофильма, затем послышался резкий женский голос, перекрываемый мужским басом.

— Это — моя кухарка. А вот это — слуга-чокидар. — Кит даже заулыбался, услышав голоса. — Прямо-таки театр у микрофона. — Он вновь включил мотор, подъехал к воротам дома и посигналил.

Из дома выбежал слуга-чокидар, открыл ворота.

— Может быть, ты уже слышал — позавчера у меня дома эти молодчики инсценировали ограбление. Связали кухарку и слугу, в доме буквально перевернули все вверх дном. Для прикрытия взяли кое-что из посуды и старый проигрыватель. Надо действительно избавляться от этих бумаг, как только мы их прочитаем. До хорошего эти игры со службой безопасности не доведут.

Они вышли из машины, прошли в дом.

— Очень рад, дорогой Сунил, что твоя командировка была столь интересной, — громко, как артист на сцене, начал Кит, едва они переступили порог гостиной. — Садись, располагайся, как дома. Меня вчера ограбили, но, слава богу, ущерб небольшой. Вероятно, искали деньги, но деньги у меня, в отличие от денег местных жителей, все лежат в банке, — продолжал англичанин, доставая тем временем из своего портфеля почти такую же папку, что была получена в банке Агарвалом.

Попала эта папка к Киту Джонсону совершенно неожиданным образом. В то утро он, как обычно, просматривал газеты, и здесь раздался звонок. Он сразу узнал в трубке голос агента местной фирмы «Одесто», через которую многие дипломаты вели выписку товаров по каталогам компаний международной почтовой торговли. Здесь, как и в большинстве других развивающихся стран, импорт из-за рубежа товаров личного пользования был или запрещен, или облагался чудовищными пошлинами. Исключение делалось только для дипломатов, которые через пересылочные конторы Гонконга и Сингапура заказывали себе спиртные напитки и консервы, электронную технику и одежду. В столице существовало несколько местных фирм, которые занимались оформлением подобных заказов, крупнейшей из них была «Одесто».

— Пришли новые каталоги, очень интересные. Хотел бы к вам через час заехать, — сообщил ему Джагдиш, агент этой фирмы, приятный парень, с которым Кит имел дело с самого своего приезда в столицу два года назад. К этому времени Джонсону уже было известно о гибели Бенджамина Смита, и работа не шла ему в голову. По опыту он знал, что рекламные каталоги — хороший пожиратель времени, отвлекающий от всех других дел.

— Хорошо, приезжай, — сказал он Джагдишу, положил телефонную трубку и, откинувшись в кресле, углубился в чтение газет.

Где-то через полчаса зазвонил местный телефон.

— К вам агент из «Одесто», — передал дежурный из приемной.

— Спасибо, сейчас спускаюсь. — Он отложил газету, надел пиджак, поправил галстук и вышел из своего кабинета.

Кит сразу обратил внимание на то, что на лице Джагдиша не было обычной широкой приветливой улыбки. Сухо поздоровавшись, агент взял с дивана свой набитый бумагами портфель, прошел вслед за Китом в комнату для переговоров.

— Вот это — вам. — Джагдиш, открыв портфель, достал стандартный крафт-пакет фирмы «Одесто», в такие обычно упаковывались каталоги «Киндерман» и «Эндрюс».

Кит взял пакет — он был непривычно тонким. Джагдиш жестом попросил его вскрыть пакет. Внутри вместо обычного пахнущего краской многоцветного рекламного издания в кожаной папке были какие-то листы бумаги. Кит удивленно посмотрел на агента. Тот сжал губы и покачал головой. Открыв папку, англичанин прочитал написанное на первом листе:

«Дорогой Кит!
Твой Бенджамин».

События складываются таким образом, что мне будет нужна твоя помощь. Очень тебя прошу связаться с нашим пишущим другом и помочь ему переправить в Лондон кое-какой материал. Ключ к тому небольшому ребусу, который я сочинил ниже, он найдет в книге, так интересовавшей его в последнее время.

Будь осторожен. Обо мне не печалься — я свое дело сделал.

Письмо было датировано позавчерашним числом, то есть написано накануне смерти Смита. Кит еще раз прочитал записку, положил папку обратно в пакет, поблагодарил Джагдиша, проводил его до выхода из посольства. Вернувшись в свой кабинет, Кит попросил секретаря до полудня его не беспокоить, запер изнутри дверь на ключ, достал из пакета папку и начал читать. Было такое впечатление, что текст начинался где-то с середины:

«…Кому не известны индийские йоги, умеющие прекрасно контролировать в течение длительного времени все основные функции своего организма, свою психику, мировосприятие. Действительно, нам, простым смертным, вряд ли придет в голову лечь в постель из гвоздей или битого стекла — мы к этому не готовы. А что может случиться, если целые народы, все человечество научить или приказать контролировать свои чувства, эмоции, психику — все то, что делает каждого из миллиардов людей индивидуумом. Тогда, скажут одни, наступит эра действительной свободы и кончится мучительный поиск своего места в мире, отойдет в небытие непредсказуемость поведения не только отдельных людей, но и целых народов и стран, прекратятся войны и на нашу планету придут процветание и счастье. Нет, скажут другие, это приведет к гибели человечества, превращению его в одно огромное стадо существ, не способных ощутить радость жизни, которые постепенно деградируют и перестанут быть думающими существами в полном смысле этого слова.

Все это — мистика, скажет читатель. Тогда вот некоторые опубликованные в печати факты. Уже почти четверть века живет в нереальном мире Джек Вайн, бизнесмен из Торонто, у него полностью потеряна память и чувство реальности. Обычный случай в медицинской практике? Отнюдь нет. В 1961 году он обратился по поводу мигрени в госпиталь одного из канадских университетов, где ему предложили лечь на обследование. Он согласился и превратился в подопытного кролика. На нем без его ведома был испытан сильнодействующий наркотик ЛСД в сочетании с электрошоком. Испытания продолжались более двух месяцев. Дж. Вайну регулярно вводили различные дозы наркотика, добиваясь такого сочетания, которое могло полностью изменить в нужном направлении его личность. Опыты оказались неудачными. Тогда его просто-напросто лишили памяти, чтобы он не смог никому рассказать о том, какому «лечению» он подвергался в госпитале. Его судьба вряд ли привлекла чье-нибудь внимание, если бы это не повторилось еще у 52 пациентов того же госпиталя.

Трагедия Джека Вайна и других пациентов, оказавшихся в роли подопытных кроликов, — это лишь часть той операции, которую начала активно проводить в последнее время Корпорация, с тем чтобы получить возможность контроля над человеческим разумом. Вспомните, что писала в свое время печать о программах «Артишок», «МК-ультра», «Синяя птица», «МК-серч» и других. Еще в 1951 году была начата реализация программы «Артишок», в ходе которой на ничего не подозревавших людях по крайней мере в 15 клиниках США активно испытывались различные сочетания героина с другими наркотиками, а параллельно шел эксперимент под кодовым названием «МК-ультра». Есть основания полагать, что именно в ходе этой операции в 1979 году в Гайане погибли 914 ничего не ведавших членов религиозной общины «Пиплз темпл».

Последние достижения в области психофармакологии, отмечал американский журнал «Роллинг Стоун», открыли новые перспективы для установления контроля над человеком. Доктор Уильям Эванс, который длительное время занимался в своей лаборатории в Массачусетском университете вопросами контроля над массовой психикой, признался журналистам в том, что участвовал в создании таких препаратов, которые можно назвать «биологической атомной бомбой». Они обеспечивают полный и эффективный контроль над человеческой психикой, эмоциями, волей. Не зря этот же доктор говорил, что «препараты, которые мы можем производить сегодня, могут воздействовать на целое общество».

Недавно стали известны факты о том, что в 1966 году первая аэромобильная дивизия США применила во Вьетнаме три тысячи гранат, начиненных открытым в конце 50-х годов галлюциногенным веществом БЗ. Всего же в ходе вьетнамской авантюры в период с 1968 по 1970 год американскими войсками по меньшей мере пять раз были использованы психохимические вещества, в том числе и против мирного населения. Каждый день в лабораториях Корпорации тысячи людей ищут средства, обеспечивающие ей господство над разумом многих миллионов людей. И надо сказать, она близка к своей цели. Долгие годы Корпорации не удавалось заполучить секрет чудодейственной «сомы», о которой упоминается в древних индийских легендах. Оказалось, что напиток под таким названием действительно существовал и использовался еще в прошлом веке монахами-отшельниками, жившими вдали от людей в пещерах Гималаев, которые пытались ускорить с его помощью достижение божественного состояния нирваны. Но рецепт изготовления чудодейственного напитка держался в строгом секрете. Этот секрет раскрыл моему деду перед смертью последний из оставшихся в живых монахов. Корпорация узнала о существовании напитка. Именно из-за него погибли сначала мой дед, а потом и отец. Корпорации удалось частично овладеть рецептом изготовления «напитка богов», дававшим возможность получить его — правда, только в малых количествах, что заставило искать способы его синтезирования.

Первые опыты были проведены еще гитлеровцами. Уже тогда была создана опытно-промышленная установка по выпуску «сомы-зед». Однако перед самым пуском она таинственным образом взорвалась, а информация о технологии сгорела в возникшем в результате взрыва установки пожаре. После войны возобновились поиски древнего рецепта «сомы», которым владел мой отец и погиб, отказавшись передать его в руки Корпорации. Он прекрасно понимал, к чему может привести овладение Корпорацией секретами изготовления этого массового наркотика. Долгое время агенты Корпорации не прекращали поиски, но никто не знал, куда отец спрятал информацию. Мне удалось получить доступ к тайне. Легче всего было бы уничтожить рецепт изготовления «сомы», но этот напиток мог бы с успехом служить человечеству: скрасить последние годы жизни многим смертельно больным, помочь в воспитании трудных подростков, лечить психические заболевания, бороться с закоренелыми преступниками. Поэтому я хочу, чтобы секрет изготовления «сомы» попал в руки людей, а не Корпорации и ее слуг. Надеюсь, что вы, все мои друзья, объединитесь и поможете это сделать. Видно, еще не пришло время дать человечеству этот чудесный напиток — значит, надо сохранить его для лучших поколений. Но спешите все сделать до рождества…»

На этом записка обрывалась, вернее, кончалось то, что можно было разобрать, и начинался какой-то набор буквосочетаний и цифр.

— Ну как вам нравится наш материал? — спросил Кит, убедившись, что Агарвал закончил читать послание Смита. — Наш посол считает, что публикация его в вашей газете поможет лучше разъяснить широкой общественности необходимость выполнения всех требований займа Всемирного клуба, — закончил Джонсон и подмигнул Агарвалу.

Тот кивнул в знак того, что понял, как надо вести себя сейчас, когда к их словам прислушиваются люди из СНБ.

— Я полагаю, что с этим материалом можно поработать, кое-что переделать, чтобы довести его «до ума». Сегодня как раз обсуждали в редакции необходимость позитивного освещения иностранной помощи, предоставляемой нашей стране. Полагаю, что после соответствующей доработки этот материал представит интерес для широкого читателя. Попробую дня за два все сделать. Как только будет готово — дам знать.

— Ну а теперь самое время пообедать. Я уже заказал столик в одном из ресторанов гостиницы «Шараз», надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной трапезу. — Англичанин встал, нарочито громко задвигав креслом.

Они вышли на улицу, сели в машину и направились в сторону видневшегося неподалеку высотного здания гостиницы.

— Я специально решил пригласить тебя сначала домой — сейчас надо вести себя так, как будто нас нисколько не затронула смерть Бенджамина, к обстоятельствам которой мы не проявляем ни малейшего интереса, а заняты совершенно иными делами. — Кит посмотрел в зеркало заднего вида — из-за соседнего дома выехала уже знакомая машина с «олимпийским» номером и последовала за ними.

— Теперь главное — расшифровать оставшийся текст. Кстати, что это за книга, о которой упоминал Смит? Она, безусловно, содержит ключ к шифру.

— Постараюсь эту книгу сегодня же добыть, — ответил Агарвал.

Машина въехала в украшенные разноцветными флагами ворота, проехала по дорожке, обсаженной тщательно подстриженными кустами, и остановилась около главного входа в гостиницу. К ней тут же устремился привратник-распорядитель в синей, отделанной красным атласом униформе, с огромным тюрбаном на голове. Он открыл Агарвалу дверцу, взял у Джонсона ключи от машины, отдал их другому слуге и, широким жестом распахнув стеклянную дверь, пригласил обоих пройти внутрь гостиницы. Все это он проделал с артистической ловкостью и сразу же потерял к ним интерес, поспешив к другому остановившемуся у подъезда лимузину. Внутри огромного, освещенного неярким светом многочисленных торшеров, настольных ламп и бра вестибюля гостиницы, где людские голоса заглушались журчанием миниатюрных мраморных фонтанов, было многолюдно — время обеденное, и бизнесмены, банкиры, правительственные чиновники, крупные торговцы встречались здесь перед тем, как направиться в один из пяти ресторанов гостиницы.

Агарвал знал, что, хотя стоимость обеда в любом из этих ресторанов превышает половину его зарплаты, большинство из почти ежедневно в них обедающих делает это совершенно бесплатно для себя — за счет средств министерства или компании, банка или посольства. Счета с немыслимыми для простого человека четырехзначными цифрами потом подкладываются к финансовым книгам, а средства списываются как «представительские расходы».

— Давай немного посидим здесь — надо дать время ребятам из СНБ подготовить стол. — Кит предложил Агарвалу пройти в глубь вестибюля, к креслам около фонтанчика. Жужжание струй создавало хороший фон, поглощавший разговор собеседников.

— Вероятно, пока за мной будет «хвост», толка от меня мало. Ты возьми пока все на себя, а когда я буду тебе нужен, позвони мне по поводу этой мифической статьи.

Агарвал молча кивнул. Он уже продумывал в голове план своих дальнейших действий. На вилле Смита ему, конечно, показываться ни в коем случае нельзя. Лучше, если это сделает Виджей. Он ведет расследование и без особого труда и не вызывая лишних подозрений сможет проникнуть в кабинет Бенджамина и взять с полки нужную книгу.

Агарвал и Джонсон посидели, мирно беседуя, еще минуту-другую в вестибюле гостиницы, затем встали, прошли к лифтам и поднялись на 15-й этаж, где на огромной, во весь этаж, застекленной веранде располагался самый дорогой ресторан столицы — «Касабланка». У дверей ресторана их с радушной улыбкой встретила очаровательная женщина-метрдотель и проводила за заказанный Джонсоном столик. Они сели, взяли в руки огромных размеров меню, не спеша выбрали, консультируясь с двумя мигом подбежавшими к ним официантами, еду, а затем продолжили беседу в том же тоне, что и дома у Джонсона.

Спустя чуть больше часа машина с голубым номером английского посольства остановилась у подъезда редакции «Экспресс», из нее вышел Агарвал и быстро направился внутрь здания. Поднявшись на свой этаж, он сразу набрал номер Виджея. Тот, казалось, уже ждал звонка. Он только что вернулся от Маршалла. Друзья договорились встретиться у знакомого нам экспресс-кафе на площади Республики в четыре часа, то есть через 40 минут.

Агарвал вновь заглянул в приемную редактора, вставил листы с посланием Смита в щель бумагорезательной машины, нажал красную кнопку — машинка зашумела, подхватила листы, изрезала их на тонкие полоски бумаги. Лист с «ребусом» Агарвал аккуратно свернул вчетверо и спрятал в задний карман брюк.

— Да, господин Агарвал, редактор просил вас зайти к нему насчет вашей статьи, — подняв на секунду голову, обратилась к нему секретарша.

Открыв двери кабинета редактора, Агарвал сначала даже подумал, что не туда попал, — обычно в это время в кабинете было полно репортеров, спорящих, доказывающих, защищающих тот или иной абзац своей статьи. Сейчас же хотя в просторной комнате и были люди, но на их лицах застыли какие-то благоговейные улыбки — никто не кричал, а все чинно дожидались своей очереди подсесть к столу шефа редакции. Минут через пять хозяин кабинета, с лица которого тоже не сходила «дурацкая», как отметил про себя Агарвал, улыбка, был готов с ним говорить — в кабинете, кроме их двоих, никого больше не было.

— Так, Сунил, что у тебя на этот раз? А, да, заметка об оловянных рудниках. — Редактор взял в руки статью Агарвала, как бы заново пробежал глазами текст, затем еще раза два, уже более внимательно, прочел отдельные места, улыбнулся и протянул заметку Агарвалу. — Нет, дорогой мой, все это в номер не пойдет, — сказал он, продолжая дружески улыбаться.

— Почему? Я ничего не понимаю, — удивленно произнес Агарвал. Он ожидал любой реакции — безразличия, восторга, негодования, упреков, наконец угроз, но только не такого вежливого, но твердого отказа.

— Ты где сегодня обедал? — совершенно, как показалось Агарвалу, не к месту спросил улыбавшийся шеф.

— Не понимаю, какое это имеет значение, — серьезно ответил Агарвал. Он действительно ничего не мог понять.

— А я прекрасно все понимаю. Будем считать, что ты просто еще не избавился от старого образа мышления. Вот почитай, что пишут твои коллеги, может быть, тогда тебе кое-что станет ясно. — Он вынул несколько листков из папки с надписью: «В номер» и протянул Агарвалу.

Агарвал начал читать, а затем быстро перевернул лист, посмотрел на подпись — Винод Шах. Уж от кого, от кого, а от Винода он никогда не ожидал подобной восторженной галиматьи. Речь в заметке шла о том, как заем Всемирного клуба поможет крестьянам вырастить в будущем году небывало высокий урожай риса и тем самым резко улучшит их жизнь. На Винода такой панегирик Всемирному клубу был не похож. Он вообще терпеть не мог всего иностранного и в своих статьях постоянно призывал, иногда, как казалось Агарвалу, излишне эмоционально, отказаться вообще от получения внешних займов. А здесь будто его подменили — писал прямо противоположное.

— Ты многое потерял, Сунил, что не пошел сегодня в нашу столовую, обед был отменный, а потом приехал сам Джай-баба, — все с той же улыбкой на лице доброжелательным тоном говорил редактор.

— Так он что, всех тут загипнотизировал? — спросил Агарвал, вставая со стула.

— Да нет, просто помог всем нам кое в чем получше разобраться, — ответил шеф. — И еще угостил всех своим чудесным тоником.

Агарвал резко встал и быстро вышел из кабинета. Ахмеда Мехту, одного из наиболее известных в стране экономических обозревателей, он нашел за его рабочим столом. На лице у того тоже блуждала безмятежная улыбка, чем-то похожая на улыбку редактора.

— Послушай, дружище, что здесь такое произошло за последние два часа? Я будто вернулся в какую-то богадельню — все дурацки улыбаются и пишут ужасную околесицу, — спросил Агарвал приятеля.

— Да, старик, ты много потерял, но, думаю, скоро наверстаешь, — ответил Ахмед, не переставая улыбаться.

Агарвал внимательно посмотрел ему в лицо, и по телу побежали мурашки — глаза Ахмеда не только не улыбались, а были наполнены каким-то животным ужасом, как будто внутри его шла страшная схватка. Он решил больше не беспокоить Ахмеда своими расспросами, а подошел к нему вплотную, положил руку на плечо и сказал:

— Если я тебе буду нужен, позови в любое время, в любое место, я обязательно приду. Слышишь — обязательно позови.

Ахмед продолжал безмолвно улыбаться, по Агарвалу показалось, что в глазах промелькнула тень благодарности. Он вышел из комнаты, прошел вниз в столовую.

— Добрый день, Хазбула, — обратился Агарвал к своему давнему знакомому — администратору. — Говорят, у вас здесь был сегодня необычный обед.

— Да что необычного, все то же самое. Только вот из йога-центра привезли какое-то пойло в бутылках, «Джай-тоник» называется, и бесплатно всем раздавали по две бутылки, а потом этот лохматый юродивый сам сюда пожаловал, нес какую-то ересь, но его ваши слушали так, будто он — их отец родной. Не пойму, что произошло.

— А сам-то ты попробовал, что это за напиток? — поинтересовался Агарвал.

— Конечно, нет. Я этому «живому богу» ни на грош не верю. Мало ли что они там, в йога-центре, намешали. В народе о нем говорят, как о рассаднике разврата, — недовольно пробурчал Хазбула.

— И что, всё выпили или осталось?

— Вон там, в подвале, еще пять ящиков стоит — на завтра. Правда, некоторые из ваших уже приходили, просили дать им по бутылочке — все равно же бесплатно, говорят. Только я не дал — не было команды, а завтра в обед выставлю, мне не жалко.

— Послушай, дай мне для интереса одну бутылку, — попросил Агарвал.

— Что, и тебе охота отравлять мозги? Бери, если хочешь. — Хазбула недовольно поморщился и ушел к себе в конторку.

— Значит, Корпорация уже начала действовать. Что же они за рождественский подарок придумали? — подумал он, вспомнив о сроке, указанном в бумагах Бенджамина Смита, и направился к выходу из здания редакции.

 

Глава шестая

ЧТО МОГУТ КОРОЛИ?

#img_10.jpeg

То, что они миновали границу штата и въехали в «Большое яблоко», Макс Рич почувствовал по тому, как гладкое, словно хорошо обструганная рукой старого плотника доска, скоростное многорядовое штатовское шоссе сменилось усеянной колдобинами муниципальной дорогой и, несмотря на мощные амортизаторы, «бьюик» стало потряхивать, как старый дредноут во время качки. Дорога сузилась, и машине пришлось сильно сбавить скорость.

Он терпеть не мог этих утренних часов в Нью-Йорке, когда улицы, задавленные небоскребами и заполненные до предела автомобильной массой, похожи на растревоженный муравейник, а его шофер-охранник, несмотря на весь свой высокий профессионализм, только беспомощно разводит руками перед очередной многокилометровой пробкой.

Вот и на этот раз уже минут десять они двигались черепашьим ходом, и только мелодичный телефонный зуммер вывел Макса Рича, президента «Кэпитал корпорейшн», из состояния растущего раздражения.

— Вас спрашивает сеньор Карлос, господин президент, — услышал Рич чуть усталый голос дежурной ночной секретарши, которая, вероятно, еще не успела смениться.

— Соединяйте, — ответил он, а сам тем временем удивленно размышлял, зачем он потребовался Карлосу в столь ранний для него час. Настоящим именем этого человека никто, кроме Рича, не осмеливался называть после того, как ФБР по настоянию конгресса выдало ордер на его арест и объявило о вознаграждении почти в миллион долларов за информацию о местонахождении «кокаинового короля», как называли в печати этого колумбийца. Газеты начали писать о том, что Карлос имеет крупнейшее состояние в Южной Америке, оцениваемое почти в 3 миллиарда долларов, свою личную армию, зорко охраняющую его огромные кокаиновые латифундии и предприятия по производству наркотика, расположенные в колумбийских джунглях.

Макс Рич знал Карлоса давно, еще с юношеских лет, когда тот выполнял отдельные поручения своего отца и выезжал в Штаты для организации сбытовой сети наркотиков. Сейчас Карлос являлся одним из главарей наркотической мафии в Колумбии, членом так называемого «медельинского картеля», в руках которого находится все производство кокаина в стране. Доходы этого картеля, как подсчитали досужие экономисты, составляют 10 миллиардов долларов в год, из них 2 миллиарда долларов ежегодно вливаются в экономику Колумбии.

Некоторые из экономистов даже отмечали, что именно благодаря поступлениям долларов от торговли наркотиками колумбийская экономика переживает период экономического процветания. Недаром Карлос хвастал, что такие, как он, «кокаиновые короли», контролирующие «медельинский картель», недавно предложили властям Колумбии в обмен на полную свободу действий выплатить весь внешний долг страны, который достигает 15 миллиардов долларов.

Ричу приходилось читать в тех досье, которые вел отдел информации «Кэпитал корпорейшн», следившей за всей мировой прессой, что у правительства Колумбии, как и других стран Латинской Америки, сложились свои, достаточно сложные отношения с наркомафией, которая давно уже стала частью политической системы. Как писала латиноамериканская печать, нанести удар по торговцам наркотиков — значит подорвать сеть полувоенных формирований, которые широко используются правыми, а также армией в борьбе против демократических сил этих стран. Карлос всегда с гордостью говорил о своих «молодцах», которые, как понимал Рич, держат под страхом весь район страны, где расположены латифундии «кокаинового короля».

Макс и Карлос были почти одногодки, по характеры и взгляды на жизнь у них были, пожалуй, прямо противоположны. Если Карлос был похож на шашку динамита с подведенным к ней горящим бикфордовым шнуром, готовым в любой момент взорвать себя и всех вокруг, то Макс унаследовал, вероятно от своего ирландского деда, спокойную, даже немного флегматичную натуру.

