Здесь, наверное, стоит дать некоторые пояснения. Я вот раньше никогда не задумывался над вопросом: а кто и как выбирал место сражения и почему противник в это место приходил?

       Представим себе ландшафты средней полосы России в те времена - в основном леса. По лесам проложены дороги, соединяющие некие населённые пункты. И количество таких дорог весьма ограниченно. Вдоль дорог (и только вдоль дорог, а как же ещё?) деревни, сёла, городки и города. Но в основном всё-таки леса. И тянется армия вторжения по лесной дороге вытянутая в ниточку. Серьёзными силами её здесь не атакуешь. Но когда-нибудь лес кончится, и появятся луга и поля, раскинувшиеся возле некой деревушки.

       Где-то тут и можно выбрать позицию, которую наступающим оставлять в тылу никак невозможно - коммуникации будут немедленно перерезаны, а это чревато уничтожением твоих войск по частям. Ни один военачальник на такую авантюру не пойдёт и либо оставит сильный заслон, если на бой "приглашают" не очень значительные силы, либо, что более вероятно, попытается атаковать и уничтожить врага, а потом двинется дальше. Или хотя бы сбить с позиций и заставить отступить и не мешать дальнейшему движению наступающей армии. Какое-то время...

       То есть "заступивший дорогу" имеет немало преимуществ: выбор места сражения и, в определённой степени, времени его начала, может максимально использовать ландшафт для своей пользы готовя позиции и укрепить их построив полевые укрепления... Единственно в чём он, как правило, уступает - в численности имеющихся под своим началом солдат.

       Можно, конечно, надеяться на преимущество в качестве своего войска, но не в данном случае - маршалы, офицеры и рядовые армии Наполеона уже не первый год показывали армиям всей Европы, что они вояки не из последних. В том числе и русским: Аустерлиц забудется ещё нескоро.

       Но тем более необходимо поскорее сбить спесь с зарвавшихся галлов и иже с ними.

       Несмотря на весьма выматывающий марш-бросок в два с половиной десятка вёрст, спал я в эту ночь плохо, а наутро пошёл вместе со своим десятком минёров делать последнее из того, что перед этим сражением сделать мог. Должно сработать. Хоть частично...

       А дальше от меня практически ничего не зависит - командовать пехотинцами или артиллеристами не умею, кавалерист вообще никакой. Теперь только ждать...

       Ко всему вдобавок, то ли Барклай отдал соответствующее распоряжение, то ли сам Остерман принял это решение, но со мной поступили в соответствии с известной командой всё того же Наполеона, которая отдавалась по французской армии в египетском походе в случае опасности: "Ослов и химиков в центр каре!". То есть берегли тягловую силу и тех, кто умел делать порох.

       Я кадр достаточно ценный, к тому же ценности собственно на поле боя не представляющий.

       Правда, справедливости ради, надо сказать, что и моих минёров, и инженерную роту с позиций тоже убрали подальше в тыл - даже солдаты-пионеры слишком "дорогое" имущество в армии, чтобы выставлять их под огонь противника без необходимости.

       Генерал же приказал находиться при его штабе.

       Александр Иванович одобрительно кивнул, когда увидел моё появление на "штабном" холме, но больше на скромного обер-офицера внимания не обращал - были дела поважнее: французы уже выходили на исходные для атаки позиции.

       Увертюра почти любого сражения, кроме разве что встречного кавалерийского боя, исполняется на пушках. Они и начали. Загрохотало над овсяным полем и поплыли по небу гранаты, чтобы принести смерть в стройные порядки атакующих и обороняющихся. А построены солдаты плотно, так что каждое удачное попадание вырывает более десятка бойцов. Как из идущих вперёд, так и ожидающих на месте. И не так обидно, если "ожидающие" стоят в первой линии обороны. Андрей Болконский, если вспомнить Льва Николаевича, сгубил треть своего полка, находясь под артобстрелом, стоя в резерве и не сделав ни единого выстрела по противнику - тот ещё "подвиг".

       Но вот и наступающие колонны французов дошагали до той зоны, где работал я со своими пионерами. Растяжки сработали качественно: зацепил солдат верёвочку протянутую к глиняному горшку в котором находится динамитная шашка и дробь, выпрошенная у изюмских гусар, сработал нехитрый детонатор и "Нате вам!". Ближайших убивает и калечит контузией, а тех, кто подалее достают летящие черепки и свинец. Я насчитал с десяток таких взрывов на протяжении двадцати секунд. Значит, две мины всё-таки не сработали... Но процент отказов для такой ситуации вполне себе благоприятный.

