Мы решили переночевать в одном из старых домов в Ямуге. Этот двухэтажный коттедж находился в самой середине улицы. Первые десять минут мы потратили на то, чтобы внимательно осмотреть его.

Я тихонько прохаживалась по гостиной на первом этаже, глядя на пропылённые стены с выцветшими гниющими обоями, свисавшими кусками со стен. Рыже-красные отблески заката проливались сквозь щели между досок, которыми были заколочены окна. Свет касался старой мебели, скользил по полу. Я осматривалась.

Пыльный диван был сдвинут в угол комнаты, на поеденном молью ковре была разбросана посуда вперемешку с книгами.

Я прошла через гостиную, где доски в полу продавливались и визжали при каждом движении, и остановилась возле деревянного комода. На крежевной салфетке пылились шкатулки и резные рамки с фотографиями. На одной из фотографий я увидела двух ребятишек, мальчика и девочку. Оба были белокурыми и курносыми, они играли в мячик у речки. Я перевернула фотографию.

«Петя и Алиса, 2018 год».

Тяжелая тоска камнем легла мне на сердце. Я всё смотрела на этих детей, что были сфотографированы в тот самый год, когда началась война и думала о том, какой была их жизнь до этого года и какой она стала после. Что думали их родители, когда фотографировали их? Думали о том, что возможно завтра всё закончится и тот снимок, что они делают сейчас на память, уже никому не будет нужен?

И что стало с этими детьми после? Они умерли? Умерли, не успев пожить?

В моей груди заныло щемящее чувство тоски, на глаза навернулись слёзы. Я услышала шаги Артёма и быстро перевернула фотографию, положив лицом вниз. Стекло звонко ударилось о поверхность тумбы.

— Что-то не так? — спросил Маковецкий, облокачиваясь на дверной косяк.

Я покачала головой и отвернулась к Рексу, чтобы погладить его по загривку. Я ничего не стала говорить, и когда Маковецкий, наконец, выперся из дверей, я вышла в прихожую и поднялась по лестнице наверх. Длинный узкий коридор с ворсистым истоптанным ковром вёл в две комнаты — детскую и спальню. Детской оказалась комнатка с двухярусной кроватью, старыми шкафами и коробками с книгами. Изодранное синее одеяло валялось на полу вперемешку с выцветшими кубиками, куклами и машинками.

Я вышла из детской почти сразу и направилась в спальню. Комната была небольшой, в середине стояла широкая двуспальная кровать, застеленная отсыревшим гниловатым бельём. У дальней стены высился массивный шкаф, перед которым валялось изодранное кресло. Я повернулась к двери, и от страха чуть не упала замертво, увидев перед собой Артёма.

— Ты с ума сошёл так пугать?! — взъелась я, глядя на его равнодушное лицо.

Он что-то жевал, и устало оглядывался в комнате.

— Хватит прохлаждаться, — сказал он. — Нам надо продумать завтрашний маршрут.

Я зло уставилась на Маковецкого, сложив руки на груди.

— Я, между прочим, устала не меньше твоего, ясно?

Артём ничего не ответил мне. Он начал ругаться на Рекса, который тявкал и радостно вилял хвостом, бегая вокруг наёмника.

— Что там? — спросила я, глядя на собаку, потом на Маковецкого. — Ты ешь чего-то. Он тебя просит угостить.

Артём раздраженно взмахнул рукой.

— Вот и продал он тебя за кусок куриной задницы, — с сарказмом высказал Маковецкий, быстро взглянув на меня.

Я закатила глаза, не сдержав улыбки. У меня уже не было сил препираться или язвить.

— Да, и ещё, — вдруг сказал Артём, доставая с ремня пистолет с глушителем, что он забрал у Веритаса. — Это тебе.

Я во все глаза уставилась на Маковецкого, затем осторожно взяла оружие в руки. Оно было довольно лёгким на вес, и весьма впечатляющим.

— Это для меня? — тихо спросила я, рассматривая пистолет со всех сторон. Я прицелилась в стену, пробуя держать новое оружие.

Артём хмыкнул, подошёл ко мне и хлопнул по локтю, чтобы я держала его ниже. После чего немного рассказал мне о пистолете:

— Это АПБ, — сказал Артём. — Отличная модель по типу Стечкина. Тебе как раз.

— Круто, — восхищенно прошептала я. — Спасибо большое.

Я обернулась, чтобы посмотреть на Артёма. Но тот уже шёл по коридору в сторону лестницы. Он, не поворачиваясь и не останавливаясь, просто поднял руку, мол, не за что.

* * *

— Здесь отличный санузел, я бы сюда приходил только для того чтобы попользоваться этим делом. В Тверском толчки настолько жутко выглядят, что на них не то что задницу сажать, на них смотреть тошно.

Артём разломил сухую ветку и закинул её в камин гостиной. Я сидела на диване, держа в руках металлическую кружку, в которую Маковецкий нахлобычил какое-то пойло типа вина или портвейна. Я смотрела на Артёма, вернее, на его спину, который снял свою куртку и броню и теперь сидел в футболке, разжигая огонь в камине.

— Ночью я буду на часах, — добавил Артём. — Лягу здесь.

Наёмник, не поворачиваясь, указал пальцем на диван, где я сидела.

— И что? Спать совсем не будешь? — спросила я.

Алкоголь уже начал дурманить мне голову, зато как приятно было ощутить приятную теплоту, расползающуюся по всему телу.

— Буду, но местами, — ответил Артём, выпрямляясь и отряхивая джинсы. — Мне-то не привыкать.

Маковецкий посмотрел на меня, и я мгновенно покраснела под взглядом его льдисто-серых глаз. Краснея и хмурясь, я отставила чашку в сторону и слезла с дивана. Нужно было найти чайник и вскипятить его.

Мы провозились с ужином до самого вечера. Перекусив, мы сидели с Артёмом у огня, отогреваясь и попивая портвейн местного разлива.

Наконец я улеглась на диване и протянула руку к Рексу, чтобы почесать его за ухом. Маковецкий, который сидел на кресле ближе к огню, достал из кармана свою маленькую чёрную зажигалку с золотистыми узорами. Эта дурацкая зажигалка почти никогда не работала, но Артём упорно хранил её, не желая менять на другие.

Даже несмотря на то, что я уже два раза находила и предлагала ему работающие зажигалки, он продолжал пользоваться своим огнивом.

Чиркнув три раза подряд, Маковецкий выругался и поджёг кусок газеты от огня в камине. Артём поднёс горящий лист к сигарете и с удовольствием затянулся.

Я покривила ртом. Ну, не понимала я этого удовольствия от курения. Тоже мне, привычка. От курения люди умирали и в более лучшие времена.

Я приподнялась, чтобы сесть на диване, дотянулась до своей кружки и сделала глоток. Я смотрела на Маковецкого. Он едва ли выглядел усталым до этих минут. Видимо, только сейчас он позволил себе немного расслабиться. Пятнадцать минут назад он опробовал местную ванну, где вода, по его мнению, была не такой уж и ржавой.

Теперь его волосы у лица влажными прядями касались чистой, загорелой кожи с мелкими царапинами. При мне он по-прежнему ходил в своей повязке.

— Почему ты ушла из «Адвеги»? — как-то неожиданно спросил у меня Артём, глядя на рыже-красные язычки огня, пылающего в камине.

Я помолчала немного. Мне хотелось поделиться с Артёмом всем тем, что тяжелым грузом лежало у меня на душе, но, признаться, я ещё не до конца ему доверяла.

— Это долгая история, — уклончиво ответила я. — Долгая и грустная. Я бы всё равно когда-нибудь ушла оттуда.

Артём кинул на меня быстрый взгляд.

— И что же? Совсем не скучаешь по своим близким? — пожал он плечами.

Я тяжело вздохнула, делая маленький глоток портвейна. При этих словах Маковецкого, я сразу вспомнила Настю Сухонину, Рожкова и Надежду Александровну.

— Скучаю, — с горечью ответила я. — У меня было совсем немного друзей в бункере, но все они были замечательные. Но, честно говоря, «Адвега» не то место, в которое бы мне хотелось когда-нибудь вернуться ещё раз. — Я устало прикрыла глаза и улыбнулась. — Я больше скучаю по своему родному городу, по моему дому. Там все мои близкие. Там меня ждёт отец. И я всем сердцем надеюсь, что скоро мы с ним встретимся.

— Так ты из Москвы? — спросил Маковецкий, удивленно приподнимая бровь и с интересом глядя на меня.

Он дотянулся до обломков сухих веток и кинул несколько из них в костёр.

— Нет, — ответила я, покачав головой. — Я из Купола.

Маковецкий замер с очередной веткой в руке, он обернулся и как-то странно посмотрел на меня. Некоторое время мы смотрели друг на друга, и я всё никак не могла понять, что его так напрягло. Конечно, не так много народа из Купола ходит по пустошам, но всё-таки что-то странное было во взгляде Артёма. Маковецкий кинул ветку в огонь и снова откинулся на спинку старого кресла.

— Так ты из Купола, значит, — задумчиво пробормотал Артём, почесав подбородок. — Так чего же ты сразу не отправилась под Звенигород?

Он прожигал меня проницательным взглядом. Это меня смутило. Честно говоря, я уже и так напряглась из-за всего этого разговора, но мне почему-то не хотелось закрывать тему.

— Я должна найти одного человека в Москве, — ответила я, немного помолчав. — Моего друга… Мне нужно поговорить с ним.

Артём больше ничего не спрашивал. Ещё некоторое время мы сидели, греясь у огня. Несколько часов пролетели довольно незаметно. Обсудив завтрашний маршрут, дорогу до Клина и детали путешествия, мы решили готовиться к ночи.

— Что ж, Мария…Как Вас по батюшке? — уже порядком надравшись, шутливо спросил у меня Маковецкий. — Думаю, Вам пора в опочивальню, а мне готовиться держать караул.

— О, да, конечно. В Вашем состоянии — самое оно, господин Маковецкий, — улыбнулась я, потягиваясь. — Алексеевна.

— Что? — не сразу расслышав меня, спросил Артём, все ещё улыбаясь. Он сбросил хлам со столика у камина на пол, чтобы освободить место и разложить там свои вещи.

— Алексеевна, говорю. Отчество моё, — сказала я, вставая с дивана и потягиваясь. Я повернулась к Артёму. — Ну ладно, спокойной ночи….

Я замерла на месте, не совсем не понимая, что происходит. Маковецкий стоял возле камина и пристально вглядывался в моё лицо холодным, цепким взглядом. Казалось, он даже как-то побледнел.

— Алексей Орлов — твой отец? — спросил он тихо.

Я почувствовала, как сердце дрогнуло в моей груди. Как волнение зашумело в крови, как волна из страха и подозрений мгновенно накрывает меня с головой. Вот, кажется, и настал момент, когда я всё-таки болтнула чего-то лишнего.

— В чём дело? — хриплым голосом спросила, мгновенно протрезвев.

Маковецкий не отводил от меня взгляда, лишь всё больше хмурился.

— Алексей Орлов — твой отец или нет?

— Да, Алексей Орлов мой отец, — раздраженно ответила я. — В чём дело?

— Ни в чём, — тихо сказал Артём, всё ещё не отводя от меня взгляда. — Всё с тобой ясно.

В тот момент, когда вдруг лицо Маковецкого исказилось ненавистью и презрением, я поняла, что дело плохо.

— Ну и повезло же мне, а, — со злостью сказал Артём, подхватывая пыльный стакан с полки и расшибая его об стену. — Из тысячи людей на пустошах, мне довелось работать именно с дочуркой главного Соболевского прихвостня!

— У тебя крыша поехала? — в ужасе спросила я, глядя на Артёма. — Не смей так говорить о моём отце. Что ты вообще тут несёшь?!

Маковецкий зло сплюнул и полез в карман джинсов за пачкой сигарет.

