1

– Не наш день, – констатировал Кудинов, когда мы снова оказались одни. А вожделенный напильник – в ящике.

– Ну, может, Господь тем не менее устроит все как-нибудь к нашему удовольствию.

Мы стали взвешивать шансы на благополучный исход дела.

– На мой звонок сам знаешь куда я бы особо не рассчитывал, – сказал Лешка. – Как нас могут отследить? Телефон мой, наверное, наши рыжие друзья сразу отключили. В каком направлении нас увезли, ребята не знают. Да и разговор с тем парнем был какой-то странный. Как будто я звонил продавцу по поводу холодильника, который сломался в первый же день. Ты бы что на их месте предпринял?

– Ты многого от меня хочешь. Я и на своем-то не очень знаю.

– Я на Володю ставлю. Ну, на Мохова.

– То есть все-таки на резидентуру, – уточнил я. – Мохов ведь наверняка помчался туда, как только прослушал сообщение. Резидент собрал срочное совещание. Выделили несколько специально обученных людей для подкрепления. Сейчас сидят, ждут от нас сигнала.

– Не пора уже дать его?

– А что мы им скажем? Смотри: мы встречались в полдень. Пока дошли до Дорсет-сквер – где-то 12:20 было, когда нас упаковали.

– Я так и сказал, когда звонил, – недовольно напомнил Кудинов.

– Ты просто пятерочник. Так вот, сюда мы приехали без пятнадцати три. Получается, в дороге мы были почти два с половиной часа. Сколько мы ехали по пробкам в городе, непонятно. Мы можем, конечно, попросить наших проверить все летные поля в радиусе двух с половиной часов пути. Но сколько времени это займет?

– Не важно, – не согласился Лешка. – Уже вариант.

– Я-то предпочел бы, чтобы у нас было больше полезной информации. А то вдруг мы на западе, а они начнут поиски с востока. Они же не могут послать гонцов во все четыре стороны света – англичане всю полицию на ноги поднимут, чтобы их отслеживать.

– Тоже было бы неплохо, – невозмутимо прокомментировал мой друг.

– Ага! Российское посольство, сбиваясь с ног, разыскивает американского гражданина и британского подданного.

– И если разыщет живыми, прочее отступит на второй план.

Я в очередной раз вспомнил, что это из-за моей оплошности мы сейчас были там, где мы были.

– Давай все же придерживаться одной линии поведения, – сказал я. – Они следили за мной. Ты – случайный прохожий. Русские бросились спасать своего и заодно выручили тебя. Вот наша общая версия, как бы ни повернулись обстоятельства. Разумно?

Лешка кивнул. Но сказал:

– Давай звони.

И он, в сущности, прав. Пусть лучше нас найдут живыми. Я сам совсем недавно умно так излагал про геройство и глупость.

Я полез было к тому потаенному месту, где покоилась наша последняя надежда, когда вдали послышался шум мотора.

– Самолет? – прислушался Кудинов.

– Нет. Похоже, машина.

Лешка согласно кивнул:

– Фургон возвращается.

Что-то зловещее было в этих звуках. Ну, не зловещее, не будем драматизировать, но неприятное. Вот ровное рычание смолкает – водитель, видимо, тормозит перед очередным виражом, потом, через несколько секунд, двигатель снова подхватывается и доходит до высокой ноты. Звуки тем временем становились все явственнее, а под конец, когда машина подъехала совсем близко, стало различимо даже характерное постукивание дизеля. Раньше, когда нас сюда везли, я всего этого не замечал. Так слепым слух помогает полнее воспринимать окружающий мир.

– Да, точно, вернулись, – подтвердил я.

– А ты переживал, – поднял бровь Кудинов. – Я же видел, что она на тебя глаз положила.

Лешка, конечно же, думал не о красавице в розовом. Босса мы ждали. Босса, которого я так и не вычислил.

2

С того самого момента, с нашего похищения, в голове у меня не переставая шел процесс. В фоновом режиме, как в компьютере. Вы его ни о чем не просите, а у него внутри что-то жужжит, огонек мигает, показывает, что он не просто так стоит прохлаждается. Вот и у меня все это время внутри что-то происходило, только внешних признаков не подавало.

Когда я прокололся, я вычислил – во время встречи с Мустафой в Грин-парке.

Кто меня засек, тоже ясно – тот рыжий.

Как меня вели до встречи с Кудиновым, не очень понятно. Возможно, действительно благодаря уличным видеокамерам. Но это не самое важное.

Главный вопрос: кому было нужно наше с Лешкой похищение? И зачем? Почему все было проделано именно так, было ясно. В этой глуши с нами можно было делать, что угодно. И концов наших не найдут.

Я вот выразил надежду, что Господь тем не менее устроит все как-нибудь к нашему удовольствию. Но сам тут же подумал, что не просто Ему придется – так я все запутал своей слепотой и упрямством. Четыре подозрительных типа попали в мое поле зрения. Четыре человека – это если не брать во внимание тех, кто подозрений не вызывал (хотя и те могли стоять за нашими с Лешкой злоключениями).

Первый – Рамдан. Я знал, что он опасен. И Ашраф мне об этом постоянно твердил, и сам я имел возможность в этом убедиться. И что я в связи с этой опасностью делал? Ничего. Что стоило попросить Раджа понаблюдать за алжирцем? Но нет – я был уверен, что я сильнее, умнее, предусмотрительнее.

Журналист этот толстый, Халед. Он купил у Рамдана сведения о готовящейся поставке украинских «калашниковых». Пока думал, кому перепродать, появился новый покупатель. Толкнул информацию мне. Но информация же – не материальный предмет, не сами же автоматы. Ее не один раз можно продать и не два – наверняка он это и раньше проделывал. Так что он предложил эти сведения и англичанам. А прикинув возможную выгоду, заодно продал им и меня. Ливанцы же – нация торговцев. Что, я этого не знал? Знал прекрасно.

И, конечно, первым подозреваемым стал тот, кому я доверял больше других, – Ашраф. Какой, ну какой ему был смысл скрывать от меня свое знакомство с Джоном Фини? Они – естественные союзники; нормально, если они встречаются и делятся информацией. Но египтянин все отрицал. Почему? Самый логичный ответ – потому что он рассказал Фини обо мне. Англичане как-то проверили информацию по своим каналам и выяснили, что никто из американцев на связь с Ашрафом не выходил. Трогать они меня не стали – пока просто установили штатное наблюдение.

Однако я попытался вмешаться в работу контрразведки – в ту ее часть, которую она больше всего хотела бы хранить в тайне. Я, видите ли, решил раздобыть доказательства того, что самые активные экстремисты являются осведомителями МИ-5. И тогда англичане решили вывести меня из игры. Выследили, задействовав все свои технические возможности, – они-то у себя в стране действуют. А потом похитили. Сейчас приедет кто-нибудь из ответственных работников, может быть, тот же Фини, допросит меня, убедится, что я – не тот, за кого себя выдаю, и… А что им со мной делать? Ведь, если верна эта версия, неслучайно они нас привезли не в свой офис, а в какую-то глухомань.

Я изложил эти новые гипотезы Кудинову. Похитители наши с полчаса как вернулись, скорее всего, и босса с собой привезли. Однако к нам заявиться не спешили, видимо, между собой совещались. И мы с моим другом тем же занимались.

– Да не мучай ты себя! – откликнулся мой великодушный друг. Серьезных контраргументов у него быть не могло, но успокоить меня он попытался. – У алжирца твоего, который обедает хлебом с соусом, кишка тонка тягаться с серьезными конторами. Ливанец, судя по твоему рассказу, трус. Он ходит по краю пропасти, ему лишние заморочки ни к чему. А египтянин твой сам же рассказал тебе про тайные свидания руководства МИ-5 с Абу Саидом, разве нет? И еще помог уточнить, где и когда именно.

– Тогда почему он мне соврал?

– Ну-у… – Этого Лешка еще не придумал, но думает он быстро. – Причина может быть самой банальной. Ашраф получает от англичанина деньги – та же схема, что и с тобой. Они с Фини коллеги и естественные союзники, но их союз скрепляется и регулярно передаваемым конвертом. Хотя… Хотя эта версия действительно объясняет, как тебя могли незаметно вести по всему городу.

И тут наконец хлопнула дверца бытовки, и послышались шаги по гравию. Я даже не успел разглядеть в окне, кто это шел. Пусть бы уже босс, сколько можно гадать!

В моменты наибольшего драматического напряжения нужно расслабляться. Я прислонился поудобнее к нашей стальной плите, вытянул ноги и даже зевнул.

Дверь открылась. На пороге стояли мои алжирцы – и Мустафа, и Рамдан.

И только тогда вся картина сложилась у меня в сознании – в один миг. Рамдан, как сообщил мне утром Лешка, пришел в ресторан к Халеду. Я сидел спиной, но он меня узнал. А дальше – провел меня до парка и послал туда рыжего. Может, рыжий его возил в тот день на машине. Как они отслеживали мои перемещения по городу – так и непонятно. Но теперь стало ясно, с чего все началось.

3

Рамдан курил, зажав сигарету на свой манер, между пальцами у самой ладони. Струйка дыма попала ему в глаз, и он недовольно прищурился. Потом тонкой струйкой между передних зубов сплюнул в открытую дверь и сказал по-английски нашим похитителям:

– Я поговорю с ними сам.

До этого боссом был рыжий. Теперь приказы отдавал не он.

Рамдан пропустил в сарай Мустафу и закрыл за собой дверь. Он поискал глазами, на что сесть, увидел пластмассовый, когда-то голубой, садовый стул, поставил его у стены напротив нас с Лешкой и уселся. В течение этих долгих секунд его взгляд то и дело находил мои глаза, и тогда губы его растягивались в торжествующей ухмылке. Это было его шоу.

– А вы что-то помолодели, – сказал он, переведя глаза на Кудинова.

Да, Лешка ведь приходил на встречу вместе со мной в обличии старого джентльмена. Черт! Наша идея выдать его за случайного прохожего уже не сработает.

– Я предупреждал, чтобы вы оставили моего брата в покое, – продолжал Рамдан. Вроде бы миролюбиво напомнил, но прозвучало зловеще.

– Теперь ты меня слушай, – сказал я. Есть ситуации, когда нельзя отдавать инициативу. – Одно опрометчивое движение с твоей стороны, и Мустафу уже ничто не спасет. Безопасностью твоего брата будем заниматься мы. А ты займись своей.

Мустафа стоял слева от него, прислонившись спиной к стене. Мог он сам меня сдать? Нет, по нашему последнему разговору не похоже было. Да и сейчас он явно не в своей тарелке, по-видимому, получил от брата внушение. Рот-то у него всегда полуоткрытый, дурацкий, а сейчас и глаза под нахмуренными бровями какие-то тусклые, без фокуса.

