#img_14.jpeg

Утро следующего дня выдалось даже по декабрьским стандартам на редкость туманным. Автомобили на улицах двигались почти на ощупь, поскольку свет их фар был не в состоянии пробить толщу почти физически ощутимой взвеси из водяных испарений дальше, чем на два метра.

Агарвалу понадобился почти час, чтобы выехать из города на узкую дорогу, запруженную телегами, которые медленно тащили мощные с гладкой блестящей кожей одногорбые буйволы, то и дело издававшие громкие протяжные звуки, повозками, двуколками с запряженными в них маленькими поджарыми азиатскими лошадками. Отчаянно гудели, скорее так, как говорится, для порядка, нежели в надежде заставить или вынудить кого-нибудь посторониться и пропустить их вперед перегруженные до предела, уже давно, казалось бы, честно отслужившие свой век междугородные автобусы. Сбоку, у самого края дороги, стараясь не ввязываться в движущийся поток движения, медленно и степенно тащились на длинноухих, покрытых разноцветными попонами неторопливых осликах крестьяне.

Вчера вечером, простившись с Виджеем и пройдя через площадь Республики к автомобильному салопу-магазину, он долго стоял у его ярко украшенных витрин, на которых были выставлены новенькие, блестевшие никелировкой местные и импортные автомобили. Особое внимание посетителей привлекали две новые модели японских автомашин — «тойоты» и «судзуки», которые с прошлого месяца стали выпускать компании, созданные в стране при финансовом и техническом участии этих ведущих автомобилестроительных корпораций Японии. И хотя автомобили, выпускаемые этими смешанными компаниями на заводах, один из которых был построен недалеко от столицы, а другой — в Северной провинции, носили местные названия — «прогресс» и «магнолия», однако все знали: кроме таблички с названиями, все компоненты, детали и узлы, вплоть до винтиков, которыми прикручивались номера, поступали из-за рубежа и здесь собирались, используя дешевую рабочую силу. Отличались эти автомобили от своих японских близнецов лишь ценой, которая была почти в три раза выше.

Тем не менее желающих купить «японские», так их называли в народе, автомобили было немало. Запись на них началась еще за год до того, как первые «прогрессы» и «магнолии» сошли с местного конвейера, а сейчас очередь растянулась на пять лет.

Не обращая внимания на новейшие достижения мирового автомобилестроения, Агарвал прошел сразу к стойке, где продавали местные «моррисы» и «амбассадоры», первые модели которых появились на свет еще более трех десятилетий назад. По цене они мало чем отличались от их импортных собратьев, но по толщине металла и количеству потребляемого горючего далеко их превосходили. Главным же их достоинством, и это как нельзя лучше устраивало Агарвала, было то, что, выписав чек, можно было хоть сейчас выехать на них из магазина. Агарвал так и сделал. Процедура покупки отняла у него не более часа, и к семи часам он, чувствуя некоторую неуверенность — не так уж часто приходилось ему самому водить автомашину, — влился в плотный поток движения, направлявшийся к выезду из новой части столицы.

Однако выехать на магистраль, ведущую в Старый город, оказалось практически невозможно, поскольку в связи с манифестацией против принятия условий займа Всемирного клуба полиция и жандармерия перегородили все дороги, связывающие старые и новые районы столицы. Сделав большой круг, Агарвал все же не смог подъехать к дому, и ему пришлось оставить машину за два квартала. У самого дома он обратил внимание на двух хорошо одетых парней, сосредоточенно куривших у забора стройки, которые, как ему показалось, заметив его, быстро разошлись и исчезли. Внутренне посмеявшись над своей чрезмерно повышенной бдительностью, он поднялся по лестнице на второй этаж, открыл дверь, вошел в комнату. Почувствовав, что в комнате так же холодно, как и на улице, он вспомнил, что утром забыл закрыть оконные ставни, и в результате теперь ему предстояло провести ночь в довольно неуютной обстановке.

Агарвал быстро прошел к окну, потянулся вперед, чтобы рукой достать ставню, и в этот момент увидел яркую вспышку в недостроенном доме напротив и почувствовал, как что-то просвистело мимо его головы, чуть задев левое ухо. Он инстинктивно отпрянул от окна и ничком упал на пол. Тронув ухо ладонью, ощутил что-то мокрое и теплое. Посмотрел на руку — она была испачкана кровью. Не поднимая головы, Агарвал прополз к выходу и, опасливо прижимаясь к лестнице, спустился вниз, бегом преодолел переулок, затем другой, вышел к своей машине. Лишь выехав на дорогу, ведущую к улице Пяти Колодцев, он взглянул в зеркало — левое ухо было испачкано запекшейся кровью, но не кровоточило.

Припарковав свой «амбассадор» напротив уже знакомого здания гостиницы «Нью Хилтон», Агарвал вошел внутрь. Хозяин гостиницы, как и в прошлый раз, мирно дремал за стойкой, несмотря на веселую музыку, раздававшуюся из включенного на полную мощность старенького перевязанного веревкой транзистора. Заметив каким-то шестым чувством приход Агарвала, хозяин лишь приоткрыл глаза и, нисколько не удивившись его появлению, достал ключ, протянул его своему постояльцу и снова задремал.

Агарвал поднялся по лестнице наверх, умылся, затем вновь спустился на улицу, чтобы купить кое-что из одежды — все, что у него было, осталось дома или у Виджея в квартире — и поужинать. Лег он рано, часов в девять, с тем чтобы уже в половине седьмого проснуться, выпить стакан чаю с бутербродом и выехать из столицы в Анандпур.

Сейчас, с трудом, на третьей передаче, пробираясь по пригородному шоссе, Агарвал знал, что до ближайшего перекрестка, где дороги расходятся в трех направлениях, бесполезно, особенно в такой туман, сигналить, мигать фарами, стараясь заставить хоть немного посторониться, уступить ему дорогу или пропустить машину вперед. И только миновав перекресток, он смог переключить четвертую передачу и прибавить скорость. Кончились предместья, почти полностью слившиеся с новыми кварталами столицы, и дорога устремилась на север. Туман начал постепенно рассеиваться, и солнце, пробивая белесую пелену, все сильнее освещало остывшую за ночь землю. Через полчаса он проехал контрольно-пропускной пункт на границе столичного федерального округа и Северной провинции. Дорожная полиция, обычно дежурившая в таком пункте, как заметил Агарвал, была подкреплена несколькими солдатами жандармерии в касках и боевых униформах с перекрещенными на груди ремнями. Само небольшое здание контрольно-пропускного пункта тоже было переоборудовано на военный лад: в окнах и около входа — мешки с песком, вокруг — ограда из колючей проволоки.

— Да, — подумал Агарвал, — что-то ждет нас через несколько дней. И почему-то ощутил тревогу в душе. Он понимал, что сейчас, как никогда раньше, он втянут волею судьбы в круговорот событий, от исхода которых будет зависеть не только его будущее, но и, возможно, судьба всей страны.

Поездка в Анандпур может не только помочь в расследовании обстоятельств гибели Бенджамина, но и дать ключ к тем загадкам, которые им еще так и не удалось разгадать в рукописях погибшего. Похороны его друга должны состояться завтра утром, но именно сегодня надо попытаться узнать как можно больше о Вилли Смите, выяснить, наконец, что это за человек.

Чем дальше машина Агарвала отъезжала от столицы, тем свободнее становилась дорога, и он постепенно прибавлял скорость. Только когда он в очередной раз проезжал по вытянувшимся на несколько километров вдоль дороги деревне-переростку или небольшому городку, приходилось невольно притормаживать — слишком уж велика была опасность ненароком наехать на лежавших почти на самой дороге коров и овец, сбить то и дело путавшихся под колесами проезжавших автомашин визжавших, обросших длинной грязной щетиной свиней. В одном таком небольшом городке, проехав от столицы почти за два часа пути не более 50 миль, Агарвал остановил машину у придорожной чайной — с утра он выпил только стакан чаю да съел бутерброд с сыром и поэтому проголодался. Внутри длинного, похожего на сарай помещения около огромной плиты, где жарились в кипящем дешевом растительном масле пирожки-самосы, начиненные зеленью и специями, варился чай, дымился большой алюминиевый жбан с бобовой похлебкой, суетился немолодой уже человек, который, как видно, был одновременно и поваром, и хозяином чайной, двое мальчишек ополаскивали в ведре с мутной водой стаканы, в которые тут же потом наливали светло-коричневый чай с молоком.

Агарвал взял стакан с чаем, присел за длинный стол и попросил мальчишку принести пирожок-самосу. Напротив него за тем же столом сидело несколько человек, очевидно шоферов, грузовики которых, разукрашенные цветными картинками, обвешанные гирляндами лампочек, стояли напротив чайной. Агарвал никогда не переставал любоваться тем, с какой выдумкой и мастерством водители многотонных грузовиков украшают свои автомобили. Из журналистской практики он знал, что для многих машины были в жизни всем — и работой, и домом.

Неторопливый разговор водителей шел о разном: о ценах на бензин — ходили упорные слухи, что теперь, после принятия условий займа Всемирного клуба, они чуть ли не удвоятся; о бандитах, которые все чаще появлялись в этих краях; а затем, оглянувшись по сторонам и подозрительно посмотрев на Агарвала, водители ожесточенно заспорили о политике. Выяснилось, что двое, которые помоложе, всецело были на стороне оппозиции; один, чуть постарше, пытался защищать президента, а двое, уже почти пожилые, считали, что ни от президента, ни от оппозиции ждать простому человеку ничего хорошего не стоит, так как все они давно продали свою совесть и думают о том, как бы разбогатеть.