Отцу Макса Рича по наследству от деда, а тому от прадеда достался нефтепромысел на три вышки в пустынном районе Техаса, который давал небольшой, но постоянный доход, позволявший вести безбедную жизнь. Макс вырос в семейном поместье недалеко от Хьюстона, с детства любил лошадей и, как большинство техасских мальчишек, собирался стать ковбоем, беззаботно разъезжая верхом на верном коне с парой кольтов по бокам. Но неожиданно в семье произошел разлад, мать уехала в Филадельфию и только раз в году, под рождество, давала о себе знать, присылая дорогие подарки. Максу к тому времени уже исполнилось 10 лет. Он тяжело пережил длившийся почти год бракоразводный процесс родителей, вызовы в суд, где, ничего не понимая, должен был отвечать на какие-то вопросы. После отъезда матери Макс замкнулся, ушел в себя, ни с кем из своих сверстников не дружил. Отец же начал непрестанно пить, днями, а то и неделями не бывал дома, оставляя сына на попечение жившей в доме и служившей еще у деда Макса госпожи Гретхен. Эта немка, бежавшая в 30-х годах из нацистской Германии, была в доме Ричей одновременно и за экономку, и за няню. Именно она привила Максу пунктуальность, исполнительность и бережливость, заставила отца отдать мальчика в частный колледж, где сынков богатых родителей держали в строгости. Но, как ни странно, Максу понравилась жизнь в колледже. Он в отличие от большинства своих однокашников с удовольствием в любую погоду пробегал каждое утро милю по окрестным холмам и вскоре, навсегда оставив детские ковбойские мечты, неожиданно увлекся биржевыми страстями после того, как отец однажды взял его во время каникул на фондовую биржу в Хьюстон.

Мальчику нравилось следить из окошка конторки брокера за тем, как живет биржа. Вот после некоторого затишья вдруг засуетились, забегали, словно мальчики на школьной перемене, беспрерывно жестикулируя, биржевые маклеры — значит, где-то кто-то разорился или, наоборот, акции какой-то компании вдруг резко пошли в гору. Макс удивлялся тому, как здесь за несколько минут можно потерять и приобрести целое состояние. Это было почти что как игра в рулетку, с которой тоже познакомил его отец. Но Максу не понравилась сама атмосфера игорного дома — роскошные дамы с алчными взглядами и одутловатые старики навевали на него тоску и уныние.

Здесь, в биржевой конторе, кипели настоящие страсти. Победителями выходили не по слепой воле случая, а те, кто был лучше информирован, знал законы экономической конъюнктуры, умел предугадать ход биржевой активности. Поэтому после окончания колледжа колебаний в выборе жизненного пути у Макса не было, и он с удовольствием поехал в Гарвард, в школу бизнеса. Хорошее образование — ключ к успеху. Надо только вовремя открыть этим ключом те двери, где живет госпожа Удача, говорил отец. Здоровье его к тому времени было сильно подорвано не только разгульной жизнью, но и новой страстью, увлекшей его, — кокаином. Макс не раз видел в кино и по телевизору, как наркоманы вдыхают носом через тоненькие трубочки белый порошок кокаина, но был страшно поражен, когда однажды, войдя к отцу в кабинет, застал его за таким же занятием. Отец не заметил сына, а тот тихо закрыл дверь и вышел из кабинета.

На следующий год, приехав домой из Гарварда на каникулы, Макс встретился с Карлосом. Оказалось, что их отцы знакомы уже не один год, вместе проводили время в Лас-Вегасе и давно хотели познакомить своих сыновей-одногодков. Отец Карлоса к тому времени уже осознал, что в его руках находится несметное богатство, оставил свои амбиции сделать политическую карьеру и превратился в одного из крупнейших производителей кокаина в Латинской Америке. Джон Рич оказал ему большую услугу, введя в круг нужных людей, с чьей помощью отцу Карлоса удалось создать собственную сбытовую сеть в Техасе и соседних штатах юга страны.

В тот год отец первый раз послал Карлоса в Штаты к Джону Ричу. Послал просто так — привыкнуть к стране, языку, обстановке, познакомиться с нужными людьми. Как ни странно, но Макс и Карлос сразу подружились, несмотря на полную несхожесть характеров, — они как бы дополняли друг друга. Именно тогда и родилось их желание создать совместное предприятие: у Карлоса будут деньги, а у Макса — знания. С тех пор, учась в Гарварде, Макс Рич занимался только одним — изучал экономику и корпоративное право, знакомился с новыми веяниями в экономической политике, с тем чтобы затем начать свое дело и возродить увядшие семейные традиции.

Ему не пришлось присутствовать на торжественной церемонии вручения университетских дипломов — накануне пришла телеграмма о том, что отец разбился в авиационной катастрофе. На похороны в Хьюстон приехал Карлос. Его отец к тому времени уже успел стать персоной нон грата для ФБР и не мог легально ступить на территорию Соединенных Штатов. Да и здоровье у него было уже окончательно подорвано. Карлос все более становился фактическим хозяином «кокаиновой империи» отца, и эту поездку он использовал для изучения вопроса о расширении сбытовой сети в Штатах.

Макс был ему нужен. Вырученные от наркотиков деньги надо было пустить в оборот, сделать легальными. Именно тогда и решено было основать их совместную компанию — «Кэпитал корпорейшн». Они вовсе не собирались строить какое-то промышленное предприятие или открывать сеть магазинов. Компания им нужна была только для одного — «отмывать» «кокаиновые» деньги и вкладывать их в акции промышленных концернов, банков, страховых обществ.

Сначала компаньонам не везло. Сицилийцы и корсиканцы не давали им развернуться на восточном побережье, а курс акций компаний, которые они скупили, стал вдруг неумолимо падать. Затем все изменилось. Макс каким-то особым, выработанным, вероятно, в Гарварде чутьем угадал, что новая ближневосточная война неминуема. Он также знал, что Вашингтон не позволит нанести сколько-нибудь серьезное поражение Израилю, а отсюда наверняка арабы воспользуются нефтью в качестве политического оружия. Результат же всего этого может быть только один — повышение цен на нефть, а следовательно, рост курса акций нефтяных компаний. Поэтому по его совету Карлос инвестировал почти 100 миллионов долларов в нефтяные акции, а еще 40 миллионов — в акции компаний золоторудной промышленности. Поскольку, рассуждал Макс, повысятся цены на нефть, усилится инфляция, люди начнут вкладывать деньги в золото, и цены на него подскочат. Макс Рич рассчитал все правильно, не угадал только масштабы роста цен на нефть и золото. В результате «Кэпитал корпорейшн» стала богаче на 400 миллионов долларов, которые сразу же были инвестированы в акции ИБМ и других электронных корпораций.

Повышение цен на нефть и золото позволило Максу полностью расконсервировать его небольшое «нефтяное» наследство в Техасе. Во многом это способствовало росту его личных доходов, дало возможность чувствовать себя несколько независимо от «кокаиновых» миллионов Карлоса.

Тем временем спрос на кокаин начал расти. К началу 80-х годов число наркоманов в Соединенных Штатах превысило уже 20 миллионов человек. Из них каждый четвертый, то есть более 5 миллионов человек, стал отдавать предпочтение кокаину. В этих условиях сицилийско-корсиканской мафии пришлось основательно потесниться, уступив в Калифорнии и других штатах восточного побережья место своим коллегам из Колумбии, Перу и других стран Латинской Америки.

Таким образом к началу 80-х годов «Кэпитал корпорейшн» накопила достаточный первоначальный фонд для того, чтобы приступить к своей цели — созданию собственной финансовой империи. Через пару лет под контроль корпорации перешло десять достаточно крупных компаний, несколько банков.

Затем вновь наступила полоса невезения. Сначала почти разорился один из банков, купленных корпорацией для «отмывки» «кокаиновых» денег, и пришлось потратить не один десяток миллионов, чтобы предотвратить его банкротство. Странные вещи стали происходить и с Карлосом. Так, не посоветовавшись с Ричем, он решил сделать небольшой бизнес, незаконно ввезя в одну из стран Латинской Америки сто испанских быков для корриды. Ему не удалось подкупить таможенников, и все быки были конфискованы. Макс стал замечать — его компаньон стал какой-то нервный, вспыльчивый — отсюда и все его неудачи. Именно поэтому, считал Макс, ФБР удалось не только перехватить год назад большую партию наркотиков, но и выйти на след Карлоса, сделать из него козла отпущения в докладе о контроле над наркотиками, подготовленном ФБР для конгресса. В результате конгресс вынес беспрецедентное решение — пообещал миллион долларов тому, кто выдаст Карлоса агентам ФБР.

Макс знал, что Карлосу это решение обойдется гораздо дороже. И действительно, когда ФБР потребовало выдачи в США его дружка Хорхе, тому пришлось выплатить одних только «гонораров» на сумму в 1,5 миллиона долларов боссам в министерстве юстиции и иностранных дел Колумбии в знак признательности за их «сотрудничество». То, что ему, Максу Ричу, удалось выйти сухим из этого переплета, было просто подарком судьбы. Но судьбу не следует испытывать слишком часто. Он настоял, чтобы Карлос пока не приезжал в Соединенные Штаты и только в экстренных случаях звонил ему по телефону. Поэтому, когда однажды утром месяц назад к нему в дом бесцеремонно вошли два помощника Карлоса и сообщили, что он должен срочно вылететь вместе с ними в Боготу, Макс был не на шутку взбешен и сначала хотел послать этих молодчиков ко всем чертям. Но, вероятно, дело было действительно срочным и важным. Ребята Карлоса спокойно сказали, что в противном случае они вынуждены будут применить силу, а в их умении это делать Макс не сомневался. Он уже видел ребят Карлоса в действии, и поэтому пришлось отменить все встречи и мероприятия, сесть в первый же самолет и направиться в эту дыру — Боготу.

Весь полет до столицы Колумбии Максу было немного не по себе, и он с облегчением вздохнул, когда огромный горбоносый «Боинг» чиркнул колесами о бетон посадочной полосы и, на несколько секунд отчаянно загудев двигателями, с тем чтобы умерить свой быстрый бег, плавно подкатил к зданию аэровокзала.

Макса и его сопровождающих встретили прямо у трапа самолета, минуя все таможенные формальности, посадили в «лендровер», и часа через два езды по пыльной, покрытой рытвинами дороге, по сравнению с которой дороги Нью-Йорка казались совершенством дорожного строительства, они въехали во владения Карлоса. По обочине дороги то здесь, то там виднелись группы вооруженных автоматами людей, почти через каждую милю машина замедляла скорость перед очередным опорным пунктом, обнесенным со всех сторон мешками с песком.

Перехватив удивленный взгляд Макса, один из его сопровождающих, огненно-рыжий парень в цветастой рубахе, сказал, улыбаясь и с трудом выговаривая английское твердое «т»:

— Правительство недавно решило обложить нас новым налогом — так мы хорошо приготовились к встрече налоговых инспекторов. Думаю, что они сюда вряд ли сунутся.

По обеим сторонам дороги видны были перепаханные поля.

— Это крестьяне освобождают поля от всякой ерунды, с тем чтобы заняться настоящим делом. — Рыжий, видно, взял на себя роль добровольного гида.

Макс вспомнил заметку, появившуюся накануне в «Нью-Йорк таймс», в которой говорилось, что, по подсчетам, сделанным латиноамериканскими экономистами, землевладелец, выращивающий какао, получает с одного гектара прибыли 450 долларов, а за урожай листьев куста коки, посаженного на том же гектаре земли, наркомафия платит ему почти в шесть раз больше! В результате даже сборщику выгоднее работать на кокаиновой плантации, чем где-либо в другом месте, — там он получает почти в десять раз больше! При этом увеличение плантаций кокаинового куста в ряде латиноамериканских стран оказывает отрицательное воздействие на развитие экономики этих стран, так как во многих сельских районах кока стала монокультурой.

Наконец машина подъехала к небольшому поселению, окруженному земляным валом, и остановилась перед шлагбаумом. Из палатки рядом со шлагбаумом вышел улыбающийся Карлос. Они, как обычно при встрече, обнялись.

— Извини, Макс, что пришлось тебя так срочно побеспокоить. Знаю, ты не выносишь пыли, но дело у меня очень важное. Поехали ко мне — там переговорим.

Карлос сел за руль, и они уже вдвоем, без охранников, въехали внутрь небольшого поселка. Проехав немного вдоль немногочисленных построек, машина остановилась перед большим каменным домом, у входа в который стояли два охранника с автоматами. Они прошли внутрь дома, в огромную, высотой в два этажа, комнату, обставленную старинной мебелью. Макс, отметив про себя, что обстановка в комнате была несколько помпезной и лишенной хорошего вкуса, обратил внимание на то, что все вокруг было покрыто слоем пыли. Это он переносил с трудом, и первым желанием было освободиться от той пыли, которая засела у него в волосах, покрыла лицо и руки физически ощутимым слоем.

Казалось, что Карлос должен был предложить ему сейчас отдохнуть с дороги, хотя бы принять душ и переменить одежду. Но тот даже и не подумал об этом. Усадив Макса в неудобное деревянное кресло с высокой спинкой, Карлос налил в стаканы виски, выпил и сразу же перешел к делу.

— Видишь ли, речь идет кое о чем необычном, что может принести нам невиданный успех, позволит дружить с законом. Ты что-нибудь слышал о «соме»? — спросил Карлос, не отрывая рта от стакана с виски.

— Ты о чем? О том мифическом напитке индусских богов? — ухмыльнулся Рич.

— Конечно, после стольких лет учебы ты не мог этого не знать. Да, именно о нем. Дело в том, что он, кажется, существует, или, вернее, существовал на самом деле, и обладает удивительными свойствами, родственными свойствам наркотиков, но действующими по иному принципу. Секрет изготовления «сомы» передавали из поколения в поколение отшельники одной из индуистских сект. История здесь длинная и запутанная — потом сам все узнаешь. Скажу одно — если мы завладеем секретом изготовления «сомы», с кокаиновым бизнесом можно будет покончить навсегда. Дело в том, что любой, кто хоть раз попробует «сому», не сможет уже больше без нее жить.

— Хорошо, но где мы достанем секрет изготовления этого напитка, даже если, как ты говоришь, он на самом деле существует? Откуда ты узнал о «соме»?

Карлос улыбнулся, налил себе еще виски.

— Ты меня, конечно, извини, но я догадываюсь, что ты о нас думаешь. Живут, мол, в грязи и делают миллиарды на людских пороках. Так вот, учти: растлеваем людей не мы, а вы — люди просвещенные, считающие себя творцами цивилизации. Это вы, а не мы, отнимаете у людей душу, заменяете ее копилкой для денег и вещей, а мы даем им возможность забыться, вновь стать самими собой. Так вот, «сома» — это тоже своеобразный супернаркотик, и притом без всяких отрицательных последствий для человека. Он дает человеку счастье на всю жизнь и не требует ничего взамен. А узнал я про «сому» совсем недавно. Тебе, вероятно, известно, что у нас в стране, как и почти повсюду в Южной Америке, после войны поселилось немало немцев.

Среди них в основном всякий сброд — военные преступники, политики, приспешники Гитлера, но есть и солидные люди, например доктор Кнепке. В свое время он был вице-президентом концерна «Унифарбен», в состав которого входила известная ныне корпорация «Биохим». Доктор отвечал за деятельность концерна в странах Азии и долгое время жил в Анандпуре. Там ему удалось заполучить секрет изготовления основных компонентов «сомы». В Германии в годы войны на «Унифарбен» была создана специальная лаборатория, где пытались синтезировать «сому» и почти добились успеха, но кто-то взорвал уже готовую к запуску установку. Сразу после войны Кнепке приехал в Южную Америку, переезжая из страны в страну, и уже 10 лет живет здесь неподалеку. Как ни странно, но у него сохранились старые контакты в «Биохиме», и он в курсе новостей корпорации, акционером которой является, вложив в акции «Биохима» почти весь свой капитал.

Именно с его помощью руководству «Биохима» вновь удалось напасть на след рецепта приготовления «сомы», заполучить его и расшифровать химическую формулу. Сейчас на заводе филиала «Биохима» в Асике ведется подготовка к организации производства напитков на базе концентрата «сомы», в одном из йога-центров проводятся опыты по изучению его воздействия на психику людей. И как мне сказал доктор Кнепке, результаты превзошли все ожидания. Зная секрет изготовления концентрата «сомы», можно за год наводнить весь мир напитками, созданными на его базе.

— Насколько я уловил ход твоей мысли, — перебил компаньона Макс, — для того чтобы овладеть технологией производства «сомы», необходимо захватить контроль над «Биохимом». Но ведь это потребует не меньше 2 миллиардов долларов, даже если учесть, что для захвата «Биохима» достаточно, вероятно, купить менее 10 процентов пакета акций. Кстати, если мне не изменяет память, курс этих акций после инцидента на том же заводе в Асике и начавшихся разговоров о его национализации значительно упал. Но инвестировать почти все, что у нас есть, — это серьезный шаг, и для него должны быть веские основания. Ты готов вложить все, что у тебя есть, в эту сомнительную авантюру?

Карлос ответил не сразу. Он встал, подошел к резному столику, достал из ящика небольшую табакерку, открыл ее и через трубочку вдохнул в себя белый порошок. Макс уже догадывался, что Карлос пошел по пути отца. Заметив пристальный неодобрительный взгляд компаньона, Карлос закрыл табакерку, положил в ящик и с шумом задвинул его.

— Не беспокойся, я стараюсь не злоупотреблять. Между прочим, я надеюсь, что «сома» поможет и мне «соскочить» с кокаина. А теперь пойдем — я тебе кое-что покажу, — сказал Карлос и направился к одной из дверей в стене напротив входа.

Они вышли в небольшой коридор, Карлос нажал на что-то, и пол перед ними начал медленно раздвигаться, открывая освещенную тусклым светом лампы каменную лестницу, ведущую вниз. Карлос первым шагнул вниз и жестом предложил Максу следовать за ним. Лестница повернула налево и уперлась в площадку, на которой перед железной дверью стоял охранник с автоматом на изготовку. Увидев Карлоса, он опустил автомат и поздоровался.

— Не бойся, это не камера пыток, — с усмешкой сказал Карлос, снова нажав только ему приметную кнопку, которая привела в движение механизм, открывавший вход в подземелье. — Хотя когда-то, лет 200 назад, говорят, здесь пытали всяких еретиков и местных колдунов.

За дверью оказалась еще одна такая же площадка, где тоже дежурил охранник, а за ней — небольшая лестница, ведущая прямо вниз, в большое, разгороженное металлическими стеллажами помещение. На стеллажах лежали небольшие желтые пластиковые мешочки. И хотя Макс никогда раньше не видел эти мешочки с кокаином (его дело было делать деньги), но он понял, что здесь лежит целое состояние. Карлос подошел к одному из стеллажей, снял один мешочек, подбросил его несколько раз рукой.

— Вот на чем стоит «Кэпитал корпорейшн». Через неделю здесь будет пусто, потом тебе придется немного потрудиться. Надо будет хорошенько «отмыть» эти мешочки, вернее, те деньги, которые за них заплатят, а затем превратить их в акции «Биохима». Когда-нибудь я организую здесь производство «сомы» и обязательно приглашу попробовать этот чудесный напиток агентов ФБР, которые за мной сейчас охотятся. — Он рассмеялся и положил желтый мешочек на место.

— Думаю, что через наши банки трудно будет так быстро «отмыть» твои деньги. Надо будет привлечь еще кое-кого, — сказал Макс, и по тону его голоса Карлос понял, что его американский приятель уже включился в дело.

— Смотри сам, как лучше сделать. Я готов пойти на любые расходы. — «Кокаиновый король» не был силен в финансовых вопросах и поэтому целиком доверял дело Максу.

— А теперь пошли немного прокатимся на лошадях — надеюсь, это тебе понравится. Я хотел бы показать тебе перед отъездом одну местную достопримечательность, если не возражаешь.

Макс удивленно посмотрел на Карлоса. Он только сейчас пришел в себя от дороги и не думал, что так срочно надо будет возвращаться в Штаты.

У входа уже стояла запряженная бричка. Они сели на мягкие кожаные сиденья и выехали за ворота, сопровождаемые джипом и четырьмя охранниками. Минут через десять дорога привела их в небольшую лощину, обрамленную невысокими скалами со срезанными вершинами. Пейзаж будто сошел с экрана, где демонстрируется очередной голливудский ковбойский боевик. Макс про себя отметил, что он бы сейчас ничуть не удивился, если бы вдруг из-за скалы на полном скаку вылетели «плохие парни» с искаженными от ненависти лицами или «хорошие парни» — красавцы ковбои на вороных конях с кольтами на боках и винчестерами в руках.

— Я хочу познакомить тебя с доктором Кнепке. Он уже достаточно стар и поэтому сейчас почти безвыездно живет здесь, недалеко от моего дома на берегу реки, — сказал Карлос. — Думаю, что эта встреча будет для тебя полезной.

Они выехали на дорогу, которая начала постепенно спускаться вниз, и за поворотом между густыми зарослями перевитых лианами деревьев блеснула полоска воды. Макс не ожидал такой стремительной смены пейзажа. Только недавно перед ним была скалистая, почти пустынная местность, а сейчас внизу начинались настоящие джунгли. Не доходя до реки, дорога свернула направо, и вскоре они подъехали к воротам, по обеим сторонам которых уходила в лес изгородь из нескольких рядов колючей проволоки.

Заметив Карлоса, двое детин огромного роста с автоматами в руках опустили оружие. Один из них подошел к столбу, на котором висел телефон, и что-то сказал в трубку. Через несколько секунд ворота начали медленно раздвигаться, и коляска въехала внутрь. Дорога, уложенная бетонными плитами, свернула влево. За поворотом Макс увидел довольно большой пруд, вернее, лагуну, отделенную от реки дамбой, за которой виднелся двухэтажный каменный дом.

— Вот это и есть логово доктора Кнепке, — сказал Карлос, показывая в сторону дома. — У него здесь все оборудовано так, что ни одна крыса незамеченной не пробежит. Так что не советую бродить по территории одному. Забор из колючей проволоки всегда под высоким напряжением, а свора специально обученных доберманов пропускает лишь своих. Попробуй только сейчас сойти — готов спорить, что через минуту тебя эти псы разорвут.

Тем временем они переехали дамбу и подъехали к дому. На веранде в плетеном кресле-качалке в окружении нескольких огромных собак подремывал старик.

Заметив приближающуюся коляску, собаки встали и напряглись. Карлос, не слезая с коляски, обратился к старику:

— Добрый день, доктор! Привез гостя.

Старик медленно приподнял голову, дал жестом команду собакам, которые тут же расслабились и вновь легли.

— Что ж, проходите в дом. У нас есть о чем поговорить, — неожиданно громко произнес старик и приказал вышедшему из дома слуге увести собак.

Только тогда Карлос сошел с брички, а вслед за ним последовал, все еще с опаской озираясь по сторонам, Макс. Ему такие приключения были не очень по вкусу. Пожав старику руку, Макс отметил, что она была еще довольно цепкой, но какой-то холодной, будто принадлежала не человеку, а роботу.

— Мы к вам ненадолго, доктор. Господин Рич сегодня вечером возвращается в Соединенные Штаты, поэтому мы хотели бы только, как договаривались, посмотреть ваше кино, — сказал Карлос старику, когда они прошли в гостиную.

Старик, не отвечая, кивнул двум уже немолодым слугам, один из которых кинулся закрывать шторы на окнах, а другой принес складной экран, развернул его, повесил на крюк в стене. Затем из шкафа, стоявшего чуть поодаль, был извлечен кинопроектор и бобина пленки.

— К сожалению, фильм черно-белый, а это во многом обедняет его, — медленно произнес старик, — но, надеюсь, и в таком виде он произведет на вас необходимое впечатление.

Зажегся свет в проекторе, и на экране замелькали тени, затем появилась заставка с нацистским орлом.

— Сейчас вы увидите центральную лабораторию «Унифарбен», где создавалась установка по производству концентрата «сомы», и людей, на которых были испытаны первые дозы напитка, приготовленного из этого концентрата, — с гордостью в голосе произнес Кнепке.

На экране показалось двухэтажное здание, затем какой-то котел с пультом и около него несколько человек в белых халатах. Наконец, появилась группка людей, одетых в полосатые куртки с номерами на спине. Каждому из них человек в белом халате выдавал по мензурке с жидкостью, которую те выпивали.

— Сейчас вы увидите действие «сомы» на этих людей. Сразу хочу сказать, что для опытов были отобраны люди с островыраженной индивидуальностью среди военнопленных разных национальностей. Через несколько дней от этой индивидуальности не оставалось и следа — все они становились счастливыми послушными людьми, готовыми выполнять любые команды, — продолжал свой комментарий старик.

Действительно, люди на следующих кадрах разительным образом отличались от тех, что были показаны накануне. Их умиротворенные лица источали искреннюю радость, они с большим желанием исполняли команды людей в белых халатах. Все это во многом походило на сеанс массового гипноза, только люди вели себя крайне непринужденно и естественно. Но здесь камера крупным планом прошлась по довольным улыбающимся лицам пациентов, и Макс вздрогнул — глаза этих людей были наполнены животным ужасом, мольбой о помощи.

Лента кончилась, и слуги открыли шторы.