— Послушай, — уже тише сказала я, желая разобраться в ситуации и спокойно поговорить.

Артём так резко повернулся ко мне, что я тут же замолчала. Он буквально прожигал меня ледяным взглядом своих серых глаз, нагнетая во мне отчаянный страх.

— Лучше помолчи, Орлова, — огрызнулся он. — Знаю я вас: тебя и всех вас оттуда… Пропади пропадом Соболев и весь ваш чёртов Купол.

Артём сказал мне это очень зло и холодно.

— Иди-ка ты к чертям собачьим, — прошептала я, едва дрожа от обиды и ярости. — Не знаю, кто ты такой, но мне жаль твоих родителей, если они воспитали из тебя такого засранца.

Кажется, я сказала что-то очень нехорошее. Маковецкий вздрогнул, его плечи напряглись, а на лице на мгновение появилось такое выражение, будто бы его ударили. Однако через секунду он уже вернул себе самообладание.

Артём цинично улыбнулся, с ненавистью глядя на меня.

— Никогда не смей ничего говорить о моих родителях, маленькая дрянь, — медленно и очень чётко произнёс он. — Знаешь, это мне жаль твоего отца. Как думаешь, почему он тебя сдал в «Адвегу»? Не потому ли, что хотел избавиться от тебя, а?

Меня будто бы ударили. Со всего размаху. Я замерла, ощущая холод и отвратительную режущую боль. Ну и гад же этот Маковецкий! Я ведь сразу поняла, что он подонок, ещё тоггда поняла, при нашей первой встрече.

— Мне жаль, что всё так вышло, — ответила я, не сдерживая слёзы. — Уж прости мне.

Я не в силах была что-то ещё говорить. Развернувшись, я вышла в прихожую, чтобы подняться наверх, в комнату.

Мне было холодно. И очень гадко. По идее, надо было собираться и уходить отсюда при первой же возможности. Не знаю, кто он такой, этот Маковецкий, но его слова о Куполе, моём отце и Соболеве меня просто потрясли.

Как жаль, что всё так сложилось. Я думала, что уж Артёму-то я смогу доверять.

О, как мне сейчас было больно! И снова всё тот же сценарий. Всё тот же враг меня мучил — одиночество. Это вечное одиночество, которое меня поглотило с тех пор, как я покинула мой Купол а в далёком детстве.

Я поднялась в спальню и легла на пол. Не знаю, сколько времени прошло. Я рыдала, закрывая лицо ладонями. Я не о чём не думала в эти минуты, не думала и не вспоминала. Мне просто хотелось, чтобы это всё было сном.

Я неудачно повернулась и оказалась на разбитом стекле. Это были осколки от бутылки или стакана. Я ахнула, почувствовав боль в боку. Именно там, где у меня была рана. Я схватилась за бок, растегнула толстовку. И тут же перестала рыдать, глядя на то, как по майке расползается кроваво-красное пятно.

— Вот блин, — выругалась я, задирая майку и глядя на пропитанные кровавыми разводами бинты.

Я вытерла нос. Надо срочно идти вниз за аптечкой.

Я осторожно поднялась, проковыляла через комнату и открыла дверь. Я наткнулась на Артёма, который ловко поймал меня и прижал к себе, когда я попыталась вырваться. Я даже не успела особенно разглядеть его лицо, поэтому просто замерла в его довольно скупых, братских объятиях. Неслабый запах перегара и сигаретного дыма ударил мне в нос, и я поморщилась. Видимо, пока я рыдала здесь, он времени зря не терял.

— Прости меня. Я не должен был вот так срываться на тебя, Орлова, — глухо сказал Маковецкий. Он немного помолчал и добавил: — Я не должен был тебе говорить всего этого.

Он был пьян. Конечно, он был пьян. Во-первых, я это слышала по его заплетающемуся языку, во-вторых, он бы никогда не обнял бы меня, будь он трезвым. Но всё это было сейчас не так важно, потому что я истекала кровью и мне срочно нужны были лекарства.

— Да-да, Маковецкий. Я всё поняла, — сказала я, когда он отпустил меня, и я увидела его красивое и бледное лицо перед собой. — Мм, сейчас мы с тобой поговорим. Только дай мне минутку.

Артём медленно скользнул взглядом по моему лицу, затем с подозрением прищурил глаза и дотронулся рукой до моей скулы.

— У тебя кровь на лице, — тихим голосом сказал он.

Я, было, дала дёру, но он схватил меня за запястья и с секундным ужасом уставился на мои руки. Они были все в крови. Маковецкий тут же сделал шаг назад и в ужасе уставился на мою одежду.

— Что за чертовщина? — спросил Артём. — Ты вся в крови, Орлова…

— Да, идиот, я истекаю кровью из-за того, что у меня хватило мозгов поваляться в осколках на полу, — отрезала я. — И если я сейчас же не обработаю рану, завтра ты пойдёшь до Москвы один.

Я вырвала свои запястья из хватки Маковецкого, и поспешила к лестнице.

— Стой, стой!.. — бросил Артём, опережая меня и бегом спускаясь по лестнице. — Я помогу.

— Слушай, я сама разберусь, — раздражённо ответила я, когда он вернулся с аптечкой, схватил меня за запястье и повёл обратно в комнату.

Ну, всё. Напился, а теперь начинается театр.

— Так, раздевайся, — хладнокровно сказал Артём, сложив руки на груди, перед этим усадив меня на кровать.

— Что? — опешила я.

— В смысле майку приподними, я сделаю тебе перевязку, — без всякого намёка на юмор, сказал Артём, доставая бинт и мазь из аптечки.

У меня не было времени спорить. Пришлось довериться ему. Однако пока Артём помогал мне остановить кровь и обработать рану, от него не последовало никакого намёка на интерес ко мне. Что меня вообще-то не удивляло. Чего ему я, когда у него толпы грудастых и длинноногих поклонниц.

— Всё. До завтра точно заживёт, если ты не будешь прыгать через голову и слишком активно махать руками, — сказал Артём, собирая лекарства в маленький чемоданчик и присаживаясь на кровать рядом со мной.

— Да уж, — буркнула я. — Надеюсь. В любом случае, спасибо. Кстати, Маковецкий, у меня к тебе вопрос.

— Я на всё согласен, — пожав плечами, ответил Артём. — Если это включает в твою просьбу кожаную плеть и наручники.

Я не сдержала улыбки.

— Нет, боюсь, что с этим не ко мне.

— Очень жаль, — с наигранной грустью вздохнул Артём. Он сложил руки на груди и прикрыл глаза. — Так что тебе надо?

— Будь добр, покорми утром собаку, — ответила я, отворачиваясь и начиная тихонько смеяться.

Артём в недоумении уставился на меня.

— Ты совсем ненормальная, Орлова? — возмущенно спросил он. — Если ты будешь так откармливать свою псину, он скоро и тебя сожрет.

— Нет, я серьёзно, — сказала я, глядя на Артёма.

Тот улыбнулся, затем схватил меня за локоть и притянул к себе.

— Я знаю, — сказал он, затем коснулся губами моей скулы.

Я смущённо посмотрела на него, не улыбаясь и не моргая, распахнув глаза и думая о том, что такая близость не просто непривычна для меня, она просто мне не знакома. И с одной стороны всё это было очень волнительно, с другой — мне хотелось бы оказаться одной где-нибудь в далеком уголке этого дома.

Я начала понимать, что Маковецкий уже слишком пьяный, чтобы понимать, что он делает. Знаем мы таких, видели. Нет-нет-нет.

— Артём, — отодвигаясь в сторону, сказала я.

Слава Богу, больше ничего не произошло. Маковецкий так же быстро отстранился от меня, как и коснулся. Так, будто бы ничего и не было.

— Тебе надо поспать, — сказал он серьёзно. — Завтра мы рано выдвигаемся.

— Да, хорошо, — ответила я, не глядя на него. — Спокойной ночи.

Маковецкий ушёл, и я легла в кровать, с трепетом вспоминая последние мгновения этого долгого дня.

* * *

Огонь потрескивал, догорая в камине, сжигая оставшиеся сухие ветки. Гостиная старого дома рыжела в отблесках скачущего пламени, что причудливыми тенями отражалось на стенах.

Артём молчал, прикрыв воспалённые от пыли и усталости глаза. Денёк выдался не из лёгких, давно ему так не везло на приключения. И как долго тянется время, как долго длится эта ночь. Шёл четвёртый час утра, а до четырёх Артёму точно не удастся прилечь.

Маковецкий чиркнул зажигалкой и прикурил сигарету.

Маша уже давным-давно спала. Маша… Мария Орлова. Артём саркастически ухмыльнулся. Надо же. Дочь Алексея Орлова, одного из заклятых врагов его отца, оказалась его клиенткой. Артём удивленно покачал головой, прикрыв глаза. И такое бывает.

Парень с трудом подавил ярость и тупую боль от одной лишь мысли об Орлове, Соболеве и остальных из шайки, заседающей в Куполе. Орлов. Тот самый гений Орлов, который много лет корпел над тем, что по сей день мечтает добыть не одна сотня людей. И вот теперь он, Артём, ведёт дочурку этого псевдоучёного в столицу. Артём сжал кулак. Был бы он других правил, то сейчас же без труда поднялся бы на второй этаж и перерезал ей горло. Это бы стало хорошим уроком ему за то…за всё. И Соболеву тоже.

Но нет. Артём подавил клокочущую ярость и выдохнул едкий сигаретный дым. Он так никогда не сделает. Он не такой, как они.

А Маша… Маша не представляла собой ничего особенного. Недотрога, к тому же с характером. Артём нахмурился. Хотя, признаться, его удивила её явная неподатливость на его обаяние. Нет, в этом действительно было нечто странное.

Артём подумал, что никогда ещё женщины не обделяли своим вниманием, даже наоборот, очень часто докучали ему. И за свою жизнь он повидал по-настоящему красивых женщин: таких за которыми мужчины гнались как за последней бутылкой с чистой водой.

Орлова к таким не относилась, но она как-то и не стремилась к мужскому вниманию. Скорее, она даже его избегала, что немного удивляло.

Хм, девчонка сразу показалось Артёму странной. Ясное дело, что на пустошных она была не похожа, раз вышла из «Адвеги». Но раз у неё папочка такой интеллигент, то понятно, что даже дело не в этом бункере-гадюшнике.

Удивительно, что она продержалась в «Адвеге» столько лет, под гнётом Сухонина. Но теперь-то это всё не так важно. Девчонка не отличалась суперспособностями, но и идиоткой не была. Мало, что умела на поле боя, что неудивительно, но воспитание за ней чувствовалось.

Она была такой же мягкотелой, как и её отец, что было неудивительно. Кого же она ищет в Москве? Артём задумчиво посмотрел на тлеющий огонёк сигареты. Не Крэйна ли?…

Артём вздохнул и закрыл лицо руками. Девчонка быстро выдала о себе достаточно информации, чтобы он теперь знал, с кем имеет дело. С ним такое не прошло бы. Ему вообще было опасно рассказывать о себе что-либо.

Артём Маковецкий — вот вся доступная о нём информация.

Человек, отказавшийся от всего несколько месяцев назад. Отказавшийся от тех идеалов, что боготворил его отец. Отказавшийся от денег, славы, женщин, внимания.

Да, он отказался от всего, получив взамен лишь напоминание, в прямом смысле выжженное на лбу. Артём закрыл глаза. Он дотронулся кончиками пальцев до грубой ткани своей повязки, подхватил её и потянул вниз. Лба коснулся мягкий воздух, ожог сразу же кольнуло болью. Артём сжал губы и провёл рукой по кривым выжженным буквам на коже.

«Это твоё настоящее имя. И кем бы ты себя не называл, теперь оно останется с тобой навсегда».