Рамдан молчал. И мы молчали. Ход за ним. Чего-то же он от нас хочет? Или уже ничего? Насладится сейчас своим торжеством, пристрелит из «магнума» и зароет в зарослях полыни за старой липой.

– Не знаю даже, стоит ли дать вам еще шанс? – спросил сам у себя алжирец, приоткрыл дверь и снова сплюнул между зубов.

Теперь ответил Лешка:

– Так думай скорее. У нас без тебя дел хватает.

А чего Рамдан хотел? Чтобы мы на коленях умоляли его о пощаде? Нет, единственная правильная тактика в таких ситуациях – демонстрировать самообладание. От злой собаки нельзя бежать – догонит и вцепится. Так что стой и смотри ей в глаза. Если тебе приставили пистолет к затылку, бессмысленно говорить: «Прошу вас, не убивайте меня!» Правильная фраза – что-то типа: «И что же ты не стреляешь?»

Без наших реплик спектакль у Рамдана не ладился. Может, помочь ему? Кто знает, умеет он думать или только делает вид.

– Есть несколько вариантов, – сказал алжирец, переводя взгляд на меня. – Первый – сдать вас имаму. А он вас не пощадит.

Нет, похоже, придется помогать.

– Отпадает, – притворно зевнув, сказал я. – Мы будем ему интересны только в пакете с твоим братом.

– Второй вариант, – нимало не смущаясь, продолжал Рамдан. – Прямо сейчас вас пристрелить.

– Ради этого не стоило нас похищать. В городе могли это сделать. Или в фургоне.

– Мы можем и поинтереснее что-то придумать. Выпустим вас сейчас на летное поле и потренируемся в стрельбе.

– Да ты из «магнума» с двадцати метров в мишень не попадешь. На спор, – возразил Лешка. Он любит оружие и регулярно стреляет в тире.

Злые мы с Кудиновым. Парень хочет насладиться победой, а мы мешаем.

– Третий вариант, – уже нетерпеливо сказал Рамдан.

Но я его перебил:

– Третий-четвертый пропускаем. Говори сразу, что у тебя на уме.

Алжирец докурил сигарету и раздавил окурок каблуком. Странная у него бородка для революционера. Я говорил уже: тонкая такая, стриженая, по верхней губе и подбородку – как у латиноамериканского жиголо. Нарциссизм.

– Ваша жизнь для меня никакой ценности не представляет, – произнес он, судя по тону, заранее заготовленную фразу. – Она дорога только вам. Так вот я хочу знать, насколько дорога.

– Логическая ошибка, – не выдержал Кудинов. – Если ты хочешь знать, сколько каждый из нас готов за свою жизнь заплатить, она для тебя ценна как минимум на эту сумму.

Я рассмеялся. Не смог удержаться, хотя ситуация к тому не располагала.

– Совсем недавно ты был готов убить меня за четыре тысячи фунтов. На этой сумме и сойдемся?

Мустафа сказал брату что-то по-арабски, что-то примирительное, просительное. Но тот заткнул его одним междометием. А я на Мустафу часто посматривал: что-то мне подсказывало, что ему затея с похищением не нравилась. Как и идея с наемниками, впрочем – не потерянный он был человек. К тому же мы с ним хлеб преломляли.

– Так тогда с ходу все было, без подготовки, – не нашелся Рамдан. – И в городе.

Теперь Лешка рассмеялся:

– Хорошо, бензин мы оплатим отдельно.

Похоже, Рамдан понял, что обеспечить себе интеллектуальное превосходство и тем самым потешить свое самолюбие у него не получится.

– В общем, я подумал и решил вот как, – заявил он, отметая наш сарказм. – Вы же работаете на ЦРУ? Так вот, пусть ЦРУ за вас и заплатит. По миллиону долларов за каждого.

Мы с Лешкой переглянулись. Уже то хорошо, что он предполагает, что мы работаем на Штаты.

– Предложение можно было бы считать деловым, если бы была названа реальная цифра, – небрежно сказал Кудинов. – Какова следующая цена?

Следующей явно не было.

– А чем плоха эта? – удивился Рамдан.

– Я объясню, как рассуждают наши руководители, – мягко начал я. Я же говорил, в нашей паре Лешка давит, а я размазываю. – Жизнь сотрудника, считай, ничего не стоит. В случае провала каждый выпутывается, как знает. И все на это идут. В нашей штаб-квартире целая стена героев без фамилий, одни звездочки. Погиб при исполнении – получаешь орден, а семья – страховку.

Рамдан нетерпеливо отмахнулся – хватит, мол, вешать мне лапшу на уши.

– Другое дело, – продолжил я, – что тот… миллион – не миллион, не важно. Те деньги, которые они пожалели, чтобы выкупить сотрудника, они потом охотно истратят в качестве премии. Ну, знаете? За предоставление сведений, позволяющих обнаружить и обезвредить преступника. По нашей бухгалтерии это по разным статьям проходит. Бюджет на выкупы небольшой, а на оперативные расходы деньги есть всегда.

– И что, многих так поймали?

– Я статистику не веду. По людям, которых я знаю, многих.

Рамдан что-то сообразил. Губы его снова растянулись в кривой ухмылке.

– Хорошо, вашим боссам все равно. Но вам-то нет?

Кудинов хотел что-то вставить, но я его остановил. Хороший переговорщик еще не закончил.

– Это ты правильно заметил. Но мы распоряжаемся не деньгами налогоплательщиков, а своими собственными. Это совсем другие суммы.

Рамдан даже скрипнул зубами. Он-то нацелен на миллионы.

– Не надо мне заливать! Хорошо – миллион за двоих. Это моя последняя цена, другая даже не обсуждается.

– Как скажешь, – пожал плечами Лешка. – Хочешь миллион – проси миллион. Но тогда тебе с нашей конторой иметь дело. Мы-то здесь при чем?

– Вы должны сказать, к кому конкретно обратиться. Я не хочу связываться с бюрократами. Вы даете мне номер телефона, я звоню, и в течение суток деньги должны быть у меня. Больше суток я вас держать не буду. Вас начнут искать – это слишком рискованно.

– Есть такой телефон, – уверенно сказал Кудинов.

Я даже посмотрел на него: что, тот живой автоответчик резидентуры?

– Но ты с самого начала назначай срок в двенадцать часов, – посоветовал Лешка. – Тогда будет шанс, что в сутки они уложатся.

Рамдан приободрился. Что Кудинов задумал? У него действительно есть план или он просто голову морочит?

– Ты уверен, что было правильно тот телефон давать? – спросил я Лешку, когда наш похититель ушел. – Нас же даже просили тот номер стереть?

– Ничего, поменяют потом, – буркнул мой друг. – Людей менять труднее.

4

Нас с Лешкой снова покормили. Рацион не для гурманов: по открытой банке кукурузы с одноразовой чайной ложкой в каждой и полбуханки нарезанного ржаного хлеба на двоих. И пива на этот раз не дали – то ли кончилось, то ли Рамдан решил, что не стоит похищенных баловать. «Нечего в жопе сласть разводить», – сказал бы Некрасов.

Еду нам принес Мустафа. Смотрел он в пол.

– Это не моя была идея, – сказал он еще от двери.

– Надеюсь, – отозвался я. – Ты всегда казался мне неглупым парнем.

– Я пытался убедить брата – ну, когда меня выследили там, в парке, – что мы с вами больше заработаем. Ну, в конечном счете. Пустой номер.

– Он понимает, что вас все равно найдут? – вступил в разговор Кудинов. – Если с нами все будет в порядке, это одна история. А если нет, то без вариантов. Вас найдут где угодно: в Афганистане, в Судане, в Йемене...

Мустафа ухмыльнулся. С этим он мог поспорить.

– Нас вон сколько лет ищут. Что-то пока не нашли.

– Это ты про алжирские спецслужбы? Сравнил тоже.

Кукуруза оказалась сладкой, много не съешь. Разве что для подкрепления сил – они, скорее всего, понадобятся. Лешка вон тоже губу кривит, но запихивает в себя полезнейшие углеводы, витамины, минералы – что там еще есть в кукурузе?

– Ну, теперь уже ничего не поправишь, – вздохнул Мустафа.

И снова спрятал глаза. Плохой признак.

Дверь снова открылась. Рамдан. Рявкнул на брата – видно, не понравилось ему, что Мустафа задержался и треплется здесь с заключенными. Тот огрызнулся в ответ, но жиденько, визгливо, как шавочка на полкана. И вышел.

– Я не понял, – сказал Рамдан. – Там автоответчик был.

– Там автоответчик, который круглосуточно слушает живой человек, – пояснил Кудинов. – Ты все правильно сказал?

Рамдан даже рассмеялся в голос:

– Ты за дурака меня держишь? Думаешь, я сам звонил? Мой человек это сделал, из автомата в Лондоне.

Похоже, мы с Ашрафом оба ошибались. Египтянин считал, что у Рамдана после Чечни начались психические отклонения. А я еще совсем недавно решил, что ему надо помогать думать. Нет, варит у него котелок.

– Он, главное, пароль сказал? – уточнил Лешка. – Этот твой человек?

– Да-да, не волнуйся. Для Фишермана.

Это такая условная фраза для того номера – для рыболова или Фишермана, понимай как знаешь. Лешка сказал, что ее надо произнести, чтобы сообщение передали нужному человеку. На самом деле она означает, что ситуация критическая.

– Так что дальше? – спросил Рамдан.

– Перезвоните через час. Часа им хватит, чтобы посовещаться.

– Только пусть лучше на том конце провода будет живой человек, – угрожающе произнес Рамдан. – И, хоть автоответчик, хоть не автоответчик, счет времени пошел.

– Не нравится мне их настроение, – сказал Лешка, когда мы снова остались одни. – Твой парень ни разу в глаза тебе не посмотрел.

Я кивнул: тоже это заметил.

– Звони давай, – сказал Кудинов.

А он ведь не из пугливых. Интуиция ему так подсказывает, что нельзя времени терять. Но моя интуиция этому противится. Не могу объяснить, но что-то меня удерживает.

– А ты слышал, как они к нашей двери подходили? Сначала один, потом другой?

– Нет, не слышал, – согласился Лешка.

– Может, кто-то сейчас под дверью стоит и ждет, когда мы свою последнюю надежду достанем. – Мы, повторяю, хотя говорили и по-английски, но чуть слышно, больше губами. – Давай лучше вот что попробуем.