— Как вижу, вы теперь поняли, что такое «сома», — взглянув прямо в глаза Максу, сказал старик. — К сожалению, тогда нам так и не удалось завершить эксперимент, который мог существенно повлиять на исход войны. Но это не значит, что шанс окончательно упущен. Теперь все зависит от вас двоих, а что касается меня, то я готов оказать вам любую помощь. — Старик встал с кресла и направился к выходу на веранду. — Я уже переговорил с Генрихом Мюллером. Вначале он несколько сопротивлялся, но затем понял, что это бесполезно, и, кажется, начал потихоньку сдаваться. — Он прошел к креслу-качалке. — Был рад с вами познакомиться. — Он кивнул Максу, сел в кресло и откинул голову.

Карлос взял за руку Макса и повел к выходу.

— Быстрей, сейчас прибегут его стражи.

И действительно, как только они залезли в коляску, вновь появилась свора собак, которые сразу же окружили старика и легли около его кресла.

Когда они выехали за ворота, Макс облегченно вздохнул.

— Что, встреча не из приятных? — спросил его Карлос и улыбнулся. — Признаться, мне тоже этот старик не по душе, как и все его окружение. Но дело есть дело, а «сома» сулит нам столько, что можно немного потерпеть.

— Не знаю почему, но не нравится мне вся эта затея. Когда мне удается очередная операция по захвату какой-нибудь компании или банка, я испытываю чувство удовлетворения от того, что оказался сильнее, удачливее. А травить людей каким-то наркотиком и получать от этого миллионы мне не по нутру. Боюсь, что попадемся мы на эти нацистские штучки и потеряем все, что имеем, — сказал Макс, глядя куда-то вдаль.

— Ну, если ты вдруг стал таким гуманистом, забудь о «соме», считай, что захват «Биохима» — это просто наша очередная финансовая операция. Я ссужу тебе необходимую сумму без всякой расписки. Если операция удастся и ты поверишь в «сому» — вернешь долг, а если нет — все расходы за мой счет.

— Ты что, хочешь нанять меня в качестве управляющего? — Макс усмехнулся.

— Нет, просто хочу, чтобы у тебя были развязаны руки. Так что — идет?

— Что ж, на такое предложение грех не согласиться, — ответил Макс и похлопал Карлоса по плечу.

— Значит, не будем терять времени. Завтра же и начнем. Твой самолет через четыре часа, так что попьем кофе — и в путь, а через неделю я тебе позвоню.

Коляска тем временем уже преодолела подъем и, набирая скорость, понеслась вперед по пыльной дороге.

Спустя полчаса Макс простился с Карлосом и в сопровождении уже знакомых ему телохранителей выехал в Боготу.

К Нью-Йорку самолет подлетал уже глубокой ночью. Макс чувствовал себя разбитым, но мозг работал, как компьютер, предлагая различные варианты захвата контроля над «Биохимом». Он знал, что только две таблетки «валиума» дадут ему сейчас возможность заснуть.

Следующие несколько дней слились как бы в один бесконечный день. Макс ложился спать далеко за полночь, а с рассветом был уже на ногах. Все сотрудники «Капитал корпорейшн» также работали на пределе возможного, анализируя различные варианты захвата контроля над «Биохимом». К концу недели оптимальное решение было найдено. Оно требовало почти 3 миллиарда долларов.

Макс ожидал, что он успеет добраться до здания корпорации еще до звонка Карлоса, но, видно, тому не спалось. Макс нажал на кнопку — из-за спинки переднего сиденья поднялось толстое стекло, отгородившее его от шофера. В трубке послышался щелчок, и раздался усиленный аппаратурой центрального пульта голос Карлоса.

— Доброе утро — как дела?

— Все идет нормально. Нужно три, и как можно скорее.

На другом конце воцарилось молчание. Макс уже подумал, что оборвалась связь, но тут вновь услышал голос своего компаньона:

— Хорошо. На следующей неделе все будет у тебя. Действуй. Позвоню так же. Будь здоров.

Макс не успел ответить — в трубке раздались короткие гудки.

Тем временем машина, миновав Бруклинский мост, въехала в Манхэттен и минут через десять остановилась в подземном гараже небоскреба, где размещалась штаб-квартира «Кэпитал корпорейшн».

Поднявшись на свой этаж, Макс Рич попросил секретаря срочно принести ему последние данные о котировке акций корпорации «Биохим» и всех ее дочерних компаний на фондовых биржах Америки, Европы, Азии и Австралии, а сам прошел в свой кабинет, вызвал стенографистку и занялся подготовкой послания президенту «Биохима» — Генриху Мюллеру. Едва Макс Рич успел продиктовать своей симпатичной стенографистке несколько строчек, как в кабинет вошел секретарь с несколькими листами розовой бумаги в руках, на которой обычно печатались котировки акций.

Рич быстро пробежал глазами отпечатанные на компьютере колонки цифр. Курс акций «Биохима» и всех его ассоциированных компаний продолжал неумолимо снижаться, экономя тем самым с каждым часом миллионы долларов «Кэпитал корпорейшн». Два дня назад Максу Ричу удалось через своих людей опубликовать во всех ведущих финансовых изданиях в Европе и Соединенных Штатах короткие, но хлесткие сообщения о возможных серьезных финансовых неприятностях, которые ожидают «Биохим» в ближайшем будущем в связи с аварией на заводе в Асике и планами национализации ее предприятий в ряде других развивающихся стран. Как всегда, друзья-журналисты честно отработали свою зарплату. Эффект от этих публикаций не заставил себя ждать — все больше акционеров стремились избавиться от ценных бумаг «Биохима». И хотя Рич хорошо знал, что завтра курс акций «Биохима» упадет еще ниже, он, как опытный бизнесмен, понимал — ждать больше нельзя, надо начинать действовать. Поэтому он тут же продиктовал стенографистке текст телекса во все региональные отделения своей корпорации — в Лондон, Кёльн, Париж, Токио, Сингапур, Бомбей, Мельбурн — с указанием срочно скупить акции «Биохима» на указанную ранее сумму.

* * *

Для Мюллера-старшего, президента корпорации «Биохим», известие о том, что «Кэпитал корпорейшн» начала скупать его акции и обязательства, вначале не показалось чем-то настораживающим. Дело обычное — хотят инвестировать деньги, веря, что временные финансовые трудности «Биохима» вскоре закончатся и с ним можно будет легче договориться о совместных операциях или разделе рынка где-нибудь, скажем, в Юго-Восточной Азии. Но затем стало ясно — это очень серьезно.

Он хорошо знал, что стои́т за миллионами «Капитал корпорейшн» и откуда у этой еще недавно никому не известной не только среди публики, но и в кругу профессиональных бизнесменов корпорации вдруг обнаружились такие финансовые возможности. Поэтому, получив от президента «Капитал корпорейшн» Макса Рича послание ультимативного содержания, он понял, что, учитывая реальную обстановку (а она, о чем президент «Биохима» боялся признаться даже себе, была крайне неблагоприятной для корпорации), придется принять этот ультиматум.

Та информация, которой он располагал, свидетельствовала о неминуемом банкротстве по меньшей мере трех отделений «Биохима»: двух — в Латинской Америке и одного — в Африке. Да и судьба «Биохим (Азия)» висела на волоске. Слухи о намерении правительства национализировать завод в Асике все более подтверждались — видно, местный капитал решил пойти в наступление.

С такими мыслями Мюллер-старший вошел в круглую отделанную красным деревом комнату заседаний корпорации. Все члены правления, за исключением Ганса Мюллера, которого было решено не вызывать на заседание, уже расселись по своим обычным местам, молча перелистывая представленный на рассмотрение правления корпорации финансовый отчет за истекший год — документ, не оставлявший сомнений в том, что дела «Биохима» были в плачевном состоянии.

Мюллер-старший не стал придерживаться обычной процедуры ведения заседания, когда каждый из членов правления высказывал свое мнение относительно текущего финансового положения корпорации, а затем выступал с заключительным словом он — президент и, учитывая высказанные замечания, предлагал внести некоторые изменения в подготовленный заранее проект решения правления. Сейчас он первым взял слово и, остановившись коротко на тех трудностях, с которыми столкнулась корпорация, перешел к главному — отношениям с «Капитал корпорейшн».

Каждый из членов правления уже знал, что «Капитал корпорейшн» проявляет в последнее время явно повышенный интерес к «Биохиму» и в некоторых странах, скупив большой пакет акций, стала одним из главных акционеров ряда его дочерних компаний. Но никто не допускал и мысли о том, что эти гангстеры всерьез решили захватить контроль над материнской компанией. Поэтому сообщение Мюллера-старшего вызвало столь бурную реакцию членов правления, что президенту «Биохима» впервые за многие годы пришлось прибегнуть к председательскому молотку. В это время дверь в комнату открылась, вошел секретарь и положил на стол перед ним несколько телетайпных листков. Мюллер быстро пробежал сообщения — «Кэпитал корпорейшн» скупила уже почти 10 процентов пакета акций «Биохима».

Мюллер вновь встал и, держа в руке телетайпные листки, своим торжественно-печальным видом заставил всех утихомириться. На этот раз его сообщение не вызвало бурю протеста, напротив, оно имело совершенно обратный эффект — все сразу притихли и застыли в своих креслах, лишь изредка молча покачивая головами.

Сделав небольшую паузу, Мюллер-старший произнес:

— Надеюсь, вам не надо объяснять, что, учитывая те шесть процентов акций, которыми владеет доктор Кнепке, действующий заодно с нашими новыми акционерами, реально контроль над «Биохимом» перешел в руки этой, с позволения сказать, организации. А с реальностями надо считаться. Поэтому давайте лучше подумаем, какие выгоды может иметь наша корпорация, получив доступ к огромным, хотя полученным большей частью сомнительным путем, финансовым ресурсам «Кэпитал корпорейшн». Во-первых, будет раз и навсегда решена проблема с нашими долгами; во-вторых, те контракты, которые имеют эти люди в ряде стран, и в первую очередь в Южной Америке, помогут нам избежать национализации ряда предприятий. Со своей стороны хочу заметить, что мы здесь в правлении тоже не сидели в последнее время сложа руки, ожидая, пока нас приберет к рукам «Кэпитал корпорейшн». Материалы на ее руководство, которые нам удалось получить из различных источников, являются надежной гарантией того, что независимость «Биохима» будет сохранена. Таким образом, не вижу оснований для огорчений, а тем более паники. — Мюллер-старший замолчал и многозначительно оглядел собравшихся.

— В той борьбе за выживание, которая идет в большом бизнесе, победить может только самый сильный, а объединившись с «Капитал корпорейшн», мы получим неоспоримые преимущества перед нашими конкурентами. И самое главное — только в этом случае наш проект «Сома» станет реальным, получив достаточные фонды для его реализации.

Когда Мюллер-старший говорил о том, что по его указанию собран большой материал, компрометирующий руководство «Капитал корпорейшн», он лишь немного преувеличивал, так как неделю назад попросил своего давнего университетского приятеля, теперь занимавшего видный пост в международной комиссии по контролю над наркотиками, подобрать ему материал о Карлосе и его связях в США и других странах.

Тот вначале немного удивился такой просьбе президента «Биохима», но, когда Мюллер-старший недвусмысленно попросил его дать номер своего счета и сказал, что это очень интересует корпорацию, обещал, помочь. И вот вчера Генрих Мюллер получил через специального курьера небольшой опечатанный пакет, ознакомившись с содержанием которого он дал указания немедленно перевести на счет своего приятеля в швейцарском банке 10 тысяч долларов. Материал, собранный в пакете, стоил этих денег и мог служить надежным гарантом того, что и Карлос, и Макс Рич немного умерят свой пыл и пойдут на разумный компромисс в интересах общего дела.

Все же реакция членов правления «Биохима» была достаточно бурной. Но Мюллер-старший сумел погасить эмоциональный заряд тех, кто считал, что сотрудничество с «Капитал корпорейшн» может повредить репутации «Биохима», и добился принятия правлением решения, уполномочивающего его вести переговоры с Максом Ричем «о тесном сотрудничестве».

Как только члены правления покинули штаб-квартиру «Биохима» и Мюллер-старший, пройдя в свой кабинет, облегченно опустился в кресло, раздался звонок из Нью-Йорка. На проводе был Макс Рич.

— Надеюсь, собрание прошло успешно? — поинтересовался новый акционер «Биохима».

— Да, господин Рич, дорога к вашему сотрудничеству теперь открыта.

— Вот и хорошо. Жду вас послезавтра у себя — надо будет обсудить некоторые детали нашего теперь уже общего проекта. Руководство «Капитал корпорейшн» заинтересовано в его скорейшем осуществлении.

Положив трубку, Мюллер-старший в задумчивости откинулся на спинку кресла. «Может быть, и правда, — подумал он, — с помощью этой наркомафии удастся быстрее запустить в ход производство «сомы». А там — будет видно».

— Срочно свяжите меня с нашим азиатским отделением, — попросил он секретаря, — и подготовьте все материалы по проекту «Сома».

Над Гамбургом спустились ранние ноябрьские сумерки, зажигая на улицах яркие огни рекламы.

 

Глава седьмая

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

#img_11.jpeg

— Разрешите войти, господин комиссар. — Виджей, не дожидаясь ответа шефа, вошел в его кабинет, плотно закрыл за собой дверь и прошел к столу.

Комиссар что-то быстро писал и, судя по размашистым движениям кисти руки, был довольно озабочен.

— Что у тебя случилось? Закончил следствие по делу Смита? — спросил он, не поднимая головы.

— Пока нет, господин комиссар. Дело это оказалось гораздо более запутанным, чем я ожидал, — спокойно ответил Виджей.

— Но убийца, этот шарлатан из кабаре, арестован, не так ли? — Комиссар перестал писать, отложил ручку в сторону, строго и вместе с тем вопросительно взглянул на инспектора.

— Так точно, господин комиссар, арестован, и я уже его допросил, — ответил, стараясь сохранять спокойствие, Виджей.

— Чего же тебе еще надо? Давай, не тяни, оформляй дело и передавай в суд. Сейчас на носу такие беспорядки, и мы должны быть ко всему готовы, — уже более сдержанно сказал комиссар. — Этот бандит сознался?

— Вот меня и смущает та легкость, даже радость, с которой он берет вину на себя, а ведь ему грозит в лучшем случае лет десять каторги, — решил испытать нервы шефа Виджей. — К тому же, — продолжил он, внимательно наблюдая за реакцией комиссара, — меня начинает беспокоить, что количество свидетелей с каждым днем уменьшается. Вчера случайно выпал из окна Кнутсен; сегодня утром — сообщение о гибели в автокатастрофе секретаря Вилли Смита; какие-то люди ворвались и перевернули вверх дном квартиру певички. Я порой не совсем понимаю, что происходит.

Судя по выражению лица, комиссар был невозмутим. В ответ на слова инспектора он только ухмыльнулся и сказал:

— А я вот на это тебе что скажу: ты же не новичок в нашей работе и должен привыкнуть к тому, что, как только приступаешь к какому-то делу, сразу начинают происходить странные, порой невероятные вещи со свидетелями, родственниками, домом, где произошло преступление. И все это лишь потому, что мы начинаем по-иному смотреть на события, невольно ища связь их с тем преступлением, которое расследуем. Уверяю тебя — не убей этот подонок из-за ревности твоего Смита, Кнутсен все равно выбросился бы из окна, а секретарь мог просто попасть под машину, переходя улицу. Вот что, даю тебе еще два, максимум три дня на завершение этого дела, и чтобы до рождества все было закончено. Понятно? — Комиссар взял со стола стек, начал вертеть его в руках — знак того, что он не на шутку взволнован.

Виджей почувствовал, что беседовать дальше с шефом становится не только бесполезно, но и опасно.

— Понятно, господин комиссар. Обязательно уложусь в тот срок, который вы назвали. Разрешите идти?

— Идите, инспектор, и, если будет что нужно, сразу же докладывайте лично мне.

Виджей отдал честь, повернулся и почти строевым шагом направился из кабинета. Он знал слабость комиссара к шагистике и хотел хоть этим успокоить, как видно, не на шутку взволнованного начальника.

Инспектор поднялся на четвертый этаж, зашел в референтуру, попросил досье на Ганса Мюллера, регионального директора корпорации «Биохим», фамилия которого значилась у него в списке членов Общества наследников Ост-Индских компаний после фамилии Маршалла.

Судя по документам, собранным в досье, «Биохим» был основан сразу после первой мировой войны дедом Ганса Мюллера, вернувшимся из Бенгалии, где он провел почти 20 лет, занимаясь в основном оптовой торговлей лекарствами. Накопленных средств и полученных знаний в области фармакологии этому предку нынешнего директора «Биохим (Азия)» было достаточно, чтобы начать производство «чудодейственных» зубных порошков и снадобий из трав, сырье для которых, как утверждала реклама фирмы, поставлялось из «монопольных источников на Востоке».

На первых порах дела «Биохима» шли неплохо. Тогда, в 20-х годах, модно было все восточное, и зубные порошки в красивых банках с экзотическими рисунками имели хороший спрос. Но потом, в годы «великой депрессии» 30-х годов, фирма оказалась на грани банкротства, что заставило отца Ганса Мюллера продать контрольный пакет акций одной из дочерних компаний могущественной химической корпорации «Унифарбен». В результате после прихода к власти нацистов два небольших заводика «Биохима» в Баварии и Пруссии были засекречены и на них было начато опытное производство боевых отравляющих веществ и галлюцинатов.

С началом второй мировой войны работы над созданием новых видов химического оружия в гитлеровской Германии резко активизировались, и на заводе «Биохима» в Баварии началась подготовка к массовому производству отравляющих веществ. Но затем, когда страны антигитлеровской коалиции пригрозили в случае использования нацистами в ходе боевых действий химического оружия также применить отравляющие вещества, завод перешел в ведение центральной химической лаборатории концерна «Унифарбен», и его деятельность стала все более засекречиваться. Доходили слухи, что там разрабатывали какое-то новое чудо-лекарство, но, что это было на самом деле, никому так и не удалось установить.

После войны «Унифарбен» была расчленена на несколько компаний, и отцу Ганса Мюллера вновь удалось вернуть в свою собственность компанию «Биохим». Правда, завод в Пруссии был безвозвратно потерян, но предприятие в Баварии стало постепенно расширяться. Хорошо заработав на производстве пенициллина и других антибиотиков, отец Ганса одним из первых среди западногерманских промышленников понял необходимость расширения деятельности своей компании за пределами Западной Германии. «Биохим» начал вывозить капитал в другие страны, внедряться в химическую промышленность не только западноевропейских стран, но и государств Латинской Америки, Азии, Африки. Постепенно он связал созданные или захваченные им предприятия в разных странах тесными технологическими и финансовыми узами.

После смерти отца Ганса Мюллера собственность «Биохима» была поделена, как наследство в сказке Перро, между тремя братьями. В результате во владение Ганса перешли восточные предприятия «Биохима», в их числе и завод в Асике. Ганс Мюллер вот уже второе десятилетие живет на Востоке, в основном здесь, в столице, хотя иногда выезжает в Гамбург в штаб-квартиру «Биохима» на заседания совета директоров корпорации, в другие страны Азии, где находятся еще пять заводов корпорации, объединенные под общей вывеской «Биохим (Азия)».

Особое место в досье было уделено тайным аспектам жизни Ганса Мюллера — его слабостям и увлечениям, участию в различных нелегальных операциях. Судя по этим данным, Гансу Мюллеру помимо шести заводов принадлежала сеть игорных домов и казино в Бангкоке и Гонконге. Были сведения и об его, правда косвенной, причастности к торговле наркотиками из района «золотого треугольника», включавшего те страны — Бирму, Таиланд, Малайзию, — где были расположены предприятия «Биохима».

В последнее время его все чаще подстерегали неудачи: то таиландской полиции удалось пресечь отправку через границу очередной партии наркотиков; то малайзийская полиция арестовала связного, и суд приговорил его к смертной казни — дело для Малайзии обычное; то на заводе в Асике случилась авария, в результате которой погибло почти 20 человек, а причина аварии так и осталась неизвестной. Этот завод, специализировавшийся в 60-х годах в основном на выпуске пестицидов и дефолиантов, внес свой немалый вклад в опустошение некогда непроходимых вьетнамских лесов, а «Биохим» хорошо подзаработал на поставках дефолиантов армии США, не пожалевшей средств американских налогоплательщиков на закупку, зачастую по грабительски высоким ценам, этих химикатов.

Обычно после 10—15 лет работы на заводе в Асике рабочие становились полными инвалидами и уходили с производства. Для них корпорация создала специальный фонд. Его средства позволяли тем, кто отдал свое здоровье корпорации, достаточно безбедно дожить до конца жизни, который, правда, наступал не позднее, чем через пять лет после выхода на пенсию. Корпорация гордилась поселком, построенным для рабочих, — удобные и почти бесплатные квартиры в нем сохранялись за рабочими и после ухода с завода. Зарплата рабочих на заводе в Асике была почти в два раза выше, чем на химических заводах местных компаний. Так что устроиться на завод «Биохима» было очень непросто.

Но вот после недавней аварии обстановка на заводе резко обострилась. Рабочие два дня отказывались выходить на работу, но корпорация и здесь не пошла на обычные в таких случаях меры — массовые увольнения, организацию штрейкбрехеров. Нет, она просто еще на 30 процентов повысила рабочим зарплату, разрешила увеличить на три дня оплачиваемый отпуск, ввела строгие меры безопасности на производстве. Все это подействовало намного эффективнее полицейских дубинок — на другой день все рабочие вернулись на свои места, инцидент был исчерпан и забыт. Такие действия корпорации застали врасплох и прессу, которая сначала обрушилась на «Биохим» с требованием срочно начать расследование случившегося, но затем, когда корпорация выплатила солидные компенсации семьям погибших, те отказались от своих судебных исков, и необходимость проведения какого-либо расследования отпала сама собой.

Виджей знал, что Ганс Мюллер был всю последнюю неделю в Асике и, как Вилли Смит, вернулся в столицу на следующий день после гибели Бенджамина Смита. Его помощники два дня безуспешно пытались дозвониться до Мюллера — он все время где-то отсутствовал, — и лишь вчера вечером Виджею самому удалось наконец поймать по телефону директора «Биохим (Азия)» и договориться о встрече сегодня на пять часов.

Инспектор подъехал к зданию, где размещалась региональная дирекция корпорации, за пять минут до назначенного времени, поднялся на второй этаж в приемную, представился симпатичной секретарше, отметив про себя, что секретарши всех иностранных компаний, с кем ему приходилось иметь дело, чем-то очень похожи друг на друга. Во-первых, большинство из них были иностранками и несли на себе некую печать космополитизма — одевались по моделям «Вога» или «Бурды», душились почти одними и теми же французскими духами, курили пахучие американские сигареты, улыбались одинаковыми ослепительными и в то же время нейтральными улыбками. Отличить этих див друг от друга можно было разве что по акценту, с которым они говорили на одном и том же английском языке. И если в «Ориент бэнк» в речи секретарши Вилли Смита незримо присутствовали туманы Альбиона, в представительстве Всемирного клуба улавливался протяжный, как ковбойское лассо, техасский выговор, то здесь, в «Биохиме», акцент золотоволосой фрейлейн свидетельствовал о том, что могла родиться она только в Мюнхене или Гамбурге.

Выслушав Виджея, секретарша, чуть раскачиваясь на тонких, высоких каблуках, вышла из-за стола, подошла к двери, ведущей, как полагал инспектор, в кабинет директора, грациозно открыла дверь, предлагая ему войти.

— Входите, входите, пожалуйста. Очень рады видеть вас, господин инспектор. — Навстречу Виджею шел относительно молодой человек.

Внутренний голос сразу же подсказал инспектору, что этот человек никак не может быть Гансом Мюллером.

Ощутив замешательство Виджея, молодой человек произнес:

— Господин директор сейчас очень занят и просил извиниться перед вами — он только что выехал к министру — и, если у вас есть немного времени, подождать его в кабинете.

Виджей недоуменно пожал плечами и сел в предложенное ему кресло. Молодой человек отошел к столу, нажал кнопку, попросил принести чаю.

— Меня зовут Кнут Шнейдер, я — помощник директора.

Дверь открылась — принесли чай, бисквиты, конфеты, и почти одновременно зазвонили несколько телефонов на рабочем столе директора. Шнейдер по очереди снимал трубки, что-то говорил, затем, кончив говорить, набрал номер по стоявшему особняком красному телефону. По тому, что номер состоял из по меньшей мере десяти цифр, инспектор догадался, что помощник Мюллера хочет соединиться по международному каналу. Действительно, через несколько секунд Шнейдер начал быстро говорить в трубку по-немецки, а потом через короткие промежутки времени повторял одно и то же слово — «яволь». Сказав наконец последний раз это короткое слово, Шнейдер положил трубку красного телефона, опустился в кресло, нажал клавишу селектора.