— Конечно, одни, что сейчас у власти, уже наворовали все, что могли, теперь другие хотят на их место. Я вот читал — у министра оклад всего в две тысячи анн, а как они живут! — негодовал молодой водитель со шрамом на щеке.

— Да при такой жизни, которую они ведут, этих двух тысяч и на день не хватит. Значит, что — взятки берут от всех, кто дает, — и от своих, и от иностранцев. Президент, он тоже, конечно, не дурак, глазами не хлопает. На кой черт нам этот заем нужен, из-за которого цены вырастут так, что к магазину и близко не подойдешь. Значит, есть и у президента какой-то в этом свой большой интерес.

Говоривший, видимо довольный своей смелой речью, с вызовом посмотрел на сторонника президента. Тот сначала ничего не ответил и продолжал сосредоточенно пить маленькими глотками свой чай. Затем он осторожно поставил пустой стакан на стол, очевидно решив все же не остаться в стороне от беседы, тем более что, вероятно, считал себя и президента незаслуженно обиженными.

— Ладно, пусть тебе президент не по нраву. Так ты думаешь, что твоя оппозиция о народе заботится? Разве не слышал, что они хотят все государственные предприятия продать? Думаешь, кому — тебе? Нет, мой дорогой, покупателями будут те, кто сейчас финансирует оппозицию, — крупные богатеи. А к чему все это приведет, что получат от этого такие, как мы с тобой? Кроме еще большего роста цен — ничего. Я вот поэтому никогда не голосую на выборах, да и некогда мне — все время в дороге.

— А я так думаю, — вмешался в разговор один из пожилых водителей, — все ваши политики, и левые, и правые, и президент, и оппозиция, хотят лишь одного — власти, поэтому и дерутся, как скорпионы в банке, а до простого народа им дела никакого нет.

— Вчера опять, говорят, какого-то богатея террористы украли. Остановили машину прямо среди бела дня милях в десяти от Анандпура, у моста через ирригационный канал, и увели в лес, без видимой связи с предыдущей темой разговора начал сидевший до этого безучастно в стороне водитель-сикх в красной чалме. — Только что они полицейским звонили — требуют двести тысяч анн выкупа.

— Непонятные какие-то эти бандиты — грузовики с товаром не грабят, нападают только на легковые машины, — подхватил новую тему пожилой водитель.

— Это — политические. Говорят, главарь у них — какой-то профессор, — со знанием дела произнес сторонник оппозиции.

— Ну что же, пора в дорогу, — закончил разговор другой пожилой водитель, встал из-за стола и направился к машине. За ним последовали остальные.

Агарвал тоже допил свой чай и снова тронулся в путь. Он надеялся до часа дня добраться в Анандпур, чтобы дотемна посетить дом Смитов, встретиться с людьми, которые могли знать Вилли Смита, и в первую очередь поговорить со священником, упоминавшимся Бенджамином. Через полчаса он остановился, подчиняясь сигналу полицейского, около контрольно-пропускного пункта. Из будки вышли два жандарма с автоматами в руках, проверили документы Агарвала, попросили открыть багажник.

— Далеко едете, господин Агарвал? — спросил, по-видимому, старший по званию.

— В Анандпур, — ответил журналист.

— Будьте осторожны. Старайтесь не останавливать автомобиль, на дороге действуют террористы, — сказал полицейский, отдавая Агарвалу его удостоверение личности.

Агарвал поблагодарил полицейского, тронул машину с места и вскоре въехал в очередную вытянувшуюся на несколько километров вдоль дороги деревню. За ней почти без перерыва началась новая деревня, и так почти без конца.

Прибавив скорость, он, то и дело сигналя и обгоняя неторопливый деревенский транспорт и перегруженные грузовики, в половине первого подъехал к мосту через широкий ирригационный канал и сразу за мостом увидел табличку: «До Анандпура десять миль».

Агарвал вспомнил, что именно здесь, судя по словам шофера в чайной, вчера террористы похитили какого-то богатея, и удивился — место было совсем открытое, и ни о какой засаде нельзя было говорить.

Кончились деревни с их шумными базарами, гуртами овец, а вместо них потянулись пригороды. Все чаще стали встречаться дома, говорившие о достатке проживающих в них людей, и, наконец миновав последний контрольно-пропускной пункт, Агарвал въехал в город, стоявший на месте древней столицы страны. Свидетелем тех далеких времен являлась полуразрушенная крепость на большом холме сразу при въезде в город.

Агарвал лишь однажды бывал в этом городе, кстати тоже зимой, почти пять лет назад. Тогда, после неожиданной кончины лидера Национальной партии, в течение почти 15 лет занимавшего пост президента страны, предстояли выборы его преемника, и здесь проходил чрезвычайный съезд правящей партии. Хотя результат предстоящих внеочередных президентских выборов был тогда во многом заранее предрешен — в своем политическом завещании президент назвал своим «естественным политическим наследником» сына Шамира, которого до этого в течение нескольких лет тщательно и методично, невзирая на протесты, раздававшиеся как со стороны оппозиции, так и изнутри правящей партии, готовил себе на смену.

Правда, оппозиционная печать говорила о династических традициях в правящей партии, ставивших под угрозу демократию и свободу, но ответ старого президента был один — «это надо в интересах страны и нации».

Вначале никто особенно не принимал в расчет то, что Шамир, окончивший местный университет, а затем два года проведший в Гарварде, решил по настоянию отца сменить тогу адвоката на национальную одежду активиста правящей партии и через год стал лидером молодежного крыла Национальной партии. Именно тогда произвела настоящую сенсацию статья Агарвала в «Экспресс», озаглавленная «Курс — президентский дворец» и написанная на базе интервью, которое ему удалось, используя свои старые университетские связи, взять у Шамира Махатхи. Агарвал первым взял на себя смелость предсказать неизбежность того, что недалек тот день, когда сын президента сменит отца у штурвала президентской власти. Никто, в том числе и Агарвал, не ожидал, что это произойдет так быстро и 36-летний Шамир будет реально претендовать на пост руководителя страны. Но у руководства Национальной партии тогда, после неожиданной смерти ее лидера, просто не было другого выхода. До президентских выборов оставалось всего два месяца, и любой другой кандидат был не в состоянии противостоять совместному кандидату всей оппозиции — 70-летнему Тарику Тхапару — «ТТ», как его называли в печати. Он участвовал в движении за независимость, почти 10 лет просидел в английских тюрьмах, но потом вышел из Национальной партии и образовал собственную партию.

В тот день Агарвалу пришлось остановиться в частном пансионе — все места в гостиницах были заказаны заранее, и он с трудом смог устроиться в этом кишащем клопами заведении с весьма сомнительной репутацией. К тому же он обнаружил, что, собираясь, в спешке оставил в столице свое журналистское удостоверение, а это лишало его возможности получить аккредитацию на съезде. Поэтому Агарвал был крайне удивлен и обрадован, когда к нему в комнату вошел посыльный в униформе Национальной партии. Он вручил Агарвалу конверт, в котором было приглашение тотчас прибыть в тогда еще только что открытый самый фешенебельный отель Анандпура — «Империал», место проведения съезда правящей партии, для беседы с самим Шамиром Махатхи.

Агарвал знал, что этот кандидат в президенты в последние две недели после смерти отца не давал еще интервью ни одному журналисту, все время ссылаясь на свою крайнюю занятость, и таким образом судьба вновь предоставляла Агарвалу довольно редкий шанс выйти на первые полосы всех газет страны. Он быстро собрался, сел в ожидавший его автомобиль и через десять минут уже входил в кишевший народом вестибюль гостиницы, где его поджидал секретарь президента по вопросам печати.

Интервью с Махатхи-младшим длилось достаточно долго, минут сорок, но Агарвалу с трудом удалось задать всего лишь три вопроса — так пространно отвечал на каждый вопрос молодой кандидат в президенты. В основном он, как школяр, повторял мысли, уже не раз высказанные отцом, но именно тогда, в своем первом интервью для печати, он заявил о своей приверженности тому, что потом, в последующие пять лет его пребывания на президентском посту, стали называть «новым сдвигом» в политике правительства. Шамир тогда указал на необходимость не запираться в «восточном национализме», а развивать связи с западным миром. Именно эти слова затем особо выделяли в своих сообщениях из страны западные телеграфные агентства.

На деле реализация политики «нового сдвига» привела к постепенному отходу от курса на достижение полной экономической самостоятельности, предоставлению ряда важных уступок местному частному капиталу, а также открытому привлечению в страну иностранного капитала и транснациональных корпораций. Страна все более и более впадала в финансовую и технологическую зависимость от Запада, и поэтому решение президента принять условия займа Всемирного клуба ничуть не противоречило проводимому им политическому курсу, а было логическим продолжением правительственных мер по «модернизации» экономики. Для Агарвала же та встреча с Махатхи-младшим стала еще одним важным трамплином в его журналистской карьере.