Я осторожно, чтобы не звякнули наручники, встал. Потом так же бесшумно провел кольцом наручников, застегнутом по проушине, чтобы максимально приблизиться к верстаку. Хорошо, напильник от нас спрятали, но там же еще куча обрезков валяется. Вытянул до конца правую, прикованную руку, сделал шаг и теперь вытягиваю левую. Вот он, край верстака. Они всегда, как я помнил еще со школы, с уроков труда, слегка липкие, эти верстаки, будто графитом намазаны. Еще чуть-чуть. И еще. Если бы я тянулся не руками, а ногами, я бы сейчас сел в шпагат. Теперь рывок – черт с ним, с запястьем. И вот пальцы мои коснулись алюминиевого обрезка и притянули к себе. Обрезок с ладонь, в замок наручников его не засунешь, но какое же это замечательное продолжение руки.

Орудуя им, я подтянул поближе витую стальную стружку.

– Дай мне, – нетерпеливо прошептал внимательно наблюдавший за моей акробатикой Кудинов. Он уверен, что все делает лучше других.

– Сейчас. Дай я сам сначала попробую.

Я принял первоначальное положение «сидя на полу» и осторожно ввел острый конец стружки в скважину замка. Испытать ловкость собственных рук мне не удалось – кончик скрючился и тут же обломился.

– Дай сюда, говорю тебе! – уже рассерженно прошептал Лешка.

Я поспешил протянуть стружку, пока его не хватил удар. Последовала минута злобного ворчания:

– Не умеешь – не берись. Конечно, тонкий конец сломал – руки-крюки, и теперь уже не лезет. А с другой стороны? Ну давай же! Так, теперь аккуратно. Не сломаешься? А если так?

Кудинов поднял на меня одновременно удивленный и торжествующий взгляд. Замок провернулся, и дужка наручников послушно откинулась.

Лешка времени не терял.

– Потом, потом будешь меня восхвалять, – приговаривал он, склоняясь теперь над моими наручниками. – Вот как надо было – не острый конец туда загонять, а тупым пробовать провернуть, как отверткой.

Но проделать это он не успел – дверь открылась, впустив в сарай еще один поток света. На пороге стоял Мустафа. Кудинов здоровый – меряться с ним силой алжирец не решился. Он коротко вскрикнул и побежал к бытовкам. Мы слышали, как зашуршал гравий под его ногами.

– Лешка, беги! – крикнул я.

Кудинов замешкался.

– Беги, я говорю! Это наш шанс.

Но Лешка снова лихорадочно завертел стружкой в замке моих наручников.

– Идиот! Ты спасешься и меня потом выручишь. А так мы оба погибнем. Беги!

Кудинов подбежал к порогу, и по выражению его лица я видел, что путь был по-прежнему свободен. Он даже выскочил наружу, но решение к нему еще не пришло. А спасение было в двух шагах: перемахнуть через кювет, в два прыжка прорваться сквозь заросли полыни, а дальше частый лес, упавшие деревья, кустарник в человеческий рост.

– Ну! Сейчас будет поздно, – крикнул я.

– Уже поздно, – сказал Лешка, поднимая руки.

Они выбежали вчетвером. Лешка, пятясь, отступил в сарай, впуская их одного за другим. Рептилия наставляла на нас «магнум». Рамдан же держал на изготовку свой маленький «узи», с каким я видел его при первой встрече. И только рыжий с Мустафой были с пустыми руками, да они и остались на пороге.

Кудинов сел рядом со мной на пол и позволил снова защелкнуть наручники на своем запястье. Рамдан пнул нас пару раз для порядка. Зло так пнул, довольно больно. Мне по почке попал. Все-таки шакал, прав Кудинов. Связанных-то бить какой риск?

– Еще одна такая выходка, и я вас пристрелю, – пообещал Рамдан, тыча в нас дулом автомата. – Вы что, хотите закончить свои дни вон там, в канаве?

– А ты хочешь закончить свои дни в британской тюрьме? – парировал Кудинов.

– И закончить их намного раньше, чем состаришься? – усугубил я.

Рамдан только отмахнулся. Но мне показалось, что англичане на такую перспективу не подписывались. Особенно на то, что в тюрьме они долго не протянут.

– Я говорил, их здесь лучше не оставлять, – примирительно сказал рыжий.

– Да и что мы скажем, если вдруг появится егерь из имения, а они начнут орать и колотиться? – подхватил рыжезубый.

Оба смотрели на Рамдана.

– И что вы предлагаете?

Англичане переглянулись.

– Спеленать их как следует, рты заткнуть и перепрятать где-нибудь.

– Где, например?

Рыжие снова посмотрели друг на друга.

– Да вон хоть в самолете. Там на летном поле самолет стоит, сто лет уже не летает, – предложил рыжеволосый. Он, похоже, был местным. – Привяжем их там. И далеко отсюда, никто не услышит.

– А туда никто не приедет? – спросил Рамдан.

– Исключено. Ключ от ворот у меня.

– Ну, давайте попробуем.

…Я много раз бывал в таких ситуациях. Пока тревожно, пока есть ощущение опасности – все еще нормально, ну, еще есть шанс, что снова будет нормально. А когда вдруг становится легко, почти весело – это значит, что смерть где-то совсем рядом. Вот идем мы с Лешкой по траве – высокой, некошеной, с пушистыми бежевыми метелками. Цикады пиликают, птица какая-то в лесу мерно заукала. Солнце еще не спряталось за деревья, но уже не греет. Зато лес на краю поля розовый в предзакатных лучах, и контуры всех предметов вокруг прописались четко, днем их яркий свет размывает. Идиллия! Ну, если не оборачиваться на конвой за нашими спинами. А мы и не оборачиваемся, и так на душе спокойно, а в голове бесшабашно. Как будто я в детство вернулся. Но я-то знаю, что это потому, что в любой момент может случиться что угодно, и ничто уже не в моей власти.

Однако на душе спокойно. Она, душа, знает, что это просто переход. И я ей в такие минуты верю. Верю, что там, где меня встретит отец – не щепка с провалившимися щеками, как перед смертью, а здоровый, с внимательным ироничным взглядом и вечной сигаретой в зубах, – ничего плохого со мной случиться не может.

5

– Ты уверен, что так лучше? – спросил я, когда стихли шаги наших похитителей.

Упаковали нас так. Правда, дав отлить перед погрузкой – хорошие люди, не стали нас унижать. Наручники нам застегнули спереди, но все же спеленали поверх одежды упаковочным скотчем. Руки – до локтей, ноги – до колена. И посадили на цепь. Буквально. Пропустили через наручники у каждого, потом через скамейку вдоль одного борта и замкнули на замок. «Если увижу, что вы попытались снять скотч, свяжу, как баранов, и рты заклею», – пригрозил напоследок Рамдан.

Что в этом кукурузнике раньше перевозили, не знаю, но сейчас он был похож на помойку. Весь пол салона был завален мелким мусором: какими-то щепками, кусочками поролона, обрывками бумаги; пластмассовых защелок кто-то рассыпал целый пакет. В эту грязь нас и положили. Но как только похитители вышли, мы с Лешкой тут же поднялись и уселись на скамью. У сидящего человека больше достоинства, чем у лежащего. Даже у связанного.

– Ты что имеешь в виду? – уточнил Кудинов.

– Я имею в виду, что надо было тебе бежать, пока была такая возможность.

– Ага. Я бы убежал, а они бы тебя шлепнули. Он же обещал, этот придурок.

– Может, и да, но, скорее всего, нет. Им же деньги нужны. А мертвое тело многого ли стоит?

– Ага. – Слово это не из Лешкиного словаря, но вот опять повторил его. – А если бы шлепнули сгоряча? Я бы спасся, а ты бы за это заплатил. Да мне бы лоботомию пришлось делать, чтобы я каждую секунду об этом не думал.

Потом мы проверили свои ощущения по поводу интуиции. Ну, что ему она подсказывала, что надо срочно звонить, а моя советовала погодить.

– Ты же не слышал, как Мустафа подошел? – спросил я.

– Нет.

– А там гравий. Если бы подходил, мы бы услышали. Значит, стоял под дверью и подслушивал.

– Нет, может, подкрался, но неслышно.

Кудинов самолюбив. Мы с ним в молодости, во время подготовки, в шахматы играли. Так вот он, когда проигрывал, иногда доску со злости переворачивал – все фигуры на пол летели. Потом, правда, наш тогдашний куратор по фамилии Иванов потребовал под угрозой исключения, чтобы Лешка от этой привычки избавился. Чтобы научился держать себя в руках. Вернулась эта замашка или нет, я не знаю – мы теперь, когда видимся, в шахматы не играем. А вот упрямство на него время от времени накатывает.

– А Рамдан тоже крался?

– И он тоже крался.

– Хорошо, они оба подкрались. Но интуиция меня не обманула? Не стоило звонить, когда ты настаивал? Я бы едва номер успел набрать.

– Может, и стоило. Если бы наши засекли сигнал, они бы знали, куда ехать нас выручать.

– Если это технически возможно, я-то не уверен. Все равно, сейчас же надежнее звонить, согласен?

– Если ты сможешь добраться до телефона. – Кудинов вдруг замер. – Тихо!

– Что такое?

– Слышишь?

Я прислушался. Это был звук запущенного двигателя.

– Опять куда-то поехали. Надеюсь, за пивом.

– Или уже перезвонили нашим и теперь отправились подыскивать место для встречи, – сформулировал более реалистичное предположение мой друг.

– Одно другому не мешает, – оставил за собой последнее слово я.

Я на коленях пополз к иллюминатору, чувствуя себя как гимназист, которого поставили на колени на горох. Да, вон он фургон, разворачивается.

– Точно, уезжают.

– Не видишь, кто именно?

Фургон остановился у ближайшей бытовки. Из нее вышел мужчина, заскочил в кабину, и машина тронулась.

– Кто за рулем, не знаю. А сел кто-то из алжирцев. Англичане покрупнее будут.

– Лучше бы бешеного твоего черт унес. Ладно, звони давай.

Я прислонился спиной к иллюминатору и начал свои манипуляции.

– Справишься или помочь тебе с ширинкой? – спросил Кудинов.

Он улыбался во весь рот. Не из-за ширинки – я знал, почему.

По другую сторону здания с диспетчерской вышкой стоял еще один самолет – с дороги его видно не было. Это был уже не наш кукурузник, вылетавший в последний раз за густые английские облака еще во времена битвы за Британию. Нет, маленький одномоторный самолетик в приличном состоянии. Веселый такой, оранжевый с белыми полосками. Я понял, что тоже улыбаюсь.

– Мы с тобой одному и тому же радуемся? – спросил Кудинов.

– Рискну предположить, что да.

– Я больше не спрашиваю, запомнил ли ты номер, – поспешно добавил мой друг.

