Суббота, 15 октября 1977, день

Ленинград, Красноармейский пер.

- Урок окончен, - объявила Зиночка, и в дверях забурлила давка. Веселые выкрики ребят, преувеличенно озабоченный писк девчонок... Уже осознавшие себя девушками не торопились и спокойно вышли на тридцать секунд позже. Привычно царапнула меня взглядом Зорька, я привычно сделал вид, что не заметил. Последней, кивнув мне на прощанье, удалилась классная.

Я окинул взором фронт работы: полить цветы, расставить стулья и подмести. Обычные обязанности дежурного по классу, а сегодня - как раз моя очередь.

Управился минут за десять и то только потому, что никуда не торопился. Закрыл класс, забросил ключ в учительскую и, негромко что-то насвистывая, двинулся к лежащей за поворотом лестнице.

Сначала из-за угла долетели приглушенные восклицания. Потом, скользя по полу и исторгая наружу нехитрое свое содержимое, выехал, крутясь, расстегнутый портфель. Я мысленно пожал плечами - чего только в школе не случается и приготовился перешагнуть через рассыпавшуюся канцелярщину.

Послышался, отражаясь от стен, звонкий шлепок, словно кому-то отвесили смачную пощёчину, затем этот кто-то взвизгнул «дурочка с переулочка», и мне под ноги, спиной вперед вылетела Мелкая: растрепанная, со свалившейся вниз лямкой белого фартука. Я успел заметить расширенные в испуге глаза и закушенную губу. Падала она неудачно, отставив правую руку назад. Миг, и она шлепнулась попой на вылетевшие из портфеля тетради и учебники. Раздался негромкий треск, и Мелкая ойкнула от боли.

Мощно ударило в груди сердце, перед глазами зарябило красным. Мой портфель полетел вбок, а меня перебросило через еще не успевшую подобрать ноги Томку. Развернулся я в полете, как кот, и упруго приземлился, уже готовый к рывку вперед. Мир свернулся до двух придурков, на лицах которых застыли пакостные гримасы.

Я их знал, да кто ж в школе их не знал? На год младше, на детскую комнату милиции еще не наработали, но Тыблоко скорее удавится, чем возьмет их в девятый класс, да не сильно-то они и хотят туда.

Один - переросток, крупнее меня: и ростом выше, и в плечах шире. Но сомнений в том, кто тут хищник, а кто добыча не было ни у него, ни у меня, и, поэтому, удивление на его лице уже начало сменяться испугом.

Второй - обычная тощая рыба-прилипала, но он стоял ко мне ближе, загораживая дорогу, и мое первое «здрасьте» досталось именно ему. Бил я не задумываясь, снизу-вверх, в мечевидный отросток грудины, но в последний момент мелькнуло в уме «это ж дети», и удар выдвинутой из кулака фалангой пришелся на пяток сантиметров ниже. Вышло и не акцентировано, и не так сильно, как могло бы быть, но и этого хватило - он молча сложился, а я лишь добавил вослед лодочкой по уху, подправляя падение в сторону с моего пути.

Рыкнув на выдохе, шагнул к заводиле. Тот уже разворачивался, пытаясь дать стрекача, но я зацепил его за стопу. Он с грохотом упал на четыре кости. Просто напрашивался удар сверху пяткой по копчику, однако я уже вполне контролировал себя, поэтому просто сильно ткнул носком в заднюю поверхность бедра - болезненно, но не травмирует. Судя по вскрику - попал нормально.

Я наклонился над ним, размышляя, добавить еще или так сойдет, и тут кто-то повис на мне со спины, а знакомый голос зачастил на ухо «Андрюша, не надо!»

Стряхнул Мелкую и аккуратно взял ее правую руку. Против ожидания, она не вскрикнула. Я чуть помял запястье, потом надавил продольно на предплечье.

- Болит?

Она замотала головой и торопливо вернула на место свисающую лямку. Почти черные глаза блестели влагой и обидой, губы дрожали, но она уже пыталась улыбаться.

Я шагнул назад, шаря взглядом по полу.

А вот и разгадка: два сломанных поперек карандаша и расплывающееся из-под авторучки пятно чернил.

С облегчением выдохнул и повернулся к Мелкой:

- Собирай портфель.

Она тут же опустилась на корточки и стала, почти не глядя, торопливо впихивать все назад.

Я вернулся к поверженным. Бледный Прилипала сидел, прислонившись к стене, и всхлипывал, пытаясь восстановить дыхание. Дылда все так же стоял на четвереньках и, подвывая, растирал место удара. Я толкнул его ногой, и он свалился набок.

- Андрей, - полетело от Мелкой предупреждающе.

- Да все нормально, - повернулся я к ней, успокаивающе показывая ладони, - надо довести вразумление до логического завершения.

Она принялась быстро-быстро собирать рассыпавшиеся карандаши.

- Ну что, мудила, - медоточиво улыбнулся я придурку, присаживаясь на корточки, - дошло или добавить?

- Д-д-дошло...

Я удивился - зубы у него действительно стучали друг об друга. Посмотрел пару секунд в глаза: вроде бы действительно дошло. Надолго ли?

- Это я нежно, - пояснил ему, - а в следующий раз будет любя. Хочешь узнать, как?

Он страдальчески поморщился и замотал головой.

- Хорошо, - поднялся я, - поверю на первый раз. Но ты уж меня больше не огорчай. А теперь, - добавил в голос металла, - на счет три быстро отсюда испарились. Раз...

Две фигуры, одна подволакивающая ногу, а вторая полусогнутая, шмыгнули на лестницу.

Я повернулся к Мелкой. Она с видимым огорчением рассматривала раздавленную авторучку:

- Дома теперь влетит...

- За авторучку? - удивился я.

Она грустно кивнула.

- Возьми, - я достал свою из портфеля, - у меня дома запасная есть.

Мелкая внимательно, не беря в руки, осмотрела авторучку и с мрачным видом вынесла вердикт:

- Нельзя, - а потом с печалью пояснила, - слишком хорошая.

Я с недоумением посмотрел сначала на свой пишущий прибор - обычная китайская с якобы позолоченным пером, потом на обломки в ее руке.

- Знаешь, - предложил, - давай тогда так: у меня дома запасная есть попроще, как твоя. Даже цвет такой же. Я ее завтра принесу. А ты этой сегодня домашку делай и завтра утром поменяемся. Хорошо?

Она радостно согласилась.

- Я верну, - пообещала, - обязательно. Талоны продам, чтоб новую купить, и верну.

- Чего? - переспросил с подозрением.

- Ну, - она небрежно махнула рукой, - авторучка полтора рубля стоит, восемь талончиков на обед.

- Так-так-так, - я почувствовал, что жизнь начала открывается мне неизвестной стороной, - талончик же двадцать четыре копейки.

- Ты что, - удивилась она, - кто ж у меня его за столько купит?

- А за сколько купят? - продолжил я рыть глубже.

- За двадцать обычно.

- А кто берет-то?

- А... Есть у нас с карманными деньгами и любители дополнительно пожрать. И всем хорошо - им дешевле получается, у меня деньги, когда очень надо.

Я внимательно изучил худющую фигурку перед собой.

- Знаешь... Вот не надо возвращать. Я все равно на шарик хочу перейти.

- Мажется, течёт... Фу.