Въехав в город, он уже издалека увидел на холме вытянутое шестиэтажное здание «Империала». С трудом пробравшись сквозь почти непрерывный поток вело- и моторикш, стареньких, нещадно дымящих такси, запрудивших перекрестки города, Агарвал наконец подъехал к дороге, которая вела вверх на холм, к гостинице. Дорога была обсажена молодыми деревьями и кустарником, но по выбоинам на ней (результат строительной спешки и многолетней работы муссонных потоков) было ясно, что финансовое положение гостиницы сейчас далеко не из лучших. Агарвал на всякий случай, держа правой рукой руль, левой похлопал по карману куртки, убедился, на месте ли его новенькая чековая книжка. Получил он эту первую в его жизни чековую книжку вчера днем, перед самой встречей с Виджеем, в том же отделении Национального банка, где раньше у него тоже был свой счет — правда, на нем остаток сумм никогда не превышал тысячи анн. Сейчас же, после того как на этот счет была переведена часть денег, перешедших к нему по завещанию, оставленному Бенджамином Смитом, он стал одним из самых состоятельных клиентов банка. Это Агарвал сразу почувствовал по отношению к себе со стороны служащих отделения и далее подумал, что неплохо быть богатым — жизнь сразу поворачивается к тебе своей солнечной стороной.

Он мысленно подсчитал, что денег, имевшихся теперь на его банковском счете, с лихвой хватит, если, конечно, не очень менять образ жизни, и на создание своего небольшого журнала — его давней мечты еще с университетской скамьи, и на то, чтобы помочь семье сестры выкарабкаться из постоянных финансовых затруднений. Да и самому можно теперь уже не думать о том, как бы заработать лишнюю сотню анн.

Подъем кончился, и дорожка, обогнув большую клумбу в виде абстрактной, в форме каких-то геометрических фигур, скульптуры с фонтаном посредине, привела его к фронтону главного входа в гостиницу. Хотя Агарвал и не ожидал увидеть такую же оживленную толпу людей, входивших и выходивших из дверей гостиницы, как пять лет назад, но все же его поразило почти полное безлюдье, царившее здесь. Он остановил машину прямо у входа, вышел из машины, и только тогда из дверей гостиницы, натягивая на ходу форменную довольно помятую тужурку, к его машине поспешил привратник с огромными блестящими, как смола, усами.

— Добро пожаловать, господин-сааб, — улыбаясь и кланяясь, обратился он к Агарвалу.

Тот небрежным жестом, над которым он тут же про себя улыбнулся, отдал привратнику ключи от машины, ни слова не говоря, кивнул на дорожную сумку на заднем сиденье и направился к дверям гостиницы.

— Эй, Саду, быстро иди сюда! — услышал он раскатистый голос привратника, и откуда-то сбоку выскочил молодой слуга в такой же, как у привратника, голубой униформе, взял ключи, открыл заднюю дверцу машины, вытащил оттуда сумку, затем сел за руль и отогнал машину на стоянку.

Внутри, в вестибюле гостиницы, тоже почти никого не было. Лишь уборщик ленивыми движениями перебрасывал большую тряпку с места на место по выложенному большими плитами светлого мрамора полу.

Несмотря на то что Анандпур был почти 500 лет, вплоть до начала века, столицей страны, но особыми, дошедшими до нас историческими достопримечательностями не отличался. Он стоял далеко в стороне от оживленных туристических маршрутов и постепенно превратился в заштатный пыльный городишко. Правда, лет 10 назад поблизости от города основал свою колонию очередной «живой бог» по имени Кошик, чем-то похожий на Джай-бабу, такой же лохматый и также ходивший всегда, даже холодной зимой, босиком. О нем тогда широко распространилась слава, как о волшебном исцелителе всяческих болезней, при этом каким-то образом ему удалось пролезть на страницы западных иллюстрированных журналов, и в Анандпур потянулись богатые люди, в первую очередь из-за океана. Вероятно, Кошик, как и некоторые другие появившиеся в начале 70-х годов в странах Востока многочисленные «живые боги», владел искусством массового гипноза, мог в какой-то степени снимать психическое напряжение у людей и тем самым «излечивать» их от некоторых недугов. Случаи такого «чудесного исцеления», а их были единицы, рекламировались всеми средствами.

Слава Кошика день ото дня росла, а с ней росло и богатство. На деньги богатых европейцев и американцев был срочно переоборудован для приема современных лайнеров местный аэродром, построен «Империал». Затем и один прекрасный безоблачный ноябрьский день Кошик получил, как он впоследствии объяснял западным журналистам, «знак свыше», снялся со своими ближайшими приближенными и на двух зафрахтованных им горбатых «Боингах» взлетел, распугав стаи ворон, с местного аэродрома, с тем чтобы нежданно-негаданно приземлиться через сутки в одном из прибрежных штатов за океаном, где, как оказалось, им было загодя куплено заброшенное ранчо и несколько гектаров бесплодной земли.

С тех пор значение Анандпура на туристической карте страны резко упало. На бетонных плитах взлетно-посадочной полосы местного аэропорта поселилось стадо бесхозных коров и буйволов. Лишь утром в ожидании единственного рейса из столицы, выполняемого потрепанным «Фоккером» национальной авиакомпании, несколько охранников безуспешно сгоняли их бамбуковыми палками к дальнему углу.

Гостиница «Империал», проданная Кошиком, как говорили, в спешке за ничтожную сумму, перешла в руки местного миллионера — владельца плантаций сахарного тростника и перегонных заводов, разбогатевшего на поставках армии и полиции входившего в офицерский паек рома. Реклама этой продукции теперь щедро украшала вестибюль гостиницы, а каждый из проживающих в ней получал «на память» при отъезде стограммовую сувенирную бутылочку рома.

Правда, в последние годы гостиница почти всегда, даже зимой, в разгар туристского сезона, пустовала, и в ее номерах обосновались представительства различных компаний, банков, страховых контор. Пользовался популярностью только ресторан. По вечерам здесь было «шоу». Смазливая девица уже не первой молодости изображала в сопровождении небольшого оркестра что-то наподобие восточного «танца живота», чем неизменно вызывала шумные аплодисменты и смачные реплики заполнявших ресторанный зал местных нуворишей и заезжих коммерсантов. Затем ближе к полуночи центр веселья в гостинице перемещался на самый верх, в кафе-дискотеку «Колеса», где, заплатив «входные» 20 анн, «золотая» молодежь Анандпура почти до утра танцевала под визгливые выкрики диск-жокея и оглушительную музыку.

— Будьте добры, мне нужен хороший номер всего на день — до завтрашнего вечера, — насколько мог небрежно бросил Агарвал дежурному администратору, который, погасив улыбку, уже с озабоченным видом начал медленно листать книгу размещения постояльцев. Затем, вздохнув с облегчением и вновь расплывшись в уничижительной улыбке, администратор сказал:

— Вам повезло, сааб, — знаете, в это время у нас очень трудно найти свободный номер. Вот и сейчас почти все номера или заняты, или забронированы, но мне все же удалось найти для вас хорошие апартаменты — номер люкс.

Агарвал про себя рассмеялся той небольшой хитрости, к которой прибег администратор, а вслух произнес:

— Мне нужен обычный, но хороший номер. Если у вас такого не найдется, придется поехать в другую гостиницу.

Администратор вновь, теперь уже быстро, полистал книгу, закрыл ее и, опять широко улыбнувшись, сказал:

— Я же говорил, сааб, что вам очень везет. У нас только что освободился обычный номер, который, как я думаю, вам очень даже подойдет.

— И сколько он стоит в сутки? — поинтересовался Агарвал.

— Как обычно, сто анн в день, — ответил администратор.

— Включая завтрак? — твердым голосом спросил Агарвал.

— Нет, — начал администратор, но, заметив недовольное выражение на лице Агарвала, без особого энтузиазма продолжил: — Но для вас мы сделаем на этот раз исключение. Так что считайте, завтракаете бесплатно.

Оба — и Агарвал, и администратор — были довольны. Агарвал тем, что не дал себя слишком надуть, администратор тем, что получил на 20 анн больше, чем обычно.

Номер оказался действительно неплохим: пол от стены до стены застелен толстым, лишь слегка потертым в середине ковром, на столике — портативный телевизор, а в углу — даже небольшой холодильник. Агарвал посмотрел на часы. Было ровно два часа, и он включил телевизор — в это время обычно передавали дневной выпуск последних известий. Новостей в мире, которые, как всегда, шли в начале выпуска, набралось минуты на две, затем пошли официальные сообщения. Сообщалось о визите в страну вице-президента «Кэпитал корпорейшн», его встрече в министерстве промышленности, о беспорядках в столице и в различных районах страны, о продолжающейся стачке рабочих на заводе корпорации «Биохим (Азия)».

Телевидение в стране, равно как и радио, контролировалось правительством и было постоянным объектом саркастических статей и карикатур в оппозиционной печати. Денег, выделяемых на подготовку телевизионных программ, хватало лишь на закупку посредственных местных и иностранных кинофильмов как минимум десятилетней давности и приглашение певцов, давно уже не пользовавшихся успехом у публики. Поэтому телевизионные программы в основном состояли из официальных новостей, различного рода патриотических передач — встреч с ветеранами Национальной партии, концертов бойскаутов, певших высокими детскими голосами песни времен борьбы за независимость, а также многочасовых репортажей с крикетных матчей и турниров национальной борьбы. Именно поэтому наибольшее количество телезрителей привлекала сначала еженедельная, а затем транслируемая через день программа «Йога для всех», или, как ее окрестили газетчики, «Джай-баба шоу». Специально для ее постановки приехал известный американский телевизионный режиссер, и программа действительно выгодно отличалась от всех других, привлекала своей необычностью и профессионализмом. Вначале, после красочного вступительного ролика, на экране появлялись очаровательные девушки — ассистентки Джай-бабы, одетые каждый раз в новые наряды, которые минут пять по очереди читали письма телезрителей, а затем в студию, беспрерывно улыбаясь и кланяясь телезрителям, входил Джай-баба. После краткой вступительной цитаты на санскрите из Вед, которую он произносил нараспев своим приятным баритоном, «живой бог» отвечал на самые, по его мнению, интересные вопросы телезрителей. Вот и сейчас после новостей заиграла мелодичная музыка, и на экране появилась заставка программы «Йога для всех». У Агарвала не было времени смотреть эту передачу, он выключил телевизор, умылся, переодел рубашку и спустился вниз в ресторан.