       А теперь ещё один "сюрпрайз": открыли огонь егеря. С запредельной дистанции. А промахов по таким крупным, как плотные ряды пехотинцев мишеням, было, разумеется, немного. То есть стали падать французы, поляки и прочие голландцы задолго до того как имели возможность открыть ответный огонь, или даже резко сорвать дистанцию перейдя с шага на бег: бросок бегом можно начинать не ближе, чем за сотню метров до противника, иначе строй будет совершенно сломан и управление им потеряно.

       А до наших порядков ещё почти пятьсот шагов и пули нового образца успеют как минимум в три очереди егерских выстрелов, выкосить не один десяток вражеских солдат.

       Да и пушкари добавляли огоньку сначала гранатами, а потом перейдя на картечь, и пехотные полки, после приближения вражеских колонн врезали дружными залпами.

       А в довесок, видя расстроенное состояние французской пехоты, Остерман послал в атаку залихватских изюмцев генерала Дорохова и те, своими пиками и саблями почти полностью растерзали левый фланг наступающих. Там началось просто паническое бегство.

       Но противник сумел парировать этот ход контратакой польских улан. Завязалась встречная рубка лёгкой кавалерии.

       Красная и синяя лавины нахлынули одна на другую и понеслось... Конь на коня, пика на пику, сабля на саблю, крики, ржание лошадей, выстрелы гусарских мушкетонов и уланских карабинов, вскрики раненых, топот копыт, который был различим даже со штабного холма... Бились славянин со славянином на славянской земле. Но одни из них сражались под романскими знамёнами, а другие защищали свою Родину. Хотя обидно... Чертовски обидно, что мать-история устраивает такие вот идиотизмы.

       А поляки начали уже теснить гусар, поскольку числом серьёзно превосходили изюмцев. Ещё немного и наши кавалеристы могут дрогнуть и податься назад, а на их плечах уланы запросто способны добраться до батареи-другой и покрошить там орудийную прислугу в мелкий винегрет.

       Положение спасла конноартиллерийская полурота, которая со всеми своими шестью пушками вынеслась прямо к самому месту рубки и буквально за несколько минут уже начала брать на картечь кавалеристов Понятовского. Причём прислуга орудий начинала стрелять, не дожидаясь готовности других пушек, чуть ли не прямо на ходу - только с передков и сразу: "Огонь!".

       Кавалеристы вышли из "клинча" и в сражении наступила некоторая передышка. Французы понявшие, что дуриком с позиции нас не сбросить, отошли для перегруппировки своих сил и подготовке к новой атаки.

       Наверное, не только у меня сидела в мозгу занозой мысль: "А дальше-то как?". Ну, то есть остановим мы неприятеля, не дадим ему овладеть позициями, и что? Не стоять же тут, дожидаясь всей наполеоновской армии, которая перемелет один корпус даже не заметив этого. В конце концов придётся ведь и отойти. А отходить, имея на плечах вражескую кавалерию - очень чревато. Это боевые порядки нерасстроенной пехоты для конников "крепкий орешек", а на марше - растерзают за милую душу. Тем более и артиллерия будет по-походному. Нужно, необходимо как воздух кавалерийское прикрытие, а его нет. Уже достаточно растрёпанный Изюмский полк не справится, несмотря на доблесть гусар графа Долона. Просто разум отказывался понимать, как мог Барклай не предусмотреть такого очевидного факта.

       Оказалось, что я ошибался: часам к шести на подмогу прибыли нежинские драгуны и елизаветградские гусары. То есть теперь кавалерийский резерв имелся и, как я понял из разговоров Остермана с коллегами-генералами, ожидается ещё пара конных полков.

       - Ваше сиятельство, - обратился я к командующему корпусом, когда в его общении с подчинёнными случилась пауза, - разрешите проведать своих пионеров, если я вам на данный момент не нужен?

       - Разумеется, ступайте, полчаса у вас есть наверняка, - кивнул генерал. Молодой генерал. Ему ведь где-то около сорока, а уже командует корпусом, хотя... Это ведь и было время "молодых генералов". Не случайна та песня из рязановского "О бедном гусаре замолвите слово", которую пела героиня фильма на банкете. Сорокалетние генерал-лейтенанты вроде Остермана, Витгенштейна, Раевского или тридцатилетние генерал-майоры, такие как Кутайсов, по тем временам - самое обычное дело.