- Западные хорошие, - вырвалось из меня непроизвольно, и я поморщился. - Ну что, собралась? Пошли.

Мы начали спускаться по лестнице.

- Чего этим дебилам от тебя надо было?

- А... - она смотрела в пол, - куражились просто.

Я почувствовал, что опять закипаю.

- Он тебя ударил?

- Толкнул... Просто я легкая, - она чуть слышно вздохнула.

Я покатал желваки, пожалев, что ограничился одним ударом.

- Часто тебя достают?

- Бывает, - осторожно сказала она. - Как бы они к Тыблоку сейчас не побежали жаловаться.

- Они что, действительно идиоты? - искренне поразился я.

- Угу, - мрачно согласилась Мелкая, - и еще какие.

- Так, - я остановился, глядя вдоль коридора первого этажа. Там, за углом, был кабинет директрисы. - Давай, проверим.

Я был неприятно удивлен человеческой глупостью: они действительно мялись, о чем шепчась, перед дверью Тыблока.

- Хо-хо! - я поставил портфель на подоконник и бросил Мелкой, - стой здесь.

Она мгновенно остановилась, но вслед мне полетело встревоженно:

- Андрей!

- Да я их даже пальцем не трону, - пообещал я, повернувшись, а затем нацепил свою самую мерзкую улыбку и стал неторопливо надвигаться на придурков.

- Я Тыблаку пожалуюсь, - не выдержав, пискнул Прилипала, демонстрируя мне свое припухшее ухо.

Я весело согласился:

- Да хоть сто раз, виноваты-то все равно вы останетесь. Но, хлопчики... - я двумя пальцами сжал щеки Дылды, и он застыл, выпучив глаза, - я к вам не с этим. Видите, Тома стоит? Вот если она хоть раз... Хоть полусловом... Хоть полувзглядом... На вас пожалуется... - я сделал паузу и зловеще усмехнулся. - Вы ведь, наверное, и не знаете, что есть много способов сделать человеку очень больно, так, чтобы не осталось никаких следов.

Отпустил страдальца и коротко приказал:

- Кыш.

Они ушли, обходя Мелкую по широкой дуге.

- Ну, вот и все, - довольно сказал я и взял портфель, - пошли?

Она посмотрела на меня с непонятной обидой:

- Ты обещал их пальцем не трогать.

- Тебе что, - искренне поразился я, - их жалко?

- Нет. Их - не жалко, - она медленно покачала головой. - Но ты обещал. Мне бы хотелось верить твоим словам.

Я задумчиво посмотрел на нее, потом серьезно кивнул:

- Хорошо, я учту.

Тот же день, вечер

Ленинград, Измайловский проспект.

Я присел на широкий подоконник и задумался, незряче глядя сверху на неторопливое течение проспекта.

Середина октября... Сутки отчетливо разломаны надвое. В одной части я успешно имитирую обычного школьника: сплю, ем, хожу на уроки, делаю зарядку, флиртую с девочками, а во второй - продираюсь кровоточащим мозгом сквозь густой терновник математики.

Больно. Причем достает не столько боль физическая - к ломоте в висках я уже притерпелся, сколько ее метафизический аналог. Даже представить себе не мог, что ощущение мира может болеть. Но как иначе описать то неприятное, поджимающее нутро чувство, что возникает при очередном сдвиге границ познанного, когда на невидимой обычным взглядом глубине, где-то в самом фундаменте мира, за мельтешением лептонов и кварков, за тонкой вибрацией струн вдруг проступает не замечаемое ранее движение могучих тектонических плит, ток сил и переплетение корней?

Эта картина, явленная сначала еле осязаемым контуром, день ото дня становилась все богаче и ярче, насыщалась деталями. Постепенно реальность, все жители которой - объекты, стала для меня очаровательной повседневностью. Она взяла меня в плен, и лишь когда мама, с укоризной покачивая головой, выключала свет, я освобождался из этой сладкой неволи. Впрочем, даже смежив веки, я продолжал еще некоторое время блуждать мыслью у основ сущего, наслаждаясь пронзительным ощущением чего-то наделенного силой, эфимерного и, при этом, весьма реального.

Шаг за шагом я научился удерживать понимание, даже занимаясь чем-то повседневным, но под глаза легли тени, особенно когда дорос до Гротендика. Редкий, редчайший случай - ум восьмидесятипятилетнего старца остался совершенен, при том, что возраст после пятидесяти считается у математиков началом быстрого скатывания под гору. А пиренейский затворник, повторяющий по жизни путь Сэлинджера, на взгляд стороннего обывателя - полубезумный, казалось, только нарастил строгость мышления. Следуя за ним, моя мысль незаметным ростком пробивалась сквозь исходные нагромождения разнородных понятий, утверждений, предположений, шаг за шагом восходя к ясности и гармонии.

Внезапно, куда не посмотри, мне стали открываться великолепные задачи, которые сами просились в руки. Иногда для того, чтобы к ним подступиться, хватило бы смехотворно малого запаса знаний: они сами готовы были подсказать и слова языка, на котором нужно о них говорить, и названия инструментов, чтобы их обрабатывать. Красивые вещи в математике прячутся друг за другом: поднимешь с земли одну - откроется другая, а под ней, в глубине, целая россыпь сокровищ...

Я по-хозяйски окидывал взором математику и шалел от открывающихся просторов. Как жаль, что это лишь инструмент для достижения другой, более важной цели!

Тут мой рассеянно блуждающий взгляд зацепился за необычную суету за окном, и мысли на время покинули абстрактные выси. Рабочий, высунувшись по пояс из люльки, пристраивал очередной красный флаг между первым и вторым этажом, аккурат промеж словами «Вино» и «Водка». Все верно, скоро Октябрьские. Летели дни, крутясь проклятым роем...

Ох, воистину, проклятым! Дефицит времени - жесточайший. Через год, кровь из носу, мне надо «выстрелить» вверх, начать пробираться к штурвалу.

И я чуть слышно застонал, представив, через что предстоит для этого пройти. А куда деваться? Ничего разумнее все равно придумать не удалось. Разве что пойти и сдаться?

И я отвлекся на помечтать. Ни тебе головной боли и бесконечной усталости, ни ответственности. Как легко и спокойно будет жить, работая бездумной отвечающей машиной. Они мне свои вопросы - я транслирую им ответы. Здоровое пятиразовое питание, домик под Москвой, «Волга» и ненавязчивая охрана на прогулках. Насчет Томы тоже, наверное, можно будет договориться... Да наверняка можно! Обвяжут бантиком и приведут.

Хороший дом, хорошая жена, что еще надо человеку, чтобы встретить старость, да?

Ах, как заманчивы такие миражи! Как приятны взору пути, на которых не надо искать свой потолок. Простая животная жизнь, и время ровно течет над тобой, как вода над придонной рыбой, десятилетие за десятилетием.

Я заставил себя слезть с подоконника и, встав лицом почти вплотную к стене, начал приседать.

Жить пустышкой? А я себя не на помойке нашел!

Выкинь эту муть из головы! Ты уже не сможешь управлять процессами. Управлять будут тобой. И, да, Тому ты получишь. Но это тоже будет пустышка. А оно тебе надо?

А теперь на пол и в темпе отжиматься. С хлопочками...