Эти буквы я до конца своих дней не забуду: VG-ISH. Черным по белому фону чуть ниже кабины пилота.

– И правильно, не позорься, – ответил я, выуживая телефон из потаенных складок своего организма.

Наверное, у представителя «Аэрофлота», хотя это и просто прикрытие, есть возможность установить, на каком аэродроме находится летательный аппарат с таким номером.

Мохов откликнулся после первого же гудка.

– Живы? – взволнованно спросил он.

– Нет. На том свете все вновь прибывшие имеют право на один звонок. А вообще, отвечай по-английски сначала. Мало ли кто с моего телефона может позвонить.

Я рассказал, что мы в двух с половиной часах езды от Лондона на летном поле, где стоит самолет с таким-то номером.

– Это «цессна», – шипел Лешка. – Какая модель, не уверен. 150-я или 152-я, тех лет.

Кудинов любит технику. Он по силуэту и марку пистолета, и модель танка может определить. Я послушно транслировал эти предположения.

– Надеюсь, пилот докладывал диспетчеру, где он садится, – возбужденно выпалил Мохов. – Хотя если на вышке никого нет… А вы прямо в этом самолете?

– Нет, мы в двухстах метрах от него, в старом биплане связаны.

– Про похитителей расскажи, – шипел Кудинов. – И про их вооружение. И номер фургона на всякий случай.

А то я сам не соображу!

– Мы вызовем их для передачи денег, – подытожил Мохов, когда я выпалил все, что знал. – То есть на двух-трех человек там будет меньше. Поставь телефон на вибрацию. Я наберу тебя, когда мы будем на месте, чтобы вы были готовы.

– А если меня еще кто-то наберет из Штатов? Как раз, когда нам поесть принесут?

– Да, черт, тогда не надо. Других примет не видите никаких?

– Других примет?

Я выглянул в иллюминатор. И Лешка прильнул к соседнему, тоже хочет быть полезным. Какие приметы?

– Здесь еще диспетчерская вышка есть. Такая невысокая, совсем простая. Вход туда из одноэтажного здания небольшого.

– Хорошо. Они самолет не охраняют?

– Вроде нет. Мы видели в иллюминатор, как они все уходили.

– Держитесь. Попробуем освободить вас по-тихому.

– Ждем с нетерпением.

Мы с Лешкой откинулись каждый к своему борту. Самолетик небольшой, спина принимает округлую форму борта. Все равно радостно. Сейчас еще Джессике позвоню, и можно будет вздохнуть.

И тут дверца дернулась, потом сильнее – заело ее – и распахнулась. В проеме стояла, согнувшись, человеческая фигура. Это был Мустафа.

6

Закрывать дверцу алжирец не стал. Он подпрыгнул и – разогнуться в самолете было невозможно – сел на пол в хвосте. В руке у него был «магнум». Мустафа смотрел на меня, и я прямо видел, как в мозгу у него налетали друг на друга противоречивые мысли. Рот у него, по обыкновению, не закрывался, но глаза меня не отпускали. У нас с ним все-таки был хороший контакт – он слишком много про себя рассказал.

– Вы по-русски говорили? – спросил Мустафа.

Мы с Лешкой в этом «кукурузнике» перестали конспирироваться. Уверены были, что все наши похитители ушли. Видели, как все они ушли. И с Моховым я тоже на своем первом или втором родном говорил.

– Нет, это польский язык, – нашелся Кудинов и добавил для убедительности: – Пан разумеет по-польски?

– Очень смешно, – усмехнулся Мустафа. – У отца в училище полно было русских. Я слов немного знаю, но сейчас вспомнил. И потом Чечня… Все сходится.

– Хорошо, допустим, – сказал я. – Это что-нибудь меняет?

Алжирец пожал плечами. Не знает еще, не успел подумать.

– А что, тебе русские сделали что-то плохое? – спросил Лешка.

– Нет. – Мустафа усмехнулся. – Меня без них не было бы вовсе.

– Это как?

– Мать при родах чуть не умерла – нас двое было у нее в животе. В больницу все русские врачи примчались: и гинеколог, и хирург, и этот… который наркоз дает. Мы все трое могли умереть, а не спасли только брата, близнеца моего.

– Тогда из-за чего русские могут быть для тебя проблемой? Из-за Чечни?

Мустафа усмехнулся, невесело так:

– Из-за Чечни это они меня должны не любить.

– Тогда что?

Мустафа снова пожал плечами. Не знает. Неожиданно для него это. Прокручивает сейчас все в мозгу с самого начала.

– А Ашраф знает, кто вы на самом деле?

Лучше не врать, даже в мелочах. Дожимать его сейчас нужно, убедить, что это ничего не меняет.

– Он не спрашивал. Ему важно, что мы боремся с одними и теми же людьми. И помогаем друг другу как союзники.

Дальше думает. Прямо слышу, как у него в голове приводные ремни поскрипывают и шестеренки подключаются.

– А Рамдан и остальные считают, что мы американцы? – уточнил я.

Мустафа кивнул.

– Хорошо, ты их и не разубеждай. Мы же условились с тобой, что твой брат не будет знать. Ну, что мы продолжаем сотрудничать. И в это тоже его не посвящай.

Алжирец с сомнением покачал головой.

Лешка все это время слушал молча. Мы с Мустафой сразу перешли на французский. Рамдан-то прилично говорит по-английски, а Мустафе тяжело. Кудинов наоборот: понимает французский достаточно, но говорит плохо.

– Твой брат сейчас был уехать? – спросил он. Как-то так можно буквально перевести его вопрос.

– Да.

– Лучше думать, что делать потом. – И добавил по-английски: – Мне кажется, это важнее.

Правильно мыслит. Мы с Мустафой в недавнем прошлом разбирались, а думать нужно о ближайшем будущем. Развернуть вектор.

– Можешь нас освободить? – в лоб спросил я.

Мустафа облизнул губы.

– А дальше что?

– Мы уйдем.

– Вы уйдете. А со мной что будет? Меня стеречь вас оставили.

– Ну, ты же мог отойти на минуту. А мы сами освободились и сбежали.

– Можем врезать тебе по физиономии для правдоподобия, – добавил Лешка. Нравился ему такой план.

– Нет. В это никто не поверит.

Хороший ответ на самом деле. Значит, ищет решение.

– Бежим с нами, – предложил Кудинов.

– Куда? В Москву?

Действительно, куда деваться мусульманскому террористу, желающему выйти из игры? А ему придется это сделать, если он бежит с нами.

– Смотри, Мустафа. – Я даже присел поудобнее. – Может, это действительно неплохой вариант. Скажем, один из нас притворился, что у него начался припадок, эпилепсия. Вон у него, например.

– Почему это у меня припадок? – возразил Кудинов. Не вышел еще из накрывшего его упрямства.

– Ну, хорошо, у меня. Я начал биться, мычать. Ты залез в самолет. А я, улучив момент, ударил тебя, и ты потерял сознание. Я завладел пистолетом, прострелил наручники, освободил себя и своего товарища, и мы бежали. Свяжем тебя – никто ничего не заподозрит.

– А дальше что? – повторил Мустафа.

– Рамдан взбесится, отругает тебя, может, врежет пару раз, но и все. Это твой брат, и он тебя любит, сам знаешь. Вы с ним вернетесь в Лондон, и, когда все устаканится, ты дашь знак, что готов встретиться с нашим человеком. Ну, как мы договаривались. И этот человек передаст тебе за этот правильный поступок премию.

– Премию?

– Да, небольшой такой бонус. Дом себе сможешь купить.

Мустафа поднял на меня взгляд. Сомнений в том, что я не пытаюсь его обмануть, у него не было. Мне не раз говорили, что я внушаю доверие. По крайней мере когда говорю правду.

– Дом? Ну вы даете! Допустим. А в какой стране? Где меня примут?

– Да хоть у себя в Алжире. Сделаем тебе новый паспорт, сменишь имя, внешность, в конце концов.

– С какой стати кто-то будет ради меня так стараться?

Мы с Лешкой переглянулись. Мустафа сообразил:

– Вы такие важные птицы?

Он вздохнул. Крутятся шестеренки, работают.

– Ты мне не веришь? – спросил я.

Мустафа снова облизал губы.

– Почему-то верю. – Он помолчал. – А за вас действительно выкуп готовы привезти? Или это ловушка?

– Привезут, привезут. Зачем им рисковать?

– Тогда зачем нам рисковать? Мне то есть? Рамдан получит деньги и вас отпустит.

Правильно мыслит парень. Говорю же, глаза умные. Мы ему предлагаем большую сумму, огромную с его точки зрения. И я не блефую: Контора не захочет внести, так я сам прилично зарабатываю, и что-то у нас отложено на черный день. Однако если Мустафа примет мое предложение, ему придется поменять всю свою жизнь. И, возможно, до конца своих дней прятаться от бывших товарищей. А вот с выкупа он получит, конечно же, сумму небольшую, но легализованную. И будет жить дальше под присмотром старшего брата. Да и зачем революционеру-подпольщику деньги – он их все равно родителям пошлет?

– А твой брат действительно нас отпустит, когда получит деньги? – спросил Кудинов.

– Ну да, – ответил алжирец. Но абсолютной уверенности в его голосе не было.

– Никогда не было так, что он тебя удивлял? – продолжал Лешка. – Он говорил, что сделает так, а поступал как раз наоборот?

– Я понял, – сказал Мустафа.

– Так что для нас есть разница, – резюмировал Кудинов.

– Я понял, понял.

– И тогда каков твой ответ?

– Не знаю. Надо все обдумать.

– У нас есть на это время? – вмешался я.

– Немного есть. Я подумаю.

А дальше случилось вот что. Мустафа поднялся с пола и, скрючившись, стал пробираться к дверце. Левой ногой он уже встал на землю, но правой зацепился за металлическую петлю, за которую закрывался люк изнутри. Он стал терять равновесие, выронил «магнум» и вывалился из самолета. Его голова снова появилась в проеме через пару секунд, но за это время я успел ногой подтянуть пистолет поближе и, упав на пол, завладел им.

Теперь курчавую голову Мустафы и никелированный ствол «магнума» отделяло от силы с полметра, даже меньше. Промахнуться было невозможно ни со сна, ни спьяну, ни даже если ты вообще никогда не стрелял. Одну пулю между глаз. Потом выстрелить в Лешкины наручники, он выстрелит в мои – и мы свободны.

Я никогда не забуду, как этот парень смотрел на меня. В его глазах не было ни страха, ни мольбы, ни ненависти. У Мустафы был взгляд человека, который уже давно распростился с жизнью, был готов расстаться с ней в любой момент. Взгляд человека, удивляющегося каждому новому дню, который выпадает ему как подарок судьбы. Страшный взгляд для парня, которому едва за двадцать. Так я тогда это интерпретировал.

