Наполовину прошел четвертый день здесь. Еще из хороших новостей: мама впервые встала. Окно комнаты, где мы все обретаемся, дарит чудный вид на места маминого детства: кусок забора, мокрого от дождя, и ветки.

— Тань, ты мне, может, сфотографируешь немножко улицы? — даже мама отдает себе отчет, что «Панорамы» Яндекса сюда не придут еще тысячи лет.

— Под дождем, что ли?

Маму таким аргументом не проймешь.

— Дождь — это чудесно… — раздумчиво произносит она.

— А a тебе зонтик подержу! — Борюсик оторвался от телевизора. Светка — та не оторвалась. И головы не повернула.

— Вот прямо подержишь, и все? И прямо вот воду лить на меня не будешь, пакостить, в лужи прыгать? Позорить меня перед всеми…

— На фига? — Боря искренне удивлен.

Может, подменили нам парня?

— Действительно… И зачем все эти годы ты… Ну, ладно, пойдем, посмотрим.

Съемку будем производить на мобилу. Нормального фотика у меня нет. Потому что, напомню: «Все купим там, в контейнере разобьется». Будто я фотоаппарат не могу с собой в самолет взять.

Братец опять неплохо освоился. Даже пса в будку затолкал, пока я мимо торопилась. Борька повел меня «в центр», командуя навигаторским тоном «прямо» или «направо, еще 80 метров». Идти оказалось ближе, чем мы тогда, ночью, топали. Время от времени останавливаемся, нудные ободранные окрестности щелкаем.

Площадь асфальтированная, но вся в ямках, трещинах и лужищах. А вот и знакомый клуб, дальше — магазин, следом — дом с государственным флагом у входа, надо думать — местная власть там обретается. Рядом вывеска «Полиция». Да это все ерунда, не на то мы обратили внимание. Там, возле полиции, под навесом байк стоял. Серьезный. Красивый. Грязный, как я не знаю что. Со смешно вылупленными глазами-фарами.

— Ух, ты! — и это мы с Борей выдохнули. Подошли ближе сфотографировать такое сокровище. Дождь сразу кончился, как на заказ. Борька головой повертел, назад на пару метров отбежал: «Льет! — кричит мне. — Нисебефига, мы сейчас границу дождя нашли!»

Тут из дверей администрации вывалилась толпа каких-то местных. Мелкие, шумные, черноголовые. Только один среди всей толпы рыжий. И куртка кожаная на нем не такая, как у остальных. Но тоже мелковатый. Рот до ушей, улыбается то и дело. Его дергают: «братан, братан…» Чего он им сдался всем? А, понятно. Обступили мотоцикл, рыжий что-то объясняет, руками машет.

Борька вслушался:

— Что, по-английски, что ли?

— Самое то, Борюсик. Чего б им здесь и не поговорить по-английски. Вон и Биг-бен уже из тумана проглядывает.

— Не, ты прикинь: они по-английски говорят, честно! Сама послушай!

Подходим ближе.

— Э, братан, жрёт сколько, а? — Задавший вопрос джигит энергично тычет кулаком в бок другого такого же, но еще мельче: — Чё стоишь, переведи!

О, как это по-английски! Заседание клуба джентльменов.

Но вдруг доносится, пусть и коряво, однако точно на английском:

— … Сколько бензина берет мотоцикл?

Тут же, с характерными завываниями и, на мой слух, вообще безупречно, рыжий парень отвечает, сколько. И потом:

— А где у вас тут кладбище?

— Мазар, что ли, спрашивает? — переводчик оглядывается на остальных.

Иностранец показывает жестами. Получается что-то знакомое.

— А, татарские могилки. Не проедешь там сейчас. И пешком не пройдешь — увязнешь. Гадюки просыпаются. Жаман! Плохое сейчас место! — говоривший джигит даже заматерился — вот до чего место плохое, выходит.

Рыжему переводят:

— Бэд …Вэри бэд. Снэк. Снэйк. Жылан, короче. Много.

Кто же он, интересно?

Слышу, о нас разговаривают. Если слышишь «орыс, орыс» и замечаешь косые взгляды в твою сторону — это о тебе. И, уже развязаннее и нарочито громко:

— Эти тоже, что ли, ирландцы? — кивают в нашу сторону.

— Да нет, башковские гости. Это где еще эта их, Светочка…

Дружный гогот. Теперь меня уже совсем не таясь, бесцеремонно осматривают с головы до ног. Борька маячит сзади. Спрятался за сестрину спину, называется. А я в куртке с чужого плеча, в сапогах с отвернутыми голенищами.

Думают, наверное: «Что за бешара такая приехала?» Бешара — нищенка по-казахски. Подхожу еще ближе, игноря толпу. Вспоминаю свой английский:

— Вы действительно из Ирландии?

Рыжий кивает, улыбается.

— Что, прямо вот так, на мотоцикле?

Он опять кивает.

Тут Борька встревает:

— А море?

Рыжий услышал, развеселился:

— Аморе? Любовь? Итальяно?