Уф... Перекатился на спину и полежал, расслабив мышцы и слушая, как постепенно успокаивается скачущее сердце. Доски приятно холодили лопатки, а вдоль пола тянул приятный сквознячок. Затем, обманутый моей неподвижностью, из-под плиты вальяжно выдвинулся матерый таракан. Пошевелил усами и неторопливым прогулочным шагом направился к моему уху.

Я осторожно нащупал кистью скинутый тапок и приготовился сделать из него отбивную. Он остановился, насторожившись. Нет, дружок, иди спокойно, я тебя есть не собираюсь. Пусть пишут, что ты - не мерзкий паразит, а достойный продукт со вкусом креветки и в три раза более богат белком, чем цыпленок. Но не настолько я голоден...

Хлоп! Без шансов...

Без шансов для меня, эта тварь сиганула зигзагом, лишь только я шевельнулся. Ну, еще бы... Уже четверть миллиарда лет этот вид живет почти без изменений, своего рода вершина эволюции. Что для них люди? Лишь краткий миг на фоне вечности. Вчера - динозавры, сегодня - обильное содержимое мусорного ведра. А завтра? А есть ли вообще у нас это завтра?

Оставив минутную слабость позади, я налил себе чаю покрепче и решительно зашагал в комнату. Сегодня по плану у меня арифметика. Конечно, не та простенькая, из школьных четырех действий, а современная, состоящая из особых приемов вычислений с использованием индивидуальных тонких свойств чисел. Без глубокого понимания этих техник стоящую передо мной глыбу будет не сдвинуть. Поэтому уже третий день грызу арифметику эллиптических кривых с комплексным умножением методами теории Ивасавы.

Сел на стул, рассеяно посмотрел сквозь уже голые ветки на низкое ленинградское небо и подтянул понимание. Поехали...

Спустя примерно час хлопнула входная дверь, и в коридоре забормотали мужские голоса. Разобрал отцовское «тапки» и успокоился. Затем разговор утек на кухню. «Опять надомный симпозиум с коллегами» - с этой мыслью я провалился обратно в возможности погружения поля коэффициентов уравнений в абелеву башню полей. Моя уже неробкая мысль привычно расплетала чужие кружева, цепко запоминала логические узоры, ловко перебегала по элегантным мостикам доказательств и протискивалась в незаметные проходы в, казалось бы, непроницаемых преградах. Чем глубже я вгрызался в арифметику бесконечных башен числовых полей, тем четче становилось теперь уже мое собственное понимание, а оно ох как пригодится мне через год.

- Андрей, - дверь приоткрылась, и в нее, почему-то с чуть смущенным видом заглянул папа. - Все математику свою долбишь? Давай, прервись, пойдем на кухню. Там мой товарищ пришел, познакомлю. Хотя... Он-то тебя в детстве видел, а вот ты его вряд ли помнишь.

Я чертыхнулся про себя, провожая мысленным взглядом с таким трудом созданную, а сейчас безнадежно развалившуюся логическую конструкцию.

«Ладно», - вздохнул и попытался взять под контроль всколыхнувшееся раздражение, - «заодно закреплю при воссоздании».

На кухонном столе царил художественный беспорядок - сказывалось отсутствие женской руки: початая бутылка самтрестовского «Греми» соседствовала с блюдцем, на котором разлеглись присыпанные молотым кофе и сахарной пудрой кружочки лимона. Рядом возвышалась стопка неровно нарубленных бутербродов с сыром и полукопченой колбасой.

У окна сидел незнакомый дядька с мясистыми ушами выдающихся размеров и деловито выдирал хребет из кильки пряного посола. Папа сел рядом, и начал чистить вареное яйцо. Понятно, балтийские бутерброды будут.

- Как дела, боец? - поприветствовал дядька, разглядывая меня с легкой иронией.

- И хороши у нас дела... - напел я, присел и представился, - Андрей.

- Да я помню, что Андрей - коротко засмеялся он, - а ты меня, наверное, не помнишь? Иннокентий.

Я мотнул головой и пожал плечами.

- Мы с тобой бычков как-то на Шаморе ловили. Ты, правда, тогда совсем мелкий тогда был, лет пять.

- Ааа... - протянул я, припоминая валы водорослей на берегу, резкий, насыщенный йодом запах и шустрых морских блох, - это не вы потом с причала свалились?

И я звонко прищелкнул пальцем под подбородком.

Они переглянулись и громко заржали.

- Вот так мы отпечатываемся в памяти подрастающего поколенья, - смахнув слезу с уголка глаз, сказал папа. - Нет, то Володя был. Здорово мы тогда, да, Кеш?

- Определенно. Ну, между первой и второй...

И они повторили. Было очевидно, сегодня правило здешних застолий «открытая бутылка в любом случае допивается» нарушено не будет.

- Ну, Андрей, - Иннокентий с видимым удовольствием зажевал лимон «а-ля Николя». - Рассказывай, как живешь-можешь. Девчата в классе не обижают?

- Да что ж вы такое на наших комсомолок наговариваете, товарищ Иннокентий, - деланно возмутился я, - как они могут забидеть такого гарного хлопца, как я?! Я на один бутерброд вас обездолю, да?

- Что, наоборот, отбоя нет? - он пододвинул мне тарелку с бутиками.

Я коротко призадумался. Мда, а ведь накрутилось на меня этих отношений с подковырками, как змей на Лаокоона.

- Ну, время такое... Молодое, - я развел руками, - мы выбираем, нас выбирают.

- И выбрал? - он неожиданно остро глянул на меня.

- Да, - сказал я твердо.

- Ммм? - протянул папа заинтересовано, - скажешь?

«Собственно, что скрывать?» - подумал я.

- Афанасьева.

- А! - без малейшей паузы с немалым энтузиазмом откликнулся папа, - рыжая мама. Такая... Видел на собраниях. Да, одобрям-с.

Я многозначительно поиграл бровями.

- Ну, в смысле, дочка ж на маму, наверное, похожа? - заюлил он, отводя от себя подозрения, и, потупившись, потянулся к бутылке.

- Хм... Ну, понятно, - ухмыльнулся Иннокентий и пододвинул свою рюмашку под разлив. - И хобби себе нашел, да? Или будущую профессию? Думаешь стать великим математиком?

- Хобби у меня - кройка и шитье. А как с математикой отношения сложатся - неизвестно. Но наука красивая.

- Кстати, - вмешался папа, - представляешь, Кеш, он себе сам за неделю джинсы сшил - от настоящих не отличить, даже пуговицы и нашлепку на карман настоящие нашел. И на меня две рубашки сшил. Во, смотри, на мне одна как раз!

Иннокентий пощупал, поцокал и вновь повернулся ко мне:

- В математике-то ничего пока не открыл?

- Какое открыл! Грызу основы.

- По пять-шесть часов в день, отец говорит?

- Силы есть - грызу. Заканчиваются - отдыхаю, - я посмотрел на него с легким недоумением, что-то происходящее допрос начинает напоминать.

- Да нет, Володя, все нормально, - невпопад сказал Кеша, повернув голову к папе, - я тебе уже сейчас могу сказать. Ну, почти... Но кто не без странностей?

Папа отчетливо выдохнул и чуть порозовел.

- Ну и слава богу, - мне показалось, что он сейчас перекрестится, но вместо этого он решительно тяпнул рюмку. - Отрицательный результат - тоже результат. И какой хороший!