Эти слова сказанные холодным, как сталь голосом его отца, так неожиданно мелькнули в голове, что он почти вздрогнул. Он буквально снова почувствовал ту страшную боль, что терзала его в тот момент, когда отец выжигал буквы его собственного имени у него на лбу.

Артём снова одел повязку. Нельзя думать и нельзя вспоминать. Кинув взгляд на стол, Маковецкий подумал, что хотел бы уговорить бутылку до конца, но завтра надо было вставать в жуткую рань, поэтому рисковать не хотелось. Хотя…

Прикрыв глаза, парень поднялся с кресла, которое плаксиво скрипнуло от этого движения, затем ногой притушил огонь в камине подошёл к окну. Тьма в комнате теперь рассеивалась только тлеющими угольками, переливающимися в чёрных кусках золы.

Маковецкий замер возле окна и внимательно оглядел ночую пустошь сквозь щёлку между трухлявыми досками. Где-то вдали горели огни какого-то маленького лагеря. Может быть, мародеров или бандитов, может быть, путешественников или караванщиков. А может быть, это был один из лагерей тех, от кого он сбежал.

Артём вернулся к камину, подхватил со стола недопитую бутылку с портвейном, откупорил её и сделал несколько больших глотков. Обжигающая жидкость заставила поморщиться, Маковецкий подошёл к комоду, где стояли фотографии. Одна из них лежала лицом вниз. Та самая, которую сегодня рассматривала Маша.

Артём вспомнил тот момент, когда они только-только пришли в дом. Он проверил второй этаж, осмотрел все комнаты, затем спустился по скрипящей лестнице вниз и увидел Машу, рассматривающую снимок в рамке и с трудом сдерживающую слёзы.

Артём не знал, кто там был изображен. Он никогда не смотрел на сохранившиеся фотографии и портреты людей, умерших в довоенное или военное время. Он их всех запоминал. Все лица, все улыбки, все взгляды. Голова это выдерживала с трудом, чуть ли не раскалываясь на части серыми вечерами и такими вот тёмными ночами. Образы счастливых людей, веселящихся, живущих, любящих друг друга застывали в памяти и не исчезали из неё. Они мучили его по ночам, лишь исчезая под плотным туманом алкогольного опьянения, смешанным с горьким вкусом никотина.

Артём бросил окурок на пол и, чувствуя головокружение, от которого дымка перед глазами плавила все резкие очертания в гладкие формы, лёг на кровать, закрывая глаза и в изнеможении, засыпая.

* * *

Семь утра. Я с жадность глотала воду из бутылки, заливая ей сухость в горле. В голове шумело, кости ломило, волосы ещё не высохли после быстрой помывки в ванной старого дома в Ямуге.

Я очнулась сегодня с утра от своеобразной побудки Маковецкого, который сначала растолкал меня, а когда я отправила его куда подальше, просто вылил на меня остывший чай из своей чашки, приговаривая, что он отчаянно бодрит по утрам. Хорошо, что ещё не догадался кипятком меня ошпарить.

Заметив, что Артём сегодня с утра был чрезвычайно бледный и какой-то помятый, я сразу поняла, что он пробухал весь свой караул. Удивительно, как он вообще проснулся раньше меня.

И вот теперь мы, покинув Ямугу, шли в сторону Клина. Маковецкий по-прежнему продолжал мне назидательно рассказывать о пустошах и пустошных опасностях, теперь он ещё и не упускал возможности съязвить что-нибудь по поводу «зажравшихся жителей Купола».

Я, тем не менее, старалась не обращать внимания на его выходки и комментарии. Мои попытки вытянуть из него информацию о том, кто он и почему его так колышет Купол, так и не увенчались успехом.

От Ямуги до Клина мы по-прежнему плелись по автомобильной трассе Е105, только теперь рядом с нами, радостно виляя хвостом, бежал Рекс. Бесконечный лес сменялся наполовину или полностью высохшими озерами, выжженными солнцем полями, заросшими высокой травой, и размытыми дорогами, что вели к остаткам поселений. Через несколько часов пути, взгляду всё чаще стали попадаться пятиэтажки возле обочины, заасфальтированные улицы и автобусные остановки. Мы прошли мимо свёрнутой таблички с надписью Клин, и продолжили свой путь. Уже в полупустом городе, мы встретили на своем пути караванщиков, развернувших лагерь прямо на обочине трассы. Там же прохаживался вольный торговец, пытающийся объяснить хиленькому путешественнику важность отсутствия металлической крошки на дне походного чайника. Ещё я заметила на дороге каких-то рослых ребят в чёрной форме. Эти ребята держались чуть поодаль, заправляли свой старенький автомобиль «Нива» из грязной металлической канистры и громко смеялись.

Мы с Артёмом остановились возле караванщиков, так как нам надо было купить воды. Неудивительно, что наши запасы так быстро потратились после вчерашней попойки. Пока Маковецкий торговался с караванщиками, я нашла сухую палку, торчащую из канавки, и теперь кидала её Рексу. После чего начала повторять с ним команды, которым я его начала обучать ещё вчера.

— Ну чего там? — спросила я, услышав, что Артём возвращается. Я обернулась к нему и прищурила глаза на солнце. — Купил?

Маковецкий приподнял матерчатый мешок, показывая мне приобретенное им.

— Как видишь, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Чего это вы тут устроили?

— Учим команды, — сказала я, отдавая Рексу последний кусочек пресного печенья и отряхивая руки.

— Пойдём, нам пора, сказал Артём. — Москва к нам сама не прибежит.

Я поглядила Рекса, прошептав ему ласковые слова, взяла рюкзак и закинула его на плечи. Недалеко от нас какой-то мальчуган, один из жителей Клина, выбежал на дорогу и начал прохаживаться вокруг Нивы, глядя на неё огромными глазами. Через минуту его догнала худая женщина, чтобы натянуть ему на лицо респираторную маску.

— Эй, твоё? — неожиданно спросил меня Артём, когда я уже пошла вперёд. Я обернулась и увидела, как Маковецкий с напускным интересом перелистывает страницы моей книги. — И зачем это тебе это чтиво? Ты в курсе, что попытки создать самодельную взрывчатку бывают очень печальными?

— Отдай сию секунду, — прошипела я, направляясь к Маковецкому. Как это моя книга у него оказалась?

— Отдам, если скажешь, зачем ты носишь с собой книгу о взрывчатке. Да ещё и с подробной инструкцией о том, как её делать.

Я не успела выхватить книгу, так как Артём поднял руку вверх.

— Тебе-то какая разница? — разозлилась я. — Отда!

Маковецкий просто пожал плечами и выкинул пособие себе за спину.

Я опешила от такой наглости.

— Ты охамел?! — возмутилась я, собираясь двинуть ему в живот, однако этому не удалось свершиться, так как Артём тут же перехватил мои руки. — Это же подарок Рожкова! Прекрасная книга!

— Да что ты? — всё так же холодно спросил Артём, щуря свои глаза. — А я уж подумал, ты по ней решила гранаты самодельные клепать.

Я застыла с выражением ярости и смущения на лице. Артём, всё ещё удерживая меня за запястья, смотрел мне прямо в глаза, явно веселясь. Эта немая сцена длилась ещё несколько секунд до тех пор, пока нас не отвлекли.

— Эй, ребята, ваше добро? — спросил кто-то позади нас.

Маковецкий лениво обернулся, выпуская мои запястья из рук и глядя на незнакомца, подошедшего к нам.

Я с любопытством выглянула из-за спины Артёма. Это был один из ребят, что крутились возле «Нивы». Он был одет в чёрную кожаную куртку и темные вельветовые брюки. Парень был в солнечных очках и с черным платком на лице. Его темно-русые волосы были взъерошены из-за ветра.

— Да, это моё, — быстро ответила я, подойдя к незнакомцу и забирая книгу. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — чуть склоняя голову, заинтересованно произнес незнакомец. — Могу ли я задать Вам один вопрос, милая леди?

Я не успела ничего ответить. К нам подошёл Маковецкий.

— Я не понял, у тебя какие-то проблемы?

Я глянула на красивый профиль Маковецкого, и почувствовала себя неловко. Я уже поняла, что если за день Артём не нагрубит кому-нибудь, то этот его день пройдёт зря.

— Ни в коем случае, — спокойно ответил незнакомец.

Бросив быстрый взгляд в сторону парней из компании, что крутилась у автомобиля, я заметила, что один из них, высокий, с бритой головой уже играет с весело скачущим вокруг него Рексом.

— Я ненароком услышал, что вы держите путь в столицу, — сказал молодой человек, едва касаясь душки своих очков и поправляя их. — Можем подбросить.

— С чего бы это вы стали нас подвозить «за так»? — холодно спросил Артём.

Парень развёл руками.

— Кто сказал, что «за так»? — хмыкнул он. — За жетоны, чай не на грязи тачка ездит.

Маковецкий пристально посмотрел в сторону «Нивы», я молча стояла рядом, кусая губы и размышляя, стоит ли вообще доверять этим ребятам. Выглядели они прилично, сразу видно, что из столицы. Но кто они такие и можно ли с ними куда-то ехать, это ещё вопрос.

— За сколько? — спросил Артём, постукивая пальцами по пистолету в кобуре.

— Две сотни до Речного вокзала, — быстро отреагировал парень.

Артём отрицательно качнул головой.

— За две сотни только до Белорусского.

Незнакомец замолчал, видимо, обдумывая, стоит ли игра свеч. Маковецкий взглянул на меня.

— Ну что? — спросил он тихо. — Поедем? Тебе решать. Платим пополам, раз уж моя работа срежется.

Я кивнула. В конце концов, кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Мне надо было оказаться в Москве как можно скорее.

— Шеврон, ты там скоро? — гаркнул наконец один из ребят. — Время — жетоны, надо выдвигаться.

Парень поднял руку, ничего не ответив товарищу. Затем кивнул, глядя на нас.

— Так и быть, — сказал он. — До Белорусского так до Белорусского. Идёмте.

Шеврон, как назвали его друзья, двинулся к машине, веля парням заводить мотор. Я заметила, что вокруг Нивы уже собралась толпа клинских ребятишек — щупленьких и бледных, одетых в штопанные шташки и старые кофточки.

Обескоенные мамаши стояли неподалёку, ближе к караванщикам, закупая добро и одновременно приглядывая за детьми.

Маковецкий подхватил рюкзак, я позвала Рекса, и мы направились к джипу.

В просаленном салоне старенькой «Нивы» пахло сигаретным дымом и дешевым бензином. Из-за наваленных сумок и рюкзаков места было довольно мало. Но в тесноте, да не в обиде, мы всё же ехали на машине, а значит, до Москвы мы доберёмся уже сегодня.

Очки и маски мы с Артёмом сняли, и я теперь сидела на заднем сидении и смотрела через грязное стекло на мелькающие просторы высохших полей и дремучих болезненных лесов.

— Скажите-ка, милая леди, — обратился ко мне Шеврон. — Могу ли я узнать Ваше имя?

Я посмотрела на парня. Он сидел на месте рядом с водителем, повернувшись ко мне. Он, как и мы, снял повязку и очки, и теперь я могла видеть его лицо. У него были маленькие глаза и очень наглый взгляд. Кривой шрам расчертил почти всё его лицо.

— Маша, — ответила я, вежливо улыбаясь.

— Очень приятно, Мария, — подмигнул мне Шеврон, полуулыбаясь. — Максим Андреевич.

Я кивнула ему, и снова отвернулась к окну, кусая губы и чувствая себя не в своей тарелке. Шеврон, однако, не имел желания от меня быстро отставать.

— Простите, что досаждаю Вам, Мария, — снова завёл свою песню Максим Андреевич. — Но раз Вы едете в Москву, то я бы хотел пригласить Вас зайти в наш клуб на Красной площади. Если Вы, конечно, будете в тех местах.