Мустафа понял, что я не выстрелю, не смогу выстрелить в упор. Его брат Абду тоже так не сумел. Он протянул руку за пистолетом.

– Стреляй же! – крикнул Лешка.

И опять я не смог. Ну, не могу, не могу я выстрелить человеку в лицо, когда он на меня смотрит.

– Он не заряжен, – спокойно сказал Мустафа. – Я просто хотел знать, можно ли вам доверять.

7

Кудинов читает много. Ну, как и в моем случае, возможно, правильнее будет сказать, что он успел много всего прочесть. Однако в голове у него от книг остается самая малость. Это не критическое замечание, он сам в этом признается. Причем это обстоятельство Лешку отнюдь не огорчает. Наоборот: он перечитывает понравившиеся ему книги, как будто открывает их в первый раз. Постепенно то тут, то там что-то всплывает у него в памяти, но удовольствия его это не умаляет.

Я тоже легко забываю содержание, если это роман. В памяти откладывается иногда общая канва, иногда один-два ярких персонажа, иногда лишь общее настроение. Но перечитываю художественную прозу я, в отличие от Лешки, редко. А вот из философских трудов, которые когда-то составляли, да и по-прежнему составляют немалую часть моей жизни, в голове застревает многое. Потому что в этом случае ты не просто следишь за историей, которую тебе рассказывают. Ты в диалоге с великими умами. В чем-то с ними соглашаешься – и тогда их мысли становятся частью тебя, с чем-то споришь – и тогда не можешь забыть. Как тот разговор Конфуция с Лао-цзы.

Лешка про меня это тоже знает. Мы же с ним, когда напиваемся, делаем это не просто для того, чтобы нам наутро было плохо – такого результата можно добиться за пятнадцать минут. Нет, для нас редкие застолья – это полночи сплошных разговоров. Мы, конечно, усиживаем пару бутылок – или одну, если это литровая. Но пить мы оба умеем, не помню случая, чтобы кто-то из нас отключился посреди фразы. А то, что на следующий день голова у нас будет словно вынутая из тисков, так это как счет в ресторане – неизбежность.

Я это все к тому, что Лешка пристал ко мне с одной фразой. Он ее от меня когда-то слышал, но не запомнил. А сейчас она показалась ему чрезвычайно подходящей к нашему положению.

– Там смысл такой, что избежать того, что будет, невозможно, – пытался он разбудить мою память.

– Да таких сто разных выражений. «Чему быть, того не миновать».

– Нет, – отмахивался мой друг. – Чего мои слова повторять?

– «Двум смертям не бывать, а одной не миновать».

– Тьфу ты, это все из букваря, – удивлялся моей тупости Кудинов. – Там красиво так было сформулировано, незатасканно. Как твой Некрасов сказал бы.

– Некрасов? Ну, типа: «Бог полюбит, так не погубит»?

– Нет же! Там, мне кажется, про цепь еще что-то было.

– А, понял. Сейчас… «Цепь случайностей уже скреплена»?

– Вот. – Лешка даже хлопнул себя по ноге скованными руками. – Нет, надо было столько меня мучить? «Цепь случайностей уже скреплена», – с удовольствием повторил он. – Это же ты не сам придумал?

– Наверно, нет, прочитал где-нибудь. Хотя где, не помню. Тихо!

Вдалеке снова послышался шум двигателя.

– Возвращаются, – сказал Лешка. – Как думаешь, твой Мустафа расскажет братцу про то, что случилось?

– Хм, не знаю. Мне почему-то кажется, что нет.

– Значит, есть шанс, что он нам поможет?

– А вот здесь не уверен. Там его брат. А здесь два чужих мужика из вражеского лагеря. К тому же один из них в грязной рубахе.

– Ты к чему это про рубаху? – оглядел себя Кудинов.

– Да просто так. Пою, что вижу.

– Нет, это ты что, про крейсер «Варяг» вспомнил? Надели чистое белье и все на палубу – помирать?

– Бог с тобой! Ага, а ты сам, значит, про это думаешь. Я-то нет – просто смотрю, что дальше будет.

– Смотри мне, без фатализма! – не сдавался Лешка. – А то заладил про свою цепь случайностей.

Я не стал спорить, кто про что заладил. Он ведь хотел нас обоих подбодрить.

Да, это вернулся фургон. Потому что вскоре нас посетил мозг операции в сопровождении брата. Рамдан был в превосходном настроении. Он распахнул дверцу самолета, но залезать внутрь не стал, только выпустил в нашу сторону струю дыма.

– Новости неплохие, – сообщил он.

– То-то, я смотрю, ты без огневой поддержки, – не удержался Кудинов.

Алжирец сарказм игнорировал.

– Завтра утром нам передадут деньги. Когда мы убедимся, что нас не обманули, мы позвоним и сообщим, где вас искать.

Да?

– Вы уверены, что не ошиблись номером? – спросил я. – Наши коллеги не такие идиоты.

Рамдан сплюнул в сторону сквозь передние зубы.

– Что это вы такое говорите?

– Мы говорим, – подключился к разговору Лешка, – что наши друзья не дадут вам ничего, пока не убедятся, что мы живы и здоровы. И обмен этот должен произойти разом: вы получаете деньги, мы – свободу. Зачем рассказывать нам сказки?

– Кто рассказывает сказки? – возмутился Рамдан. – Это было моим условием, и ваши люди его приняли. Не сразу, естественно, но я не дал им выбора.

Странная история. Чего он не договаривает?

– И наши люди не захотят даже убедиться, что мы живы? – спросил я.

– Захотят. Это было их условие, и я тоже согласился. – Рамдан затянулся и выпустил дым практически мне в лицо. – Мы увезем вас отсюда и дадим позвонить с автострады.

– И какие гарантии, что между этим звонком и моментом передачи денег мы по-прежнему будем живы?

– Вы задаете мне больше вопросов, чем они, – разозлился Рамдан. – Я и так сказал вам лишнего.

Он что-то приказал брату по-арабски. А Мустафа лишь раз мелькнул в проеме двери и больше не показывался. Однако уходящих шагов мы не слышали, а теперь вот к нему обратились. Здесь все время был, но не хотел, чтобы мы его видели. А мне интересно было бы заглянуть ему в глаза – что он надумал?

Рамдан из проема исчез, а Мустафа, как я и хотел, появился. Он положил перед нами пластиковый пакет и буркнул:

– Ваш ужин.

На Лешку и не взглянул – он же тогда кричал: «Стреляй!» По-русски кричал, но в смысле того, чего он хотел, ошибиться было невозможно. А на меня глаза поднял. Ну, что он ничего не сказал брату, мы и так поняли. Но ясно, что и про то, что у нас есть еще один мобильный, что мы русские и что пытались освободиться, он тоже не упомянул. Рамдан не упустил бы случая это прокомментировать, а то и отвесить нам по паре пинков. И телефон бы отобрал.

Глаза наши встретились лишь на секунду – Мустафа тут же отвел свои. Но этого было достаточно, чтобы понять, что он не был ни на нашей стороне, ни на стороне брата. Он искал свое решение.

8

В пакете была большая, разрезанная на ломти пицца. Для меня-то это junk food. Не знаю, как это сказать по-русски, типа «помоечная еда». Мы дома никогда не едим это уже скорее американское, чем итальянское, блюдо – если это блюдо. А тут я даже очень ею заинтересовался. Было еще достаточно светло, чтобы я мог убедиться, что она была вполне вегетарианской: помидоры, перец, оливки и сыр. Мы ели, причмокивая и запивая пепси-колой из баночек. Пицца остыла, но нам с Лешкой она показалась восхитительной. Пепси была из холодильника, но успела нагреться.

– Все это покупалось не меньше чем в получасе езды отсюда, – резюмировал наши температурные ощущения Кудинов.

– И про егеря был разговор, и про имение. То есть мы в какой-то глуши.

– Либо они не хотят мелькать в ближайшей деревне. Доехали до супермаркета или заправки на автостраде.

– Хм, а это мысль!

Я перевернул коробку из-под пиццы. Да, там когда-то был ценник, но чья-то бдительная рука его сорвала. Только обрывок штрихкода остался.

– Нет? – спросил внимательно наблюдавший за мной Лешка. Он успел осмотреть пластиковый пакет. Я тоже следил за ним – пакет был из бакалейной лавки в Финсбери-парке.

– Нет. Они тоже не пальцем сделанные, как сказал бы наш друг Мохов, – вздохнул Кудинов.

– Будем надеяться, что нас найдут по самолету.

Я снова вспомнил про другой самолет. Про тот, который летел в Нью-Йорк без меня.

– Давай позвоним еще раз Мохову. А потом я наберу все-таки жену.

– Только лучше убедиться, что нас точно никто не охраняет.

– Это-то проще простого.

Я ведь не рассказываю все в реальном времени, что-то пропускаю. А мы с Лешкой обследовали сантиметр за сантиметром всю площадь пола в пределах досягаемости. Деревяшки и пластмасса – ничего надежного, чем можно бы было поковыряться в наручниках. Зато с цепью мы распределились. Пока один сидит на полу у самой ножки скамейки, через которую она пропущена, у второго радиус действия становится максимальным. Потом мы менялись, и этот второй перебирал мусор со своей стороны. В таком положении цепь позволяла каждому из нас и вплотную приблизиться к дверце. Возможно, наши похитители специально так сделали, чтобы не возиться, когда кому-то приспичит по малой нужде.

Сначала, по праву первородства (он на четыре месяца старше) отправился Кудинов. Он с трудом толкнул дверь – цепь была уже на пределе – и на коленях устроился в проеме. В салон ворвался беззаботный вечерний гомон птиц. Солнце уже село, но кусочек неба над лесом все еще был светлым, все еще сопротивлялся мгле.

Лешка смотрел на струю, которой он не без изящества помахивал из стороны в сторону.

– У меня обзор невелик, но если бы кто-то залег поблизости, сейчас бы, наверное, себя обнаружил, – предположил он.

– Предпочитаю сам в этом убедиться, – обнародовал свои физиологические намерения я.

Из салона этого было не видно, но когда я устроился на Лешкином месте, про обнаружение охраны я и не вспомнил. Вокруг была сонная тишина и покой, как на картинах Пюви де Шаванна.