Местные ржать начали — тоже мне…

Бурчу:

— Никакое не итальяно. Казахстано. Мой брат спрашивает, как вы на мотоцикле через море из своей Ирландии сюда доехали.

— Самолет. Потом — поезд. Тоннель. Под Ла Маншем.

Бросаю на Борьку гневный взгляд: вылез со своим морем, а меня тут оборжали. Сказала б ему, но нельзя, вокруг внимательные слушатели.

— А зачем вам татарские могилки?

— Это важный исторический памятник. Хочу посмотреть. Там есть музей? Можно ли нанять экскурсию?

Господи, какие идеалистические представления у этого человека. Даже жалко его стало.

— Мой знакомый историк занимается изучением этих объектов. Я могу вас познакомить. Он все расскажет.

— Поехали! — и этот человек призывно хлопает обветренной рукой по своему байку.

Ни за что и никогда. Я их боюсь, мотоциклов. И потом, Михаила-историка сейчас, как я подозреваю, на семи собаках не сыщешь.

Смотрю, а у рыжего интерес в глазах, воодушевился, опять приглашает:

— Это прекрасно! Не бойся, это прекрасно! Жаксы, жаксы! (*т. е. «хорошо» по-казахски) Вот увидишь!

— А по-русски вы говорите?

— Немного. А ты разве понимаешь?

Господи, откуда такие только берутся.

Борька хозяйски дергает сзади за полу куртки:

— Татьяна, пора домой, мама ждет.

— О, Татьяна! Татьяна? — будто пробует мое имя на вкус этот ирландец. — Тать-я-на. А я — братан!

Что еще за ерунда?

— А зовут как? Ваше имя?

— Братан!

Пожимаю плечами. Толпа хихикает. Местный переводчик объясняет:

— Брадан он. Через «д». Это у них лосось так называется, у ирландцев. Они, как казахи. Не то, что русские ваши Вани-Коли, не знай, почему.

Вспыхиваю.

— Иван — от Иоанна-Крестителя, Николай — от Николая-Угодника. Христианские имена.

— А, христианские…, — сплевывает парнишка. — А сами не верите. Вот он — кивает на ирландца — лосось. А я — Мейрамбек. Мейрам — праздник, бек — повелитель. А вы тут — Ко-оля…

Брадан не понимает, о чем мы говорим, но по выражению моего лица о чем-то догадывается. Подошел, отодвинул задиру:

— Все о’к? Поедешь?

— Я сейчас не смогу. Брата надо домой отвести. Я узнаю, когда историк сможет.

И подальше-подальше от них, от толпы этой. Тут Борька опять меня дергает. Оглядываюсь, а рыжий следом идет.

— Поговори со мной, пожалуйста! — так жалобно просит. — Ты хорошо по-английски говоришь.

— А у ирландцев какой язык, ирландский?

— Гэлик.

— Скажи чего-нибудь по-своему.

Он произносит что-то такое странное — язык сломаешь! То ли на иврите, то ли на венгерском… улавливаю только в конце «ан гра» какое-то.

— И что ты сказал?

— Да так, одна старая ирландская поговорка. Я тебе потом переведу. Может быть.

— Это когда же «потом»? Мы уезжаем скоро. Я надеюсь.

— Когда Бог создавал время, он создал его достаточно. Это еще одна поговорка. Поедешь со мной смотреть захоронения? Я один не найду.

— Не хочу. Да и не проехать, говорят. И еще — там змеи.

Вот мы и дошли до калитки. А из дома несется шум и крик. В основном Надежда Ивановна старается, а Михаил-историк тихонько так отвякивается. Вылетел на воздух, злой-презлой, на ходу куртку надевает.

— Здравствуйте, а вы с раскопок?

Он аж зашипел от возмущения. Скользнул мимо нас и зашагал нервически куда-то.

— Борька, ты б его догнал, а? Спроси про могилки татарские, скажи, иностранец специально приехал, чтобы посмотреть.

Борька рад стараться. Это он сам туда попасть хочет, знаю я, его змеями не проймешь, в горах насмотрелся. Так, а мне теперь что делать? В дом иностранца вести, что ли? А там по-прежнему тетя Надя буйствует, поминая недобрым и даже нецензурным словом «старую козу Всерождествениху».

— Иди, а то мотоцикл твой угонят.

Ирландец беспечно улыбается:

— А-а, он сломан!

— Но… Брадан, ты же меня звал кататься!

— А я знал, что ты откажешься.

— С чего вдруг?

— По тебе видно.

— И эта туда же! — теперь на крыльцо выскакивает Надежда Ивановна. — Татьяна, живо в дом!

— Гуд дэй! — вежливо здоровается рыжий.

— Чао, бамбино! — парирует та. — Быстрее, мать зовет!

— Итальяно? — упавшим голосом спрашивает Брадан.

Злобно машу головой.

— Завтра утром приду, — сообщает заморский гость, как о деле, само собой разумеющемся. И, не оглядываясь, шагает прочь. Я даже ответить не успела.

А мама, оказывается, и не звала вовсе.