Быстро поев и удивив официантов щедрыми чаевыми, он быстро покинул ресторан, чтобы как можно скорее приступить к тому, зачем он приехал в этот город.

— Как вам понравился ваш номер? — спросил дежурный администратор, принимая у Агарвала ключ от комнаты.

— Спасибо, все очень хорошо. Кстати, вы не скажете, как лучше проехать в Юджин-форт?

— Вы, случайно, не на похороны Бенджамина Смита приехали? — в свою очередь поинтересовался администратор.

— Да, — нечаянно вырвалось у Агарвала, хотя в его положении вряд ли стоило это афишировать, несмотря на то, что в журнале регистрации он был записан под фамилией Шахани.

— Я тоже знал Бенджи-сааба. Хороший был человек. Я сам живу рядом с особняком Смитов, а отец одно время даже служил у них. Всего месяц назад я с Бенджи-саабом разговаривал. Очень его интересовало в то время все, что касалось обстоятельств гибели его предков — отца и деда.

— И у вас было что рассказать Бенджамину? — спросил Агарвал, с тем чтобы поддержать разговор, который мог быть полезным.

Администратор немного помялся, затем как бы нехотя ответил:

— У старого человека всегда есть что рассказать. А вы кто ему будете?

— Мы были хорошими друзьями, — ответил Агарвал, и неожиданно у него к горлу подступил комок. Он часто-часто заморгал глазами, закашлялся и отвел взгляд в сторону.

Очевидно, все это невольное изъявление искренних чувств скорби не ускользнуло от внимания администратора, который, повернув назад голову, позвал из глубины находившегося сразу за стойкой служебного помещения своего помощника, а сам приподнял откидную доску стойки, вышел в холл к Агарвалу и пригласил его пройти к стоявшим чуть поодаль креслам.

— Если вас что интересует, я с удовольствием расскажу. Как вижу, вы действительно были другом Бенджи-сааба, — чуть понизив голос и подвинувшись совсем близко к Агарвалу, сказал администратор. — Знаете, я, когда в последний раз видел Бенджи-сааба, понял — здесь что-то не так. Какой-то он был, я бы сказал, не в себе. Обычно он останавливался в самом доме, а здесь почему-то решил поселиться в гостинице. А когда уезжал, дал мне сто анн бакшиша. Я даже сначала подумал, может, он купюру перепутал — знаете, эти иностранцы путаются часто в наших деньгах, и протянул ему деньги назад, но он настоял, чтобы я взял их, сказал: «Это на прощание».

— А Вилли Смита вы не знаете? Он сюда часто приезжает?

— С тех пор как он тогда тридцать лет назад после гибели отца уехал в Англию, я его так ни разу и не видел.

— Как, разве он сюда за тридцать лет после возвращения ни разу не приезжал? — удивленно спросил Агарвал.

— Может быть, и приезжал, но я его не встречал. Хотя, конечно, мог бы и заглянуть. Мы ведь тогда втроем, Вилли, дружок его — Джон Голифакс и я, часто проводили время вместе — и на охоту на диких уток вместе ходили, и рыбачить на ирригационный канал. Знаете, как-то однажды я даже спас его от кобры. Рыбачили мы раз, Вилли возьми да открой старые ворота отводного канала, а там змея гнездо свила, и у нее только что детеныши вылупились. Змеи в это время очень злые — могут даже сами напасть, если опасность почуют. Вилли засмотрелся, а я вижу — змея уже изготовилась, раздулась вся и на хвост оперлась для прыжка. В один момент дернул я Вилли за руку что было сил. Он отлетел в одну сторону, а змея пролетела в другую. Удочки мы, конечно, бросили и убежали. Тогда еще отец Вилли мне двадцать анн дал — большие деньги по тем временам. Я думаю, не хочет просто Вилли будоражить старые раны. Здесь его отец погиб, да и дружок его — Джон Голифакс, сын управляющего, когда поехали провожать с отцом Вилли, вместе с шофером упал с обрыва в речку и утонул — не нашли его вообще.

— А старый Голифакс жив?

— Как вам сказать, и да, и нет. Свихнулся он, не сразу, правда, а лет через пять. Сначала все дома сидел, а затем приехал кто-то от Вилли и определил его в клинику для душевнобольных.

— Вы не знаете, — продолжал Агарвал, — остался ли в городе сейчас еще кто-нибудь, кроме вас, знавший Вилли и Джона?

— Дворецкий, хотя он уже очень стар и меня с трудом узнает, а с тех пор прошло больше тридцати лет. Семья Смитов жила как-то обособленно от всех, даже от других европейцев, — задумчиво произнес администратор, а потом, будто вспомнив что-то, добавил: — Жив еще викарий — он, пожалуй, лучше всех знал и Смитов и Голифаксов. Церковь стоит почти рядом с домом Смитов — так что, если еще хотите что-нибудь узнать, заезжайте к нему.

Подробно расспросив, как проехать к дому Смитов, Агарвал поблагодарил администратора, сунув ему в руку купюру в 50 анн, и вышел из гостиницы к уже ожидавшей его вымытой и заправленной машине.

Несмотря на подробное объяснение администратора, Агарвалу пришлось порядком поплутать в узких улочках Анандпура, прежде чем он нашел нужную ему улицу, на которой был расположен особняк Смитов. Подъехав к дому, Агарвал про себя отметил поразительную схожесть его архитектуры с архитектурой особняка в квартале Гольф Линкс. Расположившееся по соседству здание церкви как бы дополняло этот чисто английский пейзаж, волею судеб оказавшийся в самом сердце Азии.

Особняк Смитов был обнесен высоким каменным забором с массивными воротами из местами уже прогнивших железных прутьев. Следуя совету, данному ему администратором гостиницы, Агарвал не стал нажимать кнопку звонка, видневшуюся слева от такой же, как ворота, калитки, а толкнул ее с силой, и она, заскрипев, подалась вперед, впуская его внутрь просторного двора.

— Что вам надо? — услышал Агарвал откуда-то слева не менее скрипучий, чем звук калитки, старческий голос и, повернув голову, увидел совсем древнего седого старика, сидевшего около стены на небольшой деревянной, врытой в землю скамейке. Положив ладони рук на рукоять палки и чуть приподняв изборожденный глубокими складками морщин подбородок, он, как видно, подремывал, греясь под нежаркими ласковыми лучами декабрьского солнца.

Агарвал подошел к старику поближе, представился.

— А документ у вас есть? — явно не веря словам, а может, просто по привычке сердито спросил старик, опустив подбородок и посмотрев внимательно на пришедшего.

Агарвал порылся в кармане, достал водительское удостоверение и протянул старику. Тот с трудом приподнялся, опершись на палку, со скамейки, взял удостоверение, снова сел на скамейку, достал из бокового кармана темно-вишневого пиджака покроя 40-х годов очки в толстой роговой оправе и начал внимательно изучать фотографию на удостоверении, посматривая поверх очков на стоявшего рядом Агарвала.

— Не похож, — заключил старик, кончив рассматривать документ. Он вновь медленно поднялся со скамейки, протянул удостоверение несколько опешившему от вывода, сделанного стариком, Агарвалу.

— Я друг Бенджамина Смита, — громко, как бы оправдываясь за свое липовое удостоверение, сказал Агарвал. — А вы, если не ошибаюсь, господин Остин?

При упоминании этого имени старик как-то вздрогнул и удивленно посмотрел на Агарвала.

— Да, а откуда вам это известно? Меня так никто уже лет десять не называл.

— Надеюсь, вы знаете, что по завещанию вам переходит около десяти тысяч анн?

— Что, что, повторите — я плохо слышу, — старик придвинулся поближе к Агарвалу, приставил правую ладонь к уху.

Агарвал повторил сказанное.

— Мне такие деньги? Зачем? — удивленно произнес как бы про себя старик.

— А что, у вас никого нет?

— Почему же, есть сын — в городе в «Ориент бэнк» работает кассиром, ему его зарплаты хватает. — Потом, немного подумав, добавил: — Деньги, конечно, никогда не помешают. Давно вот хотел очки с наушниками купить. Спасибо за хорошую новость. Чем могу быть вам полезен? — Голос старика уже утратил первоначальную неприветливость, и в нем послышались более теплые, почти дружеские нотки.

— Вы когда в последний раз видели Бенджамина Смита?

— Бенджи-сааба? Недавно совсем. Он, правда, на этот раз в доме не останавливался, как раньше, а только попрощаться зашел — должно быть, уезжать собрался куда-то. Сказал, что уезжает навсегда, а вот видите, как получилось. — Старик затряс головой.