— Господин Янус, только что я говорил с Гамбургом, срочно нужна импортная лицензия на 500 тонн нашей смеси. Знаю, что трудно. Дерните за все веревочки, но завтра лицензия должна лежать у шефа на столе — через два дня груз будет в аэропорту, чартерный рейс уже заказан. — Шнейдер поднялся из-за стола, присел в кресло напротив Виджея, отпил из чашки чай.

— Вот так мы и работаем, — начал управляющий. — Это только журналисты любят взахлеб рассказывать всякие небылицы про деятельность транснациональных корпораций в развивающихся странах. Но на деле кто, как не эти корпорации, приобщают слаборазвитые, отставшие на столетия от мирового технического прогресса страны к новейшим достижениям современной технологической мысли, обеспечивают население этих стран, несмотря на всякие, порой кажущиеся неприступными, препоны и барьеры, воздвигаемые бюрократической машиной и политическим аппаратом, одеждой и продуктами питания, потребительской электроникой и медицинскими препаратами. Эти корпорации каждую минуту спасают сотни, тысячи детей и взрослых в Африке, Азии, Латинской Америке от смертельных недугов. Вы можете, конечно, упрекнуть меня в том, что я слишком рьяно защищаю транснациональные корпорации. Безусловно, кто не без греха, как говорится. Бывают случаи, когда приходится закрывать заводы, ставшие нерентабельными в одной стране, и переводить их в другую, где экономическая ситуация более благоприятна, использовать поставки между финансовыми корпорациями, расположенными в разных странах, для обхода слишком высокого налогообложения. Но в конечном счете в масштабах всего мира корпорации делают большое и нужное дело. И именно поэтому все больше стран «третьего мира» открывают для нас свою экономику. — Управляющий, сделав несколько больших глотков, поставил чашку на поднос. Видно было, что это его любимая тема, и Виджей решил дать ему высказаться до конца — все равно придется дожидаться Мюллера. — Вот возьмите хотя бы данный случай. Вашему Национальному онкологическому центру срочно понадобился один из самых эффективных на настоящий момент препаратов для лечения рака. Если бы все шло обычным путем, потребовалось бы сначала получить разрешение неторопливого чиновника из министерства финансов на выделение этому центру столь дефицитной в стране твердой валюты, затем понадобилось бы несколько месяцев вести с департаментом внешней торговли переписку об импортной лицензии. Вся эта процедура заняла бы по меньшей мере полгода, а здесь максимум через неделю этот эффективный и столь нужный препарат попадет прямо в Национальный онкологический центр и начнет спасать жизнь людям. Секрет здесь прост — для этого необходимы постоянные контакты на всех уровнях, которые тоже, между прочим, требуют средств, и поэтому иногда случается, что лекарства, которые мы продаем в развивающихся странах, могут стоить немного дороже, чем аналогичные препараты, продаваемые нами в Западной Европе или в Северной Америке.

— Но, насколько я понял, — решил поддержать разговор инспектор, — в данном случае препарат поступит в нашу страну через два дня, так почему же он дойдет до Национального онкологического центра только через неделю?

— Вы правы. Лекарство действительно будет отгружено сегодня или завтра и максимум через два дня будет получено нашим агентом на грузовом складе столичного аэропорта. Но адресатом будет в данном случае «Биохим (Азия)», а не Национальный онкологический центр. Мы перепакуем лекарство в нашу местную упаковку и продадим центру. На все это потребуется еще дня три-четыре. Но продадим не за дефицитные марки или доллары, а за местную валюту, взяв при этом лишь небольшой процент за посредническую операцию. — Шнейдер самодовольно улыбнулся.

— Таким образом вы переведете деньги своей материнской компании в Западной Германии по официальному курсу, то есть за одну марку семь анн, а продадите центру по курсу черного рынка, или почти в три раза дороже? — Виджей вопросительно посмотрел на управляющего. — Насколько мне известно, за счет таких вот операций с ценами и курсами валют транснациональным корпорациям в целом ежегодно удается класть в свои карман от 50 до 100 миллиардов долларов. Не так ли?

Лицо управляющего сразу как-то вытянулось и потеряло то благодушное выражение, которое держалось на нем на протяжении всей их беседы.

Виджей понял, что такой оборот разговора явно не нравится его собеседнику, и хотел перевести его на другую, более приятную тему, но в этот момент раздался телефонный звонок. Управляющего будто сдуло с кресла, и, как оказалось, не случайно — звонил сам Ганс Мюллер.

— Господин директор приносит вам свои извинения, но он все еще сидит в приемной у министра и вряд ли освободится до шести часов. Поэтому он просит, если вам удобно, встретиться с ним в восемь часов в клубе «Ройаль». Он был бы вам очень признателен. — Управляющий произнес все это столь почтительным тоном, что Виджей внутренне даже улыбнулся от его умения менять свое поведение в зависимости от ситуации, а вслух сказал:

— Ну что же, мне в любом случае надо обязательно сегодня поговорить с господином директором — время не терпит. Передайте ему — ровно в восемь я буду в клубе.

Среди той первоначальной информации, которой обменивались, знакомясь друг с другом на светских раутах, дипломатических приемах, вечерах музыки и поэзии, владельцы магазинов и заводов, биржевые маклеры и правительственные чиновники, финансисты и кинозвезды, принадлежность к респектабельному столичному клубу играла немаловажную роль. Но не каждый, даже имея на своем счете в банке немалую сумму, мог стать членом солидного клуба. Деньги здесь хотя и имели немаловажное значение (вступительный взнос в несколько раз превышал годовой доход рядового чиновника или квалифицированного рабочего), но не открывали автоматически двери того или иного клуба перед каким-нибудь 30-летним нуворишем, внезапно разбогатевшим на контрабандных операциях. Для вступления в клуб нужна была неподмоченная репутация, а также рекомендации его двух членов, что заслоняло сюда путь подпольным миллионерам.

Те, кому не посчастливилось стать членом клуба, могли вступить на его безукоризненные зеленые лужайки, толстые ковровые дорожки библиотеки, игральных залов, комнат отдыха, баров и ресторана лишь один раз в неделю — в день, специально отведенный для приема гостей, когда большинство постоянных посетителей клуба старались по возможности провести вечер где-нибудь в другом месте. Сегодня как раз был именно такой день гостей в клубе «Ройаль», где Ганс Мюллер назначил Виджею встречу. Надо отметить, что принять гостя в стенах своего клуба было и престижно, и выгодно. Ежегодный членский взнос позволял членам клуба не только пользоваться полями для гольфа, теннисными кортами, бассейном, но и иметь солидную скидку в барах и ресторане, где к тому же можно в отличие от городских ресторанов и баров свободно и за умеренную плату выпить шотландское виски и французский коньяк, русскую или английскую водку, немецкие или испанские марочные вина.

Все это было хорошо известно Виджею, и поэтому где-то подспудно он был даже рад встретиться с Мюллером не в его офисе, а в более нейтральной обстановке. К тому же по своему опыту инспектор знал, что в такой обстановке его собеседник может немного расслабиться и сообщить ему то, чего в других условиях почтет за лучшее не касаться в беседе с представителем закона. Анализируя события последних дней, Виджей чувствовал, что ему уже почти удалось нащупать ту ниточку, дернув за которую можно будет вскоре распутать весь клубок преступления. Но по своему полицейскому опыту он также хорошо знал — стоит попытаться как-то ускорить ход событий, слишком сильно дернуть за эту порой очень тонкую ниточку, как она оборвется, и придется начинать все сначала.

Ровно в восемь часов он подъехал к освещенному большими старинными фонарями подъезду клуба «Ройаль», занимавшего специально недавно для него построенное новое здание, архитектура которого напоминала стиль невозвратно ушедших лет — с портиками и колоннами, лепными украшениями в виде огромных ваз и гривастых львов на фронтоне каждого из трех его этажей. Эти украшения, как и фонари у подъезда, остались еще от старого, сгоревшего четыре года назад здания клуба. Причина того пожара еще и сейчас не выяснена — то ли короткое замыкание в прогнившей электропроводке, то ли намеренный поджог — полиции так и не удалось установить, и дело было закрыто.

Выйдя из машины, Виджей передал ключ зажигания служащему клуба, а сам прошел к открытым дверям входа в клуб, где у порога его встретил любезно-вопросительный взгляд дворецкого в темно-вишневой униформе и белых перчатках. Виджей протянул дворецкому свое служебное удостоверение, которое произвело на того, очевидно, крайне благоприятное впечатление.

— Да, господин инспектор, господин Мюллер вас уже ожидает и сейчас к вам выйдет. — Он, чуть подавшись корпусом вперед, предложил Виджею пройти в приемный зал, устланный ворсистым ковром с выпуклым китайским орнаментом.

Инспектор сел в огромных размеров кресло, обитое темно-вишневым, в тон ковру, плюшем, и огляделся. Стены зала, одетые наполовину в темное дерево, были увешаны мужскими портретами в золоченых рамах. Среди людей, изображенных на портретах, Виджей узнал первого президента страны и последнего английского генерал-губернатора, остальные лица ему ничего не говорили, хотя он их где-то явно уже видел ранее — то ли в учебнике истории во время учебы в Полицейской академии, то ли на страницах журналов.

— Прекрасно, вы уже, кажется, успели здесь немного осмотреться, — откуда-то сбоку раздался мягкий негромкий голос, говоривший по-английски с чуть заметным мягким акцентом. Виджей оторвал взгляд от портретов, повернул голову и увидел коренастого, средних лет человека, с густой проседью на висках, с правильными чертами светлого, почти бумажно-белого лица. — Добрый вечер, господин инспектор, я и есть тот самый Мюллер, с которым вы безуспешно пытались встретиться весь день, — сказал подошедший, протягивая свою руку Виджею. — А я вас именно таким и представлял — не хватает только или трубки, или стека, и можно без всякого грима снимать в любом индийском боевике о доблестном полицейском инспекторе. — Мюллер рассмеялся.

— Вы, господин Мюллер, я должен признаться, тоже полностью соответствуете нашему понятию о солидном, преуспевающем западном бизнесмене, — отпарировал инспектор в ответ.

— Но я не просто хочу сказать вам приятное, в какой-то мере я вас уже, хотя бы заочно, знаю. Дело в том, что я знаком с комиссаром Фаруком. Мы иногда встречаемся, и он упоминал о вас как о потомственном бесстрашном полицейском, — сказал Мюллер. Затем он жестом левой руки предложил инспектору пройти внутрь помещения. — Знаете, я ужасно проголодался, поэтому вы не будете возражать, если мы сразу пройдем в ресторан и там продолжим нашу беседу?

Виджей на этот счет особых возражений не имел — кухня «Ройаль» славилась на всю столицу.

— Лучшее средство расслабиться и развязать язык себе и собеседнику — это выдержанный виски, а, насколько мне известно, в полиции этим вас не очень балуют, — сев за столик в полупустом зале с огромной свисающей с потолка хрустальной люстрой, с улыбкой промолвил директор корпорации «Биохим (Азия)».

Из полицейского досье на Мюллера инспектору было известно, что два года назад от него уехала, а вернее, сбежала в Европу жена и директор потихоньку начал спиваться. При этом пил он в основном один, запершись в своем доме. По опыту Виджей знал, что здесь, в тропиках, при той активной жизни, которую вел Мюллер, и его пристрастии к спиртному здоровья человека хватит не более чем на пять лет, а там — либо белая горячка, либо цирроз печени, либо инфаркт.

Очевидно, официанты хорошо изучили вкусы директора — через минуту на столе уже стояла бутылка «Джони Уолкер» с черной этикеткой, свидетельствующей о минимум 10-летней выдержке и гарантированной крепости напитка. Мюллер сначала плеснул в соответствии с этикетом немного виски в свой стакан, затем поднес бутылку к стакану Виджея, но тот вовремя успел накрыть его ладонью.

— Простите, господин директор, спасибо за угощение, но я при исполнении и поэтому ограничусь, если можно, пивом, — произнес с улыбкой инспектор.

— Что же, понимаю и не смею возражать. — Мюллер поставил бутылку на стол, поднял вверх указательный палец — условный по неписаным ресторанным правилам сигнал, по которому к нему немедленно подскочил официант, будто того и ожидавший.

Выслушав заказ, официант так же быстро исчез, чтобы еще через пару минут появиться с темной бутылкой дорогого пива в руках. Мюллер посмотрел на этикетку, одобрительно покачал головой. Официант открыл пиво, осторожно, наклонив набок, наполнил бокал и поставил перед инспектором.

— Ваше здоровье, господин инспектор. — Мюллер несколькими большими глотками осушил свой стакан с неразбавленным виски.

Виджей решил чуть подождать с расспросами по делу Смита.

— Простите меня, господин Мюллер, но я все-таки никак не могу понять вас, европейцев, уезжающих на долгие годы из своих стран туда, где им не подходит климат, другая культура, образ жизни. Хорошо, некоторые, пожалуй даже таких большинство, едут за большими деньгами, но построй, скажем, ваша же корпорация такой вот завод не в Асике, а у себя в Западной Германии, вы бы дали работу своим безработным, а выпускаемую продукцию могли продавать в другие страны. Ведь прибыль в этом случае была бы, вероятно, ненамного меньше, не так ли? — Инспектор вопросительно посмотрел на своего собеседника.

Тот, выслушав вопрос Виджея, ухмыльнулся, прожевал последнюю креветку, отодвинул тарелку, уголком салфетки вытер губы.

— Знаете, господин инспектор, вы мне положительно нравитесь. Другой полицейский на вашем месте сразу бы замучил меня вопросами, которые его интересуют в данную минуту по делу Смита, а вы — психолог, тонко понимаете, как вести беседу. Ну, это я так, к слову. — Мюллер налил себе еще виски, на этот раз разбавил его содовой, сделал несколько глотков и продолжил:

— Так вот, должен вам, инспектор, признаться, что мы, немцы, — сложные люди: сентиментальны и жестоки, иногда чересчур дисциплинированны, а подчас излишне развязны. Эти черты вы можете обнаружить не только в повседневной жизни, но и в политике, торговле, связях с другими странами. Едва оправившись от поражения в войне, накормив и одев, правда не без помощи Дядюшки Сэма, свое голодавшее население, мы уже начали предоставлять займы странам Азии, Африки и Латинской Америки. Но при этом не забывали, конечно, и о собственной выгоде. Подсчитано, что каждые 100 миллионов марок, выделенные на оказание помощи слаборазвитым странам, приводят за счет дополнительных экспортных заказов, финансируемых этой помощью, к росту производства внутри Западной Германии на 130 миллионов марок и к созданию свыше полутора тысяч новых рабочих мест.

А теперь про наши инвестиции капитала за рубеж. В начале 80-х годов среди западногерманских предпринимателей, имеющих или намеревающихся создать предприятия за рубежом, был проведен опрос. И вот что он показал: семь из каждых десяти опрошенных отметили, что главной целью их зарубежной деятельности является присутствие на как можно более широком рынке. И это не случайно — чем больше продается товаров, тем выше сумма прибыли и легче уцелеть в конкурентной борьбе. Ну а среди других факторов по значимости шли более низкие, чем в ФРГ, расходы на заработную плату, особенно в развивающихся странах; экономия на транспортных расходах; обход импортных ограничений в других странах; более низкий, чем в Западной Германии, уровень налогов и, наконец, менее строгие требования к охране окружающей среды. Правда, о последнем обстоятельстве следовало бы и не упоминать. Будь в той же Индии требования по охране окружающей среды более строгими, «Юнион карбайд» никогда не позволила бы себе сэкономить несколько миллионов долларов на строительстве установки, контролирующей работу ее предприятия в Бхопале, и там не произошло бы этой ужасной трагедии.

— А на вашем заводе в Асике соблюдены все меры безопасности? — спросил Виджей.

— Что вам на это сказать? Вам же известно, что две недели назад на заводе была авария, и только случайно она не приняла больших размеров. Кстати, после этой аварии Бенджамин Смит перестал со мной общаться.

— Ну раз вы уж заговорили о Бенджамине Смите, давайте продолжим эту тему. — Инспектор сделал глоток из стакана.

— Да, к этому все равно придется переходить, тем более что наш заказ будет готов еще минут через десять, не ранее. — Мюллер вытянул на столе руки, взял нож и, как бы внимательно его разглядывая, начал свой рассказ: — По правде говоря, узнав о том, что Бенджамин Смит не покончил с собой, а был убит, я ожидал встречи с полицией. Как-никак, но я довольно часто встречался с Бенджамином. Наша корпорация уже больше четверти века тесно связана здесь, на Востоке, деловыми контактами с «Ориент бэнк», поэтому, приехав сюда, я в первые же дни познакомился с Вилли Смитом. А затем, когда сюда приехал Бенджамин, мы частенько сиживали вместе у них дома, беседовали, иногда спорили. Правда, в последние месяцы с ним становилось все труднее вести нормальный разговор. Он вдруг совершенно неожиданно начинал сердиться, доказывал свои, часто, на мой взгляд, совершенно бредовые, становившиеся, как мне казалось, постепенно навязчивыми идеи — вроде персонификации всемирного зла в образе транснациональных корпораций, готовых подмять под себя весь мир, лишить человека индивидуальности. Если бы он пил, хотя бы как я, то можно было бы предположить наступление ранней стадии белой горячки, столь часто случающейся среди нас, европейцев, живущих здесь в одиночестве. Но ведь Бенджамин все это излагал, находясь в абсолютно трезвом состоянии и здравом уме. — Мюллер вновь подвинул бутылку, налил себе полстакана, выпил. — Он, кажется, хотя и был по профессии биолог, но, увлекшись политэкономией, начал писать то ли книгу, то ли исследование о негативной роли корпорации в мировой экономике или что-то в этом роде, — продолжил он, отдышавшись. — Особенно его почему-то интересовало все, что относилось к нашей корпорации — ее история, то, чем она сейчас занимается. Я всячески старался помочь ему, но, чем больше я это делал, тем, как ни странно, холоднее становились у нас отношения. Он увлекся йогой и стремился достичь какого-то особого состояния, при котором пробуждается якобы спящее в каждом из нас сверхъестественное чувство, позволяющее непосредственно общаться с миром идей.

— Вы имеете в виду теорию Кундалини? — спросил инспектор.

— Да, да, всегда забываю это мудреное название. Первый раз Бенджамин произнес его еще весной, когда вернулся из своей поездки в горы. Я, правда, шутя посоветовал ему просто хорошенько выпить, чтобы достичь такого состояния, но он как-то не понял моей шутки и, кажется, здорово тогда обиделся.

— Вы, господин Мюллер, кажется, состоите членом Общества наследников Ост-Индских компаний?

— Да, вступил в его члены в первый же месяц своего пребывания здесь. Но, надеюсь, в этом как раз ничего предосудительного нет — это очень аморфная организация, и, кроме того, туда входят довольно солидные люди — кстати, и ваш дорогой шеф, комиссар Фарук, тоже состоит членом данного общества.

Виджей от неожиданности чуть не ахнул. «Вот так новость!» — подумал он и отвел взгляд в сторону, чтобы не выдать своего удивления от услышанного.

— Оказалось, что мой прадед, хотя и недолго, служил когда-то в Ост-Индской компании. Могу, между прочим, похвалиться — в этом году меня избрали даже казначеем общества, и поэтому я знаю всех тех, кто сейчас состоит его членом, даже тех, кто никогда вам в этом не признается. — Виджей понял, что Мюллер дошел до кондиции, которая способствует откровенному разговору.

В этот момент к столу подошли сразу три официанта, катя за собой небольшую тележку, на которой стояло блюдо с бифштексом, кастрюльки с картофелем, овощами. Все это источало такой неповторимый аромат, что разговор на некоторое время прекратился. Затем первым возобновил его Виджей.

— Насколько стало мне известно, членом вашего общества является также и Джай-баба. Неужели и он какими-то корнями связан с одной из Ост-Индских компаний?

Мюллер прожевал очередной кусок мяса, поднял голову и улыбнулся.

— Я сам, знаете, сначала удивился, сколько людей в каком-то поколении были связаны с Ост-Индскими компаниями. И даже, представьте себе, Джай-баба. Он появился у нас неожиданно — привез его откуда-то из ашрама в предгорьях Гималаев господин Вардан. Оказалось, что он — потомок мистиков, служивших у набоба Бенгалии во времена компании, хотя точных доказательств этому нет. Тем не менее мы приняли Джай-бабу в наше общество, ссудили ему солидную сумму денег на покупку и обустройство йога-центра. И надо сказать, Джай-баба уже не только сумел вернуть ссуду, но и сам во многом нам помогает. Ведь у него теперь большие связи в правительстве, сам президент в последние месяцы не принимает ни одного сколько-нибудь важного решения, не посоветовавшись перед этим с ним. Впрочем, это не секрет, газеты уже сколько раз выступали со своими «разоблачениями». От себя скажу: есть в Джай-бабе что-то успокаивающее, мистическое, вневременное. Хотя, может быть, это мне просто кажется.

— Теперь, извините, но должен задать вам протокольный вопрос — где вы были в ночь убийства? — Виджей доел уже свои оказавшиеся на редкость вкусными овощные котлеты, допил из бокала пиво.

— На этот счет у меня, как говорится, железное алиби — был на заводе в Асике, вечером встречался с рабочими, а потом беседовал в управлении с дирекцией завода.

— Ну а кто, на ваш взгляд, мог быть заинтересован в устранении Смита — ведь иначе это убийство не назовешь?

Мюллер не торопился с ответом — доел последний кусок, вытер салфеткой рот, положил ее на стол.

— Вряд ли могу сказать вам что-нибудь определенное. Насколько мне известно, врагов у него здесь не было. Он мог удивительно ладить с людьми и избегал тех, кто был ему неприятен. Например, он почти никогда не разговаривал с Джай-бабой, считал его обычным шарлатаном. А что, вы уже нашли убийцу?

— Нет. Пока что я только веду расследование и ни к каким выводам относительно личности убийцы Бенджамина Смита еще не пришел. Думаю, что газеты преждевременно закрывают это дело.

— Надеюсь, вы знаете, что Ян Кнутсен выбросился из окна? — спросил Мюллер.

— Здесь тоже не все просто. Не кажется ли вам, что эти обе смерти могли быть между собой связаны? В обоих случаях на первый взгляд имело место самоубийство, и оба — члены Общества наследников Ост-Индских компаний.

— Да, признаюсь, мне тоже как-то стало в последнее время не по себе. Выброситься из окна мог любой, но не Кнутсен — не в его характере, да к тому же он был чрезвычайно религиозный и очень семейный человек. Кстати, к нему вот-вот должна была приехать жена. Ходили, правда, слухи о том, что его финансовые дела в последнее время не очень ладились, но это отнюдь не повод для самоубийства.

Вновь к столу подошли официанты. Двое убирали со стола грязную посуду, третий принес поднос с коньяком и чашечками кофе. Они выпили молча. Виджей понял, что вряд ли можно получить еще какую-то информацию от Мюллера, тем более что надо спешить — Агарвал уже, наверное, давно ждет его с ключом к шифровке, оставленной Бенджамином.

Инспектор снял с колен накрахмаленную салфетку, вытер губы, усы, положил ее на стол — он знал, что у европейцев этот жест означает — надо закругляться.

— Большое вам спасибо, господин Мюллер, за этот вечер. Вы были очень любезны и весьма помогли мне.

— Ну что вы, инспектор, вам удалось выудить так мало из меня, и надеюсь, что это отнюдь не последняя наша встреча, — с улыбкой ответил Мюллер.

Попрощавшись с директором «Биохим (Азия)», инспектор выехал на магистраль и минут через десять остановил машину, чуть не доехав до знакомой виллы.

Казалось, что Махмуд его как раз только и ждал — сидел на плетеном стуле около ворот, закутавшись в серую шерстяную шаль.

— Добрый вечер, господин инспектор. Сделал все, как вы велели, и они уже все взяли, — одним духом выпалил слуга.

— Кто взял? — спросил Виджей.

— Двое приехали на машине, вишневой с белым верхом. — Он назвал номер. — Папку взяли, а мне вот сто анн дали, но приказали молчать.

— А хозяин в то время был дома?

— Да, был, но вниз не спускался, он тогда как раз только из банка вернулся и поднялся к себе, — полушепотом ответил слуга.

— Он и сейчас дома?

— Нет, полчаса назад уехал.

— Мне надо пройти в кабинет Бенджи-сааба. Проводи. — Инспектор шагнул к калитке.

Слуга провел инспектора в дом, открыл дверь в гостиную, зажег стоявший в углу торшер.

— Можешь идти, я здесь на минутку. — Виджей закрыл дверь за слугой и подошел к книжным полкам. Томик стоял на том же месте, инспектор взял его в руки, нашел то место с иллюстрацией сидящего бога Шивы, запечатленного в образе царя зверей, осторожно вырвал страницу текста, обращенную к иллюстрации, сложил ее вчетверо, положил в карман. Затем инспектор закрыл книгу, поставил ее на полку, подровнял книжный ряд и вышел из комнаты. Часы показывали половину одиннадцатого. Попрощавшись со слугой, он вышел за ограду, сел в машину и направился в сторону Старого города.