Маковецкий зашевелился. Я кинула на него взгляд, и только сейчас заметила, каким ледяным взглядом он прожигает Шеврона, который тем не менее даже не смотрел в его сторону.

— Вы знаете, — усмехнулась я, вспоминая Майорана. — Я не очень люблю клубы. Но если вдруг буду проходить мимо, то обязательно зайду.

Пристально глядя на меня, Шеврон нагло улыбнулся.

— Всегда рады таким красавицам, — сказал он, снова подмигнув мне. — Клуб «Кириофф», прямо за ГУМом.

Шеврон отвернулся. И я с облегчением выдохнула. Слава Богу, отстал. Посмотрев на Артёма, я заметила, что он ехидно улыбается, глядя в окно. Едва заметно для кого-либо, он поднял большой палец вверх, мол, молодец.

Я улыбнулась и снова повернулась к окну, стараясь не обращать внимания на храп бритоголового мужика, который сидел между мной и Артёмом.

* * *

Большую часть пути до Москвы я усиленно боролась со сном, так как спать среди незнакомых типов мне не очень хотелось. Мы въехали в столицу, когда время уже близилось к вечеру. Я поняла, что мы приближаемся к городу, когда желто-рыжие травяные поля, бугристые холмы и бесконечные леса вдруг стали сменяться всё большим количеством заброшенных АЗС и старых зданий.

Москва была разбита войной лишь наполовину. Во время войны столицу удалось защитить настолько, насколько успешно это могло вообще произойти. Апофеозом этого успеха стало то, что по большей части удалось сохранить центр столицы.

Мы въехали в город, и сон мгновенно пропал. Я уставилась в окно, во все глаза глядя на окраины Москвы. Трасса вдруг начала обрастать ответвлениями, полуразрушенными развязками и обвалившимися мостами. Среди малоэтажных построек, магазинов и АЗС вдруг начали вырастать бетонные и стеклянные высотные дома — пустые и страшные, печальные и ветхие.

Москва была огромным городом, настоящим мегаполисом. Сейчас она была завалена грудами бетона, кирпича, исчерчена трещинами огромных рытвин и гигантскими ямами от снарядов, но это не умаляло её статности.

— Добро пожаловать в столицу. — Улыбнулся мне Шеврон, он повернулся к Маковецкому. — Готовьте жетоны, братцы.

Артём ничего не сказал, но по его взгляду итак было всё понятно. Рекс, всю дорогу лежащий у меня в ногах, вскочил и поставил лапы мне на колени. Я погладила пса, улыбнувшись.

Возможно, совсем скоро я встречусь с Крэйном. В животе вдруг что-то сжалось, и сердце забилось сильнее. Осталось ведь совсем немного. Может быть, завтра или послезавтра я уже увижу отца. Я закрыла глаза. Скорее бы уж, скорее.

До Белорусского вокзала мы добрались довольно быстро. Почти всю дорогу, пока мы ехали по шоссе, Шеврон ругал стоящих на Волоколамке торгашей и караванщиков, мешающих проехать машине. Пока мы пересекали столицу, я видела, что многие районы города стали словно бы отдельными городами. Некоторые из них были победнее и даже не охранялись, у других даже были выстроены стены у аванпостов.

Через полчаса мы уже были на Белорусском вокзале.

Я вылезла из машины и теперь разглядывала уходящие ввысь знания с трещинами и выбоинами на углах. Я смотрела на высокие крыши, видела, как серые стены высоток почти касаются друг друга. Как строгие здания превращаются в необычные: с разбитыми арками и узорами, или построенные из стекла. Здесь были и красивейшие здания-поместья давних лет. Они были невысокими, всего в несколько этажей, с вытянутыми окнами, украшенные изысканной лепниной.

Несколько минут я потрясенно рассматривала впечатляющее здание Белорусского вокзала. Здание было светло-зелёного цвета, украшенное белыми вставками и узорами возле дверей и огромных, разбитых окон. Башенки вокзала утыкались острыми шпилями в небо, старые вокзальные часы у деревянных, местами заколоченных дверей, уже давным-давно остановились.

Площадь у Белорусского вокзала была забросана автомобилями, обломками фонарей и другим мусором. Весь асфальт потрескался, кое-где был вырван из земли и разломлен на куски.

У меня над ухом что-то звякнуло. Я обернулась. Маковецкий кинул Шеврону мешочек с жетонами, и тот его ловко поймал. Он шуточно отдал Артёму честь и посмотрел на меня.

— Бывай, детка, — улыбнулся мне Шеврон. — Почаще улыбайся.

Они уехали, визжа колёсами по старому асфальту. Маковецкий некоторое время провожал их взглядом.

— Да, — протянул Артём. — Времена временами, а козлов в Москве меньше не становится.

— Ужасный тип, — с улыбкой добавила я. — Но если бы не они, мы бы ещё долго шли до сюда.

— Подождали бы часок и поймали бы попутку получше, — сказал Артём. — Но раз уж они согласились добросить до Белорусского, отказывать им смысла не было.

— Ну и что теперь? — спросила я у Артёма.

Маковецкий указал на большие деревянные двери под полуразрушенной аркой. Я уставилась на великолепные золотые узоры над дверьми, в центре которых была буква М.

— Теперь в подземку и до Тетральной пёхать, — буркнул Маковецкий, заходя за колонну, укрываясь от пыльного ветра, что сдувал нас на открытой местности. — Но для начала перекур.

Артём снял шлем и достал из кармана пачку сигарет. Он молча курил, хмуро оглядывая серые городские развалины, а я всё смотрела на него и думала, что он очень красивый.

У него правда был жуткий характер, но, кажется, девушки только и мечтают о таких самодовольных эгоистах. А я?…

Нет, Маковецкий, конечно, был потрясающим. Он был очень обаятельным, невероятно притягательным. И я даже, признаться, впервые в жизни не чувствовала неприязни от того, что мужчина обращал на меня внимания. Но до конца изморозь моего отчуждения к мужскому вниманию даже с ним так и не уходила.

Я закрыла глаза, вспоминая то, что я приказала себе не вспоминать ни при каких условиях. Но было уже поздно. Я опустила голову. Дыхание перехватило, и сердце забилось сильнее.

Надо было отвлечься и успокоиться, поэтому я облокотилась на колонну и прикрыла глаза.

— Орлова, тебе плохо? — бросая окурок, напряженно спросил Маковецкий.

Я кивнула. Он скинул рюкзак и достал бутылку воды, затем протянул её мне. Сделав несколько глотков воды, я несколько раз глубоко вздохнула и успокоилась. Не время. Сейчас не время. Вообще не время вспоминать об этом.

Я ещё выпила воды, растерянно наблюдая за тем, как холодный ветер гоняет обрывки листовок, пыль и пожухлые листья по улицам. Я посмотрела на бледно-голубое небо, последила за тем, как блики солнца скачут по осколкам стекол в высотках.

— Нам надо идти, — сказала я, закрывая бутылку воды и отдавая её Артёму.

Он как-то странно смотрел на меня, слишком пристально, чуть прищурив глаза. С подозрением. Он пытался понять, что не так. Но нет, Маковецкий, твоей проницательности не хватит на это. Ты не поймёшь.

Мы зашли на станцию и оказались в прихожей, отделанной желтой плиткой, уже порядком потемневшей и местами разбитой. Артём прошёл вперед, мимо касс. В одной из них стекло было выбито, и кассовый аппарат валялся на полу рядом с автоматами по продаже билетов.

Я поёжилась, оглядываясь в метро. На посеревшем от пыли потолке расползлись грязные разводы и пятна копоти. Воздух был наполнен пылью. Мы обошли торчащие металлические прутья и обломки мебели, и приблизились к длинным лестницам эскалаторов, уходящих вниз.

У эскалаторов с мятыми, грязными ступенями и разбитыми лампами у изорванных резиновых поручней уже было сложно что-либо разглядеть, так как сюда попадало мало света. Внизу темнота сгущалась, и невозможно было увидеть, куда уходит лестница и что ждало нас там, внизу.

Это было настолько жуткое зрелище, что я с трудом подавила дрожь. Внутри холодком заскрёблось неприятное ощущение страха. Маковецкий хмуро смотрел вниз, никакого страха в его глазах я не заметила, только задумчивость.

— Почему бы нам не пройти по верху? — спросила я у Артёма, стараясь не выдывать своей неуверенности.

Маковецкий помолчал немного.

— Потому что половина Москвы разбомблена и непроходима, — отрезал он. — К центру не подобраться по дорогам сверху. Во время войны Красную площадь и практически весь исторический центр Москвы удалось спасти только благодаря противоракетной обороне. Но то, что было направлено не в центр, разбило подступы к нему. Поэтому собери волю в кулак, и полезай вниз за мной, и смотри не сломай шею. Тут как по скалам лазать в одних трусах…

Я покривила ртом, глядя на то, как Маковецкий приближается к более менее целому эскалатору и начинает спускаться. Оставаться здесь одной мне совсем не хотелось, поэтому я поспешила за ним.

Наше путешествие к станции оказалось весьма долгим и тяжелым. Я думала, что если мы всё же добрёмся до станции, то Артём меня убьёт из-за того, что ему пришлось практически весь путь тащить на себе запуганного Рекса.

Преодолев половину пути, мы обнаружили, что дальше ступени эскалатора напрочь разворочены — половина из них обвалилась вниз, вторая половина держалась на честном слове.

Артём освещал эскалатор фонариком. У меня фонарика не было, поэтому я двигалась вниз только после того, как Маковецкий уже преодолевал часть пути и имел возможность подсветить мне путь для моего мучительного спуска. Иногда приходилось держаться за обломки ламп или вывернутую резину поручней, обвязанную вокруг торчащих металлических палок.

Спустившись на станцию, я закашлялась от пыли, ударившей мне в лицо. Глаза и нос чесались, а в горле першило, но уже через минуту я пришла в себя. Маковецкий стоял чуть поодаль, и осматривал станцию, освещая её фонариком. Недалеко вертелся Рекс, обнюхивая углы и прислушиваясь к каждому шороху.

Грязный пол был завален стеклом, мусором и много чем ещё. Я рассматривала остатки пыльного, потемневшего, но по-прежнему прекрасного потолка с лепниной и цветным панно с символикой СССР. Лепнина так же украшала разбитые бра и арки. Мы медленно шли по станции, и я завороженно глядела на полуразвалившиеся вагоны метро на путях слева от нас. Синий вагон с разбитыми окнами и развороченными дверьми был отчасти засыпан обвалившимся потолком.

— Это кольцевая, — сказал Артём, когда мы дошли до середины станции. — На радиальной вход завален. Нам надо отсюда попасть в тоннель на Замоскворецкой ветке и оттуда уже по прямой идти до Театральной.

Мы поднялись по лестнице на переход и стали осторожно пробираться между отколытыми кусками гранита и кусками толстых проводов.

Выйдя на Белорусскую радиальную, ещё более заваленную мусором и обломками, чем кольцевую, мы с Маковецким сразу нырнули в тоннель.

Я старалась не отставать от Артёма ни на шаг. Мы брели вдоль ржавых рельсов, засыпанных осколками, старыми досками и землёй. Я следила взглядом за Рексом, напряженно всматривающимся в темноту. Уже через секунду, я услышала какой-то визг и легкий топот.

— Берегись! — крикнул мне Маковецкий, отталкивая меня в сторону.

Рекс бросился вперёд, и я услышала рычание и лай, снова сменившийся писком и громкими выстрелами. Моё сердце билось в груди с ужасающей силой, я думала, что случилось что-то ужасное, и нам теперь конец. Я никак не могла разглядеть, куда делся Маковецкий. Рекса тоже видно не было.

В ужасе я замерла возле гнутого металлического ящика, и уже ожидала худшего. Свет фонарика мелькнул где-то около меня, потом из темноты вышел Маковецкий, отряхиваясь и посмотривая на испачканную в крови руку.