Я приподнял бровь, показывая, что потерял нить беседы.

- Да напугал ты меня! - воскликнул папа, гневно двигая бородой, - этим своим математическим энтузиазмом!

Горлышко бутылки чуть постучало по рюмашке, и несколько капель пролилось мимо.

- Тьфу! - с чувством констатировал папа, - аж руки дрожат. Я ж шизу у тебя заподозрил. Бред изобретательства или величия.

- Хм... - я с трудом удержался, чтоб не засмеяться, - бред величия? Я сильно чем-то хвастал?

- Ну... - папа неопределенно поводил рукой в воздухе. - Скрытый бред.

- Скрытый бред? - переспросил я и, не сдержавшись, заржал.

- Хех, скрытый бред - это бред, - поддержал меня Иннокентий.

- Да откуда ж я помню! Я нормой занимаюсь. А психиатрию аж когда проходили... - начал папа оправдываться.

- Ладно, - я поднялся, - раз со мной все выяснили, я пойду?

- Погодь, - папа качнул головой, - себя надо знать. Садись, послушай анализ.

Я сел и посмотрел на посерьезневшего Иннокентия.

- Ну, что, - тот поскреб щеку. - Продуктивной симптоматики нет. Обычно манифестирует с нее, с бреда или навязчивых идей. Но тут все чистенько. Кроме того, что более важно, нет негативных симптомов. Понимаете, когда неспециалисты говорят о шизофрении, то в первую очередь упоминают именно бред или галлюцинации. Потому что это - ярко и необычно. Но они бывают заметны не всегда, в период рецессий этой симптоматики может и не быть. Поэтому для нас, психиатров, важнее негативная симптоматика. Ослабление интеллектуальных, волевых и эмоциональных функций при шизофрении определяется всегда.

Он говорил четко, размеренно, с акцентированными смысловыми ударениями. Сразу видно опытного лектора.

- Само название «шизофрения» означает «раскол». Обычно считают, что это раскол сознания, будто бы у человека появляется две личности. Но это глубокое заблуждение, так не бывает. Шизофрения - это раскол, расщепление души. Часто сложно сформулировать, в чем именно раскол, но он ощущается как особая странность. Возникает интеллектуальная расщепленность - утеря единства мышления, восприятие каких-то мыслей, как отдельных от себя «голосов». Волевая расщепленность - желание что-то сделать и, одновременно, нежелание это делать. Эмоциональная - одновременное присутствие несовместимых друг с другом эмоций. Причем это совсем не похоже на обычного человека, запутавшегося в своих чувствах, который, например, любит и ненавидит одновременно. У больного нет ощущения внутренней борьбы. Противоположные чувства, мысли и волевые движения, как рыбы, ходят рядом, не мешая друг другу.

Иннокентий поправил очки, задумался, потом продолжил:

- Вот, например, вчера. Больная сердится на меня, кричит, рвет листок бумаги, где я написал, как лекарство принимать, топает ногами из-за того, что ей пришлось немножко подождать, а я смотрю ей в глаза и вижу, что она ко мне тепло относится, по-своему любит меня. И как бы в доказательство она вытаскивает из своей сумки смятый букетик фиалок и протягивает мне, еще продолжая топать ногами и ругаться. И эти две вещи происходят одновременно! Она кричит на меня и дарит цветы... Чудно, правда? Вот это и есть раскол души. А еще шизофреники обычно инертны и равнодушны, отгорожены от мира... Им лень напрягаться, запоминать что-то - а зачем? Тяжело поддерживать контакты с людьми. Какая любовь, какой интерес к девочкам? Душа выцветает, выгорает, и опытный взгляд видит это в первую очередь. У Андрея с этим все в порядке - жизнерадостен, шутит, активно участвует в беседе, интересуется девочками, на хобби оригинальное еще хватает сил, - он с легкой улыбкой посмотрел на меня, но на дне его глаз мелькнула настороженность, и я передумал расслабляться.

- О как, - протянул папа, - я думал ты буйных лечишь, а тебе, оказывается, приходится быть психологом. А что ты про странность там говорил? Чрезмерное увлечение математикой, да?

Иннокентий вздохнул, снял очки и начал их тщательно протирать платком.

- Ну, как сказать, странность... - протянул он, водрузив, наконец, оптику на место. - Да, кто-то другой начал бы рассуждать о сверхценной идее. Любят у нас сейчас это модное словцо. Эта страсть к математике, которой он отдает столько часов в день - отличный повод, чтобы придраться. Но я вообще к этой концепции сверхценной идеи отношусь со скепсисом. Что это такое, на самом деле? Когда человеку становится очень важно то, что большинству таким не кажется. Если человек жертвует многим ради какой-то необычной цели, то он в глазах большинства становится странным. Но выдающиеся люди - писатели, художники, музыканты, ученые - творили страстно и самозабвенно. Акт творения, он такой... Часто требует отрешения от земного. Нет! - решительно заявил он, - как раз это для меня странностью не является. Чертой характера, проявлением личности, но не странностью.

- А что тогда? - с интересом уточнил папа.

Я сидел тихо, навострив ушки.

- Да взрослый он у тебя очень, - задумчиво сказал Иннокентий, и я почувствовал, как у меня непроизвольно подвело живот. Прокололся? - Необычно взрослый. И не только в рассуждениях. Взрослые для него не имеют автоматического авторитета. Не смущается там, где надо в этом возрасте смущаться. Про девочек говорит, не краснея... Нет даже следа наивности.

- Ну, так хорошо, - с энтузиазмом рубанул папа, - взрослеет парень.

Мы с Иннокентием переглянулись, я придавил улыбку и опустил очи к полу.

- Ладно, - поднялся со стула, - пойду я, солнцем палимый. Раз умом не скорбен, то надо работать. Пап, ты, это, смотри... Симпозиум надо ограничить одной бутылкой, а то мама будет недовольна.

- Ну вот, что я тебе говорил?! - возопил Иннокентий, - разве ребенок так будет взрослым говорить?

- Смотря какой ребенок, дядя Кеша... Ответственный - будет! - ухмыльнулся я и стремительно улизнул с кухни.

Психиатр, мля... Только такого интереса мне не хватало.

Плюхнулся на стул и замер, сосредотачиваясь. Мир дрогнул, теряя резкость, звуки слегка поплыли, а прямо из стены выступила, причудливо играя красками, дзета-функция Римана в комплексной плоскости. Поехали дальше.

Среда, 19 октября 1977, вечер

Ленинград, угол Лермонтовского и Декабристов.

- Фёдорыч, тут пацан до тебя, - моя провожатая отодвинула замусоленную шторку, и я буквально втиснулся в небольшое, плотно заставленное помещение. Несмотря на приоткрытое окно, в комнате было жарко; пахло куревом, клеем и, немного, тканями. С высокого потолка самодельной россыпью свисали стоваттки; вниз падал яркий, почти не дающий теней свет, почти как в операционной. За стеклами уже клубился синеватый ноябрьский сумрак, и оттого эта теплая и залитая светом комната казалась, несмотря на загромождение, уютной и обжитой.

- Ну? - рыкнул мастер, вдавливая окурок в стоящую на подоконнике консервную банку.