Как и обычно в этот поздний час, машин на улицах было мало, прохожие же вообще не отваживались выйти на улицы — слишком небезопасными стали они в последнее время. Декабрьский туман уже начал постепенно обволакивать дома и деревья, заставляя водителей снижать скорость и более внимательно следить за дорогой.

Виджей выехал из квартала Гольф Линкс и решил поехать кратчайшим путем мимо недавно отстроенного комплекса Национального телецентра на магистраль, ведущую в старые кварталы столицы. Дорога была по-прежнему пустынна и освещена только с одной стороны. Другая же теряла свои границы в тумане. Виджей включил дальний свет фар и прибавил скорость. Он уже почти миновал комплекс телецентра, как к машине из пелены тумана устремилась какая-то тень. Заскрипели тормоза, и инспектор резко остановил машину — в свете фар он заметил фигуру девушки, за которой, явно не с лучшими намерениями, гнались трое внушительного вида мужчин.

— Помогите! — раздался полный отчаяния и страха женский голос.

Девушка подбежала к ветровому стеклу машины, и инспектор увидел на ее лице выражение неподдельного ужаса.

По опыту Виджей хорошо знал, что в подобных ситуациях надо действовать без промедления — на счету каждая секунда. Он выскочил из кабины и хлестким взмахом вытянутой вперед правой ноги снизу вверх — в подбородок — встретил первого из преследователей — тот рухнул на асфальт, второй, небольшого роста крепыш, решив, видно, не ввязываться в рукопашную с голыми руками, щелкнул лезвием ножа. Ноги Виджея вновь молниеносно мелькнули в воздухе, и крепыш, выронив нож, с воплем согнулся, упав навзничь, и схватился за правую руку. Понимая, что третий вряд ли подскочит с голыми руками, Виджей тренированным движением руки быстро вытащил из кобуры пистолет и направил на приближавшегося. Он скорее почувствовал, чем увидел, вороненый пистолет, уже застывший на изготовку в руках у бандита, и первым нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела резким эхом отразился в полукруглом здании телецентра. Нападавший выронил пистолет и схватился за плечо. Решив больше не испытывать судьбу, инспектор, быстро затолкав до смерти напуганную девушку в машину, рванул с места. Джип отчаянно взвизгнул колесами и под перестук клапанов форсируемого двигателя набрал скорость.

— Спасибо вам, — тихо произнесла девушка, которая сидела сзади вся сжавшись, прижав к груди ярко-желтый пластиковый пакет.

Только сейчас, отъехав с километр от места происшествия и мельком взглянув на свою нежданную спутницу, Виджей отметил про себя ее необычайно редкую красоту и сразу понял, что где-то уже видел эту девушку — память на лица у него была профессиональная.

— Что у вас там? — он кивнул, чуть улыбнувшись, на пакет. — Миллион? И почему это вы одна в такое время и в таком месте гуляете? — Виджей посмотрел в зеркало заднего вида — улица была пуста.

— Я вызвала по телефону со стоянки такси и вышла из здания, а вместо такси подъехали эти трое и попытались затолкнуть меня в машину.

— Немудрено. При такой внешности я бы не позволил вам даже днем одной ходить по улице, — сказал Виджей и сразу поймал себя на том, что начинает говорить комплименты.

— Дело совсем не во внешности, — обиженно промолвила девушка. — Вы, как я понимаю, полицейский и должны были бы знать о том, что за таких, как я, просят не меньше миллиона в качестве выкупа и знают, что они его получат без всяких проблем.

— Так вы что, дочь миллионера? — уже серьезно спросил Виджей. — Кстати, куда вас отвезти?

— В Нью-Эдем, пожалуйста. Нет, я не дочь миллионера, а ассистентка Джай-бабы. Работаю в йога-центре.

— Интересное кино, — прошептал себе под нос инспектор.

Минуты две они ехали, не проронив ни слова. Теперь Виджей вспомнил, откуда ему знакома его попутчица: в последнее время программы Джай-бабы шли почти через день, и эта девушка была одной из трех его ассистенток, читавших письма зрителей с вопросами, на которые отвечал Джай-баба. Правда, на экране она выглядела чуть-чуть по-другому: в длинном платье с цветком в темных блестящих волосах и постоянной улыбкой, открывавшей ее красивые, белые, как слоновая кость, зубы.

— А разве вы живете не в самом йога-центре? — спросил Виджей.

— Да, обычно, особенно когда готовим новую программу, я живу в комплексе йога-центра. Но у меня еще есть и городская квартира — там я отдыхаю, а завтра у меня как раз выходной. Или вы думали, что у храмовых девушек нет выходных?

Девушка, как было видно, уже немного оправилась от испуга и была не прочь поговорить со своим спасителем.

— Не понимаю, разве времена служительниц храмов не ушли навсегда в далекое прошлое? — не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался инспектор.

— Вы, как я вижу, совсем не смотрите нашу телевизионную программу, иначе бы знали, что между настоящим, прошлым и будущим только кажущееся различие. Время — что колесо — любой его сегмент стоит одновременно и впереди и позади другого. Так же как нет различия между добром и злом. Вот вам кажется, что, отбив меня у этих бандитов, вы, безусловно, сделали мне добро, хотя, может быть, для меня попасть к ним, уйти из йога-центра было бы гораздо лучше, чем продолжать ту жизнь, которую я веду.

Виджей кое-что знал о храмовых девушках — танцовщицах прошлого, которых в древности называли «девадаси» — «служанки богов». Лет сто назад почти в каждом мало-мальски значительном индуистском храме жили девадаси, в каждодневные обязанности которых входило петь два раза, утром и вечером, песни, прославляющие богов, участвовать во всех многочисленных, иногда следующих один за другим почти без перерыва религиозных праздниках. Они были самыми образованными из женщин своего времени, поскольку только им разрешалось научиться читать, танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, так что без девадаси был когда-то немыслим ни один праздник. Они не только развлекали гостей танцами и пением, но и были отличными собеседницами — именно поэтому в те далекие времена ни один знатный человек на Востоке никогда не посмел бы явиться в гости без нескольких девадаси.

— Сейчас направо, — сказала девушка, когда они подъехали к Нью-Эдему, новому кварталу на юго-западе столицы, построенному для людей зажиточных — о непомерно высоких цепах квартир в его высотных домах-башнях не раз писалось в газетах.

— Кстати, мы с вами до сих пор не познакомились. Меня зовут Амрита. А вас?.

— Инспектор Виджей Фернандес, — коротко ответил инспектор.

— Что же, теперь в числе моих знакомых есть настоящий полицейский инспектор, — чуть задумчиво произнесла девушка. — Вот к тому дому, пожалуйста. Я, наверное, вас очень задержала, сейчас уже почти половила двенадцатого, оторвала вас от семьи. Надеюсь, что ваша жена не будет возмущаться, что вы провели время с храмовой женщиной. — Амрита улыбнулась и посмотрела на инспектора.

— Я живу один. Моя жена погибла три года назад в автомобильной катастрофе. — Виджей сам не понял, зачем он сказал об этом почти незнакомой девушке. Обычно он старался никогда не касаться этой темы — слишком тяжело пережил он гибель жены.

Они несколько минут ехали молча, наконец машина остановилась у ярко освещенного подъезда дома.

— Прошу вас, — как бы извиняясь за бестактность, произнесла девушка, — зайдите ко мне на пять минут. Я хоть чаем вас угощу.

— Ну, если только на пять минут, чтобы согреться. — Этого Виджей уже совсем никак от себя не ожидал, тем более что дома его ждал уже, наверное, изрядно переволновавшийся Агарвал.

Они вышли из машины, прошли в подъезд, поднялись на лифте на десятый этаж. Квартира Амриты была небольшая, трехкомнатная, но хорошо, по-европейски обставленная. Усадив инспектора в кресло и включив телевизор, Амрита быстро ушла на кухню готовить чай. По телевизору шли последние кадры какого-то индийского боевика, затем на экране появилась заставка «ночных новостей».

— Среди основных новостей этого часа, — начал ведущий, — принятие правительством всех основных условий займа Всемирного клуба, волнения на заводе корпорации «Биохим» в Асике.

Инспектор прильнул к экрану телевизора. Он понимал, что решение принять условия займа Всемирного клуба говорит о многом. Во-первых, это подтверждает уже давно ходившие слухи о том, что президент намерен коренным образом изменить политику страны. В правительство вошли люди, всегда считавшие, что развитие государственного сектора экономики лишь вынужденная мера и что по мере укрепления экономического потенциала страны все больший простор для своего развития должно получать частное предпринимательство.

Были сняты, многие ограничения на деятельность частных, в первую очередь крупнейших, компаний в стратегически важных отраслях — металлургии, электроэнергетике, нефтяной и угольной промышленности, тяжелом и транспортном машиностроении. Начали все сильнее раздаваться призывы постепенно денационализировать государственный сектор экономики путем распродажи частному бизнесу акций государственных предприятий. Но все это делалось под предлогом необходимости повысить эффективность и рентабельность экономики, учитывать те объективные тенденции, которые действуют в мировом хозяйстве.

Правда, правительство, надо отдать ему должное, не бросилось сразу же распродавать государственные предприятия, а проводило политику поэтапной приватизации государственного сектора. То есть оно усиливало роль частного бизнеса в экономике постепенно, как бы исподволь, продолжая при этом постоянно, по любому случаю заявлять о своей приверженности продолжению политики строительства «общества социалистического образца». От этого лозунга за три с половиной десятилетия с момента его провозглашения «отцами нации» в парламенте страны остались одни воспоминания, но публично отказаться от популярного в народе лозунга, да еще накануне предстоящих внеочередных президентских выборов, правящая партия не решалась.

Виджею никогда не нравился этот президент, хотя говорил он складно, любил поиграть на национальных чувствах простых людей, да и народ его не очень жаловал. На Востоке не любят, когда совсем еще зеленая молодежь командует старшими, а здесь средний возраст членов правительства, несмотря на то что по настоянию президента в него был введен целый ряд его молодых сторонников, многие из которых учились или дружили ранее с президентом, почти в два раза выше возраста президента. Тогда, четыре года назад, он добился победы на выборах лишь потому, что последними словами его умирающего отца — первого президента страны, активно готовившего сына, как небезосновательно утверждали злые языки, себе на замену несколько лет, были: «Если мой сын станет президентом, всем будет хорошо». Эти слова стали лозунгом на выборах, и он тогда победил, несмотря ни на что — столь велик был авторитет отца в народе, что никто из правящей партии не посмел выставить другую кандидатуру.

Но сразу после выборов в правящей партии начались, что называется, «разброд и шатание», и позиции президента с каждым днем становились все слабее. Они еще более ослабли в последние месяцы, когда экономическое положение страны резко обострилось в связи с неурожаем, усилились выступления различных сепаратистских движений в ряде провинций страны, требовавших кто большей автономии, а кто и образования независимого государства. В этих условиях президент сделал, как утверждала левая печать, свой окончательный выбор — пошел на союз с крупным частным капиталом, раздавая ему одну льготу за другой. Он расширил контакты с Западом, резко увеличил допустимый предел зарубежных коммерческих займов и, как логичное завершение, — принял условия займа Всемирного клуба.

Президент стоял перед дилеммой: или взять на себя перед самыми выборами ответственность за то, что страна за четыре года его правления подошла вплотную к финансовому краху, и ограничить рост монополий, или принять условия займа, выполнение которых повлечет новый неминуемый рост цен на продукты первой необходимости, урезание и так недостаточных расходов на социальные нужды, заставить денационализировать целый ряд крупных государственных промышленных предприятий. В течение нескольких месяцев страна ждала, что выберет президент, и он, почти не колеблясь, выбрал второе.

«Теперь, — подумал Виджей, — начнутся демонстрации, беспорядки, аресты. Куда это приведет страну — трудно даже предположить».

— А вот и чай. Что такое там передали, что погрузило вас в такую задумчивость? Все завтрашние и последующие новости я знаю наперед. Скоро, кстати, все только и будут говорить о новом напитке «Джай-тоник», способном успокоить сразу миллионы, создать у людей отличное настроение или ввергнуть их в глубокую печаль. И знаете, кто изобрел этот чудо-напиток? Наш Джай-баба, поэтому он и назван в его честь. У нас в йога-центре даже специальный испытательный отдел создан совместно с корпорацией «Биохим (Азия)» по изучению влияния напитка на психику человека. Правда, то, что я вам говорю, — новость послезавтрашняя и потому пока очень секретная.

Инспектор не спеша выпил принесенный Амритой крепко сваренный чай, поставил чашку на стол, встал с кресла.

— Извините, Амрита, мне пора идти — у меня еще одна деловая встреча назначена на сегодня, — сказал он, как бы извиняясь.

— И конечно, с какой-нибудь хорошенькой девушкой, не так ли, инспектор? — продолжила шутливым тоном Амрита.

— К сожалению, сейчас у меня на это времени совсем не хватает. К тому же не каждый день приходится знакомиться с красивыми девадаси, даже таким способом, как сегодня.

— Хорошо, сегодня я вас отпускаю. Но вы обещайте, что в ближайшее время обязательно приедете ко мне в гости — я не привыкла быть неблагодарной, и, кроме того, вы мне понравились. Дайте мне ваш телефон, я сама вам позвоню, — Амрита сказала последнюю фразу почти командирским тоном.

Виджей, несколько смутившись и даже слегка покраснев, что с ним случалось крайне редко, вынул авторучку и написал на протянутом Амритой блокноте все свои координаты. Затем молча еще раз отдал честь и направился к выходу.

— Ждите на днях моего звонка, и, могу вас уверить, не пожалеете, если придете. Я же все-таки девадаси, — сказала на прощание Амрита.

В каком-то смущенном и в то же время приподнятом настроении инспектор спустился вниз, сел в машину и выехал на улицу. Жизнь в последнее время редко делала ему что-нибудь приятное, а эта девушка Виджею очень понравилась, и перспектива вновь увидеться с ней поднимала настроение.

— Видимо, природа берет свое, а бог Кама наконец решил наградить меня за мое воздержание и хорошее поведение, — подумал Виджей, и улыбка вновь появилась на его лице.

Затем мысли о предстоящей встрече с Агарвалом, который уже давно ждет его, оттеснили куда-то все остальное. Инспектор прибавил скорость и через четверть часа подъехал к своему кварталу Старого города.

 

Глава восьмая

СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ

#img_12.jpeg

Вилли Смит открыл глаза. На улице было темно — до восхода оставался еще час. Обычно распорядок для у банкира был неизменным и точно выверенным за годы жизни на Востоке: сначала небольшая дыхательная зарядка на лужайке, потом получасовая прогулка быстрым шагом вокруг квартала, затем душ, легкий завтрак и просмотр почты, а в восемь тридцать он уже уезжал в банк.

Сегодня впервые за многие годы банкир нарушил этот распорядок и, проснувшись, остался лежать в постели. Надо было собраться с мыслями, обдумать то, что произошло за последние дни. Дела в банке шли неважно, и вся надежда на их улучшение была связана с реализацией планов «Биохима» по производству «сомы». Но больше всего сейчас его волновали два вопроса: что удалось выяснить Бенджамину в Анандпуре и как в связи с этим жить дальше? То, что Бенджамину стало что-то известно, он понял сразу после возвращения того из «логова предков», как они между собой называли полузаброшенный особняк в трех часах езды от столицы. Вилли давно хотел его продать. В нем 30 лет уже никто не жил, кроме старого слуги, которому можно было оставить флигель и поручить продолжать ухаживать за семейным кладбищем. Но на это требовалось согласие Бенджамина. Вилли запомнил пронзительный взгляд Бенджамина, которого он встретил у ворот дома в день его возвращения. Трудно было понять, чего в этом взгляде было больше — презрения, ненависти или сожаления. Вилли в то утро быстро влез в машину и уехал в банк.

На послезавтра назначены похороны Бенджамина. Ехать туда, конечно, нельзя — но как объяснить свое отсутствие на похоронах брата? Надо что-то придумать. Вчера совершенно неожиданно отыскалось завещание Бенджамина, которое он, как оказалось, составил за два дня до гибели и передал своему нотариусу. По нему наследниками объявлялись все кто попало — и этот журналист, и певичка из кабаре, и его приятельница в Лондоне, и слуга дома в Анандпуре, и старик викарий. Словом, все, кроме него, Вилли. Хорошо еще, что сейчас из-за всех этих политических дел, связанных с выборами и займом Всемирного клуба, газетам не до семейных скандалов, а то бы точно можно было попасть на первые полосы.

Мысли банкира вновь вернулись к делам. Вот уже второй месяц над «Ориент бэнк» маячит могущественная тень банковского синдиката, принадлежащего «Кэпитал корпорейшн», решившего прибрать к рукам семейное детище Смитов. Синдикатом уже скуплены почти все долги «Ориент бэнк», и одна надежда осталась на акции «Биохима», которые в случае удачи с проектом «Сома» могут оказаться для банка спасительной соломинкой. В случае же если проект постигнет неудача, с банком придется распрощаться, а следовательно, надо будет уезжать в Европу. Но туда ему дорога заказана — его бывшая жена Мэри, которой он в минуту дурацкой откровенности, будучи навеселе, поведал то, о чем даже сам старался не вспоминать, перед отъездом в Лондон поклялась, что, как только он ступит на землю Европы, она сразу же сообщит обо всем в газеты. Так что если ехать, то либо в Америку, либо в Австралию.

На всякий случай Вилли уже перевел часть своих сбережений из страны, теперь надо будет еще продать дом в Анандпуре да этот особняк, и денег хватит на безбедное существование где-нибудь в Австралии. Конечно, Вилли ожидал получить еще хотя бы половину состояния, оставленного Бенджамином, но судьбу, видно, не проведешь. За все когда-то приходится расплачиваться. Настроение у Вилли было явно минорное. К тому же сегодня банкиру приснился опять дурацкий кошмар, повторявшийся в последнее время все чаще, особенно длинными зимними ночами, — он видел и даже физически ощущал, как детская рука схватила его и тянет с собой в кипящую пучину горной реки, а рядом сидит в инвалидной коляске и смеется отец. Раньше в самый последний момент банкиру удавалось оторвать от себя эту руку, а сегодня он вместе с мальчиком летел вниз, ощущая неотвратимость гибели.

Встав наконец с постели, он долго стоял под душем, стараясь отогнать прочь невеселые предчувствия, потом закутался в теплый махровый халат, сел в кресло. Слуга принес чай, утренние газеты. Банкир знал, что сегодня газеты будут обсуждать одно и то же — принятие правительством условий займа Всемирного клуба. Он открыл «Экспресс», просмотрел передовую, комментарии и внутренне очень удивился — обычно газета Вардана камня на камне не оставляла от всяких правительственных инициатив, за что и снискала себе немалую популярность, а здесь что ни статья, то какой-то панегирик в адрес президента.

«Что происходит в этой стране? Наверное, нам, европейцам, так никогда и не понять азиатов», — подумал Смит, перелистал газету и открыл страницу с биржевыми котировками акций.

Экономическое положите в стране продолжало ухудшаться, о чем беспристрастно свидетельствовали столбцы цифр — курс акций на бирже в целом за вчерашний день вновь упал почти на 12 пунктов. Банкир отыскал глазами строчку, где был помещен курс акций «Биохим (Азия)», и даже присвистнул — он снизился на 16,5 пункта. «Надо покупать, и как можно больше, ведь на них можно сделать целое состояние и удержаться в кресле директора «Ориент бэнк», — и начал лихорадочно размышлять, где взять денег. — Следует сегодня же заложить этот дом и взять деньги по закладной под особняк в Анандпуре». Он посмотрел на часы, они показывали без четверти восемь. Отложив газету, Смит встал, прошел из кабинета в спальню, надел костюм, белую рубашку и черный галстук. Настроения такой наряд явно не поднимает, но мысли банкира уже были полностью поглощены тем, как можно быстрее купить акции «Биохим (Азия)». Биржа открывалась в десять часов утра, и поэтому Смит позвонил своему маклеру домой.

— Я вам не советую этого делать, — начал отговаривать его маклер. — Акции «Биохим (Азия)» будут и дальше падать, есть информация из надежных источников о том, что планируют национализировать завод в Асике, и тогда вы потеряете почти все ваши деньги.

— Хорошо. Я перезвоню вам после обеда. — Банкир положил телефонную трубку и сразу же вновь ее поднял — вспомнил, что обещал вчера позвонить Маршаллу. Тот был еще дома.

— Доброе утро, Джозеф. Я готов с тобой встретиться ровно в девять. Приезжай ко мне в офис, думаю, там нам будет удобно разговаривать. До встречи.

Еще через пару минут банкир спустился вниз, у ворот его уже ждал «мерседес». Садясь в машину, Смит заметил стоявшего сбоку у ворот отшельника с начищенной медной миской в руках, закутанного в длинную оранжевую накидку так, что был виден только нос. «Где-то я уже его видел», — подумал банкир, захлопнув дверцу машины и отдав шоферу жестом распоряжение трогать.

Машина набрала скорость и уже через десять минут доставила Смита к зданию, где размещался «Ориент бэнк». В приемной его встретил секретарь.

— Вам срочный пакет из «Кэпитал корпорейшн», сэр, — сказал он, протягивая Смиту голубой чуть больше обычного почтового продолговатый пакет. В левом верхнем углу конверта было написано: «Только для глаз получателя».

— Когда принесли? — спросил Смит, как будто это было для него очень важно.

— Минут десять назад, сэр.

Смит вошел в кабинет и сразу же, не проходя за свой стол, распечатал голубой конверт. На официальном бланке «Кэпитал корпорейшн» весьма любезно, но настойчиво ему предлагалось до конца года погасить имеющуюся у «Ориент бэнк» задолженность или в противном случае передать «Кэпитал корпорейшн» в счет этой задолженности контрольный пакет акций банка. Смит еще раз перечитал написанное, бросил письмо на стол, плюхнулся в кресло. Теперь все зависело от успеха его операции с акциями «Биохим (Азия)».

— К вам господин Маршалл, сэр, — раздалось в динамике селектора связи, и почти сразу же на пороге кабинета возникла долговязая фигура американца.

Маршалл тоже еще со вчерашнего дня хотел увидеть Смита по неотложному для него делу и поэтому с раннего утра с нетерпением ждал звонка банкира. Американец, собираясь на встречу в «Ориент бэнк», почему-то вспомнил, как не понравился ему этот коротышка-англичанин тогда, почти три года назад, когда они встретились впервые. Но потом они раз за разом становились все ближе, а когда, у них появились общие деловые интересы, они стали встречаться довольно часто, иногда почти каждую неделю. Правда, Лилиан, жена Маршалла, так и не смогла привыкнуть к Вилли. По ее словам, ей постоянно казалось, что в банкире есть что-то такое, что ее отталкивает, хотя она точно не могла сформулировать, что именно.

Поэтому чаще всего Маршалл и Смит встречались либо у Смита, либо на нейтральной почве — дипломатических приемах, которые терпеть не могла Лилиан, либо в клубе. Иногда они, когда нужно было срочно обсудить дела, приезжали друг к другу в офис на «рабочий ленч». Дело, по которому Маршалл хотел как можно быстрей видеть Смита, действительно не терпело отлагательств. Правительство наконец-то приняло условия займа Всемирного клуба. Кто бы знал, как пришлось потрудиться Маршаллу, скольких высокопоставленных лиц пришлось ублажить, и чего все это стоило. Но дело не шло до тех пор, пока Вардан не подключил в дело Джай-бабу. Не зря Маршалл старался всегда уважительно относиться к этому шарлатану. Теперь настала очередь Джай-бабы помочь ему, а заодно и оплатить свой долг Всемирному клубу.

Маршалл знал, что этот мистик каким-то неведомым путем стал близок к молодому президенту. Поговаривали, что тот не делает в последнее время ни одного шага без совета Джай-бабы. Приехав несколько недель назад без приглашения и даже предварительного предупреждения в йога-центр, Маршалл прямо, без обиняков спросил у Джай-бабы, сколько надо, чтобы президент согласился с условиями займа Всемирного клуба. Через два дня тот, посетив в очередной раз президентский дворец, ответил: перевести 2 миллиона долларов на секретный счет в швейцарском банке. Маршалл запросил руководство Всемирного клуба, и через три дня пришел ответ — «согласиться». Маршалл вновь встретился с Джай-бабой в йога-центре, на этот раз по его приглашению. Результат этой встречи не заставил себя ждать. Уже через два дня правительство страны объявило о своем согласии принять условия займа Всемирного клуба. Правда, два министра в знак протеста все же вышли из состава кабинета, оппозиция подняла шум в парламенте, но дело уже было сделано, и отступать президенту и правительству было некуда.

