— Знаете, молодой был, глупый…А в то время…лет восемьдесят назад…как раз стали очень модными татуировки. Ну, мы с друзьями по училищу и стали колоть друг друга. Кто что: один себе драконов на всю спину выколол, другой — любимую девушку…А мне понравилось, я все руки себе и исколол, все, что в голову приходило. Молодой был, глупый…Сейчас мода опять появилась, молодежь вся в татуировках ходит, а мне уже как бы и стыдно, старик ведь уже совсем. Увидит кто, скажет, вот старый пень, уже песок сыпется, а туда же, за молодыми повторяет. Всем ведь не объяснишь, что не я за ними, а они за мной…

Хорошо лежать, глядеть в небо и слушать, как Гратон рассказывает, откуда все же у него на руках такая картинная галерея. Правда, его повествование несколько отличается от того объяснения, которое он дал в проклятом доме. Да к тому же некоторые из рисунков я совершенно точно опознал, как принадлежащие к системе опознавательных картинок местного криминалитета (только не спрашивайте меня, откуда я это знаю). Так что меня терзали сомнения насчет истинности рассказа Гратона.

Вполне возможно, он просто вешает лапшу на уши…или у него очередное обострение маразма…А впрочем, неважно, у меня сейчас хорошее настроение, солнышко светит, лошадка копытами топает, а главное — никого вокруг. Ни чертей, с их извращенными развлечениями, ни террористов, ни полиции…Никого!

В поединке с чертом я конечно же проиграл бы, если бы не очередной выбрык моей родной планеты, благодаря которому нарушилось самое, пожалуй, неприятное из жизненных правил. Почти впервые в жизни нарушение оказалось на пользу.

После исчезновения чертей, которые, то ли во исполнение какого-то старого пророчества, то ли по своим непонятным правилам, убрались из проклятого дома навсегда, мы не долго размышляли. По предложению Гратона мы ушли досыпать остаток ночи (довольно короткий). Сенатор, который, по-моему, готов спать безостановочно, опять захрапел мгновенно. Ана на этот раз успокаивалась долго, а когда заснула, продолжала стискивать мою руку, выпросив у меня твердое обещание ни в коем случае не оставлять ее одну еще раз. Да мне и самому нужен был отдых. Вам бы не понадобился отдых, если бы вас пропороли вилами? По счастью, единственное неприятное последствие этого инцидента — рубашка с четырьмя дырками, слегка испачканная кровью.

Проснулись мы (в смысле, конечно, принцесса и сенатор) настолько поздним утром, что скорее это был полдень. Пока Ана потягивалась, пока одевалась, пока приводила в порядок волосы, по ее словам напоминающие воронье гнездо, прошло около часа. Не знаю, кто такие вороны и как выглядят их гнезда, но если так, как выглядела принцессина прическа, то это очень милые зверьки (или там птички). Наконец сборы закончились и мы вышли из дома.

Первый человек, который нам встретился, а встретился он прямо рядом с крыльцом, был местный священник. Наша троица стояла у входа и недоуменно наблюдала, как он подъезжает к дому. Ехать ему явно не хотелось, судя по тому, как он скорчился на телеге и по недовольному бурчанию. Возмущался он вполголоса, что не мешало нам улавливать смысл. Голос у батюшки был настолько хороший, что включи он его на полную громкость и его услышали бы даже жители недружелюбного городка, места службы приснопамятного Кармела… Священник бубнил, что, знай он о том, что эти бродяги такие идиоты, которым хватило ума заночевать в чертовом доме, он сам бы вытащил их оттуда за шкирку и прогнал бы из деревни пинками. Кажется, он имел в виду нас… А теперь, продолжался бубнеж, этой ночью опять гуляла нечисть, а кому ехать, вывозить трупы? Ему, несчастному попу. Хорошо еще, что померли пришлые. А с другой стороны, вдруг их кто-нибудь искать будет? К кому пойдут? Конечно, к…

Наверное, священник хотел сказать, что пойдут к нему, но как раз на этом месте безадресной жалобы он подъехал к крыльцу, остановил телегу и поднял голову… То, что произнес батюшка (по идее человек, который по определению не способен на богохульства) было таким смачным, что уши свернулись бы в трубочку даже у заядлых матерщинников. Потом он перекрестил нас дрожащей рукой справа налево, а затем, для верности, слева направо. Протер глаза. Ущипнул себя за толстенное (причем без капли жира) бедро. На этом методы борьбы с галлюцинациями у него, видимо, закончились. Священник уяснил, что мы — не нечисть, не сон и не привидения. Через секунду наши жизни оказались в смертельной опасности. Обрадованный тем, что приблудные странники все ж таки живы, батюшка сграбастал нас в охапку, которая при его комплекции смотрелась этаким скромным букетиком, и стиснул нас изо всей силы. Сил у него было немерено, я отчетливо расслышал, как трещат мои многострадальные косточки. Покончив с церемонией встречи чудом выживших священник бросил нас в телегу (напоминаю, мы стояли на крыльце, телега находилась поодаль, а подходить он как-то не удосужился). Говоря без умолку, пытаясь задать три вопроса одновременно, батюшка хлестнул кобылу и мы… Ну, "поскакали" это громкое слово. Лошадка была способна к быстрому передвижению в пору своей молодости, которая примерно совпадала с молодостью Гратона. Поэтому нашу скорость правильнее было бы определить как "шаг чуть быстрее медленного". Таким лихим аллюром мы въехали в село…

Первый человек, который нам встретился в селе, опять-таки имел самое непосредственное отношение к нам. Я — человек не привередливый, однако гробы, которые он вез в нашу сторону, мне не понравились. Не в таком гробу я хотел бы упокоиться после смерти. Косые, неструганные, из каких-то полугнилых досок…Барахло. Увидев своих несостоявшихся клиентов местный гробовщик вскрикнул и внезапно площадь, на которой мы встретились, оказалась полной народу. Можно подумать все жители данного села (за ночными переживаниями название его уже забылось) прятались в засаде, ожидая условного сигнала. Толпа, окружившая нас, мгновенно разбилась на две части: одни спрашивали, что случилось, другие, увлеченно и с красочными подробностями, рассказывали как вон та парочка, старик и молодой, переночевали в проклятом доме, разогнали по углам всю тамошнюю нечистую силу и освободили несчастную девушку (вон она стоит, видишь, дрожит, бедняжка, вся от переживаний), которую та самая нечисть похитила у родителей, намереваясь учинить над ней что-то подлое… Откуда, интересно, в любой толпе всегда находятся люди, которые совершенно точно знают, что произошло?

Услышав от верного человека, от священника, что черти действительно прогнаны и ночная бесовщина больше не будет тревожить по ночам добрых прихожан, чей-то нетрезвый голос (голос, конечно, не может услышать, но его владельца мы так и не увидели) провозгласил, что неплохо было бы и… отметить это дело. Предложение было принято с несколько пугающим энтузиазмом. Столы были вынесены и накрыты в мгновение ока. Видимо в этом селе регулярно проводились тренировки на случай неожиданного праздника…

Я сидел за столом, держал в одной руке кружку с пивом, а вокруг провозглашался тост за спасителей села. Это — мое последнее трезвое воспоминание. В силу особенностей своего организма уснуть я не мог, во что нисколько не хотел верить здешний молотобоец, которого никто до сих пор не мог перепить. До меня, в смысле…Когда я отправлялся к месту ночевки (спать я не мог, а вот полежать очень даже хотелось) во мне плескалось не меньше бочки деревенского пива, крепкого и густого. Если бы вы видели бочки, в которых здесь варят пиво, вы бы мне посочувствовали… Практически все празднование я помню отрывками.

Тосты, тосты, тосты…За спасителей, за освободителей, за спасенную, опять за спасителей, за спасателей, за их родителей, просто за родителей, за прекрасных женщин, за присутствующих здесь дам (мой вклад), за короля, за королеву, за принцессу, за ее брата, за ее мужа, за церковь, за Славию…Все… Дальше не помню… Помню пьяного мужика, который мне же и рассказывал о том, кто мы такие. Оказывается, мы с сенатором — специальная команда этаких охотников на ведьм, которых нанял король, чтобы уничтожить всех чертей, ведьм и колдунов…Помню малосольные огурчики, которые я вытаскивал из собственного гроба…Некоторое разочарование крестьян, когда выяснилось, что от призрака старого барина нам избавить их не удалось. Видимо, многим не терпелось раскатать барский дом по бревнышку…Еще одного мужика (а может быть и того же самого), который дарил мне коня с телегой…Батюшку, который, через слово называя меня сыном, благословил меня на подвиги во имя веры, после чего рухнул на стол, а потом вместе с развалившимся столом — на землю… Гратона, абсолютно трезвым голосом произносящего речь и вместе с кружкой падающего, как дерево в лесу… Помню, наконец, как добирался до предоставленной мне постели, обнимая какую-то нетрезвую девицу, хихикающую и пахнувшую яблоками… Потом я долго лежал, глядя в потолок, без единой мысли в голове. Думать мне было нечем, в голове вместо мозгов булькало все тоже пиво…

На рассвете, когда пиво было перекачано почками в мочевой пузырь, который, по-моему, подпирал уже гланды, я собрался с силами, отодвинул руку, обнимавшую меня за шею и отправился туда, куда обычно ходят люди, выпившие накануне слишком много пивка. Когда я вышел из туалета, мозги, изгнанные пивом из положенного места, вернулись из ссылки и приступили к работе. Первая мысль, которую они родили: "А чью это собственно руку я только что снял с шеи?" Нет, ничего не было, не настолько уж я был пьян, но вот удастся ли доказать это ночной гостье? И ее родителям… А родители — это такие люди, которые всегда появляются в самый неподходящий момент. Нужно разобраться с положением…

Я вернулся в комнату, где провел ночь неизвестно с кем. В комнате стоял густой запах перегара, такой густой, что не только сбивал с ног, но и прижимал к полу. "Неизвестно кто" спала, с головой укрывшись одеялом. Удачно. В случае чего скажу, что дрыхнул в другом месте… Интересно, кто это… Я тихонько подкрался к кровати и потянул одеяло… Вот это да. Оказывается, я всю ночь провел в одной постели с принцессой Аной. Осторожно накрыв ее обратно я исчез из комнаты. Во дворе меня встретили дочка хозяина дома и Гратон, опухший, как жертва нападения пчел-убийц. От пухлой дочки за километр несло яблоками. Здешние девушки, оказывается, не пьют пиво, а употребляют исключительно яблочное вино. Гадость страшная, и кислятина вдобавок. Радостно заулыбавшаяся дочурка поинтересовалась хорошо ли мы с невестой спали. Не дав мне даже челюсть подобрать она протараторила, что узнав о нашей скорой свадьбе, она не увидела ничего плохого в том, чтобы постелить нам вместе. Судя по завидущему тону, девушка не сомневалась, что ночь мы провели очень весело. Сориентировавшись в ситуации я перебил ее, зловещим тоном сообщил, что мы с Аной, никакие не жених и невеста, что она допустила грубую ошибку, скопром…скомпорме…опозорила невинную девушку, после чего попытался выколотить у бледной, как тарелка сметаны, девчонки, какая же такая собака сбрехала о нашем скором замужестве. К сожалению помочь она мне в этом вопросе не смогла по причине вчерашнего гуляния. Запугав ее я добился хотя бы того, чтобы об этом казусе не узнал никто. Как только я отпустил ее, она тут же испарилась, оставив только запах целой телеги яблок. Стоявший рядом сенатор по своему обыкновению изображал предмет обстановки. Впрочем сейчас у него была уважительная причина для этого. Судя по мутным глазам, дрожащим рукам и мерному покачиванию из стороны в сторону сенатору было плохо…

Принцесса проснулась поздно, к счастью, с абсолютным провалом в памяти. Чувствовала она себя лучше, чем мы с Гратоном вместе взятые. Вот что значит молодой и крепкий организм, не разрушенный пагубными привычками…Оставаться в селе мы не могли (если вы забыли, мы спасаем похищенную девушку), поэтому решили отправиться тут же. Огорченные сельчане совершенно бескорыстно нанесли нам припасов в дорогу, в таком количестве, что для перевозки нам понадобился бы железнодорожный состав, которого нам никто не предоставил. Мужика, который обещал подарить конный транспорт, я не нашел (если честно, я и в лицо-то его не помнил), а сам он не объявился. Других же добряков, желающих осчастливить нас коником, не нашлось… Денег на покупку у нас опять-таки не было. Принимать бумажные деньги крестьяне отказывались даже от героев-спасителей…

В свете всего вышеизложенного мы отправились в путь, нагруженные продовольствием и выпивкой (а как же), на почти честно купленной телеге. С конем купленной, понятно, не тянули же мы ее на себе. Почему "почти"? В моем магическом арсенале завалялась одна золотая монетка, которую мы и сбыли доверчивому продавцу, выдав ее за старинную иностранную редкость. На самом деле она попала мне в руки в одном из отдаленных миров. Нет, она на самом деле была из золота, тут все без обмана. Просто эту монетку нельзя было получить в оплату, в подарок, отнять либо украсть. В этих случаях в руках нового хозяина она долго не задерживалась, теряясь сразу же как только он захочет ею расплатиться. Надолго монета оставалась только у того, кто нашел ее случайно. Вот как я, например. Так что впрок жадному крестьянину она не пойдет…

Вот так мы ехали не торопясь, наслаждались жизнью и вкусняшками из крестьянских подарков, слушали рассказ Гратона, который как-то плавно перешел к повествованию о том, как, будучи военным, он путешествовал в экзотических странах, где и покрыл себе татуировками все руки, чтобы понравиться туземным красоткам. У меня уже начало зарождаться подозрение, что сенатор родом тоже с моей планеты. Уж очень похоже у него меняется прошлое. Вот тут, как раз на том месте рассказа, где описывались одежды туземок (если верить словам Гратона, там и описывать-то нечего…), конь всхрапнул и остановился. Наш кучер, в прошлом сенатор Гратон, хлестнул его вожжами. Ноль эмоций. Подлая коняга упорно отказывалась идти дальше. Мы выглянули из-за широкой лошадиной… крупа, чтобы взглянуть на неожиданную помеху. Да…Вот помеха, так помеха… На дороге, привольно раскинув руки, лежал человек.

— Эй, — тихонько окликнул я его.

Человек не шевельнулся.

— Эй, — попробовала пробудить его к жизни Ана.

Тот же результат.

— Эй, — прохрипел сенатор.

— Мы так и будем эйкать? — прошипела принцесса. — Эрих, попробуй его растолкать…

Я спрыгнул с телеги и подошел к соне.

— Эй…тьфу ты…послушайте, любезный, — я легонько толкнул его носком туфли, — освободите проход, в смысле проезд.

Любезный лежал, как лежал. Крупный, скорее высокий, довольно молодой, короткие светлые волосы, брюки, сапоги, рубаха, подпоясанная ремешком так туго, что ему наверное и не вздохнуть…Не вздохнуть…Я присмотрелся получше…

— Эрих, — руководила с телеги моими действиями Ана, — скажи ему, что дорога — не самое лучшее место для сна…

— Боюсь, — деревянной походкой я отошел от лежащего и подошел к ней, — что он не спит…

— В смысле?

— В смысле: он мертв.

Теперь мы сгрудились над неожиданным подарком судьбы втроем.

— Может быть, он еще жив? — Ане просто было страшно находиться рядом с покойником, вот она себя и успокаивала. — Может, попробовать что-то сделать?

— Навряд ли, — засомневался я, — с таким неприятно-желтым лицом люди обычно не оживают…

На всякий случай мы проверили пульс, дыхание, потормошили его. Нет, человек был мертв, приступать к его реанимации было уже поздно.

— Как вы думаете, — принцесса шептала, как будто боялась разбудить его, — он сам умер, или его…или ему помогли?

— Сам, — веским тоном произнес мгновенно пришедший в норму Гратон, — ни крови, ни ран, ни следов удушья либо отравления.

— Тогда почему он умер посреди дороги? — ядовито поинтересовался я. — От старости?

— Нет, от старости этот человек умереть не мог, — начал разъяснять мне мое заблуждение сенатор, — он довольно молод…

— Я и сам вижу, что он молод. Что он, такой молодой, делает на дороге в мертвом виде?

Гратон внимательно осмотрел труп.

— Он лежит, — определил сенатор.

— Почему он разлегся именно здесь? — разозлилась принцесса, как будто это Гратон принес и положил его сюда. Положил…

— Постойте, — озвучил я свою мысль, — он, наверное, не здесь умер, его просто сюда положили…

— Ты что, думаешь, по местным обычаям так полагается, бросать покойников на дороге? — продолжала кипеть Ана.

— Не знаю, — пожал я плечами, — я в вашем мире всего неделю, в ваших обычаях не разбираюсь…

— А может быть его забыли? — предположил Гратон.

Мы с принцессой недоуменно посмотрели на него.

— Ну, я имею в виду, везли хоронить, а покойник упал, провожающие не заметили…

— Хватит, — остановил я дискуссию, — неважно, что он тут делает. Важен другой вопрос: что нам с ним делать?

— Давайте оттащим его в сторону, чтобы конь мог пройти… — тут Ана сама смутилась своей черствости.

— Давайте в следующей деревне спросим, не пропадали ли у них покойники, — внес предложение Гратон.

— А если не пропадали? — навела критику Ана.

— А если не пропадали, скажем им, пусть приедут, заберут…похоронят, что ли…

— А несчастный труп так и будет здесь лежать? На солнце? Его могут съесть животные… — тут Ана посерела, очевидно зримо представив процесс поедания.

Я уже понял, на что она намекает. На то, чтобы забрать эту мертвечину с собой, отвезти в ближайшую деревню и предать земле. Идея мне не нравилась, но и бросать человека на дороге тоже не хотелось. Как-то это…нехорошо… Однако тащить мертвое тело…Да к тому же…

— А что мы скажем, когда привезем его к людям… — я даже закончить не успел. Ана, радостно взвизгнув, обняла меня за шею:

— Эрих! Я знала, что ты добрый! Ты уже решил отвезти его, чтобы похоронить по-человечески?

Я попробовал откусить себе язык. Вот что бывает, когда отвечаешь на вопрос раньше, чем тебе его зададут. Как говорила моя первая жена, Кристи: "Кто говорит не думая, тот умирает не болея". Теперь инициатором превращения нашей поездки в похоронную процессию оказался я, а вовсе не Ана. Отказываться от якобы своих слов уже просто глупо…Пришлось делать вид, что мне ужасно хочется погрести дорожного лежебоку.

Мы с сенатором (вклад принцессы заключался в прыгании вокруг нас) взяли неожиданного попутчика за руки, за ноги и забросили в телегу. Голова нашего нового товарища описала дугу и шмякнулась в корзину с яблоками, расколов одно, самое крупное.

— Ну вот, — огорченно сказал я, вынимая пострадавший фрукт и надкусывая его, — испортили продукт.

Позеленевшая Ана, зажав рот, метнулась в придорожные кусты. Гратон, бледный как скисшее молоко, шагнул в противоположную сторону, скрывшись в зарослях орешника. Я недоуменно посмотрел им вслед, откусывая следующий кусок. Что это с ними?

Дальнейшая поездка стала намного веселее. Гратона начало укачивать, поэтому он в основном молчал, борясь с приступами "морской болезни", чье обострение явно было вызвано вчерашним пивом. Да, батенька, нужно же помнить, сколько вам лет…Ана, с серым лицом, почти совпадающим по цвету с ее платьем, дулась на меня и периодически отталкивала настырного покойника, которого как специально на каждой кочке подбрасывало в ее сторону. Я занимался недовольным ворчанием, что, учитывая авторство слов о перевозке усопшего, выглядело как самокритика.

— А что если в деревне решат, что мы его убили и нас схватят? — бубнил я. — Что, если они не захотят хоронить его? Что мы тогда с ним будем делать?

Ана злобно косилась в мою сторону, но молчала. Вообще то, я уже заметил, что она не была такой болтушкой, какой показалась вначале. Когда было нужно, она умела молчать… Ее тогдашний взрыв словоизвержения, по-моему, был вызван волнением от встречи и общения с незнакомым молодым красивым (ну да, черт возьми, я красив, тут уж ничего не поделаешь) человеком, да к тому же с таинственной судьбой, жизнью, полной приключений. Такие обормоты всегда нравятся девушкам…

К вечеру мы добрались до ближайшей деревни, которая оказалась вовсе не близкой. По моим подсчетам, от Разрешева (так называлось то село, где нас сначала мучили черти, а потом — похмелье) она находилась километрах в двадцати. Называлась она Закопайка, что как нельзя лучше подходило к нашей цели на сегодня. Мои черные пророчества по поводу подозрений в убийстве, по счастью, не сбылись. Местный блюститель закона, чрезвычайно пузатый пристав, взглянув на тело, тут же заявил, что следов насилия он не видит, поэтому с чистой совестью выдает разрешение на погребение. Интересно, почему это во всех мирах участковые полицейские ухитряются отъесть себе такие животы?…

Проблем с ночлегом опять-таки не возникло. Нам выделили пустующий дом, хозяева которого куда-то уехали. Дом был хорош всем, за исключением того, что находился в двух шагах от кладбища. Местный священник оказался мелким и тщедушным, (даже борода у него была не величиной со снежную лопату, как у разрешевского, а скорее с совок), так что мы с сенатором легко запугали его и заставили принять в оплату за отпевание купюры. Попик был рад взять даже пустые бутылки, только бы мы отстали от него. Пристав, деликатно сделавший вид, что ничего не заметил, после отпевания показал нам место на кладбище, сказал в каком доме есть лишний гроб (это как понимать? По ошибке два сделали, что ли? Или покойник внезапно раздумал на тот свет?), непринужденно принял бумажную благодарность, очевидно не разделяя всеобщего неприятия неметаллических знаков оплаты, и удалился. Мы остались в прикладбищенской избушке, вместе с нашим молчаливым другом…