— А Вилли Смит сюда когда-нибудь приходил? — немного подождав, пока старик успокоится, спросил Агарвал.

— Нет, как уехал тогда совсем еще молодым сразу после смерти отца, и с тех пор я ни разу его не видел.

— Не могли бы вы провести меня в дом, — осторожно обратился Агарвал к старику, боясь, что тот опять впадет в подозрительность.

— Почему бы и нет. Ведь получается, что я теперь здесь за хозяина остался. Сейчас, подождите, я только ключи возьму, они у меня там. — Старик показал рукой на небольшой флигель справа от ворот.

Он неловко повернулся и, опираясь на толстую суковатую палку, медленно побрел к флигелю. Прошло несколько минут, но старик не появлялся. Агарвал уже начал беспокоиться, по тут услышал голос старика, показавшегося в дверях флигеля:

— Старость — не радость, как любил повторять мой отец. Он, кстати, прожил лет до ста, не меньше. А мне еще и восьмидесяти нет, а память всю растерял. Положу ключи, а потом полдня их ищу.

Агарвал заметил в правой руке старика целую связку ключей. «Как и должно быть в таком огромном доме», — подумал он, вспоминая, что такую связку ключей он когда-то в детстве видел в кино о старинной английской жизни.

— Пойдемте в дом, — тяжело дыша, сказал старик, сделав знак рукой в сторону особняка.

Старик не сразу нашел ключ к парадному входу, но наконец дверь открылась, и Агарвал вошел в темную прихожую.

— Сейчас направо — там гостиная. — Не закрывая входную дверь, старик в полумраке направился направо, вновь зазвенел связкой ключей. — Проходите, но осторожно. Здесь порожек. — Старик прошел вперед через открывшуюся дверь.

Гостиная была похожа на то, что Агарвал видел в кино и в журналах: большая вытянутая комната с камином и длинным деревянным столом, обитым зеленым сукном, посередине. У камина — два больших кресла, диван, закрытые белыми попонами. Над столом — большая люстра, также завернутая в белое полотно.

Старик подошел к одному из трех больших окон, задернутых шторами, потянул за веревку — штора медленно приподнялась, оставляя внизу столб пыли. В комнате сразу стало намного светлее, в ворвавшихся лучах солнца закружились пылинки.

— И что, здесь с момента смерти хозяина никто не жил? — спросил Агарвал, уже успевший оглядеться и заметить два больших буфета в дальнем углу гостиной, створка одного из которых была наполовину открыта.

— Нет, с тех пор как погиб отец Бенджамина, здесь никто не жил. Только вот когда приезжал Бенджи-сааб, то он на недельку-другую здесь останавливался. Некоторые говорят, что в доме поселились привидения. Но я этому не верю. Душа не может же принимать форму бестелесного тумана, она после смерти сразу же или вселяется в другое тело, смотря по делам в прежней жизни, или соединяется навеки через нирвану с брахманом. Правда, я заметил, что в дом действительно кто-то недавно приходил. Но кто это мог быть, не скажу, не знаю, не видел.

Агарвал последовал за стариком в глубь комнаты.

— Вот видите, не иначе как привидения на самом деле здесь побывали и смотрели эти фотоальбомы.

Старик с трудом нагнулся и одной рукой дернул за край торчавшего из глубины шкафа большого в темно-вишневой бархатной обложке фотоальбома. Альбом выскользнул из слабой стариковской руки и, увлекая за собой еще два таких же хранителя застывших мгновений былых времен, упал старику под ноги.

Агарвал помог ему поднять упавшие фотоальбомы, положить их на инкрустированный журнальный столик, стоявший между диваном и креслами напротив камина. Они сели рядом на диван и раскрыли один из альбомов.

— Вот это хозяин, ему здесь лет тридцать, — комментировал старик, переворачивая листок. — Это его жена, Мэри Хьюз. — Старик еще перелистал альбом. — А вот это на руках у нее маленький Бенджи. — Он показал пальцем на фотографию, на которой была изображена улыбающаяся молодая женщина с маленьким ребенком на руках, и начал снова листать альбом, останавливая свое внимание то на одном, то на другом его листе. Агарвал заметил, что лицо старика постепенно оживлялось и становилось все более озабоченным по мере того, как он перелистывал фотоальбом.

— Чудеса, да и только, — вдруг произнес он. — Исчезли все фотографии, где был снят Вилли. Вот видите. — Он открыл одну из страниц альбома.

Действительно, судя по следам, оставленным на листе альбома, было ясно, что еще недавно здесь были приклеены фотографии.

— Но насколько я знаю, привидения не берут материальные предметы. Значит, здесь недавно поработал кто-то из этого мира, — заключил с усмешкой Агарвал. — Кроме вас у кого могут быть ключи от дома? — спросил он уже серьезно старика.

— Ключи только у меня, и я с ними никогда не расстаюсь, храню их обычно в тумбочке около кровати, и никто не мог незаметно их взять, а потом положить на место, — растерянным топом ответил старик.

— Так разве всегда в этом доме были лишь одни ключи? — недоуменно произнес Агарвал.

— Нет, почему же. Когда-то было две связки ключей — у меня, то есть у моего отца — дворецкого, и у Галифакса — управляющего. Но когда Голифакс тронулся умом, ключи у него куда-то задевались. Их искали, но не нашли, а у самого бедняги ничего путного не узнаешь.

— Значит, связка ключей Голифакса так бесследно и исчезла? То есть кто-то мог ее найти и открыть двери дома.

— Наверное, так и было — ведь не привидения же, в самом деле, украли фотографии из альбома, — тихо ответил старик.

— А фотографии Голифакса и его сына сохранились?

Старик вновь полистал альбом.

— Нет, тоже исчезли. Кому они понадобились и зачем — ума не приложу.

— Скажите, как я могу найти священника?

Старик, казалось, не слышал вопроса Агарвала, и тот уже хотел его повторить, как старик, как бы очнувшись от своих мыслей, произнес:

— Викария? Да он всегда в своей церкви. Совсем стар стал, он ведь почти на десять лет меня старше.

Агарвал помог старику положить на место тяжелые фотоальбомы, закрыть двери дома, затем, чтобы хоть немного отвлечь старика, рассказал, как тот может получить полагающиеся ему по завещанию деньги, вместе с ним вышел за ограду дома, попрощался и направился узким проулком в сторону видневшегося невдалеке шпиля церкви.

Калитка в невысокой ограде, окружавшей здание церкви и примыкавшее к ней небольшое кладбище, была распахнута настежь, и Агарвал прошел по тропинке к зданию церкви, вошел в открытую дверь.

Церковь, казавшаяся совсем маленькой снаружи, внутри была довольно просторной. Высокие стрельчатые, украшенные разноцветными стеклышками окна придавали одновременно торжественность и уют, разными цветами освещали несколько рядов деревянных отполированных до блеска скамей, невысокую паперть с амвоном. Церковь была пуста — только впереди, в самом углу, виднелась седая женская голова, склонившаяся в молитве.

Агарвалу раньше никогда не приходилось бывать в христианских церквах, и его немного поразило отсутствие здесь, в молельном доме, обязательных для восточных храмов многочисленных изображений и скульптур богов, украшенных часто драгоценными камнями. Многие восточные храмы несли печать напыщенной торжественности. Здесь же, в христианской церкви, единственным изображением был огромный крест с распятым на нем Иисусом Христом, который, как понимал Агарвал, не был богом в полном смысле этого слова. И хотя он делал небольшие по восточным масштабам чудеса, достойные, пожалуй, заурядного факира, нежели сына могущественного создателя, для Агарвала этот человек, принявший мученическую смерть на кресте, был скорее неудачником-идеалистом, хотевшим изменить саму природу человека, заставить его любить ближнего, нежели полнокровным посланником божьим.

Он знал, что христианская церковь на Востоке, и особенно в его стране, переживает отнюдь не лучшие времена. Вековые распри между католиками и протестантами, другими христианскими общинами и сектами, которые и сейчас будоражат Запад, здесь, в глубинке, приутихли, отошли на второй, если не на третий, план, и верующие сосредоточились на том, что их объединяет, — вере во всемогущество Иисуса Христа и искуплении через него всех своих земных грехов.

Этому способствовало и то, что основную массу прихожан здесь составляли уже не европейцы, а обращенные в христианство выходцы из низших каст, для которых принятие христианства стало единственной возможностью перестать быть отверженными, почувствовать себя полноценными людьми.

Но, как это часто бывает на Востоке, местные жители, крещенные разными поколениями католических, протестантских и других церковных миссионеров, привносили в новую для них религию свои легенды и обряды. Более того, внутри местного христианства стали даже образовываться касты. Руководство местных христианских церквей сначала в отчаянии пыталось бороться со всем этим «богохульством», но, поняв вскоре, что может и вовсе потерять всю паству, смирилось.

— Чем могу быть полезен, сын мой? — прервал ход его мыслей низкий старческий голос.

Агарвал оторвал взгляд от распятого Христа, опустил голову и увидел священника, спускавшегося к нему по ступенькам паперти. Агарвал про себя отметил, что, несмотря на свой почтенный возраст, он выглядел достаточно бодрым, во всяком случае по сравнению со стариком дворецким.