Вчера от Оливера Крафта, своего университетского приятеля, который теперь занимал пост одного из вице-президентов «Капитал корпорейшн», Маршалл получил информацию о принятом недавно решении прибрать к рукам «Ориент бэнк» и сделать это не позже, чем через две недели. Маршалл знал, что «Кэпитал корпорейшн» все активнее расширяет свою деятельность, в частности купила большой пакет акций «Биохима». О том, что дела «Ориент бэнк» в последнее время идут неважно, было достаточно широко известно, и эта новость не была для Маршалла неожиданной. То, что заставило американца поздно ночью добиваться встречи со Смитом, касалось совсем другого — Крафт имел специальное поручение руководства корпорации провести с ним переговоры об участии «Кэпитал корпорейшн» в операциях, связанных с предоставлением стране займа Всемирного клуба. Принятие этого предложения сулило Маршаллу большие деньги. Но он прекрасно знал, чем эти деньги пахнут, так как вовремя затребовал из Вашингтона и хорошо изучил досье на «Кэпитал корпорейшн».

Маршалл понял — если в дело вмешивается «Кэпитал корпорейшн», то это не случайно. Значит, ей удалось установить свой контроль над кем-то в руководстве Всемирного клуба, и противостоять корпорации в осуществлении намеченных ею планов просто невозможно, а служить этой мафии Маршалл считал крайне опасным.

Именно поэтому еще вчера он направил в Вашингтон заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности по состоянию здоровья. Теперь надо уладить свои дела с «Ориент бэнк», дабы корпорация, захватив банк, не смогла шантажировать его. Но как перевести средства с его анонимного счета за рубеж? Учитывая, что речь идет не об одном миллионе анн, необходимо получить специальное разрешение Национального банка, для чего потребуется рассекретить имя владельца счета. Получается какой-то замкнутый круг — и оставлять деньги в «Ориент бэнк» нельзя и перевести их за рубеж тоже невозможно. Для того чтобы найти какой-то выход, Маршалл и решил срочно встретиться с Вилли Смитом, но тот опередил американца и позвонил первым.

При встрече с Маршаллом Вилли Смит всегда невольно испытывал чувство давно прошедших юношеских лет, когда он очень переживал за свой небольшой рост. Маршалл, вероятно, тоже понимал неловкость положения и старался чуть пригнуться и подальше вытянуть руку для приветствия, а затем побыстрее сесть в кресло. Отношения между ними, как и принято между англосаксонцами, базировались на солидном деловом фундаменте: часть средств Всемирного клуба временно — до их востребования правительством стран региона — содержалась на беспроцентном счете в «Ориент бэнк». Добиться этого было очень непросто. Маршаллу, которому в свое время поправилась эта идея Смита, пришлось потратить немало усилий и средств на получение разрешения от руководства Всемирного клуба держать средства на таком счете именно в «Ориент бэнк». В знак благодарности «Ориент бэнк» перечислял на особый закрытый счет Маршалла в этом банке «технический процент» от тех средств, которые переводились клубом в «Ориент бэнк». Учитывая, что в среднем остаток средств на указанном счете составлял кругленькую сумму — в этом году она превысила 20 миллионов долларов, или почти 300 миллионов анн, счет Маршалла изрядно пополнялся. Правда, по договоренности с владельцем счета Вилли Смит каждый год снимал несколько десятков тысяч анн для оплаты «услуг» финансовых ревизоров, закрывавших глаза на подобные, в целом нелегальные операции.

— Возникли некоторые трудности с финансовой ревизией, и я хотел бы с вами посоветоваться. — Они сели в кресла напротив друг друга. — К сожалению, нашего хорошего знакомого, с помощью которого мы могли все это время избегать всяких неприятностей, на прошлой неделе арестовали. Думаю, что на нас этот арест прямо не отразится — ему невыгодно рассказывать о наших связях с ним. Но хотя бы на время придется прекратить перевод средств на ваш счет. А лучше будет, если мы его временно ликвидируем.

Смит понимал, что сейчас надо как можно больше сгустить краски, чтобы Маршалл не колебался, а действовал в нужном ему направлении. Он также знал, что у американца неминуемо возникнут большие трудности с переводом за рубеж накопившихся у него на счете немалых средств, а это было Смиту как раз на руку.

— У меня есть к вам выгодное деловое предложение, — продолжил банкир, обращаясь к Маршаллу. — Вы, конечно, заинтересованы, чтобы деньги с вашего счета были помещены в надежное прибыльное дело, и поэтому считаю целесообразным, учитывая все нюансы нынешней ситуации, предложить вам вложить хотя бы часть средств в акции «Биохим (Азия)». Как только начнется производство «сомы», их курс, как ракета, устремится ввысь, и вы получите за короткое время целое состояние. Я уже вложил в это дело кучу денег и думаю, что не прогадаю.

Смит, как опытный финансист, знал, что, если Маршалл инвестирует даже половину средств со своего счета в «Ориент бэнк» в акции «Биохим (Азия)», падение их курса приостановится, а именно это нужно сейчас, перед тем как завод в Асике начнет отгружать продукцию, чтобы не дать правительству оснований оправдать возможность национализации этого предприятия.

— Что ж, думаю, ваше предложение не лишено привлекательности и в создавшихся условиях может действительно явиться единственным разумным выходом. Но давайте еще раз поговорим с Мюллером, узнаем, как идут дела на самом заводе. Ведь газеты пишут всякую ерунду о беспорядках там, даже о планах возможной национализации завода — надо подстраховаться.

Маршалл был доволен, что Смит сам предложил ему избавиться от денег на спецсчете в «Ориент бэнк», хотя, очевидно, по своим соображениям.

— Я тоже об этом думал, хотел еще вчера с ним встретиться, но он, кажется, был в своем далеко не лучшем состоянии и даже не мог подойти к телефону. Надеюсь, сейчас он уже принял спасительную дозу и может с нами нормально разговаривать. — Смит встал с кресла, подошел к столу, нажал кнопку селекторной связи. — Срочно свяжите меня с господином Мюллером.

В кабинете воцарилась тишина, которую через минуту-две нарушил мелодичный звук сигнала селектора:

— Сэр, господин Мюллер у телефона.

Смит схватил трубку стоявшего рядом телефона.

— Привет, Ганс. Рад слышать твой голос. Надеюсь, ты в курсе всех происходящих на заводе в Асике событий? Вот и хорошо. Знаешь, мы с Маршаллом хотели бы нанести тебе дружеский визит. Да, сегодня, и как можно раньше. Хорошо, через полчаса будем. — Смит вопросительно посмотрел на Маршалла, тот кивнул несколько раз головой в знак согласия. — Может быть, даже раньше — мы сейчас выезжаем из моего офиса. До встречи.

Банкир положил телефонную трубку, снова подошел к Маршаллу, сел в кресло.

— Думаю, наше сообщение подействует на Мюллера лучше порции двойного виски. Только, конечно, мы не будем раскрывать ему наших маленьких секретов, не так ли?

Маршалл чуть улыбнулся и кивнул в знак согласия.

— Безусловно. Пусть думает, что эти инвестиции — наша дружеская помощь ему в трудную минуту.

Они встали, спустились вниз на улицу, сели в «мерседес» Смита и минут через двадцать, пробравшись сквозь пробку в центре столицы, подъехали к резиденции Мюллера.

Всю дорогу они не проронили ни слова, даже когда пикеты демонстрантов с плакатами против принятия условий займа Всемирного клуба остановили и минут десять не давали проехать их автомашине. Они лишь обменялись многозначительными взглядами, означавшими, что то дело, по которому они сейчас едут к немцу, требует незамедлительного решения.

У виллы Мюллера стоял полицейский пост, а чуть в стороне от него, прямо напротив ворот, была разбита палатка, вся обвешанная лозунгами, которые свидетельствовали, что эхо волнений на заводе в Асике уже докатилось до столицы. Полицейский, завидев приближающийся «мерседес», отодвинул в сторону заградительный барьер и пропустил машину к воротам, которые уже бросились открывать сразу двое слуг.

— Мюллер-сааб вас ждет, — согнувшись в почтительном поклоне, произнес один из слуг, когда машина въехала во двор и из нее вышли Смит и Маршалл.

Мюллеру была не совсем понятна необходимость такой вот экстренной встречи. Проблемы, которые, как он догадывался, могли беспокоить его друзей, были так далеко от того, что сейчас занимало его мысли. Нет, он не думал о том, что творится на заводе в Асике и какие меры надо принять, чтобы акции «Биохим (Азия)», продававшиеся уже ниже номинала, стали вновь пользоваться высокой репутацией на бирже. Все это было где-то там, далеко, в какой-то другой жизни. Голова еще раскалывалась от той солидной дозы виски, что была выпита вчера, но тем не менее он все более осознавал слова, сказанные ему доктором.

Мюллер уже давно чувствовал какое-то общее физическое недомогание, иногда наступали моменты такой слабости, что он с трудом доходил до кресла или дивана. Местные врачи ничего особенного у него не находили. В последние же недели по ночам его стали мучить какие-то боли в груди. Пришлось начать делать успокоительные уколы, но сейчас и они мало чем помогали. Его домашний доктор посоветовал воспользоваться тем, что на международном медицинском конгрессе, проходившем в столице в начале месяца, присутствовали два швейцарских профессора, у которых он когда-то учился, и организовал Мюллеру своеобразный консилиум. Мюллер согласился вновь пройти тщательное обследование, но с непременным условием, что ему будут сообщены полностью все результаты и диагноз профессоров.

Врачи выполнили данное ему обещание, хотя старались максимально использовать не говорящие обычно ничего пациенту латинские фразы. Но Мюллер тем не менее все понял — жить ему осталось максимум год-полтора, и то при условии, если он немедленно ляжет в госпиталь, где врачи сделают так, что он не будет до конца своих дней чувствовать боли. В противном случае эта боль будет с каждым днем нарастать, и единственное, что может ее лишь немного смягчить, — это морфий или другие наркотики. Мюллер категорически отказался ехать в Швейцарию, превращаться, по его словам, в «комнатное растение в горшочке». А что касается наркотиков, то достать их в любом количестве было для него не проблема, так как последние полтора года, выполняя задание своего старшего брата — президента «Биохима», он был связан с международной торговлей этим зельем, которое под видом сырья для изготовления лекарств переправлялось в Западную Европу на склады специально созданной для этого дочерней расфасовочной фирмы. Именно по этим каналам были установлены тесные связи «Биохима» с «Кэпитал корпорейшн». Но сам Мюллер никогда не дотрагивался до этого «зелья ада» и брезгливо относился к наркотикам. Вот и сейчас для него было гораздо приятнее оглушить себя бутылкой-другой шотландского виски, чем получить укол морфия или нюхать кокаин. В случае же если жить будет совсем тяжко, под рукой всегда есть револьвер.

После того как Мюллер узнал диагноз своей болезни, все дела ушли куда-то в сторону. Он, конечно, понимал, что надо принимать какие-то меры, чтобы восстановить нормальную работу в Асике, где уже подготовлен к пуску цех по производству «сомы» — осталось только заложить в компьютер АСУ дискету с программой, и акции «Биохим (Азия)» взлетят ввысь, но Мюллеру все больше не нравилась эта затея с «сомой». Хотя брат (он, кстати, должен сегодня вечером вновь прилететь в столицу) всегда говорил, что «сома» — это тот подарок, который тысячелетия ждало человечество, погрязшее в постоянных распрях, войнах, зависти и губительных страстях. Мюллер не понимал, что же тогда останется человеку и не превратится ли он в такое же домашнее растение, которое хотят сделать из него самого женевские профессора? Именно этот вопрос, всегда где-то подспудно висевший у него на совести, Мюллер и решил еще вчера выяснить окончательно. Он знал, что в йога-центре у этого лохмача-кудесника ведутся какие-то опыты, с помощью которых изучают использование «сомы» на людях, но о результатах экспериментов ничего конкретного ему не было известно. Очевидно, послезавтра на заседании Общества наследников Ост-Индских компаний, которое на этот раз решено почему-то провести в международном храме медитации в трех часах езды от столицы, все и прояснится.

Его раздумья прервал приезд Смита и Маршалла. Мюллер из окна спальни увидел, как подъехал знакомый ему серый «мерседес», как открылись ворота, пропуская машину во двор. Он решил не переодеваться и выйти, как есть — в стеганом домашнем халате, да и времени переодеваться не было — гости уже вошли в дом и ждали его внизу в гостиной.

Увидев появившегося в дверях гостиной Мюллера в домашнем халате и тапочках, Смит и Маршалл обменялись недоуменными взглядами. Им было, конечно, известно, что их немецкий приятель очень часто закладывает лишнее, но встречать в таком виде гостей — это что-то новое. Они ждали, что Мюллер сейчас извинится за свой нелепый вид, но тот как ни в чем не бывало, поздоровавшись, плюхнулся в кресло, даже забыв предложить своим гостям сесть. Те, еще раз многозначительно переглянувшись, без приглашения сели рядом на диван.

— Дорогой Ганс, — начал Смит, — времени у нас у обоих сейчас в обрез, да, думаем, что и тебе некогда с нами рассиживаться, поэтому — сразу к делу. Нам стало известно, что «Биохим (Азия)» столкнулась с серьезными трудностями и курс ее акций стремительно падает. — Смит заметил, что Мюллер слушает как-то безучастно. Он откашлялся и продолжил: — Поэтому мы считаем необходимым поддержать тебя и твою компанию, которая, как мы знаем, стоит на пороге важного события — начала выпуска этого чудодейственного бальзама — «сомы». Мы купим акций «Биохим (Азия)» на десять миллионов анн каждый. Но перед этим хотели бы из первых рук получить от тебя информацию о состоянии дел на заводе в Асике и о том, как будут развиваться события дальше.

«Ах, вот зачем вы, мои друзья, пожаловали так спешно ко мне. Почуяли, где жареным пахнет, и решили отхватить себе солидный кусок? Ну что ж, из того, что есть, вы не самые плохие ребята, так веселитесь, пока есть желание и возможность», — подумал Мюллер, а вслух сказал:

— Вы все правильно рассчитали и можете спокойно делать, что задумали, наша компания не подведет. Думаю, что сразу после рождества новый цех начнет выдавать продукцию. Вот все, что я могу вам сказать. Не знаю, правда, нужна ли такая продукция людям, но это я постараюсь выяснить в ближайшее время.

В дверях гостиной показался слуга с подносом.

— Нет, нет, — увидя его, сказал Смит, — мы сейчас уже уходим.

— Ганс, ты можешь гарантировать успех операции «Сома»? — спросил до того хранивший молчание Маршалл. — Ведь ты сам понимаешь — деньги мы вкладываем немалые и хотели бы во всяком случае их не потерять.

— Гарантировать я ничего не могу, но знаю, что к успехе этой операции заинтересованы не только вы. Поэтому думаю, что ваши акции принесут немалые прибыли уже в ближайшее время. А что до слухов о национализации, то не обращайте на них внимания, — ответил Мюллер.

Смит встал, за ним поднялся и Маршалл. Мюллер еще несколько мгновений задержался, сидя в кресле, затем тоже резко поднялся, протянул по очереди руку каждому из гостей.

— Надеюсь, что мы с вами встретимся в Анандпуре.

Смит и Маршалл одновременно закивали головами.

Проводив гостей, Мюллер вновь поднялся наверх, зашел в кабинет, сел за стол в рабочее кресло. «Интересно, — подумал он, — ни один из нас за эти дни даже словом не обмолвился о том, кто же убил Бенджамина. А ведь сделал это кто-то из близко знавших его, во всяком случае кто-то из Общества наследников Ост-Индских компаний». Он достал из ящика стола начатую бутылку виски и стакан, налил и, не разбавляя, выпил.

Зазвонил телефон. По пронзительному длинному звонку Мюллер определил — междугородний. Звонил Генрих из Гамбурга. Он сообщил, что через час вылетает и вечером будет уже у него. Мюллер посмотрел на бутылку, налил еще полстакана, залпом выпил и спрятал бутылку в стол — напиться он успеет ночью, после того как встретит брата. «Хорош брат, — усмехнулся про себя Мюллер, — при случае прикончит, и рука не дрогнет. Не дай бог узнает о том, что сказали врачи, — вмиг упрячет в клинику».

Генрих очень напоминал ему покойного отца — такой же властолюбивый, уверенный в себе. Брата постоянно в последнее время окружали какие-то подозрительные люди. Он стал часто ездить в Южную Африку, Латинскую Америку, страны «золотого треугольника», завел контакты с самыми отвратительными диктаторами в Черной Африке, исламскими фанатиками. По сути он же, Генрих, руководил в последние месяцы подготовкой к пуску опытного цеха на заводе в Асике, а Ганс лишь исполнял, притом без особого рвения, его поручения, не вдаваясь в подробности тех планов, которые задумал Генрих вместе со своими друзьями.

Все началось лет двадцать назад. До этого все считали, что секрет изготовления основной компоновки «сомы», с таким трудом добытый отцом Мюллера где-то здесь, на Востоке, был безвозвратно потерян. Но каким-то путем «Биохиму» вновь удалось его заполучить, как понял в свое время Ганс Мюллер, не без участия Джай-бабы. Это он раздобыл древнюю табличку с зашифрованной на ней формулой изготовления «сомы». Правда, сначала никто не мог расшифровать письмена, выбитые на дощечке, сделанной из неизвестного материала. Пришлось для этого подключить суперкомпьютер, который тоже трудился почти три месяца, прежде чем выдал свой результат. Теперь расшифрованная формула переведена на язык компьютера и дискета с ее записью хранится в главном сейфе «Ориент бэнк», шифр замка которого не известен по отдельности никому. Джай-баба, Браун из «Кэпитал корпорейшн» и он знают каждый по четыре цифры кода и только вместе могут открыть замок. Древняя же табличка хранится у Джай-бабы, который, как говорят, с ней ни на минуту не расстается и везде возит ее с собой.

Мюллер переоделся, поднялся к себе в кабинет и начал перебирать бумаги. У него уже стало привычкой брать работу на дом, чтобы в спокойной обстановке, потягивая из стакана виски, просмотреть письма и счета. Судя по поступившим вчера документам, «Кэпитал корпорейшн» проявляет все большую заинтересованность к делам его компании. Мюллер знал, что Генрих уже давно дружит с двумя руководителями этой корпорации, а просто так его старший брат и шага не сделает, тем более не заведет дружбу с каким-то «латиносом».

— К вам господин Вардан, шеф, — раздался в дверях голос дворецкого.

Мюллер бросил взгляд на настольный календарь — нет, они сегодня не договаривались о встрече, и тем более здесь, дома.

«Тоже, наверное, решил сделать бизнес на «соме»», — подумал он, а вслух произнес: — Пусть войдет.

Мюллер не особо жаловал этого газетного магната — уж очень он был скользкий — всегда с приторной улыбкой на лице и колючими темно-карими бегающими глазками.

— Добрый день, господин Мюллер. — Вардан как бы частями вкатывался неторопливой мягкой походкой в кабинет — сначала появились его руки, сложенные лодочкой на огромном животе, затем плечи и только потом слегка откинутая назад голова.

Мюллер тоже не спеша вышел из-за стола, и они сошлись где-то посредине, между дверью и письменным столом, повиснув друг у друга на плечах. Закончив эту уже порядком поднадоевшую Мюллеру, но принятую и местных кругах процедуру приветствий «старых друзей», они сели в кресла у камина. Но здесь, к удивлению Мюллера, Вардан не стал, как обычно, интересоваться его здоровьем, долго и занудно спрашивать о всяких житейских мелочах, а сразу перешел к делу, по которому он, говоря его словами, «решился побеспокоить столь занятого человека».

Вардану беседа с этим вконец спившимся немцем тоже была не совсем приятна. Он, выходец из высокой касты брахман, питал к иностранцам как к людям, стоящим вне касты, то есть фактически неприкасаемым, чувство, граничившее с отвращением. Его дед, родоначальник нынешней могущественной семейной династии Варданов, наверняка не опустился бы до того, чтобы идти в дом иностранца. Но если это и произошло бы, то он в течение недели подвергал бы себя очищению от скверны, в том числе пил «панчгавию» — специальную смесь из молока, творога, топленого масла, помета и мочи коровы. Но времена меняются, и по воле судьбы Вардану приходилось часто не только встречаться с иноземцами, но и сидеть с ними за одним столом. Правда, в таких случаях он вспоминал, что их дальний предок, один из приближенных могущественного правителя всей Бенгалии, тоже в свое время был вынужден общаться с иноверцами — купцами английской Ост-Индской компании. И именно в результате этого общения он накопил то огромное состояние, которое позволило затем внуку построить в начале этого века первый в стране металлургический завод, давший начало основанию промышленной группы семейства Вардан.

Сейчас три брата Вардан — Йогендра, Рама и он, Теофил, — возглавляют одну из крупнейших монополистических групп в стране, контролирующую почти четверть выплавки стали, производства станков, выпуска газетной бумаги. Ему, как самому младшему из трех братьев и к тому же наиболее образованному, доверили печатное дело. Теперь на газетной бумаге, выпускаемой фабриками Варданов, печатается ежедневная газета «Экспресс», два иллюстрированных еженедельника и один ежемесячный журнал. Все эти издания контролирует их официальный издатель — Вардан. Нет, он отнюдь не склонен вмешиваться в каждодневную работу газеты и журналов, диктовать редакторам, что надо писать, — они сами это прекрасно знают. Зарплата у тех, кто работает на Вардана, — самая высокая среди журналистов, что позволяет привлекать в «Экспресс» из других изданий самых талантливых журналистов.

Именно поэтому, да еще благодаря умению Вардана точно уловить настроения у широких масс и преломить их в нужное журналистское русло его издания пользовались достаточно большой популярностью в стране. Это Вардан буквально раскопал в горных пещерах и поднял на ноги Джай-бабу — интервью с не известным никому «живым богом», способным исцелять, казалось, уже совсем неизлечимых больных, предсказывать будущее, опубликованное в «Экспресс», создало мистику широкую известность. Затем через своего приятеля, неожиданно ставшего пресс-секретарем молодого президента, Вардан потихоньку ввел Джай-бабу в ближайшее окружение президента. И вот уже второй год Джай-баба влиял практически на все действия президента, и при этом не без подсказки Вардана.

Именно Вардан месяц назад попросил Джай-бабу состряпать для президента гороскоп, по которому стране просто жизненно необходимо принять все условия займа Всемирного клуба. Это была крупная победа не только Вардана, но и всего большого бизнеса. Ведь условия предусматривали фактическое упразднение антимонополистического законодательства, принятого при прежнем президенте, открывали возможность более свободного импорта, отменяли привилегии, имевшиеся у государственных компаний, разрешали сотрудничество с иностранным капиталом. Но деловые круги, не скрывая радости по поводу принятого президентом и правительством решения, были крайне обеспокоены обстановкой в стране — сразу несколько профсоюзных объединений, контролируемых оппозицией, заявили о планах проведения в ближайшее время всеобщей забастовки. Кроме того, некоторые местные, в первую очередь мелкие и средние, промышленники опасались, что чрезмерное открытие экономики для иностранного капитала в конечном счете сильно ударит и по их интересам.

Все это обсуждалось вчера в штабе национальных промышленников — Совете конфедерации промышленников. В совет входили десять представителей крупнейших монополистических групп страны. Вардан доложил им обстановку, раскрыл секрет подготовки к пуску опытной установки по производству «сомы» на заводе в Асике. Решение было принято единогласно — обеспечить переход контроля над заводом в руки совета, с тем чтобы, во-первых, оградить национальные интересы, а во-вторых, обеспечить использование этого чудесного напитка в целях стабилизации положения в стране и создания условий для победы президента Махатхи на предстоящих сразу после рождества парламентских выборах.

Для достижения первой цели — перехода контроля над заводом в Асике — было решено срочно добиться от президента подписания законопроекта о контроле над иностранными инвестициями, в соответствии с которым иностранцам не разрешалось бы иметь контрольного пакета акций с их участием. Именно поэтому вчера вечером Вардан усиленно обрабатывал Джай-бабу, с тем чтобы тот склонил президента к принятию нужного решения.

Вардан был уверен, что президент сам ухватится за эту возможность показать своим политическим противникам, что он отнюдь не идет, как утверждает оппозиция и ее кандидат в президенты, на поводу у транснациональных корпораций, приняв условия Всемирного клуба, а наоборот, всеми возможными средствами отстаивает национальные интересы. Проект закона о контроле над инвестициями должен быть готов уже сегодня к обеду и будет передан президенту завтра утром через его секретаря по экономическим вопросам. Но пока надо сделать все возможное, чтобы ничто не помешало переходу в руки Совета конфедерации промышленников контроля над заводом «Биохима» в Асике. Помимо оказания давления на президента совет решил скупить на бирже акции «Биохим (Азия)», тем более что цена на них сейчас резко упала.

Вардан знал, что от иностранцев, как и от всех людей, стоящих вне каст, можно ожидать любого.

Надо было выиграть время — всего двое суток, и тогда можно будет спокойно завершать то, что было завещано в древних книгах, — дать людям испить «напиток богов». Он успокоит измученные тяготами жизни души миллионов, придаст им бодрость, освободит от лишних ненужных мыслей, установит в стране спокойствие и порядок.

От Мюллера Вардану нужно было узнать, в каком положении сейчас находится подготовка к производству «сомы» на заводе в Асике и соответствуют ли действительности слухи о захвате «Кэпитал корпорейшн» контроля над «Биохимом». Вардан знал, что с европейцами надо говорить прямо — они к этому привыкли и не понимают обычного на Востоке этикета разговора, когда об основном говорят как о второстепенном, как бы между прочим. Но все же он тем не менее начал разговор издалека.