Над летным полем, как будто залитом водой, стояла плотная белая пелена. Мало какие явления природы волнуют меня так, как туман. Не только когда, подхваченный ветром, он, как где-нибудь в Швейцарии, то скрывает, то обнажает неожиданные картины видимого мира. Нет, простая неподвижная дымка над болотцем, краем луга, опушкой леса, дымка, из которой вдруг, как куст, вырастает развесистая крона клена или коричневые свечи камыша, цепляет меня где-то очень глубоко. Мне кажется, что туман – это еще одна парафраза Платоновых идей. Возможно, мы так видим реальный мир. Вернее, мы не видим его из-за пелены, и лишь иногда, в исключительные моменты, туман рассеивается, приоткрывая нам то, что мы и не предполагали обнаружить.

– А ты филина видел? – спросил я.

Приземистая, в форме осиновой чушки, птица сидела поодаль на какой-то ржавой штуковине, вроде расплющенной цистерны.

– Это который на летающей тарелке сидит? – уточнил Лешка.

– Да, только старой модели, одной из первых. Птица поновее будет.

– С двумя рожками?

– Да, точно.

– Нет, не видел. – Это он так пошутил. – А с двумя ногами и ты никого не видишь поблизости?

– Вроде нет.

Филин покрутил головой, привинченной прямо к туловищу, взмахнул крыльями и медленно и тяжело, над самым туманом, полетел к лесу.

– Странно, нет? – размышлял вслух Кудинов. – Твой Мустафа даже не отнял у нас телефон. Он же отдает себе отчет, что мы им снова воспользуемся?

– Да, странно. Ну что, я звоню?

Я вернулся к Лешке и набрал Мохова.

Он, как я и просил, сначала сказал по-английски «Hello». Зато когда я проворчал в ответ: «Ну, здравствуй, здравствуй!» – тут же заорал:

– Мы нашли вас! Там какой-то пэр живет, летное поле его собственное. А на «цессне» летает его сын, он сейчас в Австралии. Так что ждите нас.

– Когда? Когда ждать?

– Ночью, ближе к рассвету. Где-то в четыре – в пять. Нам говорят, тогда самый крепкий сон.

– А когда вы встречаетесь якобы для передачи выкупа?

– В восемь утра. Только это уже не понадобится.

– Спроси, кому в голову пришла идиотская мысль отдавать деньги, не видя нас? – прошипел Лешка.

– Вы не перестарались, приняв все их условия? – перевел я. – Мне бы показалось подозрительным, что вы согласились отдать выкуп, а потом ехать за нами.

– Так отцы-командиры решили, – отрапортовал Мохов. Он весь был в радостном возбуждении. Возможно, это была его первая стремная операция. – Все равно эти условия мы выполнять не собираемся.

– М-да, – только и сказал я.

– Сигнал к действию – птица вот так прокричит два раза: у-гу! у-гу! Мы постараемся пробраться к самолету и освободить вас, не ввязываясь в боестолкновение.

Слова-то какие знает!

– Но мы готовы к любому повороту событий. А вы просто будьте готовы, – заключил Мохов.

– В смысле, не проспите? – уточнил я.

Мохов был не в том состоянии, в каком люди воспринимают юмор.

– Ну да.

Когда разговор закончился, мы с Кудиновым переглянулись.

– Что скажешь? – спросил он.

– Будем надеяться, что за нами придут не те же люди, которые эту блестящую операцию разработали.

Я задумался.

– Ну что? – в конце концов произнес я с сомнением.

– Давай, давай! Звони домой, – сказал Лешка.

Я все же попыхтел еще с полминуты, прижав палец к носу. Собирался с мыслями. На мое счастье, к телефону подошел Бобби.

– Ты видел ее, Несси? – закричал он.

Нашему сыну одиннадцать. Он очень просился со мной, чтобы отыскать Лох-Несское чудовище. Как бы устроить свою жизнь так, чтобы можно было брать мальчика с собой, когда ему этого до смерти хочется?

– Если бы я ее увидел, мы потеряли бы кучу денег, – урезонил сына я. – Тогда человек, который собирается ехать в Шотландию с горой водолазного снаряжения, от этой поездки отказался бы.

– Так ты что, специально не захотел найти Несси?

– Нет, разумеется, не специально. Просто эта дама не стремится к общению с теми, кто живет в другой геологической эпохе. А у тебя как, все хорошо?

– Да. Ты уже сегодня вечером прилетишь?

– К сожалению, у меня не получается. Дай мне маму.

– Мама с Пэгги куда-то пошли. Пэгги приехала, чтобы увидеться со всеми нами.

Мне действительно везло. Я был не в том состоянии, чтобы окутывать сейчас жену очередной пеленой вранья.

– Бобби, тогда передай маме, что я сегодня не прилечу. Здесь возникли затруднения, и мне придется задержаться на день-другой. Скажи, чтобы она не волновалась.

Легко сказать. Джессика тут же перезвонит мне.

– Да, и еще скажи, что я сейчас звоню из соседнего городка. Туда, где я живу на озере, сотовый сигнал не проходит. Так что я сам выйду на связь, когда выберусь.

– Так ты завтра прилетишь? Или послезавтра?

– Постараюсь завтра. А дальше – как получится. Ну, все, целую тебя, а ты поцелуй наших женщин. Пока!

– Прилетай скорее.

Пока я с трудом запрятывал телефон за святую святых своего организма, Лешка о чем-то размышлял.

– Они перестают быть такими интересными, когда вырастают? – спросил он.

У Лешки с Таней, которую я видел мельком, маленький сын Максим, с которым мы тоже вряд ли когда-либо познакомимся. Я только помню, что – он в ноябре родился – ему скоро пять. Или шесть?

– И да, и нет. Они переходят в другое состояние. В пять Бобби действительно был необычайно занятным. Но это была занятная живая игрушка. А сейчас он начинает становиться товарищем. Не другом пока еще – товарищем по играм, по путешествиям, просто по жизни. Это не хуже. Нет, они ничего не теряют.

Кудинов кивнул. Все равно жалеет, что его мальчик вырастает.

– А потом, знаешь… Ну, я тебе пример приведу с нашим псом.

Лешка оживился:

– Как-как, напомни, вы его назвали?

Он, может, «Лавку древностей» и прочел, но, я же говорю, он книги забывает сразу.

– Мистер Куилп. Так вот он был совершенно очаровательным щенком, и мы очень расстраивались, что он быстро растет. Что мы не насладимся им, пока он маленький. Теперь он взрослый почтенный кокер-спаниель, но мы любим его не меньше. Наоборот. Он в человеческой стае становится все больше похож на нас. Больше знает слов, лучше просекает ситуации. С детьми то же самое. Так что ты не переживай.

Кудинов все равно вздохнул. Он посмотрел на свою рубаху. Свободная такая, льняная, с мягким воротником, носится поверх брюк. Сегодня утром совершенно белая была.

– Я чувствую себя неопрятным вонючим стариком, – сказал он. – Знаешь, у каких в уголках губ такая белая гадость собирается. Не знаю, как объяснить – она похожа на червяков, которые грибы жрут.

– Это жизнь тела. Какая тебе разница? Ты доживешь до этих лет, только если тебе о-очень не повезет.

– В сорок надо умирать, ну, в сорок пять, – подхватил мою мысль Кудинов. – Пока мужчина еще похож на мужчину.

– То есть сейчас было бы в самый раз?

Лешка согласно затряс головой:

– Да, пока ни лысины, ни брюха, ни радикулита.

– Пока рожа не заплыла. Или, наоборот, не осунулась.

– Пока простата в норме.

– Пока Паркинсон или Альцгеймер тебя не посетили.

– Инсульт не пиз..нул.

– Да, – согласился я. – Столько всего унизительного впереди. Думаешь, нам повезет, и мы со всем этим не столкнемся?

Лешка посмотрел на меня, и мы оба расплылись в улыбке.

– Боюсь, – сказал Кудинов, – боюсь, что чего-нибудь из этого списка нам не избежать. Мы же с тобой умные.

– То есть, если следовать нашей логике, мы, наоборот, недостаточно умные. Раз будем стараться дожить до старости.

– Умом-то я понимаю, что это ни к чему. Но так мы запрограммированы. Тебе вот что помешало бы принять то, что мы оба только что признали разумным?

Не знаю, предлагал ли столь элегантную парафразу смерти кто-нибудь из античных философов.

– У Бобби соревнования по плаванию на следующей неделе. Он боялся выдыхать в воду, я хочу посмотреть, как он с этим справляется. Потом, перед отъездом я боярышник посадил у своей тещи – здоровый такой, с меня ростом, цветет махровыми красными цветами. Хотел бы убедиться весной, что он прижился. Ну и просто, чтобы Джессика у меня на плече заснула – у нее дыхание малиной пахнет. И на острове Пасхи я не был, не видел истуканов. Недавно совсем сам от такой возможности отказался.

Лешка с лукавой усмешкой хотел что-то возразить, но я его опередил:

– Это с эгоистической точки зрения. И, конечно же, мои близкие будут горевать, а мне не хочется их расстраивать.

Заткнулся мой друг. Именно что-то такое хотел сказать.

– А тебя что здесь держит? – спросил я.

– У меня кредит за дом не выплачен. Мы с Таней купили коттедж восемнадцатого века в Корнуэлле. Небольшой, но совершенно чудный: из старого кирпича, с большим палисадником, девичьим виноградом по всему фасаду и видом на океан. Я в нем хотел бы умереть. Ну и Макс совсем маленький, я его еще ничему не научил.

– Это-то как раз, может быть, и к лучшему было бы, – не удержался я.

Кудинов замечание игнорировал.

– Да, и на скачки я уже билеты купил. В Аскот, на второе октября, закрытие сезона.

– М-м, – оценил я.

Мы замолчали.

– Нас послушать, просто два жалких типа, двое ничтожных обывателей, – сказал Лешка. – Ни тебе идеалов, ни благородных замыслов…

– Ни стремления служить чему-то большему, чем ты сам.

– Ни поисков смысла жизни.

– Да. Именно так это выглядит со стороны. Это потом о нас напишут, что ведь именно они ставили подножки ходу истории, когда он рисковал пойти по неправильному пути.

Лешка, судя по собравшемуся гармошкой берлиозовскому лбу, искал, что бы добавить, но тут сдался.

– Лучше и не скажешь. Аминь.

9

Было уже совсем темно, когда послышался характерный звук шагов по высокой мокрой траве. Я на манер гориллы – на ногах, но скрючившись, с согнутыми руками, чтобы не касаться пола – подобрался к дверце. Сквозь сплошную пелену тумана, окутавшего поле, пробивалось пять пляшущих лучей фонаря. Даже не лучей – пятен света, расплывающихся в стоящих вертикально капельках воды.

– Похоже, в полном составе посольство приближается, – сообщил я Кудинову. – Ты кого больше всего хочешь видеть?