— Я друг Бенджамина Смита. Вы, наверное, знаете, что он вам завещал около ста тысяч анн, — начал Агарвал и понял, что этими словами как-то невольно задел священника. Тот поджал губы, внимательно посмотрел на Агарвала и тихо произнес:

— Сын мой, я вовсе не нуждаюсь ни в каких деньгах мирян. Все, что оставил в этом мире и завещал мне Бенджамин, пойдет на нужды святой церкви.

— Да, да, я это и имел в виду, — поспешил исправиться Агарвал. — У меня есть к вам небольшой разговор. Дело в том, что Бенджамин переслал мне письмо, написанное им накануне гибели, в котором он просил обязательно связаться с вами.

— Ваша фамилия… — вполголоса начал священник, немного подавшись вперед.

— Агарвал, Сунил Агарвал. — Журналист быстро достал из кармана на этот раз свое настоящее удостоверение и протянул его священнику.

— Да, да, Бенджи мне о вас рассказывал в свой последний приезд. Что ж, пройдемте в дом.

Они поднялись по ступенькам, вышли через боковую дверь во двор и прошли к стоявшему рядом с церковью небольшому двухэтажному дому.

— Смирта, — позвал священник, когда они вошли в крохотную прихожую.

Из двери кухни показалась уже пожилая смуглая женщина с аккуратно зачесанными в тугой пучок смоляными с редкой проседью волосами, в белоснежном переднике, надетом поверх темно-синего платья с белым атласным воротничком.

— Приготовь нам чай и пожарь, пожалуйста, гренок.

Священник, чуть нагнувшись вперед, жестом пригласил Агарвала пройти в маленькую гостиную. Они удобно расположились в старых креслах, и сразу на колени святому отцу вспрыгнула темно-серая кошка, замурлыкала, а затем легла и задремала, поглаживаемая рукой хозяина.

— Так что вас интересует? — начал священник, продолжая при этом поглаживать спину кошки.

— Я только что был в доме Смитов — там творятся странные вещи. Кто-то на днях проник в гостиную и выдрал из семейного альбома все фотографии, на которых был изображен Вилли, а также Джон Голифакс. Старик привратник сказал, что некоторые из этих фотографий делали в свое время вы.

— Да, в последние дни эти «привидения», как их называют местные жители, хорошенько потрудились не только в доме Смитов. У меня альбом фотографий и вовсе исчез. Видно, кому-то некогда было искать отдельные нужные ему снимки, вот и взял все. Даже с могилы Джона Голифакса фото похитили.

— Значит, здесь есть действительно какая-то тайна. Но теперь вряд ли удастся что-нибудь узнать. Наверное, меня уже кто-то сумел опередить. — Агарвал сжал губы и посмотрел в потолок.

— Никогда не следует терять присутствие духа и надежду, сын мой. Господь поистине всемогущ и помогает тем, кто ищет справедливость и правду, — как показалось Агарвалу, с какой-то хитринкой в голосе произнес священник и затем добавил: — Только сначала выпьем чаю. Я человек пожилой, поэтому хотя сейчас и четыре часа, но по-летнему уже пять, а я не меняю своих привычек, которые достались к тому же по наследству. Так что чай в пять часов я стараюсь никогда не пропускать и благодарю господа за то, что он мне все еще дает возможность наслаждаться хоть этим в моей жизни.

Священник кивнул появившейся в дверях горничной, та будто ждала этого сигнала и, исчезнув за дверью, вскоре вернулась с подносом, от которого исходил аромат крепкого чая и свежеподжаренных гренок.

Они выпили чаю. Агарвал, как всегда, по-журналистски чуть спеша, священник, не торопясь, с большими остановками.

— Ну что ж, еще раз поблагодарим господа и вернемся к нашим баранам, — произнес священник, поставив чашку на стол и вытирая краешек губ белой накрахмаленной до блеска салфеткой. — Злоумышленники, очевидно, не знали, сын мой, что у меня есть еще один альбом. Подождите, я сейчас его покажу.

Священник поднялся с кресла, вышел из гостиной в прихожую, и Агарвал услышал, как он поднимался вверх по лестнице. Минут через пять, когда Агарвал уже успел внимательно изучить все, что находилось в гостиной, и полюбоваться выложенным голубыми изразцами небольшим камином, вновь послышались неторопливые шаги священника, спускавшегося по лестнице.

— Вот то, о чем, вероятно, не знало ни одно «привидение».

В руках у священника Агарвал увидел небольшой, форматом вдвое меньше обычного, альбом.

Сев снова в кресло рядом с Агарвалом, священник полистал альбом, нашел, что искал, и протянул альбом Агарвалу. На снимке были изображены двое юношей лет по семнадцати — один высокий, с вьющимися светлыми волосами, другой — наоборот, очень маленький, ниже первого на голову, темноволосый с двумя крупными родинками на левой щеке. Агарвал чуть было не вскрикнул — до того второй был похож на Вилли Смита.

— Это, — священник показал на светловолосого юношу, — Вилли. Снимок я сделал за месяц до гибели отца Вилли. А рядом — сын Голифакса — Джон.

— Теперь мне понятно, почему Бенджамин был так взволнован, когда вернулся из своей последней поездки в ваш город. Ведь тот, кого он считал своим братом, на самом деле был Джоном Голифаксом, — как бы рассуждая про себя, тихо сказал Агарвал.

Священник несколько раз быстро перекрестился и что-то зашептал. Кошка, почувствовав волнение хозяина, проснулась и быстро спрыгнула на пол.

— Как же так? Значит, тот, кто лежит в могиле там, во дворе, Вилли Смит? — взволнованно сказал он, покачал головой и вновь несколько раз перекрестился.

— Получается именно так. А что, тогда, тридцать лет назад, неужели никто не понял, кого именно хоронили?

— Нет, Голифакс сам этим занимался, да и труп был так ужасно изуродован, что решили даже в церкви не открывать гроб. Честно говоря, я был внутренне против этого, но, поймите меня правильно, ничего не мог тогда сделать. Такой грех я на душу принял! — заохал священник.

Агарвал немного испугался за старика и решил переменить тему разговора.

— Извините, вы не могли бы дать на время это фото? — после небольшой паузы, во время которой священник все время причитал и крестился, сказал Агарвал.

— Конечно, возьмите, если оно вам нужно, — ответил старик.

— А не можете немного рассказать, что за люди были отец Бенджамина и Голифакс с его сыном?

Священник, по-видимому, с трудом отходил от испытанного потрясения и поэтому снова немного помолчал, прежде чем ответить, а потом начал издалека:

— Как вы, вероятно, знаете, сразу после провозглашения независимости страны большинство англичан, как, впрочем, и других европейцев, распродало свои дома и уехало отсюда, а те, кто остался, стали держаться ближе друг к другу. Что говорить — после бессмысленных погромов первых дней независимости мы здесь боялись всякого. Я же по своей профессии обязан сближать людей, очищать их мысли от скверны мирской. Верно поведал апостол Павел: «В последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам-обольстителям и учениям бесовским». Именно так тогда все и случилось. Я всегда был противником колониализма и поэтому, поверьте мне, искрение радовался закату Британской империи, хоть и родился англичанином. Но я знал, что господство над людьми, даже с самыми гуманными целями, еще никого не делало лучше. Боже мой, каких только исповедей мне не приходилось в то время выслушивать! Смит-старший тоже был не без греха. Он же был банкиром, а деньги, если им посвятить свою жизнь, обязательно испортят даже очень хорошего человека. Но хочу сказать, что в последний год жизни с ним происходило то, чему я не мог не радоваться. Он стал гораздо добрее и отзывчивее, хотя жизнь не баловала его. Смит стал регулярно ходить и церковь, жертвовать на благотворительные нужды, принял и пригрел в своем доме Голифакса, пришедшего к нам в город неизвестно откуда с сыном и без гроша в кармане. Правда, накануне своей гибели Смит опять начал вызывать у меня беспокойство. Он вновь как-то замкнулся в себе, стал редко ходить в церковь, а когда по моей настойчивой просьбе пришел исповедоваться, начал говорить о какой-то неминуемой беде, грозящей роду людскому. Я старался, как мог, его успокоить, по тщетно. И вот накануне того рокового воскресенья, в субботу днем, он пришел ко мне, пришел не как обычно, а через калитку кладбища, держа в руках какой-то завернутый в тряпку сверток. Развернув его, он вытащил небольшую, но очень тяжелую, по-видимому свинцовую, коробочку, внутри которой лежала пластинка из легкого материала — не то какого-то металла, не то какого-то неизвестного мне минерала с таинственными знаками, выбитыми на ней. Смит закрыл коробку, вновь обвернул ее материей и попросил спрятать так, чтобы никто не смог ее найти. Потом он сказал мне: «Только моему сыну Бенджамину, когда он станет совсем взрослым, можешь передать это. Пусть он попытается побороть зверя». И не говоря мне больше ни слова, Смит ушел, а ночью случился пожар, и он погиб в огне. Сгорела вся правая половина дома. Среди вещей в гостиной у камина нашли полуобгоревшее Святое писание, заложенное на тринадцатой главе Откровения Иоанна Богослова. А в ней говорится о виде́нии зверя, который обольщает живущих на земле. — Священник снова замолчал и перекрестился. — Что касается Голифакса, то, признаться, мне сразу, с первого взгляда чем-то не понравился этот человек. Но я, слуга божий, не должен давать мирским страстям вмешиваться в мое служение людям. Сначала я пытался как-то понять Голифакса, привлечь его в лоно святой церкви, но все мои усилия оказались напрасными. Смит объяснял это трагедией, которую пережил Голифакс, связанной с гибелью его жены. Однако никто так точно и не мог сказать, что произошло с его семьей. Спустя некоторое время я узнал, что Голифакс связался тогда с только зарождавшейся к нашей стране организацией «Ананда Марг». Вы, может быть, знаете, что первоначально эта организация была создана в Индии в 1955 году, но затем, через год, ее последователи появились и у нас, тем более что название нашего города хорошо сочеталось с названием этой организации.