— Я очень извиняюсь, что беспокою вас так рано, но я — слуга моих читателей, а их очень интересует все, что происходит сейчас на заводе в Асике. Вы ведь, конечно, знаете — левая печать только и пишет о «трагической» судьбе рабочих на этом заводе, особенно после того несчастного случая. Вот мы и решили направить туда нашего корреспондента, чтобы все поставить на свои места, рассказать, что происходит на заводе на самом деле. Но для этого нам нужно ваше, дорогой Мюллер-сааб, разрешение.

Мюллер про себя усмехнулся — об этом Вардан мог его попросить и по телефону. Нет, не за этим эта хитрая лиса пожаловала к нему, не станет брахман без крайней необходимости приходить домой к иноверцу — человеку, стоящему вне каст.

— Ну что вы, господин Вардан, зачем так себя утруждать — просто позвонили бы мне, и все необходимое я бы сделал. Ведь вы тоже отнюдь не чужой человек в нашей компании, владеете солидным пакетом ее акций. Кстати, надеюсь, вас не смущает некоторое падение их курса. Насколько мне известно, господин Смит, а он, как вы знаете, человек очень осторожный в финансовых делах, решил инвестировать значительную сумму на покупку новых акций «Биохим (Азия)». Он был у меня сегодня утром вместе с господином Маршаллом. Надеюсь, что эта информация успокоит вас. Что касается репортера, то он может ехать в Асик хоть сейчас, я распоряжусь на этот счет.

— И еще один вопрос, дорогой Мюллер-сааб. Вчера среди прочих зарубежных новостей редакция получила из Штатов телекс о том, что будто идут разговоры о возможных крупных инвестициях корпорации «Кэпитал корпорейшн» в акции «Биохима» и даже поговаривают о возможности перехода к синдикату контроля над «Биохимом» со всеми его зарубежными компаниями.

— Дорогой господин Вардан, вам беспокоиться и тем более опасаться нечего. В любом случае ваш пакет акций ни к кому не перейдет, а его цена от подобной операции может только возрасти.

«То ли этот немец хитрит, то ли ему действительно все безразлично», — подумал Вардан.

— Тогда не буду вас, Мюллер-сааб, больше беспокоить — мне надо срочно ехать в редакцию.

Вардан попрощался и покинул кабинет, оставив Мюллера в недоумении по поводу целей этого не совсем понятного ему визита. Мюллер действительно знал о планах «Кэпитал корпорейшн» захватить контрольный пакет акций «Биохима», но его это как-то не очень беспокоило в изменившейся жизненной ситуации. Все отошло на задний план. Его мысли опять вернулись к вопросу о том, кто мог быть заинтересован в смерти Бенджамина Смита и почему это никого — ни его брата-банкира, ни достаточно близко знавших его Маршалла, Вардана и других членов Общества наследников Ост-Индских компаний — не беспокоило.

«Постой, постой, — начал вспоминать Мюллер. — В нашу последнюю с ним встречу — это было накануне моего отъезда в Асик — он, неожиданно поздно придя вечером ко мне, начал разговор о «соме», говорил очень возбужденно, не подозревая, что в библиотеке находится его брат Вилли, который почему-то попросил не выдавать своего присутствия в доме. Говорил Бенджамин тогда не очень внятно, то и дело перескакивал с одного на другое, но было ясно — ему стало известно что-то очень серьезное не только о «соме», но и о прошлом его брата».

Действительно, Мюллеру пришлось тогда применить всю свою изобретательность, чтобы остановить гостя. И видно, он сказал или сделал что-то не так — Бенджамин вдруг сразу замолк, в досаде махнул рукой, попрощался и ушел. Запомнилось Мюллеру и то, как выскочил из кабинета Вилли — весь красный и тоже сразу ушел, хотя хотел еще посидеть, поужинать — на столе в гостиной было уже все накрыто для ужина. Но ведь Вилли Смит на следующий день уехал из столицы — значит, он тоже вне подозрений.

Мюллер стал припоминать, что говорил в тот вечер возбужденный Бенджамин. Да, он, кажется, связывал «сому» с судьбой своего деда и отца, говорил о том, что нельзя выпускать этого дьявольского джинна из бутылки. «Надо все же познакомиться с результатами испытаний «сомы» в йога-центре», — решил Мюллер и, нажав кнопку, вызвал секретаря. Минут через пять на столе у директора «Биохим (Азия)» лежала папка с секретным грифом. Отчет об испытаниях был небольшим — всего на 15 страницах, но то, что в нем было написано, заставило Мюллера на время забыть свои невзгоды. Согласно фактам, изложенным в отчете, «сома» показала высокую эффективность воздействия на мозговую деятельность человека, способность блокировать центры, отвечающие за индивидуальное мышление и поведение. Это позволяло осуществлять контроль за поведением не только отдельного человека, но и целой группы людей, варьируя компоненты «сомы». Одно сочетание этих компонентов внушало людям полную покорность, другое — безудержную радость, третье — панический страх. При этом все чувства можно было вызвать одновременно, сделав своеобразный коктейль из разных компонентов напитка.

Результаты опытов показали, что для эффективного и длительного контроля над психикой группы из 20 человек оказалось достаточно меньше одного миллиграмма концентрата «сомы». Здесь Мюллер сразу вспомнил, что мощность опытного цеха составляет килограмм «сомы» в день, то есть за год ее производства концентрата хватит для контроля почти над всем населением страны! Вот, кажется, до чего докопался Бенджамин и за это, по всей видимости, так же как его дед и отец, поплатился жизнью.

«Интересно, как идут дела в Асике?» — подумал Мюллер и дал указание срочно соединить его по телефону с заводом.

К телефону подошел управляющий. Как Мюллер и ожидал, ему все же удалось подкупить профсоюзных боссов, хотя обошлось все это недешево, и завтра завод начнет нормально работать. Еще дня три-четыре, и опытный цех будет готов к пуску.

Мюллер вдруг почувствовал сначала знакомую тяжесть в груди, которая, как он уже хорошо знал, через некоторое время перейдет в тупую, наполняющую весь организм боль. Он быстро подошел к встроенному в стену сейфу, набрал код, открыл дверцу и достал небольшую красную коробочку с лекарством. Теперь боль успокоится, но ненадолго. Он закрыл сейф, вернулся к столу, достал начатую бутылку виски. Доктор уже не раз предупреждал его не пить виски после приема лекарства. Последствия, говорил он, могут быть самые неожиданные, но Мюллер не боялся последствий, а боль от этого сразу снималась, хотя в голове начиналась какая-то чехарда.

Неуверенной походкой он дошел до дивана, прилег на него. Мюллер знал, что сейчас опять, как и ночью, начнутся галлюцинации. Сначала он почувствовал знакомый сладковатый запах табака, затем услышал легкое покашливание, а потом как-то сразу возник весь облик Бенджамина Смита. Нет, он не истекал кровью от смертельной раны, как изображали пришельцев с того света в старинных романах о привидениях. Он, как и все, с кем приходилось таким вот образом общаться в последнее время, не был жильцом мира теней, а скорее психическим отпечатком того, чем он был в материальном мире. Мюллер понял — они не участвуют ни в чем том, что произошло бы после их ухода из жизни, и могли вести с ним беседу лишь на темы, связанные с их прошлым.

— Тебя интересует, кто меня убил и за что? — вынув трубку изо рта и пустив облачко дыма, обратился к нему Бенджамин. — Это ты скоро сам поймешь. Я был лишь тем актером в этой пьесе, который раньше всех сошел со сцены, но хорошо знал, чем пьеса кончится. Скоро и ты все узнаешь.

Неожиданно Бенджамин Смит исчез, и начался какой-то фантастический хоровод лиц: хихикающий Вардан с мензуркой в руках, со священным шнуром брахмана через обнаженный торс, Вилли Смит, превратившийся в трехметрового великана, окруженный толпой танцующих жриц, и, наконец, сам Джай-баба, парящий над землей, с головой старика и телом ребенка. Мюллеру стало ужасно душно, хотелось пить, и здесь он не ощутил, а скорее угадал укол шприца в изгиб руки — и все вдруг пропало.

Он открыл глаза — над ним склонились доктор и его ассистентка. Сознание медленно возвращалось к Мюллеру вместе с каким-то совершенно новым, ему еще неясным чувством, заполнившим все его существо и полностью вытеснившим безысходный страх перед будущим.

 

Глава девятая

ВИЗИТ В ЙОГА-ЦЕНТР

#img_13.jpeg

Виджей проснулся, как обычно, с первыми лучами солнца, которые проникли сквозь щели в оконных ставнях. Он встал и, стараясь не разбудить Агарвала — ведь спали-то они в эту ночь часа четыре, не более, — подошел к лежавшему на раскладушке другу, накрыл его своим шерстяным армейским пледом. Тот, не просыпаясь, приоткрыл наполовину глаза, что-то пробормотал, а затем еще сильнее, почти с головой, закутался и вновь начал негромко похрапывать.

Инспектор, осторожно ступая, прошел к двери. Молочник, как всегда к этому времени, уже наполнил выставленный накануне вечером за дверь литровый алюминиевый бидончик свежим, еще сохранившим коровье тепло молоком. Виджей зажег газовую плиту, поставил на конфорку маленькую, начищенную почти до зеркального блеска кастрюльку, налил в нее молоко, а сам, отойдя к зеркалу, висевшему над умывальником, начал бриться. Увлекшись каждодневной борьбой со своей на редкость жесткой щетиной волос, требовавшей каждый раз смены лезвия безопасной бритвы, Виджей чуть было не упустил уже начавшее закипать молоко. Он быстро подскочил к плите, уменьшил огонь, подул на угрожающе вздыбившуюся пену. Затем, когда пена немного осела, Виджей взял баночку с чаем и насыпал в кипящее молоко три ложки мелкого, дающего крепкий настой чая.

Чай согрел его, придал бодрость. Инспектор надел через плечо ремень с кобурой, вытащил из нее пистолет, проверил магазин. Минут через пять он вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, с третьей попытки завел машину, вырулил на проезжую часть улицы. Миновав старые кварталы города, инспектор свернул не налево, как обычно, на дорогу, ведшую к управлению полиции, а поехал прямо, решив заехать на минутку в особняк Смита. У ворот на знакомом плетеном кресле сидел, закутавшись в плед, не Махмуд, а садовник. Поздоровавшись с ним, инспектор поинтересовался, где он может найти слугу-чокидара. Садовник ответил не сразу.

— Увезли его ночью в больницу, — наконец вымолвил он.

— В какую больницу? — удивленно спросил инспектор.

— С нервами у него стало что-то не в порядке. Припадок случился, вот и увезли, — ответил садовник.

— А жена его дома?

— Нет, она вчера вечером уехала в деревню. Телеграмма пришла, что сестра ее при смерти.

— Хозяин на работе или еще дома?

— Нет, инспектор-сааб, он еще вчера куда-то уехал, и дома никого сейчас нет.

— Ты видел, как увозили Махмуда?

— Ничего я не знаю, инспектор-сааб. Я приехал сегодня, как обычно, на работу, а здесь двое меня уже поджидали — по виду очень солидные люди.

Виджей от этих слов даже вспотел и, не говоря садовнику больше ни слова, быстро сел в машину и рванул ее с места. Он понял, что сам загнал слугу в капкан, заставив того передать папку с бумагами этим людям из Службы национальной безопасности.

До городской психиатрической больницы, расположившейся на окраине старой части столицы, он сумел добраться за полчаса. Въехав прямо во двор через открытые ворота, он почти бегом бросился к старому обшарпанному зданию с табличкой «Приемное отделение». Внутри пахло карболкой и гарью низкосортного растительного масла. С трудом найдя пожилого небритого мужчину-регистратора, которого он сначала принял за очередное пополнение больницы, инспектор ткнул ему в нос свое удостоверение и потребовал срочно узнать, поступал ли ночью больной по имени Махмуд.

Дежурный, не обращая внимания на возбужденный тон инспектора, не спеша достал с пыльной полки огромный, измазанный жиром и чернильной пастой регистрационный журнал и начал медленно его листать. Дойдя до последнего листа, он провел пальцем по строчкам, вполголоса по слогам читая фамилии поступивших пациентов. Наконец он прочитал уже более громким голосом:

— Махмуд Авиз, сорок девять лет. Диагноз — шизофрения. Корпус два, палата пять, — и посмотрел на инспектора с выражением честно исполненного долга.

— Мне надо срочно его видеть. Проводите меня к нему, — командирским голосом произнес инспектор.

Дежурный медленно повернулся, жестом позвал кого-то из угла, где сидело несколько дюжих парней в синих халатах, и велел ему проводить Виджея в корпус два.

Инспектор давно знал, что «храм спокойствия», как прозвали в народе эту больницу, влачит жалкое существование, но то, что предстало перед глазами, его потрясло. Внутри за высоким забором вдоль серых грязных стен одноэтажных бараков стояли, сидели на земле группки закутанных в одинаковые рваные казенные одеяла греющихся на солнце людей. Несчастные испуганно шарахались от Виджея и его сопровождающего, который грубыми криками пытался загнать их в барак. Они зашли в один из таких бараков. У входа Виджей с трудом перешагнул через широкую, заполненную зеленоватой жижей канаву с нечистотами, запахом которых был насквозь пропитан разгороженный на своеобразные клети больничный барак.

— Вот, инспектор-сааб, больной номер сто пятнадцать, — произнес санитар, подойдя к одной из последних клетушек.

Виджей подошел поближе, посмотрел внутрь. Там на полу сидел, глядя прямо на него немигающими, полными ужаса глазами, знакомый слуга-чокидар.

— Махмуд, — тихо позвал инспектор.

— Дайте мне еще напитка, прошу вас, дайте мне еще напитка, мне будет очень хорошо, — раздался негромкий голос из-за решетки, и слуга пополз по полу к двери, протягивая в мольбе руки.

Виджей понял, что тот действительно невменяем, резко отошел в сторону и быстрым шагом направился к выходу из барака.

«Так вот в кого они хотят превратить своим напитком людей — в стадо покорных баранов, постоянно нуждающихся в чудовищном зелье, — подумал Виджей, резким движением руки переключая рычаг коробки скоростей. — Нет, надо срочно что-то предпринимать».

Едва он, приехав в полицейское управление, поднялся на свой этаж, как его кто-то громко окликнул:

— Инспектор-сааб! А я как раз к вам. — Виджей увидел спешащего к нему по длинному коридору знакомого пожилого лейтенанта — начальника полицейского участка квартала Гольф Линкс. — У меня есть кое-что, что может быть полезным для вас. — Он протянул небольшую черную круглую коробочку, в которой обычно хранят фотопленки.

Инспектор взял коробочку в руки, провел лейтенанта в свой кабинет и попросил секретаря к нему никого не пускать.

— Я сначала хотел пройти сразу к комиссару, но того нет на месте, — начал лейтенант, усевшись на стул напротив Виджея.

— Правильно, что ко мне пришли, рассказывайте, что тут у вас, — ободрил инспектор своего неожиданного гостя.

— Так вот, я и говорю, сегодня мы наконец застукали трех молодцов в доме, что на Гольф Линкс, пятьдесят четыре, как раз рядом с особняком Смитов. Они уже давно занимаются подглядыванием по чужим окнам. Дело понятное — им по шестнадцать, делать нечего, но ведь что они придумали — фотографируют соседей в самых щекотливых положениях, а потом вымогают у них деньги. Научились этому, посмотрев какой-то американский боевик. Аппаратура у них самая что ни на есть современная — папаша из Японии недавно привез: и длиннофокусный объектив, и какую-то новейшую сверхчувствительную пленку, на которую почти в полной темноте снимать можно. Вот и орудовали они преимущественно по ночам. Залезали на крышу, устанавливали аппаратуру напротив какого-нибудь окна и ждали удобного момента для съемки. Сегодня ночью их и заловили. Родители в Европе, и ребята решили порезвиться, а тут как раз мы и нагрянули. У нас на них было уже несколько жалоб от соседей. Конфисковали аппаратуру и пленку. Когда стал их допрашивать, оказалось, что в ту ночь они снимали как раз окна дома Смита. Я бы и сам проявил, но пленка особая, в обычной лаборатории для нее химикатов нет. Пусть ваши ребята попробуют, может быть, что-нибудь у них получится, — закончил лейтенант, а потом поинтересовался: — Как, господин инспектор, нашли убийцу?

Виджей усмехнулся.

— Вот, может, ваша пленка поможет, — без особого энтузиазма в голосе ответил он.

— Ну ладно, я, пожалуй, пойду. — Лейтенант встал.

Инспектор поблагодарил его, проводил до лифта, а затем направился в фотолабораторию этажом ниже.

— Да, такую чувствительную пленку нигде не обработаешь. Но вам, инспектор, повезло — только вчера мы получили новую партию химикатов и в ней, вероятно, перепутали нас со службой безопасности, обнаружили проявители для таких вот сверхчувствительных пленок, и я, грешным делом, уже хотел поменять его на обычный, — сказал лаборант, взяв коробочку с фотопленкой из рук Виджея. — Минут через десять будет готово. Я вам позвоню, — добавил он и скрылся за дверью в лабораторию.

Виджей решил дождаться проявленную пленку здесь, около лаборатории. Чутье ему подсказывало — не исключено, что сейчас он получит то, что поможет ускорить расследование обстоятельств убийства Бенджамина Смита.

Минут через десять лаборант вышел, держа в руках пластмассовую прищепку с проявленным негативом. Виджей взял пленку, осторожно поднес ее ближе к свету и пробежал глазами по кадрам. Судя по выражению лица инспектора, некоторые из них заинтересовали его.

— Давай в темпе сделай, пожалуйста, контрольные отпечатки вот с этих пяти кадров, — обратился он к лаборанту. Тот взял пленку и снова исчез в лаборатории. Через несколько минут дверь вновь открылась.

— Кажется, здесь для вас есть кое-что интересное, — лаборант протянул ему несколько снимков.

Виджей взглянул на первый: сквозь прозрачные занавеси были отчетливо видны силуэты мужчины и женщины.

«Бенджамин и Кэтти», — подумал Виджей.

По выражению лиц было ясно, что они о чем-то спорят.

Внизу фотографии, в ее левом углу, стояли десять каких-то цифр. Заметив вопросительный взгляд инспектора, лаборант объяснил: «Первые шесть цифр — день, месяц и год, а четыре цифры пониже — часы и минуты, когда было снято фото».

— Сейчас такие таймеры делают для многих фотоаппаратов, не надо потом ломать голову, вспоминать, когда снимал. — Лаборант протянул Виджею следующее фото. На нем улыбающиеся Бенджамин и Натвар мирно беседовали, сидя в креслах друг против друга.

Инспектор без особого энтузиазма рассматривал первые две фотографии, но третья вызвала у него уже явный интерес. На ней была запечатлена группа людей, как видно только что вошедших в гостиную. Среди них были отчетливо видны Джай-баба, Вардан и Кнутсен. С ними был еще кто-то — его силуэт четко отпечатался тенью на ковре. Цифры в левом нижнем углу фотографии свидетельствовали о том, что снимок был сделан через 20 минут после предыдущих. Следующий же снимок заставил инспектора даже тихонько присвистнуть и громко произнести свою любимую фразу, которую обычно он говорил только себе под нос.

— Интересное кино, — сказал Виджей и глазами впился в четкое изображение на снимке. На нем на переднем плане была видна вытянутая рука с пистолетом, нацеленным в сидевшего в кресле Бенджамина.

— А нельзя ли увеличить? — спросил он лаборанта, не отрывая пристального взгляда от фото.

Инспектор прошел вместе с лаборантом внутрь темной, освещенной только светом красной лампы комнаты, стал рядом. Лаборант вновь вставил пленку в увеличитель, нашел нужный кадр, увеличил его.

— Еще немножко, — сказал Виджей, наблюдая за действиями лаборанта, — вот так будет хорошо.

Лаборант нажал кнопку, красное предохранительное стеклышко на увеличителе отошло в сторону, и поток света хлынул на фотобумагу. Через несколько секунд красное стеклышко вновь вернулось на место, лаборант взял пинцетом фотобумагу и опустил ее в ванночку с проявителем. Постепенно на белом листе начало появляться изображение. Лаборант переложил фотографию в панночку с закрепителем, а затем быстро просушил ее на электроглянцевателе.

Еще через пять минут Виджей вышел из фотолаборатории, держа в руках небольшой серый конверт с фотографиями. Он знал — это был подарок судьбы, знак удачи, которая в последнее время вновь после большого перерыва посетила инспектора. Осталось только установить, чья была рука, стрелявшая в Бенджамина, и расследование можно будет считать успешно завершенным. Теперь ему было совершенно ясно, что стрелял левша, у основания большого пальца которого был шрам.

Он спрятал негатив и фотографии в сейф, сел за стол. Сказать, кто был убийца, теперь ему могут Вардан или Джай-баба. Вряд ли они будут долго отпираться, если показать им фотографии. Виджей подвинул к себе телефон, набрал номер Агарвала.

— Послушай, Сунил. Тут у меня одно дело к вашему издателю. Не узнаешь, на месте ли он и какой у него прямой телефон?

Агарвал обрадовался, услышав голос приятеля.

— Сейчас же узнаю и перезвоню. Ты у себя в управлении? — спросил он.

— Да, жду твоего звонка, — ответил Виджей.

Не прошло и пяти минут, как раздался звонок, и инспектор, взяв телефонную трубку, вновь услышал голос приятеля.

— Я узнал, — мой шеф сейчас у президента, затем должен быть на ленче у председателя Совета конфедерации промышленников в честь прибывшего в столицу вице-президента «Кэпитал корпорейшн», а вечером — прием у экономического советника американского посольства. Так что, думаю, вряд ли ты его сможешь застать в офисе сегодня. А завтра с утра он уезжает в Анандпур, на похороны Бенджамина. Потом зачем-то в Бешвар. В столице будет только через три-четыре дня.

— А сам-то ты едешь в Анандпур? — спросил инспектор.

— Собираюсь послезавтра с утра, — с ясно заметными нотками печали в голосе ответил Агарвал.

— Тогда давай сегодня встретимся в то же время и там же, где вчера, — предложил Виджей. Инспектор положил телефонную трубку, снова достал фотографии, и здесь он вспомнил и от досады даже стукнул ладонью о стол — как же он мог забыть: ведь Вилли Смит — левша!

«Так, — начал быстро соображать инспектор, — у него алиби — был в Анандпуре. Надо попросить Агарвала пораньше, до похорон, выехать в Анандпур, чтобы проверить все, что касается Вилли Смита».

Он встал, подошел к полке, взял телефонный справочник и, немного полистав его, нашел нужный номер и набрал его.

— Йога-центр к вашим услугам, — в трубке раздался мелодичный женский голос, чем-то, отметил про себя инспектор, похожий на голос Амриты.

— С вами говорит инспектор уголовной полиции Виджей Фернандес. Попрошу соединить меня с вашим директором.

— Пожалуйста, соединяю. Он, господин инспектор, как раз ждал вашего звонка.

Виджей усмехнулся:

— Действительно, с таким не соскучишься.

— Добрый день, господин инспектор, — раздался в трубке тягучий низкий голос. — Да, я действительно ждал, что вы мне позвоните — уж так я устроен. Приезжайте к часу дня. У нас, я думаю, будет достаточно времени, чтобы поговорить и обсудить все интересующие вас вопросы.

Инспектор понял, что разговор предстоит непростой — надо к нему подготовиться. Он подошел к сейфу, достал ксерокопии дневника Бенджамина. До этого у него не было времени получше познакомиться с разделом, который Смит так и озаглавил: «Джай-баба».

«Среди членов Общества наследников Ост-Индских компаний особое место занимает Джай-баба — фигура загадочная и неординарная. Вся история его жизни покрыта завесой тайн. Этого мистика привез в столицу Вардан два года назад из своего очередного паломничества к гималайским отшельникам. Тогда Джай-баба практически не говорил ни слова, молчал, впитывая новую для него обстановку. Вардан ввел его в общество, доказывая всем, что этот заросший волосами неопределенного возраста человек — прямой потомок легендарного мистика Суши, предрекшего Кливу — легендарному фактору английской Ост-Индской компании — победу в его борьбе за овладение Бенгалией.

Надо отдать должное, что Джай-баба, как назвал себя этот странный человек, довольно складно излагал историю борьбы за Бенгалию во времена английской Ост-Индской компании, поражая даже меня, специально исследовавшего этот вопрос, знанием не только основных событий, но и некоторых содержавшихся только в дневниках Клива, которые хранились в Англии, подробностей событий тех лет. Все это он излагал сначала в переводе Вардана, однако уже через несколько месяцев Джай-баба мог довольно сносно говорить по-английски, чем немало нас всех удивил. Вел он себя в первый свой год жизни в столице довольно скромно, был даже несколько застенчив. Жил в доме Вардана, попросив убрать из комнаты всю мебель и отключить электричество. Спал на циновке, постеленной прямо на каменный пол, без всякой подушки или одеяла.