Я еще раз огляделся. Все, что надо, есть. Хорошо снабжаются наши Дома Быта. Мысленно улыбнулся, узнавая трехполосную заготовку под прессом. Повернулся к уже набычившейся фигуре и, указав на улику, произнес:

- На ком кроссовки Адидас, тому любая девка даст?

Фёдорыч построжел лицом и стремительно двинулся на меня. Я встревоженно напрягся, однако он лишь молча протиснулся мимо и, откинув многострадальную шторку, высунул голову в полутемный пустой проход. Повертел головой, прислушался, затем чуть слышно хмыкнул и уже вальяжно вернулся к станку. Сел, одернув полы темно-синего халата, помолчал, потом резко спросил:

- Что надо? Шузы? - он исподлобья посмотрел на меня и попытался добавить в голос задушевности, - отдам на четвертак дешевле, если скажешь, от кого узнал куда идти.

Я подтянул табуретку и сел, показывая, что разговор будет не быстрым. Покачал головой:

- Да нет, Василий Федорович. Понадобятся - куплю или сам сошью.

Мастер прищурился, усмехаясь. Я согласился:

- Да я понимаю, что не просто. Материалы подобрать, инструменты, станки нужные под рукой иметь... Собственно, я насчет последнего. Посмотрите.

Извлек из сумки и аккуратно разложил на столе собранный за месяц набор «сшей сам»: отрез диагоналевого денима, бобину крашеных ниток, заклепки и пуговицы, патч с тиснением и красный флажок с вышитым «Levis».

Дал время все разглядеть, потом продолжил:

- Шить умею, на вот этих станках. Только доступа к ним у меня сейчас нет... Обсудим?

Фёдорыч повернулся к прессу, в котором была зажата заготовка подошвы, и стал его раскручивать. Я сидел и терпеливо ждал ответа.

- Не, - родил он наконец, - не получится у тебя.

- Да я готов платить вам за аренду, - взмахнул я рукой. - Ну... Разумную сумму.

Он искоса посмотрел на меня:

- Не в этом дело, - и поправился, - не только в этом. Ты думаешь, что один такой умник? На учете все. Подрастешь, выучишься официально, сможешь сюда попасть по распределению - вот тогда валяй, делай на рабочем месте, что хочешь... В разумных пределах, конечно. Но сам! А за проходной двор здесь знаешь, что будет? Не знаешь? И слава богу, знать этого тебе и без надобности. Так что, вьюноша, - он усмехнулся, - иди с миром. В этом Доме Быта ничего тебе не обломится. И в других - тоже.

- А может...

- Не может, - твердо прервал он меня.

- У вас же здесь никого чужих не бывает, все свои! - воскликнул я недоуменно.

Он кривовато усмехнулся:

- Молодой ты... Этого как раз и хватит. Зависть - страшная сила. Нет, я свои рамки теперь знаю, - он сжал правую кисть в кулак и показал мне, - видишь?

Мой взгляд прикипел к наколке на первой фаланге среднего пальца. Так, что тут у нас в этом перстне? Квадрат, диагональ, полсолнца светит вниз...

- Слаб я в тюремной геральдике, дядь Фёдорыч.

- Вот и радуйся этому, - проворчал он, - я почему с тобой вообще разговариваю... Дураков не люблю. Ты, вроде, не дурак, вон как все спланировал и подготовился. Теперь ты должен свой ум окоротить и поставить в рамки. Иначе - вот, - и он еще раз сунул мне под нос наколку.

- Да я сильно наглеть и не собирался, - упавшим голосом сказал я, - четыре-пять штанов в месяц и в тину. И честно делиться.

Он внимательно оглядел меня еще раз, подумал.

- Выучишься, отслужишь - приходи, поговорим. А пока - нет. Рано тебе.

Я вслушался в интонации. Увы, это «нет» - твердое. Ну что ж...

- Спасибо за полезный разговор, дядь Фёдорыч. Удачи вам, - и ушел.

«Ладно», - я вышел на Лермонтовский проспект и оглянулся вверх, на сияющую огнями стекляшку Дома Быта. - «Ладно. Перехожу к запасному варианту».

Пятница, 28 октября 1977, день

Московская область, Ленинградское шоссе.

- Все, Саша, стой. Дальше я сам.

Черный Роллс-ройс послушно скользнул к обочине и остановился. Сидящий на переднем сидении сотрудник «девятки» быстро и негромко забормотал что-то в рацию. Тяжелый, предназначенный для тарана неожиданных препятствий «лидер» круто развернулся и встал поперек пустынного Ленинградского шоссе, перегораживая сразу обе полосы. Замыкающий кортеж «скорпион» прикрыл лимузин сзади. Из машин охраны как чертики из коробочки выскочили, занимая свои позиции, телохранители.

- Можно, - кивнул головой руководитель охраны.

- Давай, Юра, пересаживайся тоже вперед, - сказал Брежнев и грузно полез из салона.

Андропов послушно поменялся местами с подчиненным.

- Эх, - Леонид Ильич включил зажигание, - прокачу!

Глаза его горели азартом.

Юрий Владимирович мысленно поежился. Неуемная страсть Генерального к быстрой езде была постоянной головной болью «девятки». Дорываясь до руля, Брежнев порой загонял стрелку спидометра за двести, и долетал от Кремля до границы с Калининской областью, в Завидово за пятьдесят минут.

Машина пошла в плавный разгон.

- Леонид Ильич, - взмолился Андропов, - только осторожно!

- Не учи отца детей делать, - хохотнул, довольно блестя глазами, Брежнев, - я сорок лет за рулем, и ни одной аварии. Осторожен ты, Юра. Прямо как Михал Андреич, тоже тот еще «гонщик». А я вот с ветерком люблю. Для меня это - лучший отдых.

Андропов проглотил рвущееся с языка напоминание про Крым. Лучше промолчать. Разговор предстоит важный, пусть Генеральный в хорошее настроение придет.

Дважды! Дважды уже Брежнев чуть не погиб из-за собственного лихачества за рулем.

Первый раз в Крыму, пять лет назад, когда неожиданно сорвался покатать двух смешливых докторш на Мерседес-Бенце. Под одобрительное повизгивание до чертиков довольных женщин - ну, еще бы, сам генеральный секретарь везет, развил на серпантине бешеную скорость и не вписался в один из поворотов. Лишь в самый последний момент, когда смех пассажирок уже перешел в пронзительный визг, он все-таки смог остановить машину, которая, как в дешевом боевике, повисла, раскачиваясь над тридцатиметровым обрывом. Подоспевшая охрана оттащила Мерседес от края и извлекла из него двух взопревших теток и белого, как мел, Брежнева.

А год назад здесь, в Подмосковье, на этом же шоссе под Солнечногорском... Правда, тогда Генеральный виноват не был, хоть и опять сам сидел за рулем. Тогда проклятый ЗИЛ выскочил со второстепенной. Лихач из местного колхоза решил проскочить перед мчащимся под сто восемьдесят кортежем. Хорошо, что водитель «лидера» успел среагировать и бросил свою машину под выкатывающийся на перекресток грузовик, а шедший за ним Брежнев виртуозно обошел образовавшуюся кучу железа. Два сотрудника, что сидели в «лидере» справа до сих пор по госпиталям лечатся.

