В три часа пополудни, когда большинство больных спят, мы с Рене отдыхали в шезлонгах на маленькой веранде.

– В нее вселился дьявол.

Я знал, что за верандой можно наблюдать с площадки второго этажа, знал также, что Альма непременно появится там. И именно поэтому, должен был взять Рене за руку. Наши пальцы сплелись, руки свободно свесились к полу. (Олицетворение чего-то, не ставшего любовью, но переросшего рамки дружбы.)

– В начале я была так счастлива, что работаю здесь.

С недавнего времени Альма без видимой причины изменила свое отношение к ней: то и дело стала придираться, распекать без повода. Почему тарелка оставлена на краю стола, разве трудно отодвинуть?… А вчера даже ударила. «Оказывается, она может быть ужасно мелочной, а я по опыту знаю, как жестоки мелочные люди… Знакомая картина: чувство порядка постепенно вырождается». «У ее чувства порядка другая природа, оно не сводится к тому, на месте ли тарелка». «Да но в конечном итоге она впадает в ту же крайность». «Думаешь, дело в мелочности? Может, она именно к тебе враждебна, именно твое присутствие ее раздражает…» «Не исключено. Она разрешила Питеру бесплатно жить здесь, я знаю, что Альма вполне способна на такой жест и по отношению к любому… Но за что она так на меня ополчилась?»

Прежде, чем прийти на веранду, Рене рассказала обо всем Питеру. Он заверил ее, что ситуация может оказаться благоприятной, стать школой… В этот момент их прервала Альма: она пришла пригласить Питера присутствовать на ее первом разговоре с девушками из Копенгагена.

Инстинктивно обернувшись после этих слов Рене, я увидел вездесущую хозяйку дома. Она стояла неподвижно в прихожей, глядя на нас через мутноватое стекло. К горлу подкатил комок, я сглотнул. И смалодушничал: отпустил руку, которую до этого держал так крепко.

В тот момент, когда мои пальцы разжались, рука Альмы решительно взялась за ручку балконной двери. Дверь распахнулась; Альма сказала что-то по-шведски, Рене ответила; похоже, они говорили о работе. Старая женщина внезапно перешла на немецкий:

– Я пошла наверх, мне нужно отдохнуть, а ты возьми его за руку…

Подняв наши руки, она соединила их. И в следующий миг исчезла.

Мы переглянулись.

– Я, кажется, начинаю понимать, откуда идет ее враждебность, – сказала Рене. – Но почему только ко мне, а не к Пиа? Думаешь, она не слышала, как Пиа не перестает благодарить меня за заботы о тебе? Хотя наши приятельские отношения заставляют ее страдать…

Я промолчал в глубоком смущении. В словах Рене сквозила ее собственная враждебность… к Пиа; ну, если не враждебность, то, по меньшей мере, некоторая холодность. Я не мог шелохнуться. Вот ведь незадача – куда ни кинь, все клин, обязательно сделаешь кому-нибудь больно. Чтобы компенсировать чувство беспомощности и вины, мне спешно требовалось любое, пусть самое незамысловатое, даже банальное утешение. Отвести душу, а там…

(Вспомнилось одно появление Рене на большой веранде. Следом за ней брел садовник Берти. Необычно притихшие, они легли в шезлонги друг подле друга. Впервые я сидел рядом с этим мускулистым стариком и не слышал его громогласного смеха.)

Тут на дороге показалось синее «вольво». Автомобиль замедлил ход и остановился перед домом.