— Чёртовы крысы, — ругался Артём, снимая рюкзак и кидая его на землю. — Откормили их аксианцы, вот и результат…

Я тихонько свистнула, через секунду увидела Рекса, торопливо бегущего ко мне. Я облегченно выдохнула. Слава Богу, все живы.

Маковецкий, приподняв брось, проследил, как пёс прибежал ко мне и улегся у ног.

— Уже натаскала? — спросил Артём хмуро. — Быстро.

Я пожала плечами, затем указала головой в сторону наёмника.

— Крыса укусила?

Маковецкий отрицательно качнул головой, доставая из рюкзака аптечку. Я смотрела на то, как он перевязывает рану и думала о том, что хорошо бы ему помочь. Но, честно говоря, я как-то не решалась предложить ему свою помощь.

Через пять минут мы продолжили свой путь. Потирая шею грязными пальцами, я прислушивалась к каждому шороху. Дышать было нечем, помимо вони, лёгкие заполняла режущая пыль.

Ветер завывал в тоннеле, в далёких уголках станций и за дверями служебных помещений.

Грязные провода змеями тянулись друг над другом, ныряли в ниши и за сетки, затем терялись из вида. Где-то я даже усмотрела несколько надписей со стертыми буквами то ли с номерами тоннелей или направлений, то ли ещё чего-то означающих.

Мы вышли на Маяковскую, и я вздохнула с облегчением — так хорошо было снова оказать в более просторном зале. Прозрачная туманная дымка витала рваными кусками над полом, засыпанным листовками и газетами.

Артём медленно и очень тихо шёл впереди меня, я держалась за ним, оглядываясь в этих низких давящих помещениях, стараясь не хрустеть гадким мусором и не пинать бесконечные куски железяк под ногами.

Мы шли до тех пор, пока мы оба не услышали какой-то странный звук не так далеко от нас. Кажется, на станции кто-то был.

— Подожди меня здесь, — строго сказал Артём, поворачиваясь ко мне. — Я проверю, что там.

Дрожа от страха, я кивнула. Артём ушел, а я прислонилась к сырой стене, местами заросшей плесенью. Рекс улегся возле рельса, на котором словно плавали отблески далёкого света. Ну и кто там может быть?

Я услышала шорох и вздрогнула. Рекс вскинул голову, напряженно вслушиваясь в посторонний звук. Значит, мне не показалось. Я чётко слышала шаги. Отпрянув от стены, я посмотрела влево, на гору наваленного бетона и мусора. Может быть, Маковецкий возвращается обратно?

Я схватилась за пистолет и вытащила его в тот момент, когда из-за сваленного мусора вывернули три подозрительных на вид типа с оружием в руках. Неплохим оружием, между прочим. Один из них, тот, что был самым мелким, держал в руках фонарь, что позволило мне разглядеть их. Второй высокий долговязый парень жевал травинку и с подозрением всматривался в моё лицо. Третий шёл в середине. Сразу видно, что он у них был главным. Это был надменный, даже чем-то симпатичный внешне парень с неаккуратно отросшими волосами и цепким взглядом. Он хмурил брови и внимательно приглядывался ко мне.

Все эти три типа были одеты одинаково: в крепкую броню из металла, выкрашенного в черный цвет. У всех троих на шее болталась какая-то цепь. Сами парни были практически полностью обёрнуты в оружие: у них были и пистолеты, и ножи и гранаты. Выглядели они весьма угрожающе. Я даже не решилась вскидывать пистолет. Сейчас это всё может плохо кончится. Где же леший Маковецкого носит?!

Я нервно прикусила губу. Парни всё ближе подходили ко мне, но стрелять или угрожать не спешили.

— Эй ты, сопля, — наглым тоном протянул тот парень, что шёл в середине. — А ну-ка стой на месте и не двигайся.

В руках у него был автомат. У меня, как и всегда в подобных ситуациях, в голове сразу начал сформировываться план побега, который можно было бы осуществить при удобном случае. К моему большому сожалению, я стояла на путях. Запрыгивать на платформу? Нет, могут догнать и прибить в первые же секунды. Вперёд не убежишь, только если им в лапы. Назад? Да, путь для отступления только один. Назад.

Можно, конечно, тянуть время и ждать, пока Маковецкий соизволит принести сюда свой зад, но это уже как получится. Я мельком бросила взгляд в сторону, шепнув Рексу, чтобы он сидел рядом. Внимательно прислушиваясь к каждому звуку, я замерла, ощущая томящийся внутри гадкий липкий страх. Сердце забилось как бешеное.

— Мотор, достань-ка контракт, а, — присматриваясь ко мне, сказал главный.

Пузатый коротышка поставил фонарь на пути и начал возиться в карманах своих кожаных брюк.

Главный подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки, и я поняла, что моя песенка будет спета, если Маковецкий не появится здесь в ближайшие минуты. Рекс зарычал, словно почувствовал угрозу, но я шикнула на него, и он как-то замялся. Я мельком посмотрела на цепь, поблескивающий на груди у главаря. Обычная начищенная цепочка. Кто эти типы? Не понимаю, чего они вообще хотят от меня?

— Ну чего ты там копаешься, жиробас? — рявкнул главарь, на мгновение оборачиваясь. — Где контракт?

Коротышка наконец достал из кармана мятую бумагу и передал его главарю. Тот раздражённо вырвал листок из его рук, развернул его и присмотрелся к написанному, затем аккуратно сложив, сунул листок себе в карман. Парень так гадко улыбнулся, что у меня мурашки по спине побежали.

— Эй, пацаны. Эта сопля, та самая Орлова из бункера, которую мы ищем, — хохотнул он. Он подмигнул мне. — Давно мы тебя здесь ждём, детка. Ты бы знала, сколько бабла мне за тебя обещали.

Я медленно опустила голову, глядя на поблескивающие рельсы. Всё. Вот и закончилось моё путешествие. Сейчас эта сволочь сделает из меня решето и вряд ли Маковецкий успеет прибежать сюда и помочь мне. Но кто мог заказать меня этим бугаям? Сухонин что ли?

Я искренне сомневалась в этом, но кто знает. Может быть, Майоран? Вот это уже больше было похоже на правду.

— Я не понимаю, что вам надо от меня, — сказала я хриплым голосом, решив попробовать потянуть время. — Я никому ничего не сделала…

Наёмники зашлись грубым смехом. Это дало мне возможность быстро оценить ситуацию и прикинуть, что делать в случае побега. Я пыталась понять, куда делся Артём, но его не было ни видно, ни слышно. У меня вдруг начали закрадываться подозрения, что Маковецкий мог исчезнуть не просто так.

От жутких предположений у меня глаза на лоб полезли. Я почувствовала, что начинаю дрожать. Я крепко сжала губы, понимая, что в любую секунду должна буду метнуться в сторону и отвлечь их как-то, чтобы рвануть в тоннель. Другого выхода нет. Если я скроюсь в тоннеле, то у меня будет шанс спастись.

— Не сделала она, как же… — отсмеявшись, грубо сказал тот, что был передо мной. — Ты думаешь, что крутые дяди быстро забывают свои обиды? Ты думаешь, что им всё равно на то, жив или нет тот, кто испоганил им все планы? Очень зря ты так думаешь. Таких пташек вроде тебя нужно в землю вкатывать раньше, чем у них крылышки отрастают, а то потом подрезать будет сложно.

Услышав эти слова от наёмников, я сразу вспомнила про Майорана и заварушку в Тверском, я вдруг подумала, что Маковецкий возвращается потому что его давно уже вырубили или загасили, пока я тут куковала. Вот так. Попробуй теперь вылези из этого болота, разведенного теми, кто с удовольствием ходит по костям обитателей этого мира.

Я прикрыла глаза и сжала пересохшие губы.

— Послушайте, давайте попробуем договориться, — еле слышно проговорила я, ощущая страшную сухость во рту и явную нехватку воздуха.

— Знаешь, — поднимая лицо, сказал парень, глядя на меня в упор. — Я вообще понять не могу, как такая козявка как ты умудрилась остаться живой на пустошах. Или тебя собака всё это время защищала? Ну, её мы пристрелим первой.

Я вздрогнула, услышав его слова, и это подтолкнуло меня к действиям. Не теряя больше ни секунды, я хлопнула рукой по бедру.

— Рекс! — крикнула я, бросаясь за сломанные куски бетона. Послышались выстрелы. Пригнув голову, я бежала вперёд, пока не нырнула под платформу. Я слышала, как взвизгнул Рекс, как начали ругаться мои преследователи.

Под платформой я оказалась рядом с какой-то старой бочкой. Наёмник обнаружил меня почти сразу, но не успел подойти ко мне. Раздался какой-то громкий звук, за которым последовал вскрик. Свет потух. Я забилась под платформу, стараясь не обращать внимания на запах гнили и мусора. Меня мучил ужас и страх за моего Рекса. Я больше не слышала его рычания и лая. Неужели они убили его?

Слёзы предательски щипали глаза, когда я быстро метнулась за бетонное ограждение сломанной платформы. Что-то оцарапало мне ногу: какая-то железяка или кривая арматура, торчащая из золы. Я едва не переломала себе все кости, споткнувшись и прокатившись по обломкам и доскам. Ободрав все руки, я метнулась к стене тоннеля. Нога жутко болела, я схватилась за неё, шипя от боли и рыдая. Я чувствовала, как кровь заливает мои руки, чувствовала жар и жуткую боль в ноге. Выстрелы гремели совсем рядом, над ухом. Пули врезались в бетон и землю. Они сейчас убьют меня. Всё пропало.

Я откинула голову на сырую стену. Страх буквально выбил из меня весь дух, и я онемела словно камень. В голове крутилась только одна мысль — это конец.

— Господи, прости меня, — взмолилась я.

Я зажмурила глаза, ожидая худшего. Мне казалось, что вот уже сейчас ко мне выбежит один из этих наёмников и убьёт меня. Каждая секунда казалась мне последней. И только лишь через три мучительных и страшных минуты я поняла, что что-то не так. Никто не шёл меня убивать, никто не искал меня и не звал. Крики наёмников и пальба слышались намного дальше от того, места, где я была.

Пот мешался со слезами, стекая с моего лица. Волосы влажными кончиками щекатали скулы. Я услышала тихое поскуливание. И приоткрыла глаза. Рекс, поджав лапу, вышел из-за кучи золы.

Какая-то сволочь отшибла ему лапу, теперь кровь хлестала из раны, окрашивая багрянцем светлую шерсть на ноге.

— У меня тоже с ногой проблема, дружок, — прошептала я.

Рекс подошёл ближе ко мне. Я нашла в себе силы снять рюкзак. Медленно и нерасторопно я скинула сначала одну лямку, потом другую.

Я уже давно отбросила оружие. Пистолет лежал рядом со мной. В руках у меня была аптечка.

— Совсем мало осталось, — сказала я, глядя на поникшего Рекса, улегшегося рядом со мной. Бедный пёс. — Ты подожди немного, дружочек…Сейчас…

Я обработала свою рану и боевые ранения моей собаки. Усталость скрутила меня изнутри. Как медленно шло время.

Мы сидели с Рексом на холодной земле тоннеля, ожидая худшего. Честно говоря, я уже и думать-то не могла о том, что происходит. Услышав странный присвист, я подняла голову и увидела Маковецкого. Удивление и радость перебили страх. Я ошарашено уставилась на парня. Его лицо было запачкано, подбородок разбит, а волосы растрёпаны. Он махнул мне рукой, бросил свою винтовку на землю рядом со мной и сел. Он отогнул куртку, и я увидела, что он ранен. Его толстовка и футболка были в крови.

Я дёрнулась, но Артём поднял руку в предупреждающем жесте.

— Я сам, — сказал он хриплым голосом.

Я с присвистом выдохнула, кивнула и снова откинула голову на стену.

— Где они?

— Сдохли, — словно бы выплюнул Маковецкий. Я приоткрыла рот, хватая воздух. Артём, шипя от боли и ругаясь, вытирал кровь, закладывая мазь под бинты. — Ну и дерьмо…Тьфу ты. Ты как, Орлова?

— Ничего, — сказала я. — Нормально.

Я дотянулась до рюкзака и достала оттуда бутылку воды. Несколько минут я просто молча сидела, глядя в темень станции и гладила Рекса.

— Кому-то ты сильно насолила, дурёха, — сказал мне Артём, закончив с обработкой ранений.

Он застегнул куртку и достал из кармана мятый листок бумаги, который кинул мне на колени. Я опустила глаза, дрожащими руками я взяла скомканный лист и развернула его. Это был тот самый контракт, с которым возился главарь банды.

Я приняла у Артёма фонарик, развернула мятую бумагу и прочитала написанное, одновременно ощущая ужас и какое-то холодное смирение с неизбежным.

«Имя девчонки Мария Орлова. Среднего роста, худощавого телосложения, волосы чёрные и короткие. Сейчас, скорее всего, направляется в Москву. Ищете её на подступах к Красной площади.

Я Вам заплачу за неё столько, сколько мы договорились. Если возьмёте её живой, то сумму удвою. С ней может быть кто-то, наёмник или сопровождающий. Она может передвигаться и с караванщиками. Убейте всех, кто вам помешает: расходы будут оплачены».

На листке была распечатана моя фотография, но сейчас от неё осталась лишь часть, поэтому я не могла понять, где именно она была сделана.

Я подняла взгляд на Маковецкого, смолившего рядом. Тот прожигал меня испытующим взглядом.

— Это Майоран…

— Нет, Орлова, — ответил Артём, чуть прищуривая глаза. — Это не Майоран. Он бы не стал тратить такие бабки на тебя. А потом я ему насолил больше твоего. — Артём указал пальцем на лист, который я держала. — Там бы скорее моя рожа засветилась, чем твоя, будь это Майоран. Это кто-то посерьёзнее…Кто-то, кто может позволить себе связаться с Ликвидаторами.

— Это были Ликвидаторы? — спросила я, не скрывая удивления. — Элитные наёмные убийцы?

— Типа элитные, — сказал Маковецкий, разминая плечи. — Там элитных только на половину наскрести, остальные больше выпендриваются. Вон…

Маковецкий кивнул головой в сторону, где произошла битва с Ликвидаторами.

Я, пребывая в смятении, задалась вопросом, кто мог всё это устроить.

— И кому это надо?

Артём как-то напряжённо замер, выдыхая дым. Затем пронзительно посмотрел на меня, чуть хмуря брови.

— Не знаю, Орлова, — сказал он как-то очень тихо. — Не знаю.

— Они теперь будут постоянно искать меня? — в отчаянии спросила я у Артёма, не в состоянии подавить слёзы. Маковецкий покривил ртом в сомнении.

— Может быть, и нет, — сказал он. — Может быть, и да. Но если и будут, то теперь не только тебя, но и меня.

Я почему-то почувствовала облегчение. И сразу же возненавидела себя за это. Я не желала Маковецкому ничего плохого, просто мне, видимо, не хотелось утопать в этом болоте одной. Я тяжело вздохнула.

— Надо идти, — наконец сказал Артём, выбрасывая окурок и поправляя рюкзак за спиной. — Немного осталось.

Я кивнула. О, как бы мне хотелось выпить хотя бы маленькую кружечку кофе, или чая. Но лучше кофе. И когда это я научилась мечтать о таких приятных мелочах в этих беспрерывных ужасах?

* * *

Мы прошли через станцию и побрели по тоннелю. Довольно долго мы шли в практически полной темноте, когда мне вдруг показалось, что я заметила рыжий свет полыхающего огня. Я схватила Рекса за загривок.

— Маковецкий…

Артём вскинул руку, останавливая меня, он достал из кармана куртки бинокль и посмотрел в него.

— Не волнуйся, — сказал он, спустя несколько секунд. — Это свои.

— Что значит свои?… — начала я, но не успела закончить.

— Стой! — гаркнул голос около нас. Я услышала, как передёргивается затвор и замерла, вытянувшись по струнке. — Кто идёт?

Послышались шаркающие шаги.

— Мы идём, — буркнул Артём. — Орлова и я с ней заодно. Ещё псина с нами, смотрите не пристрелите ненароком, а то мне эта принцесса голову потом оторвёт.

— Маковецкий, ты что ли? — спросил кто-то, явно улыбаясь. — Ну, извини, не признал. Давно тебя не было.

Через секунду я увидела, как к нам из-за поворота выходит мужчина с масляным фонарем в руках. Мужчина был в черной куртке с заплатками, в черных джинсах и кирзачах. На голове он носил синюю вязаную шапку.

Он щурил глаза, вглядываясь в наши лица.

— Что ли я. Давно не было, да. Сам понимаешь, всё дела да приключения на задницу, — усмехнулся Артём. — А ты, Кузнецов, всё бухаешь? Чего бледный такой?

— Побухаешь тут, — широко улыбнулся мужчина, показывая свои желтые полугнилые зубы. — Сплошные дежурства да караулы, хоть стой хоть падай.

Кузнецов осторожно поставил лампу на старую табуретку, и убрал винтовку за спину.

— Ну, на держуствах всё же лучше стоять, чем падать, — улыбнулся Маковецкий. — Чего это у вас караулы к Маяковке подбираются? Расширяетесь?

Кузнецов потянулся, раскинув руки в стороны. Затем бодро поёжился и махнул широкой ладонью.

— Да ещё чего, — сказал мужчина. — Куда уж расти-то. Вырасти, так из Кремля нудеть начнут чего-нибудь, не знаешь их что ли. Чего-то сброд тут всякий зачастил шляться, вот и понаставили аванпостов. — Кузнецов ухмыльнулся, затем перевёл взгляд на меня. — А это кто? Куда девчонку ведёшь?

— Клиентка, Вань, — кинув на меня взгляд и язвительно ухмыльнувшись, сказал Маковецкий. — На Охотный веду.

— Всё вам на Охотный-то, а, — подмигнув мне, сказал Кузнецов. Затем повернулся к Маковецкому. — Ну, веди. Но, Тёмыч, извини. Правила есть правила…

Артём пожал плечами. Я с подозрением переводила взгляд с Маковецкого на этого Кузнецова, который всё ближе подходил ко мне. Ваня остановился и поманил пальцем.

— Руки вытяни, детка, — сказал он уже серьёзным голосом. — А то у меня тут всё под отчёт.

Я мгновенно вспомнила Часового и проверку, которую прошла перед тем, как зайти в Тверской. И снова то же самое. Я вытянула руки перед собой, уныло поглядев на свои испачканные в грязи ногти, выглядывающие из серых перчаток без пальцев.

Маковецкий бросил быстрый взгляд на мои руки, но почти сразу отвернулся. Кузнецов хлопнул мне по ладоням.

— Отлично, — сказал он, доставая из кармана что-то похожее на рацию. — Можете проходить. И давайте побыстрее чешите до следующего поста, а то у меня смена сейчас.

— Уже идём, — отдав честь, сказал Артём. Он махнул мне, призывая следовать за ним, — Пошевеливайся, Орлова. Аксиан ждёт.

— Аксиан дрыхнет ещё, а не ждёт, — хохотнул Кузнецов, погладив подбежавшего к нему Рекса. — Слышь, Тём, а ты сегодня здесь ночуешь?

Маковецкий покривил ртом, затем пожал плечами.

— Пока не знаю, — сказал он.

— Ну, если сегодня здесь будешь, то заходи в бар Свёклы, пропустим по рюмашке…

— С удовольствием. — Улыбнулся Артём, затем развернулся и направился вперёд по тоннелю.

— Что это всё значит?

Я кинула взгляд на Маковецкого. Мы как раз проходили мимо разведенного на путях костра.

— Что именно? — спросил Артём.

— Ну, — я вытянула руки, пошевелила пальцами и снова опустила их. — Проверки эти странные. Часовой меня тоже проверял, мол, вытяни руки, иначе в город не пущу.

— Они смотрят, дрожат твои руки или нет, — всё так же глядя вперёд, ответил Маковецкий.

— Проверяют, не наркоманка ли я? — почесав затылок, спросила я. — Или что?

Артём сверкнул глазами в мою сторону.

— Проверяют они, Орлова, не ешь ли ты человечину часом, — закатив глаза, сказал Маковецкий. — У каннибалов-то руки дрожат похлеще, чем у любителей нюхачить.

— О, — обескураженно протянула я. — О…даже так.

Я почувствовала себя неприятно. Какая гадость. Надо же, а я ведь даже и догадывалась, в чём дело. Поёжившись, я потёрла свои пальцы. Бррр, крысы, психи, убийцы, каннибалы. Хуже обстановочки просто не придумаешь.

Мы шли с Артёмом по тоннелю минут пятнадцать до следующего поста. Там нас встретили ребята с уставшими глазами, что сидели у костра и покуривали папироски. Они с подозрением окинули нас взглядом, спросили что-то у Маковецкого и разрешили пройти дальше.

Дальше особо нам идти не пришлось. Уже совсем скоро в тоннелях начали появляться сколоченные из старых досок палатки торговцев. Возле них стояли телеги и масляные бочки. Пыльные коробки были навалены друг на друга, рядом лежали свёрнутые рулоны. На прилавках пылились узкие бутылки с каким-то пойлом, там же были разложены куски тканей, кожи и детали от различных технических приборов.

Ближе к Тверской запах машинного масла и плесени сменился на запах жареного мяса и костров. Здесь торговые прилавки были заставлены банками с сахаром и крупой, тарелками с зерном, мешками с картофелем и луком.

На деревянных палках по бокам от прилавков висели крючки с мясными тушами, шкурами и мехом. Там же покачивались связки из высушенных растений и листьев.

Мимо прилавков, гогоча и ругаясь, проходили мужики в ветхой одежде, толкая перед собой телеги с товаром. Здесь же ходили люди с авоськами и с интересом осматривались путешественники и местные жители.

Когда мы вышли из тоннеля к Тверской, я первые несколько минут, признаться честно, простояла с открытым ртом, наблюдая картину, что развернулась передо мной.

Аксиан. Такое название было дано подземному городу, который развернулся в самом центре Московского Метрополитена. Аксиан занимал несколько станций: Тверскую, Пушкинскую, Чеховскую, Театральную, Охотный ряд и Площадь Революции.

Город расширялся и уже занял часть тоннелей, идущих от этих станций. Там, в основном, были торговые точки для караванщиков, кочевников и мародёров.

Здесь на платформе, освещённой самодельными факелами, масляными лампами и разведёнными кострами, обитали постоянные жители города. Аксиан был больше Купола, и народ сюда приходил свободно, чтобы попытаться обустроиться и начать здесь жить. В Куполе стать постоянным жителем было не так просто: расширяться там было сложно, и копить людей в усадьбе тоже было проблематично. И многие приходящие в те места, селились не так далеко от Купола, в Звенигороде.

Мы с Маковецким перебрались с путей на платформу. На платформе Тверской были сделаны узкие улочки, заставленные лавочками, отгораживающими эти самые улицы от своеобразных помещений. Жилые помещения на станции были сколочены из досок, либо сделаны из сдвинутой мебели типа шкафов и сервантов. Входы были чаще всего зашторены рваными тканями ил шторками. По улочкам станции, где гуськом бродили люди, так же бегали дети, умудряясь играть в мяч. Дома стояли довольно плотно друг к другу. Места между ними были заставленны мешками с картошкой, начищенными тазами и сломанным вещами. Между домов тянулись веревки с чистым бельём. Частенько в этих свободных уголках между соседским жильём на табуретке или прямо на полу сидел один из соседей, раскуривая сигарету или читая книгу.

Мне казалось, что Аксиан это и одно из самых уютных мест из всех, в которых я бывала на Подмосковных пустошах, и самое оживлённое. Здесь были не только кипящие жизнью улицы и рынки, но бары, и даже маленькие гостиницы для приезжых.

Все подобные забегаловки находились на переходах с одной станции на другую. Попасть туда можно было, спустившись по старому эскалатору в середине станции, либо поднявшись по такому же в одном из концов Тверской. В основном у переходов крутились смолящие попрошайки, выпрашивая жетоны на выпивку, либо пьяные жители, спящие на старых мешках и одеялах.

Там, в переходах, у каменных стен стояли столы и стулья. У шкафов и полок были сделаны прилавки. Спальные места были отгорожены от всеобщего внимания старой мебелью.

Мы решили немного отдохнуть, и зашли в одну из таких забегаловок. Там, сидя на старом продавленном диване, у нас было время для того чтобы поесть и ещё раз спокойно обработать раны. Я видела, что Артём беспокойно посмотривает по сторонам. Он вёл себя иначе, чем прежде. Я знала почему. Его беспокоила недавняя стычка с Ликвидаторами на Маяковской. Я тоже опасалась этих убийц, но в городе мы так и не увидели никого подозрительного.

В пабе мы провели добрых полчаса. Отдохнули, поели и подлатали раны. Эти полчаса отдыха мне показались самыми сладкими и короткими за всё время моего путешествия.

— Мы задержимся в городе? — спросила я у Маковецкого, когда мы, пообедав, вышли на улочку станции и направились вдоль неё. Я заметила, что многие обращают внимание на Рекса, что неспешно шёл около меня, виляя хвостом.

Артём кивнул, оглядываясь по сторонам и наблюдая за жителями.

— Ненадолго, — сказал он серьёзно. — Я должен встретиться здесь с одной женщиной. Кстати, она из Купола, хотя уже давным-давно там не живет. И да, могу тебя обрадовать. Ты наверняка знаешь её, так как она работала с твоим отцом.

Я так резко остановилась, что в меня чуть не врезался кто-то позади. Я удивленно посмотрела на Маковецкого, хмуро всматривающегося в моё лицо. Меня обошла женщина какого-то очень помятого вида, от которой сильно разило перегаром. Она что-то сказала и тут же скрылась в толпе.

— Как её имя? — спросила я тихо.

Артём прикрыл глаза, глядя куда-то в сторону.

— Ольга Миронова.

Мне казалось, что волнение связало все остальные ощущения во мне. Я удивленно посмотрела на мрачного Маковецкого.

— Ольга близкий друг моего отца, — прошептала я онемевшими губами. — Как так?…Как же так она не живёт в Куполе?…

Артём раздражено пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, отворачиваясь от меня и идя вперёд. — Меня это не волнует.

Я шла за Артёмом, погруженная в свои мысли. Ольга Миронова… Я хорошо знала её, она часто присматривала за мной, когда я была ещё совсем ребёнком. Темноволосая женщина со строгим лицом. Мне она всегда казалась отстранённой и даже хладнокровной. С детства у меня складывалось ощущение, что она всегда была очень грустной, будто бы у неё был какой-то непосильный камень на сердце. Я перевела взгляд на спину Артёма, что шёл впереди меня. А он-то вообще откуда её знает? И что за совместные дела у них?

Эта ситуация казалась мне очень странной, но я прекрасно понимала, что мне лучше помалкивать и не задавать лишних вопросов. По крайней мере, сейчас.

Я вытянула шею, глядя вперёд. В другом от нас конце станции большая часть свободного места была отведена под довольно обширное помещение, как и у других, стенами ему служила старая мебель и несколько арок, под которыми оно распологалось. Здесь я видела людей в старых медицинских халатах, немощных стариков, укутанных в одеяла и перевязанных бинтами, худых, дрожащих людей.

Больница. Ольга работает в больнице. Это неудивительно. Они все были врачами: и мой отец, и Ольга, и Спольников. Все они любили врачебное дело и посвятили ему почти всю свою жизнь.

Мы подошли к плотным потемневшим от времени шторам, расшитым узорами. Артём отогнул штору и прошёл вперед. Немного помявшись, я последовала за ним.

Больница была не слишком большой, но пространство внутри было так правильно распределено, что сюда поместились и старые койки с ржавыми остовами, и несколько шкафов и стеллажей с лекарствами и медицинскими инструментами и даже картотека. Два секретера, заваленных бумагами и справочниками, стояли практически у самой двери.

За одним из столов сидела молодая девушка, одетая в светло-голубой халат. Свои рыжие волосы она убрала под пожелтевший чепчик. Лицо у неё было хмурое и сосредоточенное, она что-то писала в бумагах, лежащих перед ней.

Увидев нас с Артёмом, она озадаченно всмотрелась в наши лица, затем вскочила с места.

— Вам чем-то помочь? — спросила она с каким-то незнакомым мне акцентом, глядя на Маковецкого своими светло-карими глазами. Девушка ахнула, увидев Рекса, и закрыла рот рукой. — Ой, сюда нельзя с собаками!

Я кивнула и посмотрела на пса, почесав его за ухом. Пришлось вывести Рекса наружу и оставить там. Я велела ему подождать нас. Когда я вернулась, Артём всё ещё стоял в прихожей.

— Мне нужно поговорить с Ольгой Мироновой, — сказал он, прищуривая глаза и глядя на кого-то из медецинского персонала, находящегося внутри больницы. — Срочно. Без отлогательств.

— Одну секунду, — взволнованно сказала девушка. — Я скажу Ольге Николаевне. Как Вас представить?

— Маковецкий, — ответил Артём хрипло.

Девушка закивала и, развернувшись, побежала к койкам, где находились пациенты. Она вернулась уже через минуту.

— Идёмте, — поспешно выпалила она. — Я вас провожу.

Артём сразу направился вперёд. Он не позвал меня за собой и, казалось, вообще забыл про меня. Сейчас он мне казался очень странным. Слишком серьёзным и очень мрачным. В чём же дело, интересно?

Я быстро отвлеклась от мыслей. Волнение и страх холодом перекатывались у меня внутри. Неужели я сейчас увижусь с Ольгой? С кем-то из Купола… И непросто с кем-то, с другом моей семьи. Столько лет прошло. И вот.

Я прошла вперёд за Артёмом и остановилась в уголке, где стоял квадратный столик со съёстными припасами. Там была сделана раковина, стояли чаны с водой и ящики с постельным бельём. Я удивленно замерла, глядя на бледную женщину с очень грустными глазами, к которой подошёл Артём. Ольга почти не изменилась за столько лет. Только прибавилось морщин и тоски в тёмно-серых глазах. Она, одетая в медицинский халат поверх строгого платья, стояла возле стеллажа с лекарствами. Её иисиня-черные волосы были убраны в узел на затылке, на руках были одеты перчатки.

Она не видела меня, хотя я стояла не так далеко. Я думала о том, стоит ли мне вообще подходить к ней, а если и стоит, то что мне следует ей сказать? Я так и не успела обдумать ответы на эти вопросы. Во время разговора с Артёмом, Ольга на секунду перевела взгляд на меня. И, конечно же, она узнала меня. Сразу.

Я видела, как прекратился поток её слов, как её и без того бледное лицо побледнело ещё сильнее. Она всё смотрела на меня в каком-то ужасе и непонимании. Маковецкий обернулся и увидел меня. Он ничего не сказал.

— Маша? — произнесла она так тихо, что я наверное даже и не услышала, а скорее прочитала по её губам.

Я в ступоре смотрела на Миронову, не зная, что мне сказать. Ольга медленно направилась ко мне, не отводя взгляда от моего лица.

— Мария Орлова? — спросила она, подойдя ближе.

Я кивнула.

— Да, — прошептала я, опуская глаза. — Здравствуйте, Ольга Николаевна.

Ольга Миронова была потеряна, тоска и удивление смешались в её взгляде.

— Маша, — очень тихо произнесла она, глядя на меня горящими глазами. — Но ты же должна быть в «Адвеге»! Как же…Как же ты дышишь?

Я видела, как нахмурился Артём, услышав вопрос Ольги. Но я предпочла не обращать сейчас на Артёма внимания.

— Я уже не болею, — ответила я, стараясь взять себя в руки.

Миронова, бледная как мел, жадно всматривалась в моё лицо, щурясь, как от солнечного света. Моё сердце бухало в груди, подобно отбойному молотку.

— Они уже вылечили тебя? — спросила Ольга механическим голосом. — Раньше времени?

Я кивнула, начиная думать о том, что просто не знаю, как мне разговаривать с Ольгой. Миронова быстро посмотрела мне за спину, словно надеясь кого-то увидеть.

— Почему с тобой нет Андрея? — спросила она хрипло. — Разве Спольников не должен был вести тебя в Купол, если лечение окончится прежде времени?

Я зажмурилась. Но, несмотря на все мои усилия, мне не удалось удержать слёзы.

— Он умер, — просто сказала я, осознавая, что ничего не смогу рассказать Мироновой. Особенно здесь и сейчас.

Ольга едва не прижала руку в перчатке ко рту, глядя на меня с такой непосильной грустью и неверием, что мне казалось, что всё происходящее неправда. Миронова едва пошатнулась, но Маковецкий успел подхватить её. Несколько секунд Ольга пыталась придти в себя. Она посмотрела на Артёма и попросила принести его стакан воды.

— Что случилось, Маша? — спросила Ольга у меня чуть позже. — Почему Андрей умер?

Кусая губы, я смотрела на то, как Маковецкий наливает воду. Затем перевела взгляд на Ольгу и прошептала:

— Они убили его, — взволнованно сказала я. — Там, в «Адвеге». Я не могу Вам сейчас ничего рассказывать. Знать всё это слишком опасно. Прошу, мне очень нужно встретиться с ревизором. Только ему я могу всё рассказать.

Ольга растерянно смотрела на меня. Она хотела что-то спросить, но я отрицательно покачала головой. И она кивнула.

Миронова пригласила меня сесть за маленький столик рядом с нами. Артём принес стакан воды, и Ольга взяла его в руки, сделав маленький глоточек.

К моему счастью, Маковецкий отошёл в сторону, чтобы не мешать нашему разговору.

— Антон был здесь не так давно, — сказала Ольга. Я почувствовала, как сердце забилось в груди при её словах. Миронова подняла взгляд на меня. — Ты знаешь о том, что Крэйнер теперь ревизор Купола?

— Да, — ответила я на одном лишь выдохе. Ольга кивнула, отпивая ещё воды из стакана. — Вы знаете, где я могу его найти?

— К сожалению, не знаю, — с горечью сказала Ольга. — Он где-то в Москве, это точно. Он был здесь месяц назад, у них с «Золотыми орлами» были какие-то дела в этих краях. И…Антон заодно зашел ко мне.

— Кто такие «Золотые орлы»? — спросила я, не совсем понимая, что имеет в виду Ольга.

— Это спецотряд Крэйна, командиром которого он является, — сказала Миронова.

Она кинула на меня быстрый взгляд. Я опустила глаза, не сдержав мимолетной улыбки. «Золотые орлы». Интересно, Крэйн придумал это название?

— Как мой отец? — взволнованно спросила я, не давая многочисленным мыслям увлечь меня за собой. Я вгляделась в лицо Ольги.

Миронова вздрогнула, так резко, будто бы её ударили. Её лицо побелело, и она глубоко вздохнула, прежде чем ответить мне.

— С ним всё хорошо, — ответила она мне спустя какое-то время. — Больше я ничего не знаю. Я не общаюсь с Лёшей уже много лет.

— Почему? — хмурясь, спросила я. — Почему вы не общатесь? И почему Вы ушли из Купола? Я не совсем понимаю…

Ольга покачала головой и подняла руку, давая понять, что не хочет говорить об этом.

— Это не так важно, — сказала она. — Я просто должна была уйти. Мне нужно было…найти себя.

Мы помолчали какое-то время. Я не в силах была что-то ещё спрашивать у Ольги. Кажется, та многолетняя скорбь, что заедала её в годы моего детства, всё же заставила её в своё время уйти в неизвестность. Чужая душа — потёмки. Но сейчас мне отчего-то особенно остро хотелось узнать, что же так мучает Ольгу. Прежде всего, для того чтобы хоть как-то попытаться помочь ей. Хотя бы добрым словом.

— Нам пора, Орлова, — сказал Артём, подойдя к нам. Я поднялась из-за стола, где мы сидели с Ольгой.

— Артём, останься ещё на минутку, — сказала Миронова, убирая выбившиеся из прически прядки волос за уши. — Я хотела кое-что спросить у тебя…

Маковецкий кивнул. Я махнула Ольге на прощание, и вышла из больницы. На станции я подошла к Рексу, который свернувшись калачиком, грустно посапывал у входа. Я опустилась на корточки возле собаки, радостно поглядевшей на меня, и погладила его.

Вот и всё. Пребывая в каком-то странном состоянии, я ожидала Артёма. Я смотрела на проходящих мимо меня людей и всё никак не могла понять, что сейчас со мной происходит. Кажется, всё вокруг и внутри меня перевернулось. Я встретилась с Ольгой Мироновой. Я встретила человека из Купола, почти родного мне. И я пребывала в каком-то странном непонимании. Словно бы всё происходящее было сном. Я усмехнулась. После стольких лет ожидания, мне действительно порой всё, что сейчас со мной происходило, казалось сном.

* * *

Я посмотрела вперёд. Интересно, долго ли ещё идти до конца тоннеля? Сердце так и трепетало в груди — нам же осталось пройти всего ничего, дойти до конца туннеля, выйти на станцию, и подняться наверх. И мы уже будем в самом сердце столицы. Я радостно улыбнулась: неужели я уже совсем скоро я увижу Крэйна?

Я переступила через рельс, потрепав за ухом моего Рекса. Он завилял хвостом и с тихим сипением посеменил вперёд. Мы уже шли через тоннель от Тверской довольно долго. Здесь, кроме нескольких аванпостов, мы никого не встретили. Вся жизнь Аксиана кипела в основном ближе к станциям. Здесь не так часто попадались какие-то торговые ряды или бары.

Где-то капала вода, мы обошли заваленный вагон поезда, проржавевший и кривой, и мне даже показалось, что впереди забрезжил свет.

Я бы так и шла дальше, совершенно не замечая ничего вокруг, если бы не услышала, как меня окликает Маковецкий.

— Эй, Орлова.

Я резко обернулась. В эти мгновения, меня охватило нешуточное волнение, даже страх. Сердце глухо билось в груди. Мне казалось, что оно в любой момент может провалиться куда-то вниз. Я всё сразу поняла. Поняла, заметив, что Артём всё ещё стоит рядом с покосившимся вагоном поезда, облокотившись на него плечом.

Я скользнула взглядом по зеленому вагону, темнеющему ржавыми пятнами, по мелким сверкающим осколкам выбитых стекол, по мятым кускам металла, пылящимся в земле у рельсов.

Мрак сгущался над потолком, стена, чуть позади Артёма, была покрыта плесенью и красным мхом. Я всё смотрела на этот мох, и думала, что вот он тот момент, про который я в последнее время так часто думала.

Я моргнула, ощущая колючий ком в горле и саднящее чувство в груди. Артём выпрямился, убрав руки в карманы своих джинсов. Он криво улыбнулся, глядя на меня. Всё тот же холод и та же надменность по-прежнему сверкали в его серых глазах. Я попробовала запомнить его вот таким и мельком скользнула по нему взглядом.

За спиной Маковецкого висел набитый грузом рюкзак и потёртая винтовка, пистолет держался на крепком поясном ремне. Его синяя бандана мятым куском ткани перевязывала лоб, русые волосы растрепались, а красивое лицо отражало лишь какое-то призрачное веселье.

Я ждала, Рекс крутился вокруг меня. Я отвела взгляд, не зная, что мне делать и нужно ли что-то делать вообще.

— Что? — тихо спросила я, глядя куда-то в сторону. Мне нужен был ответ, я и так всё понимала.

Маковецкий развёл руками.

— На этом моменте наш совместный путь и подошёл к концу. Я выполнил свою часть договора.

Я с трудом сдержала глубокий вздох. Тоска ломала меня изнутри. Дальше мне идти одной. А Артём?..

Я снова посмотрела на Маковецкого. Увижу я его ещё когда-нибудь? Я поёжилась, теперь холод и мрак метро казались мне ещё более жуткими, чем раньше.

— Не хочешь хотя бы до выхода довести меня? — спросила я хриплым голосом.

Маковецкий чуть нахмурился.

— Не могу, Орлова, извиняй, — ответил он. — Мне надо обратно на Тверскую. Дел по горло. Тут не так долго, — Артём вытянул руку, указывая мне за спину. — В конце тоннеля ещё станции Аксиана, там тебе подскажут, как правильно выйти к площади.

— Ты уверен, что…

— Слушай, — Маковецкий глубоко вздохнул, проницательно глядя на меня. — Мне, правда, надо идти по делам совершенно в другую сторону. — Он указал большим пальцем себе за спину и пожал плечами.

— Я понимаю, — грустно улыбнулась я, стараясь не превращаться в размазню. — Тогда давай прощаться…

Я почесала щёку грязной рукой, ощущая, как всё внутри сдавило. Мне нужно было смириться с тем, что Артём уходит, что дальше я пойду одна. Хватит уже из себя слабенькую дурочку строить. Нужно хоть раз попытаться выглядеть достойно.

Артём вздохнул, усмехнувшись, и подошёл ко мне.

— Да ну, прекрати. — Он положил руку мне на плечо. — Ты и без меня прекрасно справишься, Орлова. Ты уже достаточно пережила на этих пустошах. К тому же ты не одна, с тобой твой любитель резинового мяса.

Артём засмеялся, опустился на корточки возле Рекса и взъерошил ему загривок, говоря всякие ласковые гадости. Я слабо улыбнулась, наблюдая за ними.

Маковецкий выпрямился, весело подмигнул мне и легонько щелкнул по носу.

— Не вешай нос, Орлова. Будь внимательнее. И держись подальше от подозрительных типов.

Я посмотрела на Артёма. Слабый свет осветил его загорелое лицо и отразился в циничных глазах.

— Спасибо тебе за всё, Артём, — сказала я. — И…

Маковецкий на секунду приложил палец к моим губам, и я замерла.

— Мне достаточно просто «спасибо».

Он улыбнулся.

— Я надеюсь, что мы ещё когда-нибудь встретимся, — с горечью сказала я.

— Всё может быть, — серьёзно сказал Артём. — Ты только осторожнее там, Машка. Постарайся не умереть, ладно?

Я, улыбаясь, кивнула ему в ответ.

Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, и я осознавала, что за всё время нашего путешествия Артём стал мне хорошим другом. Я надеялась, что и я ему тоже стала другом хотя бы и в меньшей степени.

— Ладно, мне пора, Орлова.

Артём поправил рюкзак и махнул мне.

— Пока, — быстро бросила я. Развернувшись, я позвала Рекса и направилась вперёд по тоннелю.

Я сделала всего пару шагов, затем Артём снова окликнул меня.

— Эй, Орлова. — Я обернулась. Маковецкий что-то достал из кармана — Возьми. Это тебе маленький подарок.

Парень что-то кинул мне, и я это сразу поймала. Опустив глаза, я увидела, что это зажигалка. Маленькая зажигалка, не та, которую с собой носил Маковецкий, какая-то другая — черная с витиеватой надписью.

— Спасибо, — сказала я недоумённо, поднимая глаза на Маковецкого. Тот хмыкнул.

— Она тебе ещё понадобится, — сказал Артём. — Помяни моё слово.

— Хотелось бы мне быть такой же смелой как ты, — невпопад вдруг сказала я, пожимая плечами и убирая зажигалку в карман.

Артём несколько секунд с интересом всматривался в моё лицо. Он отвёл глаза в сторону, тяжело вздохнув.

— Знаешь, — медленно сказал он. — Ты станешь смелой, когда перестанешь бояться скрежета металла на улицах столицы. — Я недоуменно уставилась на Маковецкого. Тот махнул мне рукой. — Иди уже.

Кивнув, я развернулась и направилась вперёд. Через минуту я скрылась в полумраке тоннеля, потеряв из вида место, где мы прощались в Артёмом.

Говоря о тех годах моей жизни после этого разговора, я могу со всей честностью сказать, что никогда так и не перестала бояться этого заунывного скрежета старого металла, утопающего в песне ветра, бороздящего мёртвый город.

* * *

Я довольно быстро и без приключений дошла до Театральной. Там, пройдя по улицам Аксина, едва ли отличающимся от тех, что были на Тверской, я вышла на перешла на станцию Охотный ряд. Многочисленные торговые лавки, жилые помещения и бары оккупировали практически все свободное место на станциях и в переходах. Народа везде было очень много. Так, что и яблоку упасть негде было. Однако вскоре я вышла ближе к поверхности, там уже торговые ряды поредели.

И вот, пока я поднималась по эскалатору, сердце моё билось в груди в предвкушении. Я чувствовала, что теперь близка к своей цели. Но не менее этого во мне всё трепетало из-за предвкушения того, что сейчас я увижу самое сердце Москвы своими глазами.

Столицу, века стоявшую там, куда я сейчас собиралась выйти. Столицу Москвы, которую я хотела увидеть многие годы, которую мечтали увидеть все дети, рожденные в России. Про Москву рассказывали так много сказок, историй и легенд, что дух захватывало. А если ещё и старые фотографии посмотреть, то тут и говорить нечего.

Я поднималась всё выше и выше, чтобы отдышавшись, побрести по холодным переходам. Почувствовав свежий воздух, Рекс весело завилял хвостом и рванул по лестнице вперёд.

Собрав остатки сил, я вышла вслед за ним из метро Охотный ряд у бывшей гостиницы «Москва».

Дух захватило, и сердце забилось быстрее. Я буквально открыла рот от нахлынувшись на меня впечатлений. И теперь всё стояла и оборачивалась глядя на неё, на Москву. Передо мной были просторы сердца столицы, памятник Жукову, Красная площадь со старинными, ещё крепкими и почти целыми стенами Кремля и башнями, украшенными золотыми двуглавыми орлами. Здесь старинные почти целые здания выглядели так, словно бы их совсем не тронула война. Здесь было всё так, словно бы войны вообще не было.

Как много всего бросилось мне в глаза! Во многих местах площадь и местность вокруг неё ещё была выложена брусчаткой. Там, где её не было, всё было засыпано землёй — и рытвины, и канавы — и поросло травой.

Я шла в полнейшем восхищении, глядя на старинные здания, сохранившиеся с давних времен. Особенно великолепными мне казались белокаменные храмы с золотыми куполами, на которых искрилось солнце, и старинное здание Исторического музея. Теперь мне казалось, что мне запоминается каждая деталь: витые кованые узоры на воротах, старинные окна, необычные башенки.

Впереди я видела Иверскую часовенку, сияющую золотым крестом и скульптурами святых. За ней виднелись полукруглые арки Воскресенских ворот. Я прижала руку к сердцу, разглядывая мир вокруг, затем чуть отвела взгляд, рассматривая длинную кремлёвскую стену. Лишь спустя некоторое время, я смогла заставить себя пойти вперёд.

Я шла и думала о том, сколько ещё неизвестного, столько пугающего, важного и прекрасного предстоит мне увидеть. И как бы я не устала, я не собираюсь сдаваться.