– Даже не знаю. Мне ясно только, кто по тебе соскучился.

Группа подошла к самолету и остановилась. Контуры тел едва угадывались в тумане, хотя до них было метра три-четыре. Инопланетяне, прибывшие, чтобы увезти нас на свою планету.

– Мы переводим вас обратно в сарай, – услышал я голос Рамдана.

– Видимость сами видите, какая, – добавил рыжезубый. Я его не видел, по голосу и произношению догадался. – Давайте без глупостей. Чуть что – я стреляю.

Мустафа, кряхтя, залез в самолет и открыл замок цепи.

– Идите первым, – подтолкнул он меня.

Я спрыгнул на землю, и тут же сильная рука схватила за цепочку, соединяющую наручники.

– Стойте пока здесь, – приказал голос.

Это был рыжеволосый. Теперь я видел его лицо.

– А сейчас вы, – произнес за моей спиной Мустафа.

Лешка спрыгнул на землю, едва не врезавшись в меня. Его схватил за наручники Рамдан.

– Ноги освободите нам, – напомнил я.

Мы же от туловища до колена были замотаны скотчем.

– Если один из вас попытается бежать, мы пристрелим второго, – предупредил Рамдан и, наклонившись, стал обрывать скотч.

Хотя он это уже говорил, предупреждение было не пустое. Если бы я был один, попробовать оторваться точно стоило бы. Да, сейчас, на расстоянии двух метров, я видел их всех. Но пара прыжков в сторону – и человек исчезал. Это был туман, о каком французы говорят «à couper au couteau», хоть ножом режь. С темнотой можно справиться – есть фонари, приборы ночного видения. Туман делает людей слепыми.

Женщина – она надела нейлоновую куртку, тоже тошнотворного розового цвета – махнула лучом фонаря:

– Иди за мной, красавчик!

Давно меня так не называли. Хотя женская память изменчива, склонна приукрашивать, а сейчас что она могла видеть в тумане?

Женщина пошла вперед, светя себе под ноги. Рыжеволосый, не выпуская цепочку наручников, потянул меня за собой. Лешку повели чуть правее – наверное, Рамдан, хотя лица я уже не видел. Замыкали шествие, получалось, та ящерица с «магнумом» и Мустафа. У Лешки сейчас был реальный шанс попасть на королевские скачки в Аскоте. Мой англичанин крупный и сильный, с ним пришлось бы повозиться. А ему что? Движение раз – вырвал руки. Движение два – со всей силы двинул Рамдана этими руками по голове. А дальше много-много движений, но уже ногами. Они, возможно, и стрелять не станут – вот уж это точно было бы «палить в молоко».

Но Кудинов тоже не попытается бежать. Он и в лучшей ситуации не стал этого делать. Разумно, разумно было со стороны Рамдана предупредить нас. Я говорил, что он из придорожной грязи? Я и сейчас так думаю, но голова у него работает, неслучайно он делает карьеру у исламистов. Таких вот ребят надо вербовать – одновременно и башковитых, и безбашенных.

Мы шли, ориентируясь на фонарь женщины – расплывчатую точку света метрах в пяти. Вот она поползла вверх и высветила прутья решетки. Ворота со скрипом поехали в сторону, освобождая нам проход. Смотри-ка! На дорожке, зажатой с обеих сторон деревьями, плотный туман был по пояс, а выше лишь клочками. По полю он растекся свободно, а лес ему, видимо, мешает. Так бывает в Швейцарии, где люди живут в облаках.

Куда нас ведут? В фургон? Нет – в такой туман ехать только за смертью. Обратно в ангар? Какой смысл был перебрасывать нас из самолета? Мог Рамдан что-то заподозрить?

Да, это был сарай. Вспыхнул свет, проявляя каждую деталь, – странно это было после путешествия сквозь белую мглу. Похитители приободрились – теперь уж точно не сбежим. Вот наша железная плита, наш якорь в этом плавании. Лешку пристегнули на старое место, за крайнюю проушину. Мне так же повезет? Пристегивала женщина. Подошла ко мне совсем близко, дыхание не очень свежее – сами небось пиво пьют, если не виски. Что это так, похоже не только по перегару – взгляд у нее странный, темное желание в нем таится. Как пузырь воздуха вдруг вырывается сквозь черную жижу на болоте. У меня чудные иногда образы возникают в голове, но уж какие есть.

– Давай скорее, – торопит женщину рептилия. Она (то есть он, конечно) с пистолетом у двери стоит, страхует манипуляции.

– Куда мне спешить? – отвечает моя пассия. – К тебе, что ли?

Мы с Кудиновым предыстории их отношений не знаем, но рыжезубый воспринимает эти слова как оскорбление. С нуля взлетает под самый ограничитель.

– Ах ты, сука! – говорит он, направляясь к женщине.

Лешка смотрит на меня. Не нравится ему это.

– Ударить меня хочешь? – шипит розовая фея. – Ну, попробуй!

Ящерица останавливается. Такие сцены бывают только между давними любовниками. Скорее даже между супругами.

– Что вылупился на нее? – орет рыжезубый.

Это он мне. На жену свою не смеет кричать, а мужское достоинство просит выхода. Хотя, судя по характеру дискуссии, именно с этим у него проблема. Ошибается рептилия: я смотрю не на женщину, меня «магнум» интересует. Дотянуться до него я пока не могу, но еще бы немного…

Гравий захрустел. Рыжий просовывает голову в дверь – а он с алжирцами на улицу вышел, как убедился, что мы пристегнуты. Он быстро оценивает обстановку. Ясно, что пленники надежно прикованы, а сцены ревности для него не в новинку.

– Вы идете? – спрашивает он устало.

– Я иду, – отвечает рептилия. И добавляет жене: – А ты можешь остаться.

– И останусь, – с вызовом бросает женщина. – Я их еще не обыскала.

Она демонстративно, чтобы от мужа ничто не ускользнуло, тянется к моей ширинке, вернее, к гульфику. Вот пальцы ее захватывают все, что там находится. Место это очень уязвимое, но женщина не хочет сделать мне больно. Хочет сделать приятно. Делает противно.

– Ты действительно сука! – цедит сквозь зубы рыжезубый.

Он ринулся к жене, и та инстинктивно сжимает то, что у нее в руке. Я чувствую, как пальцы ее касаются телефона. Лицо женщины замирает. Но муж ее уже рядом, и она вот-вот получит от него честно заслуженную оплеуху. А я вот-вот смогу попытаться вырвать у него «магнум».

– У него оружие! – с превосходством в голосе говорит женщина, отпуская руку. Мол, я не просто так туда лезла – проверяла свою гениальную догадку.

Ящерица останавливается.

– Какое оружие?

– У него в трусах пистолет.

Другая отскочила бы в сторону, если бы так подумала. Эта нет – хватает меня за горло.

– Проверьте его. Быстрее!

Похитители действуют грамотно. Рыжезубый тут же делает два шага назад и в сторону, а ко мне подскакивает рыжеволосый. Я пинаю его ногой и пытаюсь отодрать от себя руки женщины. В этот момент раздается выстрел.

– Ну-ка тихо все!

Это Рамдан говорит. Он завладел пистолетом и выстрелил в потолок. На «магнуме» по-прежнему глушитель – просто хлопок раздался, как будто шампанское открыли.

– Отойди от него, – приказывает он женщине и поворачивается к рыжезубому. – Обыщи его.

– Кто? Я? – возмутился муж неверной.

– Хорошо, тогда ты, Дик.

Он наставил на меня «магнум». Рыжеволосый поморщился.

– Отдайте сами, ладно? – попросил он меня. – Только очень медленно.

Я и не стремился, чтобы каждый обследовал потаенные части моего естества. Свободной рукой залез в трусы и стал доставать мобильный.

– Там был телефон. Вот он. Оружия у нас нет. Хотите проверить?

– Проверь, – приказал Рамдан, принимая телефон.

Рыжий присел на корточки, снизу вверх провел по ногам.

– Больше нет ничего.

– Второго проверь.

Сам Рамдан включил мобильный и зашел посмотреть мои последние звонки.

– Два звонка в Лондон и один еще куда-то. Единица – это какая страна? – спросил он.

– Штаты, – отозвался рыжий.

– Мне надо было убедиться, что за нас действительно внесут выкуп, – пояснил я.

– А 21 – какой город? – продолжал Рамдан. – Или это 212?

Смотрел он на меня, и я ответил:

– 212. Это Нью-Йорк.

– Почему не Вашингтон?

– В Лэнгли штаб-квартира. Да и это уже штат Вирджиния, там другой код. Но наше подразделение размещается в Нью-Йорке.

Мустафа стоит, приоткрыв рот, с таким видом, что его вроде ничто не касается. Посмотришь на него – недоумок, а ведь какую-то свою игру выстраивает.

– Если я сейчас позвоню по этому номеру, кто мне ответит?

– Это может быть кто угодно. Ребенок, женщина, старик-китаец. Пока вы не назовете пароль. Только это телефон на экстренный случай. Хотите сорвать сделку – звоните.

– Хм. – Рисковать деньгами Рамдан не стремился. – А с Лондоном о чем говорили? Хотя зачем задавать такие вопросы. – Он положил телефон в карман. – Ладно. Решим, что с вами дальше делать. А ты покарауль их пока.

Рамдан смотрел на Мустафу, но откликнулся рыжезубый:

– Я здесь побуду.

Не стремится вернуться в компанию жены, не остыл еще. Рамдан протянул ему пистолет и вышел наружу. Женщина осторожно обошла мужа, как если бы тот мог ее покусать. Рыжий дружески, успокаивающе хлопнул рептилию по плечу. Мустафа скрылся за дверью последним. Я не заметил, чтобы он хотя бы раз взглянул на меня.

– Вот ты – точно покойник! – сказал рыжезубый, усаживаясь на стул и тыча в меня «магнумом».

10

Посоветоваться с Лешкой мы больше не могли. По-английски это было бессмысленно, по-русски – только усложнило бы ситуацию. Совершенно очевидно, Мустафа с братом новостями по поводу похищенных так и не поделился. Хитроумный Кудинов попробовал испытанный прием.

– Пан разумеет по-польски? – уже второй раз за вечер спросил он.

– Что такое? – выпрямилась на стуле публично униженная, а потому особо злобная ящерица.

– Я спрашиваю, говорите ли вы по-польски? – перевел Кудинов.

– Да, говорю: «Матка боска». И что?

– Мы для разнообразия могли бы поговорить с вами по-польски, – с благодушным видом произнес Лешка.

– Ага. Это с ним ты хотел бы поговорить, а не со мной. Только ничего не выйдет. Хоть слово скажете – получите по башке. А еще слово – пристрелю. Я не шучу.