       Так и ничего удивительного: затяжные войны - прекрасный трамплин для армейской карьеры. Да и людьми большинство из высших военных того времени были неординарными, умели подбирать себе помощников не абы как. Знаете, кто был адъютантом Витгенштейна? - Пестель. Личность, конечно, неоднозначная, но точно ЛИЧНОСТЬ. А у того же Остермана? - Лажечников. Да-да - тот самый "Русский Дюма", автор "Ледяного дома" и "Последнего новика". По мне, так рядом с "Тремя мушкетёрами" или "Графом Монте-Кристо" упомянутые романы "рядом не валялись", но из российских исторических романистов века девятнадцатого вспоминаются только он и Данилевский. Тоже кстати не очень-то "читабельный". Но уж имеем то, что имеем - остальные вообще в моей памяти ничем следа в данном жанре не оставили. А может и не было их?

       Ну да ладно, не о русской литературе мне сейчас думать...

       По дороге прошёл мимо... Как его назвать?: Полевого лазарета? Перевязочного пункта? Медсанбата?

       Ну, в общем, вы поняли... Жутковатое зрелище. Причём "травмированы" были не только зрение, но и слух: вопли оперируемых в те "пещерные времена" раненых и умирающих, это не самые приятные звуки для человеческого уха. Описывать то, что я видел, не хочется категорически. А вот обоняние моё было "обласкано". Причём препротивным запахом. Но всё относительно: "аромат" фенола в месте, где работала военно-полевая хирургия - бальзам на душу.

       Значит не зря! Не зря я отказался от идеи синтезировать весьма стрёмную по тем временам пикриновую кислоту и данный продукт разгонки дёгтя "завещал" полностью отправлять в распоряжение Бородкина.

       А мои пионеры занимались в это время под командой поручика Булаха тем, чем и должны были - копали. Нет, не траншеи копали или рвы - могилы. Не бросать же павших в бою на прокорм птицам и зверью? (Извините за неуместную рифму)

       В те (эти?) времена, если сражение не заканчивалось в "клинче", своих и чужих убитых было принято хоронить.

       Несколько десятков павших в первом эпизоде сражения уже лежало на краю одной из братских могил и рядом, размахивая кадилом, читал заупокойную молитву священник.

       Несколько десятков... Это ведь только пока. Пока не доставили все тела с поля боя, пока не добавились смертельно раненые, за жизнь которых ещё борются лекари, пока не начался следующий этап сражения. Будут ещё сотни, если не тысячи, так что ещё копать моим пионерам и копать...

       - Успеваете, Валентин Симонович? - подошёл я к Булаху.

       - Пока да, но ведь, как я понимаю, это ещё не конец?

       - Разумеется, нет. Французы попытались взять позицию сразу, но получили по морде. Теперь наверняка попытаются ещё раз, поаккуратнее и большими силами. Так что всё только начинается. Как у вас тут с водой?

       - В порядке, Вадим Фёдорович с утра фляги свежей наполнили, да и бочка имеется.

       Ох уж мне эта бочка! Не подцепили бы солдаты заразу какую: жутко им не нравится, когда воду обеззараживают, всё стараются избежать добавления "зелья" в питьё - "ня вкусно!" им. Ведь этой деревенщине в уши не "вдудишь" даже основы учения доктора Бородкина "О причине поветрий их предупреждении". И стараются они регулярно фляги наполнить до обработки воды. Вот хоть ты тресни!

       И всё равно, уверен, что несколько тысяч русских жизней из лап дизентерии и прочей холеры я вырвал. А это уже пара лишних полков как минимум.

       Но мне было уже пора возвращаться. Быстро обошёл работающих пионеров, поприветствовал, показал, что помню об их существовании, и отправился обратно на "холм управления".

       Как выяснилось, за эти полчаса, к месту сражения подтянулись ещё и лейб-гусары. То есть для прикрытия отступления корпуса уже имелось четыре кавалерийских полка и из них три гусарских, что очень даже здорово, поскольку они самые многочисленные.

       Но снова загрохотали пушки французов и снова отправилась сбивать наших с позиций их пехота. На этот раз основной удар был направлен на наш левый фланг, на бригаду генерала Алексополя. По всему остальному полю сражения французы, разумеется, тоже наступали, чтобы не дать взять во фланг атакующих на главном направлении.