Первое «чудо» он совершил спустя три месяца после своего появления — вылечил взбесившуюся собаку Вардана — огромного королевского пуделя. Это так поразило слуг в доме, что при виде Джай-бабы они сразу же падали ниц и ползли к его ногам по земле, нимало при этом не удивляя и не смущая Джай-бабу, воспринимавшего все это как нечто должное. Через неделю после этого чудесного исцеления к дому Вардана потянулись сначала поодиночке, в сопровождении близких, а потом целыми группами различные больные. Джай-баба принимал далеко не всех, но говорил, что те, кто входил в его комнату, выходили оттуда избавленными от болезни.

Скоро слава о нем достигла таких размеров, что около дома Вардана круглые сутки толпились люди. Тогда и было решено найти для Джай-бабы более удобное место проживания. Выбор пал на заброшенный йога-центр на горе на самой окраине города. Когда-то здесь был храм богини Кали.

Маршаллу удалось добиться безвозмездной субсидии Всемирного клуба на цели развития йога-терапии, средства которой были использованы для оборудования этого йога-центра. И вот спустя чуть больше года после появления в столице Джай-баба стал директором, пожалуй, самого большого и хорошо оснащенного йога-центра на всем Востоке. Я всегда довольно скептически относился ко всякого рода мистикам, считал, и не без основания, что они в лучшем случае шарлатаны.

Поэтому моя первая беседа с Джай-бабой состоялась только полгода назад, когда он не только освоился в роли директора йога-центра, но и постепенно, при протекции Вардана, стал превращаться в звезду телевизионного экрана. В самом йога-центре был оборудован специальный павильон для телесъемок его программы «Йога для всех». Совершенно случайно я узнал, что между йога-центром и центральной лабораторией корпорации «Биохим» установились какие-то деловые контакты. Об этом, как бы невзначай, мне поведал Ганс Мюллер. Тогда я уже немного приоткрыл завесу тайны, окружавшей историю моей семьи, и самым тщательным образом занялся деятельностью этой корпорации.

И вот однажды я взял и приехал в йога-центр без приглашения. Но, как мне показалось, Джай-баба меня ожидал, во всяком случае мой приезд не был для него неожиданным.

— Да, — сказал мне Джай-баба, — «Биохим» заинтересовался системой йоги, которую я разработал. Она направлена на то, чтобы разбудить спящие в каждом из нас способности и тем самым открыть перед людьми мир более широко, чем он представляется им обычно.

Люди что скаковые лошади, глаза у которых прикрыты шорами, замечают лишь ничтожно малую часть мироздания. Отсюда у них постоянное чувство неудовлетворенности жизнью, страх перед будущим, перед смертью. Именно для того чтобы успокоить себя, они выдумали легенды о бессмертии, соединили их в различные религии, но реальность смерти все же не дает им безмятежно дожить до конца своей жизни. Я не разделяю никаких религиозных догматов, они ведь покоятся на обыденных представлениях о мироздании, но мне дана тайна, самая великая из когда-либо имевшихся на Земле, поверьте. Я знаю тайну жизни и смерти. Вы же запутались в извечном противоречии, пытаясь отличить добро от зла.

Джай-баба с усмешкой посмотрел на меня, и я был поражен и испуган этим бездонным взглядом, от которого пахнуло вечностью.

Действительно, должен признаться, в то время я как раз штудировал различные философские трактаты, пытаясь найти ответы на мучавшие меня вопросы. Но обсуждать такие сложные материи с этим полуграмотным шарлатаном, как я тогда его для себя оценивал, не имело никакого смысла. Поэтому я перевел разговор на тему влияния хатха-йоги на организм человека, и Джай-баба настойчиво рекомендовал мне пройти курс обучения у него в йога-центре под его личным руководством и наблюдением. Я обещал подумать и с тем покинул обитель «живого бога».

Спустя примерно полгода я осознал, как тогда ошибался в своей оценке личности Джай-бабы. Нет, он не просто очередной шарлатан, он даже не человек в обычном понимании.

Наша вторая встреча состоялась уже у меня в кабинете. Он пришел ко мне без приглашения или предупреждения. В промежутке между этими встречами мы несколько раз общались друг с другом на заседаниях Общества наследников Ост-Индских компаний, но эти встречи были не в счет. Я искренне удивился и даже, признаюсь, немного испугался, когда в тот вечер дверь моего кабинета неожиданно открылась, и на пороге появился Джай-баба. Тогда я уже был близок к раскрытию тайны «сомы», проследил ее связь с гибелью деда и отца.

— Я решил избавить вас от необходимости беспокоить себя, нервничать, готовясь к встрече со мной, без которой вам теперь, я чувствую, никак не обойтись, — вместо приветствия сказал Джай-баба, заходя в мой кабинет и плотно закрывая за собой дверь. — Знаете, я всегда любил людей ищущих, устремленных к раскрытию всяческих тайн. Но меня удручает, что даже они так и не могут понять целиком смысл той жизни, которой живут. Впрочем, в этом трудно винить людей. Не может же, если привести сравнение на нынешний манер, простой калькулятор решать задачи, которые под силу лишь мощному компьютеру. Бедняга Сократ был тысячу раз прав, утверждая, что самое позорное невежество — воображать, будто знаешь то, чего не знаешь. — Джай-баба прошел в комнату и бесцеремонно уселся на ковре, подогнув под себя ноги. — Неужели вы, биологи, да еще к тому же изучающие социальное поведение людей, так никогда и не сможете догадаться, что есть человек? Вы же уже сами в состоянии создавать почти подобных себе электронных роботов — правда, пока полностью зависимых от вас. Вы же должны знать о таком психическом состоянии человека, как сомнамбулизм, при котором он становится, по определению ученых, «живым автоматом, у которого сознательная воля временами нарушена». Но для меня это — самое прямое свидетельство того, что человек есть не что иное, как биоробот, правда сделанный в отличие от немногих таких, как я, из очень непрочного и недолговечного материала. — Джай-баба сухо откашлялся, и мне вдруг показалось, что передо мной — древний старик. Затем он продолжил:

— Чтобы вам было понятно, давайте представим, что одного робота вы делаете из прочного металла, а другого, скажем, из непрочного картона, но при этом начальные интеллектуальные возможности у них одинаковые. Кто имеет предпосылки развить свой интеллект? Вероятно, тот, кто сделан из прочного металла, так как период его распада намного длиннее и за долгую жизнь он сможет накопить гораздо больше знаний. Но можно сделать так, что картонные роботы за свою короткую жизнь научились бы создавать себе подобных и передавать им накопленные знания. Тогда шансы у обоих роботов развить свой интеллект становятся более равными. Считайте поэтому, что я — представитель первого вида роботов, тогда как вы — соответственно относитесь ко второму виду.

Джай-бабе, вероятно, понравилось это найденное им сравнение, которое, впрочем, мне мало что объяснило.

— Я давно знаю, и об этом уже упоминал в прошлую нашу встречу, что вы, как и миллионы вам подобных, окончательно запутались и не в силах отличить добро от зла. Вы выдумали доброго бога и злого дьявола, что, однако, устроило только наиболее примитивных из вас. Правда, некоторые подошли, как я знаю, вплотную к правильному ответу на этот вопрос, но он, к сожалению, не может еще устроить большинство человечества.

По назидательному топу удобно расположившегося на полу мистика, которого еще недавно я считал одним из тех обыкновенных шарлатанов, что заполонили страны Востока, ловко облапошивая местных и иностранных дуралеев, я понял, что эта тема его интересует сейчас более всего.

— Так вот, вам должны быть известны слова о том, что человек почти всегда находит возможность согласовать свои поступки с голосом совести и оправдать приносимое ближнему зло. В обыденной жизни поступкам противника обыкновенно приписывают дурные намерения. Разве я не прав?

Джай-баба посмотрел на меня, будто ожидая поддержки, а затем продолжал свой затянувшийся монолог:

— Вот вы, безусловно, считаете меня не просто дурным человеком, а злодеем, который с помощью того, что вы называете Корпорацией, готов поработить весь мир. А что делать, если иначе человечество просто само себя уничтожит в один прекрасный момент? Причина тому будет простая — одной индивидуальности не понравится другая индивидуальность и ее идеи. Так лучше, наверное, последовать примеру термитов и изолировать себя от самоуничтожения.

Мой собеседник продолжал говорить, а я старался понять, каким образом ему стало известно содержание моих исследований.

— Можно без особого труда, мой дорогой друг, — продолжал Джай-баба, — найти примеры тому, как добро часто идет прямо вразрез с интересами общества. Добрый человек зачастую приносит поэтому больше зла, чем добра, — история полна примеров тому, не так ли? Недаром говорят, что нравственность, исключительно подчиняющаяся чувству, есть не что иное, как карикатура на настоящую нравственность. Последнее же можно определить как поведение человека, руководимое разумной, подчеркиваю — разумной, симпатией. Так, мать может сочувствовать своему ребенку, когда он принужден принять невкусное лекарство, но, если симпатия ее разумна, она не удовлетворит ее во вред здоровью ребенка.

— Значит, насколько я могу вас понять, вы хотите дать человечеству чудотворное и долгожданное лекарство, которое сможет излечить его от всех бед, — решил я перейти постепенно в наступление. — Человечество не хочет этого, но вы попытаетесь заставить его выпить лекарство и тем сделать его счастливым даже против его собственной воли. А в качестве доктора решили использовать «Кэпитал корпорейшн» и «Биохим», не так ли?

— Я подозревал, что вам все же удалось добраться до тайны «сомы», но, уверяю вас, — те выводы, к которым вы пришли, не только ошибочны, но и опасны.

— И об этом свидетельствует печальный опыт моих предков — это вы хотите сказать? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

Джай-баба покачал головой и вновь усмехнулся.

— Мне все же интересно, как вы это узнали. А впрочем, это особого значения уже не имеет. Да, ваш дед был неплохим энергичным парнем, но слишком честным и доверчивым. Именно это ему в конце концов и повредило. Людям просто надо плыть по великой реке времени, а не пытаться изменить ее русло. Для этого у них слишком мало сил.

Мой гость замолчал, я тоже не решался о чем-нибудь его спросить, поскольку никак не мог понять, в своем ли уме мой собеседник.

— Вы зря ополчились на Корпорацию, — вновь без всякой видимой связи с предыдущим произнес Джай-баба. — Вам с ней не справиться, она вас просто раздавит, как уже раздавила ваших отца и деда, сотни, тысячи, сотни тысяч таких вот идеалистов, как вы. К тому же Корпорация несет истинное счастье людям и делает это очень доступным способом через «напиток богов» — «сому». Вы человек образованный и знаете, что при самом благоприятном стечении обстоятельств Солнце угаснет через 10 миллионов лет и жизнь на Земле, вся органическая жизнь неминуемо погибнет. Каждый человек в отдельности этого не боится и об этом не думает, но он страшится только своей индивидуальной смерти, и это портит ему всю его недолгую жизнь. Парадокс в том и состоит, что человечество знает — оно обречено на гибель и не боится, а индивидуум всю свою жизнь боится смерти, и с самого начала цивилизации его мысли вертятся вокруг этого. Он так привязан к своей материальной оболочке, что боится ее потерять, хотя видит, как день ото дня она разрушается. Человеку не дано знать о том, как устроено мироздание, хотя он и отчаянно пытается расширить свои представления. Вот вы удивляетесь, откуда я знаю ход ваших мыслей. А это просто объяснить — мой разум чувствует гораздо больше, чем разум обычного рядового человека, в голове которого тоже есть что-то подобное антенне телевизора, но она отключена, и только редко, раз или два в жизни, она случайно включается, тогда человек познает неведомое или общается с будущим или давно прошедшим. Йога может развить эту функцию, но ненамного. Мне же удалось то, что недоступно даже самому усердному йогу, — мои антенны работают в полную силу. Я в состоянии увидеть, соприкоснуться с тем, что было сто, тысячу лет назад. Вся история записана, но эту запись не дано прочесть человеку. За все существование рода людского едва наберется десяток, другой людей, приобщившихся к этой тайне. Среди них — Моисей и Будда, Христос и Магомет. Но люди не могли еще принять их и поэтому обожествляли. Все они — воплощение одной и той же идеи, которую было необходимо донести до людей через им подобных. Сравните Библию, Коран, Бхатватгиту, учения Махавиры и Заратустры, и вы увидите, что в них больше сходства, чем отличия, — все они послания людям. От кого — этого и я не могу сказать, поскольку человеческий разум этого все равно не в силах понять. Вы ищете ответ на вопрос, почему погибли ваши предки. Я отвечу — они стали на пути судьбы. И вам я этого не советую, хотя знаю — моему совету вы не внемлете.

На этом наш разговор с Джай-бабой закончился. Он внезапно встал и так же неожиданно, как вошел, вышел из кабинета.

Потом я старался проанализировать, что это было — бред психически ненормального человека или приоткрытие какой-то тайны. Я прочитал много философской литературы, советовался с физиками и коллегами-биологами, химиками и нейрохирургами. И вот к какому выводу я пришел. Джай-баба действительно человек (хотя я с нерешительностью написал это слово, хотелось написать — существо) не совсем обычный и, вероятно, при помощи хатха-йоги и различных снадобий развил в себе способности, недоступные обычному человеку.

На основании того, что я узнал из моих бесед с представителями различных наук, большинство из которых были материалистами, я заключил, что наука не исключает существования наряду с гравитационным полем, которое образует совокупность физических тел, особого информационного поля, состоящего из своеобразных образов — голограмм, несущих информацию как о неживом мире, так и о мире существ, их психическом состоянии. Таким образом, вся психическая деятельность человека, его мысли, поступки проецируются в информационное поле и, как в сотах, там застревают. Поэтому есть, во всяком случае теоретическая, возможность подключиться к этому информационному полю и получить накопленную информацию. Именно даром подключаться к информационному полю некоторые, в частности, объясняют способность тех, кто проводит «психологические сеансы», узнать, у кого в зале спрятана, скажем, иголка, хотя эти люди часто сами не понимают, как это им удается…» Здесь рукопись вновь обрывалась.

Инспектор закрыл папку, положил ее обратно в сейф.

— Этот англичанин, кажется, действительно поверил всерьез всему тому, что ему наговорил Джай-баба, — подумал Виджей.

Он позвонил в референтуру и попросил найти ему досье на Джай-бабу, но такого не оказалось.

«Это естественно, — подумал инспектор, — Джай-баба никогда не был судим, не находился под следствием, он не иностранец, и поэтому на него некому было заводить дело».

— Можно, шеф? — на пороге кабинета Виджея показались оба его помощника.

— У нас тут есть кое-какие новости, — начал Рамиз. — Как вы приказали, мы навели справки и выяснили, что Вилли Смита в день убийства его брата в Бееруте не было. Однако он был далеко от этого города, в клинике доктора Стерна. Что он там делал, пока выяснить не удалось.

Инспектор покачал головой, что должно было означать — он доволен информацией.

— Теперь насчет Кнутсена, — продолжил доклад уже Дарни. — У него действительно были серьезные финансовые трудности. Буквально в день его смерти корпорация «Капитал корпорейшн» купила контрольный пакет акций его головной фирмы, и он был смещен с занимаемой должности. Письменное распоряжение об этом доставил в секретариат Кнутсена посыльный регионального отделения «Капитал корпорейшн» за час до того, как Кнутсен выбросился из окна.

— Ну и что же у вас на главное блюдо? — он знал привычку своих помощников говорить о самом главном в последнюю очередь.

Те многозначительно переглянулись.

— Мы, как вы приказали, сравнили результаты анализа следов наркотиков, найденных в крови Бенджамина Смита и Кнутсена, с составом напитка «Джай-тоник», бутылку с которым вы нам передали. Эксперты утверждают, что они имеют одну и ту же химическую основу. Это какой-то новый, доселе не известный психотропный препарат. В лаборатории «Джай-тоник» испытали на морских свинках, и поведение тех резко изменилось. Они, не поверите, стали как бы предугадывать мысли экспериментаторов, делая заранее то, что те только запланировали. Это какая-то мистика, — закончил Дарни.

Судя по выражению лица шефа, помощники поняли, что, хотя и этим они его не удивили, он чем-то сильно озадачен.

Когда помощники ушли, инспектор подошел к сейфу, достал коробочку, куда он положил горошину, найденную в гостиной особняка Смитов. Он вспомнил слова из рукописи Бенджамина Смита — пользоваться снадобьем только в случае, когда есть реальная опасность подвергнуться действию «сомы». Как понимал Виджей, собираясь на встречу в йога-центр, такая опасность может возникнуть очень скоро. Виджей вытащил горошину, положил ее в нагрудный карман куртки.

— Пора, — с какой-то неясной тревогой в душе подумал инспектор и вышел из кабинета.

Чтобы добраться до йога-центра, надо было проехать через весь город. То тут, то там возникали дорожные пробки, и Виджею приходилось то и дело включать полицейскую сирену, выезжать на встречную полосу, рискуя каждый раз получить удар от автобусов и грузовиков, водители которых попросту не обращали никакого внимания на сигналы полицейской машины. Кроме того, ему пришлось дать солидный круг, объезжая Митинг-граунд — место, где как раз в это время проходил массовый митинг, организованный всеми оппозиционными партиями — от националистической до коммунистической — против принятия правительством страны всех условий займа Всемирного клуба.

Уже на далеких подступах к месту проведения манифестации Виджей заметил присутствие частей жандармерии в касках, с оружием в руках — верный признак того, что правительство решило не допустить беспорядков.

— Вероятно, Бенджамин был прав — похоже, что страна действительно находится на пороге каких-то серьезных событий.

Машина инспектора успешно миновала последний затор на выезде из города и минут через пять, чуть замедлив ход, начала подниматься по узкой извилистой дороге.

Место для комплекса йога-центра было выбрано очень удачно, недалеко от границы города на естественном, как бы вырубленном из горы высоком холме. Верх холма был покрыт зарослями деревьев, что создавало впечатление горного уединения.

Инспектор Виджей до этого никогда раньше не был здесь и поэтому с интересом разглядывал окрестности. Вот дорога сделала еще один крутой поворот, и машина выехала на небольшую площадку, упиравшуюся в высокий серый каменный забор. Слева было отгорожено место для автомобильной стоянки. Виджей поставил свой джип рядом с блестевшим на солнце новеньким «мерседесом», вылез из машины и направился к массивным темным воротам, с обеих сторон которых имелись калитки. Войдя в левую калитку с надписью по-английски «Вход», Виджей очутился в просторном помещении с чуть затемненными стеклянными стенами, обставленном светло-коричневой мягкой мебелью. В правом углу он увидел стойку с табличкой «Стол справок». За стойкой сидела красивая девушка, одетая в бежевое сари.

Заметив вошедшего инспектора, она подняла голову, отложила в сторону ручку, которой что-то записывала в большом регистрационном журнале, встала и с ослепительной улыбкой обратилась к Виджею:

— Мы очень рады вашему приходу, господин инспектор. Директор сейчас вас примет, подождите немного. — Она отработанным до совершенства грациозным жестом руки предложила инспектору сесть в одно из кресел.

Виджей с улыбкой поблагодарил девушку, несколько удивившись про себя, откуда она была уверена в том, кто он такой. Но здесь инспектор заметил несколько телеэкранов, вмонтированных в стойку, и небольшой пульт управления, позволявший, как понял Виджей, видеть не только площадку перед входом, но и часть дороги. На одном из экранов он увидел свой джип, изображение которого с помощью трансфокатора телевизионной камеры то приближалось, то удалялось.

Сев в мягкое кресло, он осмотрелся — в помещении больше никого не было. За стеклянными стенами виднелась большая зеленая лужайка с клумбой цветов посередине. Но что поразило Виджея — это отсутствие построек внутри двора. Зеленая лужайка уходила к темневшим вдали деревьям. Инспектор медленно перевел взгляд на потолок и понял, что за ним наблюдает объектив телевизионной камеры. Вспомнив про горошину, лежавшую у него в левом нагрудном кармане куртки, Виджей незаметным для камеры движением достал ее и положил в рот.

Девушка в сари вновь появилась за стойкой и обратилась к нему все с той же обворожительной улыбкой на лице:

— Прошу вас, господин инспектор, проходите.

Она сделала рукой очередной грациозный жест, приглашая инспектора пройти по направлению к стене. Виджей вначале не понял, куда приглашает его этим жестом девушка, не сразу заметил, что на стене загорелась зеленая лампочка, а затем медленно открылась дверь кабины лифта. Только тогда инспектор тронулся с места и вошел внутрь кабины. Дверь за ним плавно закрылась, и кабина быстро заскользила вниз. Виджей машинально взглянул на часы и засек время — лифт опускался ровно пятнадцать секунд, значит, кабинет Джай-бабы находился по меньшей мере в 15 метрах под землей. Движение прекратилось, двери кабины плавно открылись, и Виджея ослепил яркий солнечный свет, лившийся через такие же, как и наверху, стеклянные стены. Сквозь них видно синее небо, деревья, по которым, гоняясь друг за другом, бегали обезьяны. Навстречу Виджею с распростертыми руками шел сам Джай-баба в оранжевом длинном до пола одеянии. Солнце было у него над головой, создавая ореол в огромной копне черных вьющихся волос и одновременно мешая инспектору рассмотреть лицо мистика.

Виджей на всякий случай опередил Джай-бабу в церемониале приветствий — сложил перед грудью ладони рук и сделал глубокий поклон, что позволило ему избежать объятий Джай-бабы. Что ни говори, но Виджей где-то внутри стал немного опасаться директора йога-центра. Джай-баба в ответ на приветствие инспектора тоже сделал такой же жест руками, сопроводив его приветственным двустишием на санскрите, значение которого инспектор не понял. Они прошли в глубь помещения, сели друг против друга в мягкие кресла. Почти сразу же откуда-то сбоку подошла девушка с подносом в руках и, улыбаясь, поставила на столик около Виджея чашку с чаем, а перед Джай-бабой — стакан воды.

Виджей отпил из чашки — чай был крепким, душистым, но с каким-то непонятным, но приятным привкусом. Он хотел спросить, что за добавки используются при заварке чая, но Джай-баба снова опередил его вопрос, как будто прочитав его мысли.

— Это особенный чай, такой вы можете отведать только здесь, у нас. В него добавлен настой трав, известных только нам, йогам. Он позволяет человеку стать немного мудрее и прозорливее, снимает душевное напряжение. Сначала выпейте, а потом мы с вами обсудим все то, что вас, насколько я знаю, так интересует. Если хотите, могу включить телевизор, там сейчас, кажется, идет крикетный матч. — Джай-баба скрестил руки на коленях и продолжил: — Не понимаю я тех, кто ходит смотреть на стадион всякие игры. Одно дело самому играть — это интересно, но смотреть, как другие играют, — просто абсурд. Никто ведь не ходит в ресторан только для того, чтобы смотреть, как люди поглощают пищу.

Виджей улыбнулся, но ничего не ответил. Он сделал еще несколько глотков чая и почувствовал сначала какое-то легкое головокружение. Он потер рукой висок. Ощущение прекратилось. Виджей видел, как внимательно наблюдает за ним Джай-баба. Сомнений у инспектора уже никаких не было — ему в чай добавили немного «сомы», и только предусмотрительно проглоченная им горошина-антидот не позволила сделать из него подопытного кролика.

Виджей допил чай, поставил чашку на стол. Джай-баба, закрыв глаза, сидел, как бы растекшись по креслу, в состоянии полного отключения. Затем что-то вздрогнуло у него на левой щеке, он открыл глаза и внимательно, пронзительным взглядом посмотрел на инспектора.

— Что же, я вижу, вы хорошо подготовились к этой встрече, инспектор. Я люблю достойных противников.

— Не понимаю, почему вы думаете, что я ваш противник. Напротив, я, например, с интересом слежу за вашими передачами по телевидению. — Виджей поудобнее устроился в кресле, приготовившись к беседе. — Правда, я многое не могу пока понять. Вот вы говорите — серьезный человек не может быть невинным, а невинный — серьезным. И еще: туда, где царствует серьезность, обязательно приходит грусть, — начал Виджей цитировать по памяти то, что он прочитал в рукописях Бенджамина Смита.

— Да, я вижу, вы действительно мой последователь, хотя и невольный. Что ж, постараюсь объяснить. Человек становится серьезным, когда хочет чего-нибудь добиться. Он говорит: «Я могу быть счастливым, если произойдет то-то и то-то». Но разве можно ставить условия всему сущему, бороться с ним? Можно лишь плыть в нем, как рыба в океане, без всяких условий и эмоций. Будьте несерьезным — тогда на свете не окажется ничего такого, что могло бы расстроить вас. И все, что случается с вами, будет благом.

Люди привыкли ко времени, стараются построить из событий историю. Вы, к сожалению, утратили детскую наивность, когда стали воспринимать время как категорию линейную. Ваши ученые все еще считают, что время одномерно, хотя некоторые из них и допуск