Юрий Владимирович с тревогой посмотрел на стремительно летящий под капот асфальт и решился-таки:

- Как говорится, береженого бог бережет, Леонид Ильич. Достаточно один раз ошибиться, и что со страной будет? Американцам, опять же, радость какую доставим.

Подействовало. Брежнев чуть-чуть сбросил скорость, а потом рассмеялся, что-то вспомнив. На дряблой, покрытой мелкой сеткой морщин щеке прорисовалась ямочка, слабым намеком на ту безотказно действовавшую на женщин улыбку, что сводила их с ума еще лет тридцать тому назад.

- А помнишь, Юр, - он самодовольно похлопал ладонью по баранке, - как я Киссинджера тогда укатал на Кадиллаке? Вот он, бедняга, потом бледный вид имел. Не привык в своей Америке к таким скоростям. Хвалил меня потом, да?

- Да, - уверенно подтвердил Андропов, - так Форду и сказал: «водитель - ас».

Брежнев опять довольно засмеялся, а Юрий Владимирович тихонько сглотнул. Очень, очень бы не хотелось, чтоб до Генерального дошла полная фраза Киссинджера: «политик никудышный, но водитель - ас». Нехорошо будет.

- Смешной он, этот Киссинджер, - эхом откликнулся на мысли Андропова Брежнев, - ружье держать в руках вообще не умеет! Кабан бы увидел - от смеха умер, ей богу! Еврей, одним словом. Только торговаться и умеет. Что-то я сомневаюсь, что он на самом деле в дивизионной разведке служил.

- Был у него такой эпизод, в Арденнах. Служил, но переводчиком, он же родом из Баварии, немецкий для него - родной. На операции не ходил, да. А так... бабник редкостный, - наябедничал Андропов, доверительно наклоняясь к уху Леонида Ильича, - и кишкоблуд.

- Наш человек, - ухмыльнулся Брежнев и довольно цыкнул, что-то припомнив, - эх, были ведь и мы рысаками, правда, Саш?

- Уж да... - многозначительно заулыбался сидящий позади Рябенко.

Стрелка спидометра опять поползла вправо.

- Нет, не могу я медленно, - покачал Брежнев головой. - Как там эти волосатики говорят? «Живи быстро»? Вот тут они правы. Это - мой девиз.

«Это да», - мысленно согласился Андропов, - «Жил Брежнев быстро. Раньше. И работал много, очень много. Тоже раньше. А сейчас он... выработался. Да, точно, не деградировал, не постарел, а именно выработался, израсходовал отпущенный ему природой ресурс».

А ведь какой был!

Даже став Генеральным, приезжал в ЦК раньше всех и работал допоздна. Все делал стремительно, бегом. Даже обедал торопливо, за восемь минут, и тут же несся работать дальше. За день через его наполненный клубами сигаретного дыма кабинет проходило по несколько десятков посетителей, и со всеми он успевал поговорить по душам, всех успевал обаять простотой и душевностью общения. А по вечерам дома продолжал работать с документами, иногда отрубаясь с ними уже в кровати. По стране мотался без конца. Бывало, по три-четыре недели в Москву не бывал, зато лез в такие дыры, куда первый секретарь не то что обкома - райкома не заезжал.

Темпераментный и импозантный, уважающий розыгрыши, готовый принимать шутки в свой адрес. Любящий посидеть с друзьями за столом, но практически никогда не теряющий за рюмкой контроля. А под настроение Генеральный мог и баян рвануть, и спеть в компании что-нибудь из русского народного.

Да, именно таким он запомнился Андропову, таким он его уважал и такому был предан. Тем больнее было все чаще видеть появляющиеся признаки дряхлости, и тела, и ума.

Ну... Ничего. Страна крепка как никогда, несколько лет на пониженных скоростях ее не убьют, потом наверстаем. Важнее то, что руководство действительно коллективное, а решения принимаются единогласно. Любой член Политбюро может спорить, не боясь последствий. И если даже один не согласен, вопрос отправляется на доработку. После вызывающего дрожь в коленях Сталина, и самодура Хрущева поневоле начнешь ценить сегодняшнюю ситуацию.

«Нет-нет-нет, пусть все идет естественным путем. А если еще и таблеточки удачно поменяем...» - и Андропов задумался о предстоящей на следующей неделе встрече с Чазовым. Наводка от «Сенатора» оказалась на редкость плодотворной, появилась возможность серьезно прищемить хвост кремлевским медикам. - «Прямо по пословице - у семи нянек дитя без глаза. Назначили десять лет назад как второстепенный препарат - и все, забыли. А сколько тревожных указаний уже было! Мерлин Монро, Пресли этим летом... И это только самые известные случаи. Минимум пять лет, как надо было уже заменить на препарат из другой группы. Ну, ничего... Взгрею, забегают как тараканы под кипятком...»

Хоть медицина не была его полем, но сейчас Юрий Владимирович был уверен на все сто. Когда врачи из КГБ по его заданию прочесали западные журналы, и реферат на заданную тему лег ему на стол, вопросов не осталось. Совсем. «Сенатор» был прав и здесь. Клиническая картина нарушений в результате длительного приема барбитуратов в пожилом возрасте была словно списана с Генерального, один в один. Особенно встревожило Андропова то, что принимаемый сейчас Брежневым препарат дает не нормальный физиологический сон, а черное тупое забвение с очень, очень нехорошим выходом из оного поутру: с разбитостью, затруднением мышления, нарушением речи и омерзительнейшим настроением на весь оставшийся день.

«Не только старость это, оказывается... Как он вообще с этим живет-то все эти годы?» - Юрий Владимирович покосился на увлеченно гонящего машину Брежнева. - «Нет, Чазову не отвертеться от смены препарата. Я не дам».

Кортеж стремительно влетел в Клин и пронесся по узкому мосту через реку Сестру. Брежнев опять прикурил, блаженно втянул первую затяжку и обратился к своему водителю:

- Саш, а помнишь, как мы впервые увиделись? Расскажи Юре, он, наверное, и не знает.

- Да... - протянул Рябенко, справедливо сомневаясь в неведении Андропова, но потом продолжил, - в тридцать восьмом это было. Уж сорок лет почти назад, однако... Я тогда в обкомовском гараже шофером был, в Днепропетровске. И вышло мне как-то повышение - возить первого секретаря. «Бьюик» дали... Поездил, приноровился, ну и подкатываю к обкому, становлюсь и жду. И тут выходит оттуда такой форсистый парень, густобровый, спортивный, в белой сорочке с закатанными рукавами и в машину так нагло лезет. Я ему: «Куда! А ну, пошел!» А он мне: «Поехали». Я ему «Пшел вон, я первого секретаря жду, Брежнева». А он мне: «А я и есть Брежнев».

Посмеялись.

Это Андропов, конечно же, знал. Все, что касалось Генерального, любая мелочь, ничего никогда не проскальзывало мимо Председателя КГБ. Работа такая, курировать «девятку». Обложив его двумя преданными лично себе замами, Брежнев оставил за Андроповым свою охрану. Это был знак доверия, мол, замов я к тебе приставить обязан по правилам аппаратной игры, но ничего личного, я тебе верю. И, как и любую другую свою работу, эту - охранять и пестовать Генерального - Андропов делал не за страх, а за совесть.