       Егеря восемнадцатого полка, уже привычно обработали огнём наступающего неприятеля с запредельных дистанций, селенгинцы встретили подходящих французов двумя дружными залпами... А на этом и всё. Врагов на этом направлении было слишком много. Дальше пошла рукопашная, в которой наши не выдержали натиска врага, подались назад и побежали...

       Во времена оные солдатам специально шились мундиры самых что ни на есть "попугайских" цветов (насколько могли позволить имеющиеся текстильные красители). И всё для того, чтобы полководцам было легче следить за полем боя и наблюдать нахождение, как своих подопечных, так и противника.

       И вот сейчас было видно как синяя и красная массы неукротимо давят зелёную, как та подаётся назад и вражеская лавина охватывает фланг позиции...

       Остерман немедленно стал сыпать распоряжениями кавалеристам, чтобы те, хоть и силами всех четырёх полков ликвидировали этот прорыв...

       - Смотрите! - вытянул руку генерал Чоголков. - Отбросили! Вы что-нибудь понимаете, господа?

       И действительно: зелёные мундиры вдруг рванулись в обратном направлении, причём не просто отталкивая сине-красный строй, а просто "съедая" его.

       Остерман немедленно отправил адъютанта выяснить причину такого резкого изменения хода боя, строго-настрого указав узнать фамилию героя переломившего столь нерадостное течение событий.

       Истину мы узнали только к вечеру, когда бой уже догорел:

       Французы столь лихо опрокинули Селенгинский полк, что сумели захватить одну из его полевых кухонь. Лучше бы они этого не делали...

       Крик: "Французы "матушку" утаскивают!" резанул над полем и те, кто только что были самыми откровенными драпальщиками дружно "нажали на тормоза". И развернулись...

       Наверное, если бы они услышали, что какие-нибудь печенеги или прочие хазары сейчас утаскивают на арканах в полон их родных матерей, то вряд ли контратака была бы более яростной...

       В штыки и в приклады погнали ошалевших от неожиданной смены обстановки иноземцев как селенгинцы, так и присоединившиеся к ним егеря.

       Кухня давно уже была отбита, но продолжала гулять развернувшаяся "широкая русская душа": А-а-а-а! Бей недоносков!! Покажем супостатам как надоть!!!

       Прибывший на рысях для ликвидации прорыва Нежинский драгунский оказался архикстати: нет для кавалериста дела более "сладкого", чем рубить бегущую пехоту противника.

       И погнали наши конники французов, ох как погнали! Уцелеть удалось очень немногим, французская артиллерия, наблюдая, что их соотечественники всё равно "вырубаются под корень", открыла огонь по месту той самой рубки не жалея даже своих.

       Драгунам пришлось отойти к русским боевым порядкам, но свою кровавую жатву с этого поля они снять успели.

       На других участках после этого эпизода, противник тоже ослабил натиск и был отбит. Отбит с серьёзными потерями и отступил на исходные.

       Ёлки-палки, неужели одна полевая кухня смогла переломить ход сражения двух корпусов?

       А ведь смогла! Те, кто потом рассказывал о том, что видели, совершенно однозначно утверждали: ни свои пушки, ни даже знамя, солдаты не бросались отбивать с такой яростью как "матушку". Она, оказывается, уже успела за этот год стать чуть ли не "всеармейской святыней". Солдаты иногда даже крестились на неё, проходя мимо.

       После того как войска расцепились, продолжения битвы уже не было. Несмотря на то, что светлого времени суток оставалось немало, но люди всё-таки не роботы - невозможно столь долго находиться в состоянии такого адского напряжения.

       Некоторое время продолжалась артиллерийская перестрелка, но и она достаточно скоро утихла.

       На поле боя с обеих сторон потянулись похоронные команды, чтобы доставить павших к местам захоронений. Иногда они действовали бок о бок без всяких взаимных конфликтов.

       Результаты сражения были явно в нашу пользу: имея меньшие силы, мы нанесли противнику большие кровавые потери и выполнили свою боевую задачу - прикрыли отход главных сил. А удерживать здесь бесконечно всю вражескую армию корпусу Остермана, естественно не по силам. Правда теперь ещё нужно оторваться от преследования самим, но, будем надеяться, что получится.

       Когда я узнал, что в бою погиб подполковник Тургенев, командир Елецкого пехотного полка, настроение у меня стало... Тревожным, что ли: понятно, что я "толкал под руку пишущую Клио" так, чтобы она "ошибалась" в пользу России, но вот погибший Тургенев... А что если он непосредственный предок Ивана Сергеевича и ещё не успел выполнить предначертанного Природой и Историей?