— Я кое-что раньше уже слышал об «Ананда Марг», но никогда не думал, что и у нас найдутся ее сторонники. Насколько мне известно, девизом этой во многом мистически-таинственной организации является: «Самоосвобождение и служба человечеству». Философия, исповедуемая членами этой группы, базируется на невероятной смеси элементов учения тантры и йоги. Конечной целью объявляется создание группы «сверхчеловеков», обладающих «космическим сознанием», сверхъестественными способностями, возвышающими их над безликой и бездуховной серой людской толпой. Эти «сверхчеловеки» должны путем насилия установить свою жесткую диктатуру сначала в Индии, а затем и во всем мире. Для достижения этой цели они, кажется, не брезгуют никакими средствами, вплоть до убийства тех, кто становится на их пути. Кажется, летом в печати были сообщения из Индии об убийствах, совершенных членами «Ананда марг».

— Сатана, и никто более, руководит ими. Представьте себе, — продолжал свой рассказ священник, который, кажется, уже немного успокоился, — я был тогда невольным свидетелем их бесовского сборища, на котором принимали новых членов в их банду. Однажды, было это поздно ночью — меня тогда уже начала посещать неизменная спутница всех одиноких стариков — бессонница, я сидел, как сейчас, вот здесь, перед камином, — и вдруг до моего слуха донеслись с кладбища какие-то очень странные звуки. Я накинул плед, вышел из дома и, крадучись, направился к кладбищу. Подойдя поближе, я увидел при свете луны силуэты нескольких человек. Внезапно звуки прекратились, но люди не уходили. Я подкрался как можно ближе и стал за большим крестом-памятником на могиле моего предшественника — отца Ричарда. Вскоре я стал свидетелем поистине сатанинского действа: пять или шесть человек, сейчас уже точно не помню, стали в круг, а внутри его я увидел — догадываетесь кого? — Голифакса. В одной руке он держал огромный блестевший в лунном свете кривой кинжал, который, как я потом узнал, Символизирует в этой секте полное отсечение всех прежних мирских связей и безропотное отныне подчинение воле их главаря, а в левой — настоящий человеческий череп из раскопанной рядом могилы, что должно было означать признание бренности всего мирского.

Священник сделал небольшую паузу, как бы давая себе немного отдохнуть от воспоминаний об этих ужасах, а затем продолжил свое повествование. Оно очень заинтересовало Агарвала, старавшегося не пропустить ни одну деталь из рассказа старика.

— Хочу вам сказать, что я к тому времени уже немного знал о ритуалах, принятых в сектах, исповедующих сатанизм, и был поражен их схожестью с тем, что я увидел на кладбище. Честно вам признаюсь, я был настолько ошеломлен, что не решился вмешаться. Тем более, как я понял, и Голифакс, и люди, его окружившие, находились в состоянии мистического экстаза и могли запросто убить меня. Я дождался, пока они закончат свой бесовский шабаш, вернулся домой, но уснуть уже был не в состоянии и поэтому пошел в церковь, где молился до самого рассвета. Как только стало совсем светло, я вернулся туда, где был ночью, и не нашел и следа того, что видел всего несколько часов назад. Могила была вновь аккуратно закопана, и только по ее краям были заметны свежие следы лопаты. Я окропил все это место святой водой и осенил крестным знамением, дабы изгнать бесовский дух, и никому о виденном не говорил. Но, казалось, Голифакс догадывался о том, что я стал свидетелем его обращения в сатанинскую веру, и избегал встречи со мной, а спустя две недели случился пожар в доме Смита. Следствие тогда так и не смогло установить, как погиб Смит — сам застрелился или в него стреляли, — так обгорело его тело. Но я был уверен, что он был убит не кем иным, как Голифаксом. Поэтому я считал, что несчастье, постигшее его неделю спустя, было карой божьей.

Видно было, что священник, рассказывая Агарвалу все это, вновь внутренне пережил события тех далеких дней, и поэтому Агарвал решил немного переменить тему разговора.

— А где вы хранили шкатулку, которую вам передал Смит? — спросил он после небольшой паузы, дав собеседнику достаточно времени, чтобы, поласкав пригревшуюся и, как видно, окончательно разомлевшую на его коленях кошку, отвлечься от неприятных мыслей.

— Сначала я спрятал ее у себя в шкафу, но, странное дело, — мои фотографические пленки, лежавшие рядом, засветились. Поскольку я немного читаю газеты и журналы, я понял, что она излучает что-то похожее на рентгеновские лучи. Поэтому, а также опасаясь, что кто-нибудь проникнет в дом в мое отсутствие, я перенес шкатулку в церковь и спрятал ее в обитый толстыми свинцовыми пластинками ящик приходской казны.

Агарвал понимающе закачал головой. Теперь ему стало ясно, почему, как писал Бенджи, у тех, кто брал пластинку, на руках через несколько часов высыпала сыпь. Вероятно, пластинка излучала радиоактивность.

— Бенджамин, хотя он первый раз приехал в Анандпур лет пять назад, заговорил со мной о пластинке лишь этой весной, и я, как завещал отец Бенджамина, передал ему шкатулку вместе с пластинкой. Вот, пожалуй, и вся история. — Священник снова глубоко вздохнул и отвел в сторону глаза.

«Надо срочно рассказать все это Виджею», — подумал Агарвал и начал прощаться со священником.

В гостиницу он добрался, уже когда солнце село и на улицах слабым желтоватым светом зажглись огни фонарей. Только в центре города было светло — горели рекламы магазинов, издалека была видна как бы парившая над городом вывеска отеля «Империал». Ключи от номера ему подал уже другой, молодой, администратор. Вернувшись в номер, Агарвал попытался дозвониться до Виджея, но его телефон не отвечал. Агарвал решил побыстрее поужинать и возвратиться в столицу. Он понимал: от того, как быстро он сообщит Виджею то, что ему удалось узнать, будет многое зависеть. Он заказал в службе обслуживания овощное рагу, домашний сыр, чай, несколько бутербродов, быстро поел и спустился вниз, рассчитался за номер, сел в машину, и через полчаса позади него остались огни последних домов пригорода Анандпура.

На контрольно-пропускном пункте при выезде из города его вновь строго предупредили: на дороге не останавливаться и постараться до семи часов доехать до следующего КПП в 70 километрах от города, где будет формироваться колонна под охраной жандармерии. Но пошел мелкий декабрьский дождь, дорога стала скользкой, и Агарвал был вынужден сбавить скорость. Когда он подъехал к КПП, колонна уже ушла, а следующая была только через четыре часа. Поэтому, несмотря на предостережения офицера, Агарвал решился ехать в одиночку и догнать колонну.

— Только убедительно прошу вас, — напутствовал его офицер, — по пути никого не подсаживайте.

Первые 10 километров Агарвал проехал в напряжении — разные слухи ходили про бандитов-террористов, промышлявших в этих местах, затем немного расслабился, включил радио — передавали классическую музыку. Неожиданно на повороте в свете фар он заметил женскую фигуру с поднятой рукой. Резко затормозив и подняв густые клубы пыли, Агарвал остановил машину на обочине.

— Вот спасибо вам. — К Агарвалу подбежала молодая еще, по-европейски одетая девушка с маленькой темной лакированной сумочкой на длинном ремешке, перекинутой через правое плечо. — А то я опоздала на автобус, а следующий идет только через три часа.

Уже открыв дверь машины и впустив внутрь девушку, Агарвал понял, что его смутило, — нет, не сам факт появления на дороге этой девушки — автобусы здесь действительно ходили редко, а то, что у нее не было никакого багажа, кроме этой маленькой сумочки.

— Мне обязательно надо к полуночи добраться до столицы, вернее, до аэропорта — брат прилетает из Кувейта, а встретить некому, — продолжала свой рассказ девушка.

Последняя фраза еще больше озадачила Агарвала — на рейсовом автобусе отсюда и за пять часов до столицы не доберешься, а к тому же, насколько он знал, по расписанию после девяти часов вечера и до пяти утра в столичном аэропорту не приземляется ни один зарубежный авиарейс.

Агарвал тронул машину и, переключая рычаги управления, одновременно наблюдал за попутчицей. Девушка сняла с плеча сумочку, достала зеркальце, поправила прическу. Машину тряхнуло — вероятно, колесо попало в одну из многочисленных дорожных ям, Агарвал переключил передачу и здесь почувствовал приставленное к левому боку дуло пистолета.

— Не торопитесь, — услышал он строгий голос девушки, — через пятьдесят метров повернете налево.

В свете фар Агарвал действительно увидел поворот налево и, притормозив, свернул на пыльную проселочную дорогу.

— Теперь прямо, — скомандовала его похитительница.

Они проехали метров пятьсот.

— Стоп, — вновь скомандовала девушка. — Выключите свет и выходите. Не вздумайте бежать. Я боевик из организации «Бригада свободы» и стреляю без промаха, — с гордостью в голосе сказала она.