Замелькали домишки Завидово, и кавалькада ушла с трассы налево, в заповедные леса на границе Московской и Калининской области. Расположенные вплотную с сельской дорогой деревья мелькали, сливаясь, а Брежнев продолжал гнать вперед с молодецкой удалью, с заносами на, к счастью, некрутых поворотах.

- Леонид Ильич... - опять не выдержал Андропов, - неужели не страшно?

- Страшно? Не, это ерунда, - отмахнулся Брежнев, - здесь не страшно, здесь все от меня зависит. Вот в шестьдесят первом, когда мой самолет над Средиземным морем истребитель из пулемета чуть не расстрелял, вот тогда, честно говорю, страшно было. Ни-че-го от меня не зависит, ничего... И на Байконуре в шестидесятом, после взрыва... Весь стартовый стол в обугленных телах... Вот это тоже было страшно. Потому что уже ничего не отменить. И безалаберность нашу - тоже! А не дай бог, с ядерной бомбой учудят или с атомной станцией? Вот это - страшно. А на дороге я бог и царь. Все от меня зависит.

«Вот и Козлово» - с облегчением узнал Юрий Владимирович. - «Все, сейчас пытка этой поездкой закончится. Колбасно-коптильный цех для разделки отстрелянной дичи... Поворот направо и все... Ура, доехали! Аж не верится».

Брежнев лихо затормозил, и наступила тишина. На ватных ногах Андропов вылез из салона и глубоко вдохнул, оглядываясь. У крыльца скромного охотничьего домика стояли, встречая дорогого гостя, командир охотхозяйства генерал-майор Колодяжный и невысокий кряжистый Василий Щербаков, личный егерь Генерального. Чуть за ними в своей вечной потертой куртке из синтетики отсвечивал сединой на сумрачном фоне еще не до конца облетевшей дубравы улыбающийся Черненко.

- Здрав желаю, товарищ Генеральный Секретарь! - взмахнул рукой Колодяжный.

- Здравствуй, Иван Константинович, здравствуй, дорогой, - память у Брежнева на имена-отчества знакомых, их дни рождения, членов семьи была отличная: своего рода инструмент сильных мира сего. Даже едучи на охоту, на какую-нибудь дальнюю вышку, он сразу припоминал, что у егеря там есть маленькая дочка, и ей надо обязательно взять подарок. - Здоров, Василий. Куда сегодня поведешь, на Большие Горки?

- Нет, - мотнул головой Щербаков, - с утра стадо у поповского омута переплыло на ту сторону, сейчас у сторожки пасутся, туда и двинем.

- Хорошо. Костя, давай, - с хитрецой улыбаясь, Брежнев повернулся к Черненко.

Тот протянул Генеральному небольшой аккуратный сверток.

- А с днем рождения тебя, Василий! Ты думал, Леонид Ильич забыл? А вот нет! - протянул он подарок и обнял товарища, - Леонид Ильич все помнит, полковник!

- Служу Советскому Союзу! - вытянулся враз повеселевший егерь.

- А звезду вечером обмоем... - Брежнев довольно потер руки. - Переодеваемся и вперед!

Уже через пятнадцать минут охотники и егеря грузились в лифтованные «Волги». В багажники легла стопка небольших дипломатов с перекусом на вышки: по несколько бутербродов и по четвертушке коньяка в каждом. Егеря сели с ружьями. Еще не так давно это было жестко запрещено, как же - оружие вблизи Генерального у кого-то, кроме сотрудников «девятки»! Однако три года назад, в Крыму, огромный подраненный секач сумел подкрасться к охотникам со спины, и егерь лишь чудом, в прыжке, ногой в спину, успел убрать подопечного с пути мчащегося мстить зверя. У Брежнева оставался только один заряд в штуцере, чтобы остановить разворачивающегося для следующего броска кабана, и он не оплошал. С тех пор порядок и поменяли.

- Ну, все готовы? - Леонид Ильич отчетливо торопился. Глаза его лихорадочно блестели, активно жестикулирующие руки подрагивали. Он был уже во всю околдован охотничьей страстью и волновался так, что казалось невероятным, что сможет попасть в зверя. Однако Андропов знал, что это впечатление ошибочно. На охоте Брежнев отличался молниеносной реакцией и превосходной стрельбой - зверя он клал обычно с первого выстрела.

- Поехали! - азартно скомандовал Генеральный, и охота началась.

Тот же день, поздний вечер.

Московская область, Завидово.

Леонид Ильич не любил мягких кресел и просторных помещений, оттого посиделки после охоты проводились в небольшой комнате. На стульях вдоль длинного стола с трудом бы разместился десяток. Сейчас, впрочем, здесь сидело лишь трое членов Политбюро, остальные деликатно разошлись.

На белой льняной скатерти по обыкновению лежали в блюдах копчености, разные сосисочки и присланные с Украины Щербицким маленькие, на один укус, колбаски. Была рыбка заливная и, непременно, квашеная капуста, очень достойная, с клюквой; чуть дальше стояли соленые хрусткие огурчики, моченые помидорчики и яблоки. Спиртного было мало: сам Генеральный за столом обычно ограничивался двумя-тремя рюмками перцовки, остальные стремились соответствовать.

- Зря ты, Юра, так мало мяса съел, - осуждающе качнул головой Брежнев и наставительно продолжил, - надо, надо обязательно есть мясо диких животных, в нем много микроэлементов, мне врач говорил. Вот, попробуй почки заячьи, их для меня тут по особому рецепту готовят.

Андропов послушно добавил в свою тарелку указанное блюдо и, наколов на вилку, отправил пережевывать.

Азарт обсуждения удачной охоты уже сошел на нет, и Брежнев очевидно размяк, окончательно придя в благодушное настроение.

- Душевно сидим, - подтвердил он наблюдение Андропова и, неожиданно повернувшись, пристально посмотрел на него, - Юра, ты что-то спросить хочешь?

Тот в который раз поразился интуиции Генерального в отношении людей. Как он их чувствует?! Насквозь видит, и успешно соврать ему почти невозможно.

Андропов завидовал этой, пожалуй, сильнейшей стороне Брежнева. Тот буквально коллекционировал людей. Мог годами изучать каждого попавшего в поле зрения, постепенно оценивая в разговорах как деловые качества, так и преданность стране - и себе лично. И лишь досконально разобравшись, дойдя до сути человека, он придирчиво подбирал ему подходящее место на том или ином уровне пирамиды власти - такое, чтобы можно было стоять на самой ее вершине, не сомневаясь в крепости основы. Предателей среди поставленных им не встречалось.

- Да, - махнул Юрий Владимирович рукой, - действительно, хорошо сидим. Стоит ли портить такой вечер делами?

- Нет уж, нет уж, - Леонид Ильич придвинул к себе белый фарфоровый стаканчик с золоченной полоской поверху, сдернул с него перевязанную ленточкой бумажную крышечку. - Давай, говори, я ж вижу, что ты маешься весь вечер.

Генеральный влил в себя мечниковскую простоквашу, вытер салфеткой молочные усы над верхней губой, и дернул кустистой бровью, мол, излагай.

- Вопрос хочу вынести на Политбюро, Леонид Ильич, по экономике. Пока хотя бы обсудить по первому разу. Завелась у нас тут одна проблемка нехорошая. Вот... Предварительно с вами проговорить хотел. Может, не сегодня?