       Ну вот, очередной раз потянуло меня на толстовщину... И "поехало" на уровне ситуаций: либо умрут вот эти пятеро, либо трое из тех десяти, но этих троих должен выбрать ты. И каково делать такой выбор?

       Казалось бы: чего с ума сходить? - Ничего из того, что я сделал и сделаю ещё, не может принести вреда никому из моих соотечественников. Ну да, может быть погибнут несколько человек, которые выжили в реальной истории, но ведь зато не умрут тысячи из тех, кому Судьба на самом деле подписала смертный приговор. И среди них и их потомков могут быть десятки и сотни не родившихся в реальности тургеневых, менделеевых, васнецовых... и скобелевых кстати. Которые способны ещё сберечь тысячи и тысячи русских жизней в перспективе.

       Если так дальше продолжать, то можно докатиться, до идей о том, что благодаря моему вмешательству не родятся Эмиль Золя, Жюль Верн, Пьер де Кубертен, Генрик Сенкевич или Мария Склодовская-Кюри. (Почему-то про возможность родиться теперь Гитлера, Гиммлера, Геббельса и Муссолини мыслей не возникало).

       Промаялся дурью на эту тему где-то минут с двадцать, после чего здравый рассудок всё-таки победил и я пообещал себе не заморачиваться подобной хренью до конца войны. А после ещё некоторого размышления - до Конца Света.

       На войне солдат не убивает людей - он уничтожает врагов (если не ошибаюсь, эту мысль озвучил один из героев Пикуля). Если начать во время боя или при его планировании думать о том, что противник тоже человек и, может быть, даже и неплохой... Противник вытрет твою кровь со своего клинка о твой же мундир. Так что пока хоть один вооружённый иноземец топчет русскую землю - никакой я не общечеловек. И они для меня не люди, пока ружьё не бросили и руки не подняли.

       Погода приятная: и не жарко и не холодно, сверху не капает. Самое то сейчас с рюкзаком, да вдоль по матушке, по Гауе...

       Но шли мы "вдоль по Даугаве", хотя нет: это уже не Даугава, а Западная Двина - идём по русским областям. Впрочем, какая разница - всё равно ничего не радовало. Отступать по своей земле, несмотря на арьергардные победы в коротких и не очень стычках, когда уже сто лет нога вооружённого иностранца не ступала на русскую землю, это тяжко. Что чувствовалось. Это я, со своим послезнанием, знаю, что Барклай поступает правильно и мудро, но остальные просто "внутренне клокотали" и не стеснялись иногда высказываться в адрес командующего весьма нелицеприятно. Не в лицо, конечно, но совсем нетрудно дать понять человеку, что ты о нём думаешь, не говоря об этом прямо.

       Трудно представить, что пережил этот великий россиянин, когда чувствовал нескрываемое презрение, как со стороны генералов, так и со стороны солдат... Но линию свою гнул неуклонно: "Отступать к Смоленску!".

       И мы отступали. Ох, и тоскливо было на душе. Даже белый крестик, что закачался у меня на груди рядом с владимирским, не особо душу согревал.

       Сам Остерман-Толстой навесил его мне на мундир, процитировав статью из статута ордена "Святого Георгия" для нас, пионеров: "Кто, при отступлении, разведет или истребит мост под сильным неприятельским огнем, по переходе всех наших войск, и чрез то обеспечит дальнейшие их действия."

       Приятно, конечно, что не забыли, но, честное слово, отдал бы этот символ признания своих действий на пользу армии, лишь бы не было этого тоскливого отхода. Отхода сопровождаемого матюками солдат, цедимыми сквозь зубы, отхода, сопровождаемого более культурными, но всё равно весьма неприглядными высказываниями штаб и обер-офицеров в адрес "нерусского министра"...

       Но мы ещё вернёмся! Вернёмся, гоня в штыки и в приклады "просвещённую Европу", сопровождая её бегущих солдат градом картечи и плещущищими всполохами палашей нашей кавалерии, ударами дубин восставшего народа...

       Всё это будет! И Наполеон ещё отдаст свою шпагу Платову! Задолго до Березины!.. Мы обязательно это сделаем! Ждите нас, русские леса и поля! Мы ещё вернёмся!

       Конец первой книги