Агарвал и не думал никуда бежать. Такой журналистской удаче мог позавидовать любой репортер. Многие из его коллег не раз пытались пробраться к боевикам «Бригады свободы», или, как еще называли эту террористическую организацию, «Бригады С», но их попытки были в лучшем случае безрезультатны, а то и просто кончались трагически. Вот и сейчас нельзя было гарантировать, что встреча с террористами будет для него безопасна, но такова репортерская судьба — без риска нет удачи.

Агарвал встал около машины. Откуда-то слева он услышал сначала шаги и приглушенные мужские голоса, а затем темноту ночи прорезал свет карманного фонарика. К нему подошли трое парней, быстро ощупали куртку и брюки, затем приказали сесть на заднее сиденье. Сами они тоже забрались в машину и поехали по ухабистой дороге дальше. Минут через десять дорога свернула вправо и стала спускаться вниз. Немного проехав, машина притормозила, съехала с дороги и, осторожно преодолев канаву, поехала по траве, цепляя крышей за ветки деревьев и кустов. Наконец она остановилась, и его вытолкнули наружу, завязали глаза и, держа за локоть, повели вниз по ступенькам. Задев плечом какую-то стену и ощутив дымок костра, пахнувший на него спереди, Агарвал понял, что его ведут в пещеру. И не ошибся. Когда они остановились и ему развязали глаза, он увидел, что находится в большой пещере. В углу полыхал костер, около стен стояли топчаны, на которых, сидели, по-видимому отдыхая, человек десять парней и три девушки. Его посадили на бревно, невдалеке от костра. Несколько минут длилось молчание. Парни, приехавшие с ним, грелись у костра, девушка куда-то исчезла.

О дерзких вылазках террористов газеты писали уже второй год, и особенно много после похищения ими одного крупного промышленника. Как стало известно, его родственникам пришлось заплатить за него огромный выкуп. Размер этого выкупа остался неизвестным, но, как говорили, он превышал 20 миллионов анн. Тем не менее личность главаря «Бригады С» оставалась таинственной. Некоторые считали, что это религиозный фанатик. Другие утверждали, что бригаду возглавляет женщина, чья дочь пострадала от секретной полиции. А кто просто говорил, что им является один из бандитов, бежавший с каторги. Совершая свои акции, боевики «Бригады С» оставляли после себя только листок бумаги с двумя буквами «БС» и не давали никаких пояснений своим поступкам, которые были самыми непредсказуемыми. Так, 19 из 20 миллионов, полученных в качестве выкупа за жизнь миллионера, они перевели в фонд пострадавших от наводнений и засухи. В то же время боевики бригады этим летом подожгли в знак протеста против расточительства правительства уже построенный Дворец спорта в центре столицы и одновременно сорвали проведение оппозиционными партиями массовой манифестации протеста против политики правительства. Одни обозреватели причисляли их к правым, другие говорили о них как о левых экстремистах, но очередные акции «Бригады С» вновь перечеркивали сложившееся о них мнение.

— Сунил?! — услышал Агарвал чей-то очень знакомый голос и почти мгновенно разыскал в памяти образ того, кому мог он принадлежать. Но Агарвал никак не мог этому поверить. Ведь все думали, что Каюм погиб, и все же это был он, хотя за те пять лет с момента, когда они виделись в последний раз, он здорово изменился, заметно всунулся, оброс окладистой рыжеватой бородой, которая, кстати, очень шла ему, придавая его в общем-то добродушному лицу мужественный вид.

— Ты что же не соблюдаешь установленного полицейскими властями режима и раскатываешь по ночам в одиночку, да еще девушек подвозишь. — Каюм подошел к Агарвалу и крепко пожал ему руку.

— А иначе как тебя увидишь — телефон твой не отвечает, а писем ты не пишешь, — в том же шутливом тоне ответил Агарвал, все еще не веря, что перед ним стоит его университетский приятель.

— Знаю, знаю — вы там меня уже давно заживо похоронили, да забыли, что значит мое имя по-арабски — «существующий вечно», — сказал Каюм. — Что ж, будь моим гостем. Правда, роскошных апартаментов у меня, как видишь, не имеется, зато расценки за ночлег самые низкие в стране.

Друзья подошли поближе к костру, сели рядом на два кресла-шезлонга.

— Знаешь, когда ты неожиданно исчез, я, признаюсь, подумал, что с тобой действительно что-нибудь случилось — ведь ты порядком надоел властям своими разоблачениями коррупции среди власть имущих, — начал Агарвал.

— Да, у них была хорошая возможность упрятать меня как минимум лет на десять, тогда агенты Службы национальной безопасности подложили мне в карман после незаконного ареста два пакетика с кокаином, зная, конечно, что моей судьбой никто из родных не заинтересуется. Они продержали меня десять суток в одиночной камере предварительного заключения. Ну а потом я сумел бежать. Эти олухи как-то не решились отобрать у меня все личные вещи, а одному из надсмотрщиков приглянулся мой золотой старый «Ролекс» — подарок деда. Поэтому считаю, что своей свободой я обязан ему, первому миллионеру нашей независимой страны, как его называли в свое время.

Агарвал знал, что Каюм родом из очень богатой семьи. Его отцу принадлежало несколько гостиниц и сеть дорогих магазинов, но еще в университетские годы между отцом и сыном возникло и постоянно крепло непримиримое различие во взглядах на жизнь, на положение их семьи в обществе. Каюм наотрез отказался от денег отца и во время учебы жил в общежитии, зарабатывал себе на жизнь рассыльным в газете. После окончания университета устроился в ультралевое издание страны — еженедельник «Вперед», отражавший взгляды, которые были смесью крайнего нигилизма и троцкизма. Разоблачительные, выполненные с большим знанием предмета репортажи Каюма о коррупции в высших эшелонах власти сделали еженедельник одним из самых популярных издании в стране. Но самому Каюму, кроме день ото дня пухнувшего досье в тайной полиции и репутации возмутителя спокойствия, эти репортажи ничего не дали.

Поэтому, когда он исчез, многие вздохнули с облегчением и обрели наконец былое спокойствие. Но ненадолго. Вскоре в столице и ее окрестностях объявился свой «Джек Потрошитель», после ряда похищений членов богатых семей заставивший многих из них завести личных охранников и укрепить с точки зрения безопасности свои особняки и виллы.

— Честно говоря, мы, конечно, ждали не тебя, — начал Каюм, сделав несколько глотков из стакана с чаем, принесенного Нази — так звали ту девушку, которая остановила на дороге машину Агарвала. — Тебе, наверное, известно, что завтра в Анандпуре будут похороны одного англичанина, брата директора «Ориент бэнк». На них должны были приехать его друзья — все очень влиятельные люди. Мы готовили для них засаду на дороге, но они, как нам стало известно, всего несколько часов назад решили не ехать, а лететь самолетом. Так что нам стала нужна машина, чтобы проникнуть в город и попытать счастья там. Но и здесь нам не повезло — вместо какого-нибудь богатея попался ты. Но не отбирать же машину у тебя, — сказал Каюм, допив свой чай.

— А почему и нет? Знаешь, я теперь богатый человек, и меня можно без зазрения совести экспроприировать, как ты любил выражаться.

Агарвал кратко, не вдаваясь в подробности и опустив все, что касалось документов, оставленных Бенджамином, рассказал про события последних дней.

— Только вот до утра мне обязательно необходимо добраться до столицы, — закончил свой рассказ Агарвал.

— Хорошо. Нази и один из наших парней поедут с тобой, а потом на этой же машине вернутся обратно. И еще: если тебе нужно будет срочно с нами связаться, позвони по телефону нашему человеку в столице. Запиши номер.

Агарвал достал свой журналистский блокнот, раскрыл его посредине и записал последние четыре цифры номера. Первые две были такие же, как у домашнего телефона Виджея, — значит, связной «Бригады С» жил там же, в Старом городе.

— Начало номера я лучше запомню, — сказал Агарвал, заметив несколько удивленный взгляд Каюма.

Тот одобрительно улыбнулся:

— Хоть ты и работаешь на Вардана, но, видно, у него денег не хватило купить тебя. Что ж, очень рад был с тобой повидаться.

Друзья встали, тепло попрощались.

— Только извини, ты должен отсюда выйти так же, как и вошел, — к сожалению, у СНБ есть методы, которыми они могут выведать секреты у кого хочешь. А я, как видишь, не один и отвечаю за жизнь всех ребят, — сказал на прощание Каюм.

— Конечно, конечно, я готов.

Агарвал повернулся к подошедшей к нему Нази, которая, улыбнувшись, завязала ему платком глаза.

Пройдя тем же путем, только в обратном направлении, что и полчаса назад, Агарвал в сопровождении Каюма и его друзей вышел наверх и подошел к машине. Агарвал, еще раз крепко пожав руку своему приятелю, сел на заднее сиденье вместе с Нази, а за руль сел один из боевиков Каюма, которого решено было выдать за личного шофера Агарвала.

К полуночи они добрались до столичных предместий, миновав без особых приключений два контрольно-пропускных пункта, где внимательно изучили их документы и расспросили, не заметили ли они что-нибудь подозрительное.

Там, у первой же стоянки такси, Агарвал отдал документы на машину, простился с Нази и ее приятелем, и «амбассадор», резко взвизгнув колесами, исчез в темноте ночи.