Брежнев поскучнел, и Андропов отлично понимал, почему. Экономика - это вотчина Косыгина, единственного члена Политбюро, с которым у Генерального никак не складывалось теплых личных отношений. Уважать он его уважал, и сильно, но не любил. Это была взаимная антипатия на каком-то химическом уровне. Даже увлечения у них были совсем разные: охота и бассейн у Брежнева, отдых на Черном море, песни военной поры и хоккей, а, по молодости, многочисленные, но несерьезные интрижки; Косыгин же был завзятый рыбак, мастер спорта по гребле, любил отдыхать в Юрмале, баню, футбол, песни Эллы Фицджеральд и был однолюбом.

- Что там еще у тебя накопали? - проворчал Брежнев.

- Денег на руках у населения стало слишком много. Похоже, в семьдесят втором мы слишком сильно повысили зарплаты. Да и потом сплоховали, не смогли строго выдержать заложенного в том постановлении ограничения роста зарплат приростом производительности труда.

- И что теперь, люди жалуются, что денег у них слишком много? - Леонид Ильич скептически усмехнулся.

- Да нет, конечно, кто ж на это будет жаловаться, - рассмеялся Андропов и, посерьезнев, продолжил, - а вот причины дефицитов здесь коренятся. Производим товаров и услуг меньше, чем денег на руках. Люди покупают и хотят еще, а у нас больше нет. Отсюда недовольство. Но, даже, не это самое плохое. Понимаете, Леонид Ильич, деньги начинают весить по-разному. Кто близок к торговле, и может отоварить все свои деньги, у того и достаток выше. И это начинает разлагать наше общество. Все эти спекулянты, фарцовщики... Как зубы у акулы, одних посадим - тут же следующий ряд вылезает. Мы тут у себя посчитали, получилась тревожная картина: без внесения изменений будут появляться все новые и новые дефициты, спекуляция будет нарастать, торговцы станут еще наглее. Надо пресечь это, пока не поздно.

- И что ты, - насторожился Брежнев, - хочешь зарплаты урезать? У людей только вкус к жизни появился!

- Так вот то-то и плохо, Леонид Ильич, что вкус к жизни появился, а закусывать нечем... Из-за этого недовольство и растет.

- И если мы зарплаты урежем, то они станут довольны? - сардонически улыбнулся Брежнев.

- Нет-нет, что вы, это было бы слишком прямолинейно... Снижать, конечно, нельзя. Но вот притормозить прирост в будущем и подумать, как оттянуть уже выданные деньги из обращения - над этим бы надо было подумать. Например, предложить долгосрочные вложения в сберегательных кассах на пенсию с повышенным против обычного процентом. Дать процентов пять, если человек не снимает со счета в течение многих лет. Подумать еще раз над увеличением доли потребительского импорта, может быть какой-нибудь временный маневр здесь сделать. Может быть, с чем черт не шутит, дать добро на частное строительство жилых домов в садоводствах, а не этих «шесть на шесть».

- А фонды откуда возьмешь на это строительство? - Брежнев остро взглянул на Андропова, - фантазируешь ты чего-то.

- Ну, я как вариант для обсуждения, Леонид Ильич, - сдал назад Андропов. - Посовещаться бы, может товарищи что подскажут. Я все-таки не специалист в экономике. Но вот то, что последствия переизбытка денег на руках у населения пахнут очень нехорошо - уяснил твердо. Есть проблема, Леонид Ильич, надо ее рассмотреть со всех сторон, подумать коллективно.

Брежнев переплел пальцы и опустил глаза, раздумывая. Андропов терпеливо ожидал.

- Ну, хорошо, Юра, - подвел черту Генеральный, - вноси вопрос, посмотрим, как Алексей Николаевич отбрехиваться будет. Только подготовь материалы хорошо, без всей этой мутотени заумной. Чтоб прочел и сразу понял. А то я пока от твоего рассказа не обеспокоился. Ловите этих спекулянтов, да и все.

- Сделаем, Леонид Ильич, обязательно сделаем. Недели через две тогда внесу?

Брежнев кивнул и перевел разговор:

- А что, в ФРГ эсэсовца этого RAF казнила? Наверное, теперь вся их пресса из штанов выпрыгивает?

- Да, орут вовсю, - быстро переключился Андропов. - Пристрелили его в отместку за убийство четверки своих лидеров в тюрьме. Ну, и за эту операцию в Мозамбике, по угнанного самолета.

- Мы с ними как, работаем? - прищурился Леонид Ильич.

- Приглядываем. Издали. Через Маркуса.

- Вольф - надежный человек, как и Эрик. Жаль только, что Брандта тогда подставили... Надо этого Гийома с женой из тюрьмы вытаскивать, а, Юр? Наши люди.

- Да, Леонид Ильич, работаем над этим, активно работаем, - согласился Андропов, - надо набрать их шпионов на обмен. У нас, кстати, на редкость урожайный год в этой области. Так что поменяем обязательно.

- Да, я помню, ты докладывал... Но генерала ГРУ этого не вздумайте отдавать! Такие должны платить сполна! Здесь и кровью! Кстати, Костя, - повернулся он к тихо сидящему на уголке Черненко, - тут и твоя недоработка, отдела административных органов. Куда смотрели, когда генерала давали?!

Черненко истово закивал, соглашаясь.

- Леонид Ильич, - мягко вступился Андропов, - с этим генералом особый случай. Очень, очень ловко маскировался. Законченный авантюрист, работал не за деньги, и не за идею, а за острые ощущения. Таких почти невозможно выявить стандартными методами наших кадровиков. Так что я не думаю, что у Константин Устиновича недоработали. И, к сожалению, возможно именно на него и придется менять Гийома с женой. Других шпионов сопоставимого масштаба нет. Остальные - обычная мелочь, просто их сейчас оказалось много.

Брежнев покраснел от негодования:

- Да он сколько знает!

- А мы и не сразу отдадим. Во-первых, мы взяли этого Полякова под свой контроль, и он согласился работать под нашу диктовку. Так что сейчас он - прекрасный канал для дезинформации противника. Когда мы его обменяем, найдем способ дать знать об этом американцам, и их доверие к его данным будет подорвано. Во-вторых, мы рассчитываем, что будем играть через него два-три года, и за это время поменяем некоторые важные методы работы. Ну и, в-третьих, самое печальное, наиболее важную информацию он так и так уже передал.

- Эх... На фронте все проще было, - огорченно вздохнул Брежнев, - предатель - к стенке, и никаких гвоздей. И правильно это! Так и надо!

Он пробежался глазами по столу, ища что-то, а потом вспомнил, что уже выпил вечернюю простоквашу, огорченно причмокнул губами и повернулся к Черненко:

- Костя, а поставь-ка ты ту пластинку с фронтовыми песнями, где Марк Бернес поет.

Андропов расслабился, глядя на багровеющие сквозь седой пепел угли.

- В далекий край товарищ улетает, - начал довольно музыкально подпевать Брежнев, - Юра, давай, подключайся дорогой, не грусти...

- Родные ветры вслед за ним летят, - ладно вывел дуэт, и Брежнев требовательно повернулся к Черненко, - Костя, ну!

- Любимый город в синей дымке тает, - негромкие, чуть надтреснутые от возраста голоса наполняли небольшую комнатку, - знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд...