Это была самая опасная дорога в моей жизни. Жестко, холодно, страшно. Нас всех трясло так, что, казалось, еще немного — и дух вон. Не только Боре, но даже Светке потребовался «пакетик» — и не единожды. Я и мама держались чудом. Ехали мы в каком-то, крытом брезентом грузовике, упираясь ногами в борта и скамейки. Грузовик то и дело чудовищно кренился, а впереди сквозь неумолчный рев «К-700» пробивалась блатная музыка. Отвратно пахло удобрениями. Не было никакой уверенности, что нас вообще довезут, а не ограбят и после не зароют где-нибудь в чистом поле.

Иногда мы застревали, и тогда машина натужно ворчала — так, будто в ней вот-вот что-то взорвется или лопнет.

Ну, в общем, летать самолетами тоже есть какой-то смысл, если подумать…

Весь этот кошмар тянулся часа три, не меньше. Однако все кончается, завершился и он. Гудение «Касимсота» стало отдаляться, и наша машина поехала ровнее, свернула раз, другой, остановилась. Прибыли.

Если карабкаться в кузов машины было еще полбеды, то спускаться оказалось бедой. Светке с Борюсиком ничего, они тренированные. А я очень высоты боюсь. Прыгать с бортика так страшно, что я решила слезть потихоньку как-нибудь боком, по колесам, цепляясь за выступы. Испачкаюсь, конечно, но хоть конечности не переломаю. Полезла и… застряла. Одна нога за борт зацепилась, вторая беспомощно в воздухе дергается. Хорошо, что темно хотя бы, не так позорно.

Хватаюсь судорожно руками за маму, она за борт перевесилась, держит из последних сил. Тут водитель решил вмешаться. Кое-как спустили меня на землю. Смотрю: а ведь невысоко совсем. И чего я боялась?

— Мама, прыгай!

Мама тоже не великий спортсмен. Но, глядя, как меня этот водитель облапил, пока снимал, разозлилась, стала его стыдить.

Он заюлил:

— Да ты что, сестра, ты что!

И быстро в кабину спрятался.

Мама испугалась, что он уже сейчас поедет, и неловко шагнула с борта вниз.

С этого момента и началось наше веселое времяпрепровождение. А если коротко, то кранты, вешалки и полный капец.

Спрыгнув, мама повалилась на колени и припала лицом к дороге.

Ну, думаю, это перебор — родную землю целовать. Стыдно за маму. Ну, молчу, стою, с ноги на ногу переминаюсь.

Мама тем временем стала нудно так, не своим голосом, приговаривать:

— Вы только не бойтесь, не бойтесь, не бойтесь…

Машина уехала.

Светка удивляется:

— А чего бояться? Приехали же.

А мама зло так закричала:

— Света, Боря — быстро искать гостиницу. Таня — будешь здесь.

Я кинулась к маме:

— Что с тобой? Ты ногу сломала?

— Поясница.

У мамы лицо странно блестит, все в капельках пота. Она дышит мелко-мелко, быстро-быстро.

— Соня Игоревна, не поняла-а, — капризно тянет, подходя, Света.

Рычу:

— Блин, чего ты не поняла, дура — иди гостиницу ищи, видишь — маме плохо.

Да уж, после этого проблем в общении со Светой прибавится. Но на вежливость меня сейчас не хватает.

Света, оторопев, послушалась. Свистнула перепуганного Борьку, и они исчезли в темноте. Залаяла собака. Где-то, судя по голосам, пьяно ругались супруги.

— Мамочка, мама, ты посиди тут вот, потерпи, мы врача найдем! — делаю из наших вещей подобие стула, усаживаю ее.

— Зачем я вас в это втравила-а-а.

Дальше мама, не в силах сдерживаться, кричит от боли. В перерывах пытается даже улыбаться, и скороговоркой просит:

— Танечка, не бойся, не бойся!

— Сейчас они придут, мы врача найдем.

Я повторяю это так одержимо, будто слова могут вылечить.

Возвращаются Света с Борей:

— А гостиницы, сказали, тут нет, — докладывает братец. — Мам, тебе хоть полегче стало?

— Не трогай маму, видишь — ей плохо! А где переночевать, узнали?

— Говорят, сторож в клубе может пустить на ночь. Если… — Борька мнется, — если не совсем пьяный.

— А где клуб? — стонет мама.

— Мне-то откуда знать, где клуб, — бурчит Светка.

И они с Борей опять уходят, искать этот клуб.

— Мамочка, а давай «Скорую» вызовем!

— Тань, чушь не пори. Где в этой дыре…

Клуб был совсем рядом, нас ведь высадили в центре поселка. Но, конечно, мама ничего тут не узнала. Сторож приветствовал нас глумливым «Салам-берды!» Этот дед, с недостающими зубами и пальцами, долго торговался, не стесняясь в выражениях, прежде чем показать нам место ночлега.

— И за такие деньги? — возмутилась Светка.

— Да невелик доход, а я — ответственный! За имущество. А кто вы такие — не знаю я. Чего вон она у вас ползет? Нализа-алась! Мамаша…

— Да как вы можете? Ей плохо! Ей врача срочно надо!

— Всем нам тут врача… А врач — тю-тю. Медсестра, и то дезертировала, потому как жилье не дают. А ваша отлежится. Бабы — они живучие.

Идти мама не могла, поэтому, действительно, ползла, постанывая, приближаясь к полосочке света, падавшей на грязный лед из приоткрытой двери.

— Тетя Соня, может, Вас под руки лучше… — дрогнувшим голосом предложила Света.

— Ох, детки, лучше не трогайте меня, — шепчет мама.

Боря мало что понял, но все-таки испуганно допрашивал сторожа:

— Кто же у вас лечит тогда?

— Малахов был, Геннадий, из телевизора, но тот тоже сбежал. И осталась у нас только Малышева, Елена Анатольевна. А ей — дед кивнул на маму, со стонами переползавшую в это время порог, — водки надо. Граммов триста. Подумал, сглотнул слюну и сказал подобревшим голосом:

— Нет, двести, пожалуй, хватит. Ты, малой, сбегай-ка за «беленькой». Я расскажу, куда.

На удивление, мама разрешила. И наказала в круглосуточном ларьке спросить, где искать Всерождественских. Со стариком она в разговоры не вступала — видать, не одной мне он сильно противным показался.

Дед проводил нас в зал, широким шутовским жестом обвел сцену. Нас трое, но он употребил единственное число, будто разговаривал с одним человеком:

— Хошь пой, хошь пляши. А спать вон там можешь. И деньги — сразу, а то знаю я этих… пут-те-шест-твенники!

На сцене мы нашли свернутый занавес. Бархатный, бордовый, с золоченым национальным орнаментом. Спать предлагалось на нем.

Светка, задумчиво рассматривая сломанный ноготь на большом пальце, проговорила:

— А, может, и зря я этих мстителей испугалась. Да не убили б, в конце концов… Про «помыться» лучше не спрашивать, я так понимаю.

Вопрос утонул в первозданной тишине. Вокруг витает растревоженная пыль и… как там у мамы в рассказе? «Химически пахло электричеством». Так это что, получается, тот самый клуб из ее детства? Неподалеку что-то громко и без остановки скрежещет. Булькает вода в странного вида цилиндрических серых батареях. С подоконников плетьми свисают стебли бурых растений — каких-то цветов в громадных горшках.

— Зачем я Борю отпустила, ах, Господи, — мама лежит, скрючившись, на занавесе, крестится и плачет.

Света тихо возопила: «Я так больше не могу!», и отправилась искать туалет.

Тоскливо, лампочки чуть светят. Есть хочется. И вдруг это унылое пространство прорезал звонок моего мобильного!

Тьфу ты! Звонит «бывшая лучшая». Юляшка… Боже, как вовремя. Как же все это было давно — другой мир, наш город, дом…

— Привки! Спишь, да?

— Нет.

— А-а. Я тоже не сплю. Че делаешь?

— С тобой разговариваю.

— А-а. А я ниче не делаю. Скучно.

Молчу.

— Че, разбудила?

— Нет.

— Ясно. Как дела?

— Хреново.

— Понятно. А у меня — норм. С Антоном завтра встречаемся. Ну, чмаффки — покаффки!

— Угу.

Юлин звонок доказал, что где-то далеко-далеко привычный мир все-таки существует.

— Мама, тут связь есть. Давай папе позвоним! Узнаем, как там у него, да?

Мама, сквозь стон, соглашается.

— Только про нас не рассказывай. Перепугается, а толку-то.

— А ты будешь с ним говорить?

— Мы поссорились. Не буду. Привет ему передай. Где ж Боря, а?

С папой разговор вышел короче ожидаемого.

— Папочка, привет, у нас все хорошо, как ты? …Ой, здорово как! Мы не…

Вот и все. Роуминг сожрал все деньги на телефоне, а папа нас теперь точно не вызволит из этого ужаса. Потому что у нас же «все хорошо!»

— А папу в Калининграде на работу берут!

Да-а. Вот какие дела: где-то, далеко-далеко отсюда, есть еще и Калининград. Неужели и впрямь есть?

Конечно, папа перезванивает маме, они мирятся, (мама при этом старается говорить обычным голосом и на все его расспросы отвечает, что нет, мол, все с ней нормально, это что-то с горлом). Папочка уточняет, в приличной ли гостинице мы остановились, и есть ли у нас горячая вода и туалет в номере, и крепкая ли дверь, и… но тут начинаются гудки — очевидно, и папины-мамины единицы роуминг с Россией не пожалел.