Это и не было похоже на шутку.

Я посмотрел на Лешку. Я часто веду с ним молчаливый диалог. Вот и сейчас я ему как бы говорю: «Давай, не сиди без дела. Займись анализом ситуации». Кудинов на меня серьезно смотрит, но я ему в уста такие слова вставляю: «А что тут анализировать? Это ты ученые слова любишь: «анализ», «анал». А по-русски это – «жопа». Лешка еще больше хмурится – не понимает, почему я улыбаюсь.

Почему-почему? По глупости. Ведь что сейчас происходит – там, в бытовке, в двадцати метрах от нас? Дураку ясно, что мы сообщили своим все, что знаем. И Рамдан сидит и пытается понять, насколько точно мы смогли определить, где находимся. Я бы этим вопросом задавался, а нашего главного похитителя недооценивать не стоит.

Черт – ну, не черт, опять я забыл, – скажи я тогда Ашрафу… Ну, когда он предлагал Рамдана убрать. Да даже не скажи, только кивнул бы, и не было бы всей этой ситуации. Никаких сомнений, что человечество от этого только выиграло бы, а я Бога стал приплетать. И от меня – действительно ведь так – ничего не требовалось. Ни курок спускать, ни ручкой своей колоть. Просто кивнуть головой. Правда, мы тогда о поставках оружия не стали бы узнавать. А это жизни. Но я же в тот момент понятия не имел, что мы сможем получать информацию и от Рамдана.

В общем, так или иначе, сейчас наша с Лешкой судьба в руках этого человека. И если он придет к выводу, что какую-то наводку мы сумели дать, он перевезет нас в другое место. И тогда операция по спасению потеряет всякий смысл. Она уже, считай, провалена, не начинаясь, поскольку в самолете нас не будет. А в этом тумане наши ребята ангар и бытовки не разглядят и в свои приборы ночного видения. Зря прокатятся.

Надежда была бы на сделку, но к ней резидентура и не готовится. Там уверены в успехе рейда на летное поле. И деньги у них не приготовлены, и план действий не разработан. Безрадостно это как-то, хотя и не самое плохое. Хуже, если эта группа захвата обнаружит себя и наделает шума. Тогда Рамдан может отказаться от первоначального замысла и решит уносить ноги, сбросив балласт. Балласт – это мы с Лешкой.

Рептилия сказала, что я-то уж – точно покойник. Банальная фраза, сколько таких говорится сгоряча. Однако здесь каждое слово с двойным дном. Во-первых, получается, что намерение ликвидировать нас обсуждалось даже при условии получения выкупа. Во-вторых, окончательное решение не принято, у нас еще есть шанс. Но, в-третьих, даже если Рамдан решит нас освободить, тут в дело вступит он, рыжезубый, и я в любом случае не выкручусь. Вот как много можно сказать с досады в каких-то трех словах.

И раз все обстоит таким малообнадеживающим образом, надеяться нам с Лешкой приходится только на себя. Или на какую-нибудь невероятную случайность, которая еще не встроилась в ту роковую цепь.

11

Мысль о предстоящей ночи и столь желанной невероятной случайности пробудила в моей памяти еще одну фронтовую историю Некрасова. Я услышал ее двадцать лет назад, никогда о ней не вспоминал, а тут – как будто это со мной приключилось. Во всех подробностях всплыла.

Петр Ильич Некрасов, наш с Ритой куратор на Кубе и мой главный учитель по жизни, попал на ту, большую, войну совсем мальчишкой. Его подводную лодку потопили, он чудом спасся и до самой победы воевал уже на суше. По молодости лет Некрасов был кашеваром. То есть в атаку он ходил вместе со всеми, а после нее готовил для уцелевших еду.

Где это было, не помню. Известное место: Вязьма, Ельня – там, где долгое время шли позиционные бои. В хозяйство Некрасова, за которое он отвечал головой, входило два ведра, котел, ложки-поварешки и корова. Откуда она взялась, никто не знал. Некрасову корову выдали в хозчасти и, как он говорил, тряслись над ней больше, чем над любым бойцом. Человека убили и убили. Война идет: одним больше, одним меньше… А корова была в единственном числе не только в их противотанковой батарее, но и во всей дивизии. Даже непонятно было, почему ее в штаб не забрали, скорее всего, по недосмотру. Уж вряд ли потому, что в штабах снабжение было налажено, а позиция их батареи вдавалась в линию фронта так, что они во многом были на самообеспечении. Благо было это в июле: первые грибы-колосовики, черника, малина и вот еще молоко. Выживали как-то.

Некрасов пас корову на краю леса, скрывавшего с трех сторон небольшую опушку. Однако стояли они в этом месте уже неделю, всю траву корова объела, и он присмотрел для нее другой выпас, поглубже в лесу. Привел ее туда утром, вбил колышек так, чтобы до зарослей болиголова корова не достала – с ней, дуры, всего ожидать можно было, – и вернулся к себе на кухню. Вечером пошел ее забирать – вымя ей помыть, потом подоить, – а коровы нет. К выстрелам она была привычна, даже огонь батареи ее уже не так пугал, а тут выдернула длиннющий колышек. Скорее всего, зверя почуяла, волка или медведя, рванула – и была такова.

Некрасов бросился искать ее, облазил все заросли, но только исцарапался до крови. Делать нечего, пошел докладывать командиру батареи. Тот хороший мужик был, но в разгар разговора нелегкая принесла майора-особиста из штаба полка на трофейном мотоцикле с коляской. Здоровый холеный детина, который для солидности ходил не в гимнастерке, а в кителе с портупеей и парой медалей на груди.

– Как это ты корову упустил? – взревел особист. Мат Некрасов при пересказе разговора опускал.

– Сбежала. Я же не могу ее пасти – мне батарею кормить надо.

– И как ты теперь собираешься ее кормить? У тебя, придурка, такая ценность на руках была, а ты ее упустил? – Майор орал так, что Некрасов решил, что он намеревался эту корову у батареи забрать, чтобы сам со штабными молочко пить. Может, за тем и приезжал на самом деле. – Иди ищи ее! Что хочешь делай, но чтоб к утру корова была найдена.

– Так ее, может, волки задрали, – резонно предположил Некрасов. – Корова их почуяла, оторвалась, а они ее нагнали и загрызли.

– Ты что, безмозглая твоя башка, не понял? К утру не найдешь корову, ответишь по законам военного времени. Завтра же ответишь, я прослежу.

– Так ее и убить могло, – вступился командир батареи. Действительно хороший мужик был. Тоже майор по званию, но не особист, так что не нарывался. – Немцы же постреливают. Дак и мы раньше снаряд-другой им посылали для острастки, как они из леса нос высовывали. Только у нас же амуниция кончилась, сами знаете. Завтра танки пойдут на нас в атаку, а мы их только пулями можем встретить. Я думал, вы с этим к нам приехали. Ну, подбодрить, что везут нам снаряды.

– Да вы слышите сами, что говорите? – переключился на командира особист. – Вы, оказывается, палили из пушек просто для развлечения. А теперь, если немцы начнут наступление, у вас снарядов больше нет? – Он встал и деловито одернул китель. – Этим вопросом я тоже займусь, разберемся с вашей партизанщиной. Но пока с коровой закончим. Завтра в восемь ноль-ноль этот придурок ее не вернет, арестовать его и под конвоем доставить мне в штаб полка. Это приказ!

Майор еще долго распинался, потом вспомнил, что у них скоро ужин, и уехал.

– Людей тебе в помощь дать не могу, – сказал Некрасову командир. Он обе угрозы – и в адрес Некрасова, и в свой собственный – воспринял всерьез. Так ему фронтовой опыт подсказывал. – Боевое охранение, сам понимаешь. Не хватало теперь, чтобы немцы ночью батарею захватили. Лошадь дам, с телегой. Если волки загрызли, погрузишь на нее, что осталось – может, проскочишь. Но лучше бы тебе эту корову живой найти. Отдадим ее подальше от лиха в штаб. Целее будем.

Некрасов запряг лошадку – смирная была, к войне привычная – и выехал, еще светло было. Дороги какие в лесу – считай, их нет. Где-то ручей рядом течет, залил все вокруг так, что только на танке и проехать. Где-то дерево упало поперек, не перескочить и не объехать, да в зарослях и развернуться с телегой целая история. Так что когда начало темнеть, Некрасов понял, что корову ему не найти.

Но умирать не хотелось. Он привязал лошадку вожжами к приметной трехствольной березе и с фонарем в руке, спотыкаясь и чертыхаясь, продолжил поиски. Продирался упрямо сквозь кусты бузины, заросли крапивы в человеческий рост и повторял про себя: «Это моя последняя ночь. Это моя последняя ночь». Он надеялся, что в конечном счете наткнется на немцев, разрядит в них свой ППШ и погибнет в бою. Уж лучше враги убьют, не свои.

Еще один заградительный вал кустарника, и он вышел на луг. В свете огромной желтой луны Некрасов узнал место: их батарея стояла здесь пару недель назад вон на том пригорке. Там у подножия осинник рос, у самого высокого дерева верхушку срубило снарядом. Точно, это место. Позиция выгодная, наверняка сейчас там немцы. Вот и отлично: здесь и дадим последний бой.

Некрасов выбрал крапивник повыше и погуще – так и его не видно, и на мину опасность нарваться меньше. Нырнул в него и стал подкрадываться к пригорку. Немцы не стреляют, не видят его. Потому что ветер тоже на его стороне: качает заросли, кто теперь определит, что по ним человек пробирается. Некрасов добрался до подлеска и только тут понял, что холмик пуст. Не стали фашисты его занимать. Видимо, собирались дальше танками наступать, зачем им здесь артиллерию ставить?

Сам не зная зачем, Некрасов все же взобрался наверх. Вот его кухня: даже рогатины над костровищем стоят нетронутые. Восточный склон разворочен: это когда они орудия стаскивали оттуда лошадьми. Вот их окопы, а вот…

Некрасов замер и стал светить фонарем. Рядом с окопами для орудий лежали обитые железными лентами зеленые ящики со снарядами. Пара начатых, а еще несколько даже не распечатанных. Их батарея отступала в спешке, главное было увезти орудия, а Некрасов еще свои ведра и котлы спасти умудрился. Он и понятия не имел, что снаряды оставались. А командир их, видимо, был уверен, что на холме теперь были немцы, туда не сунешься. А фашисты знали, что к их орудиям наши снаряды не подходили, и им и в голову не пришло, что русские могут за ними вернуться. И вот они, снаряды, лежат целехонькие.

Некрасов вздохнул счастливо. Пусть ему в бою погибнуть не суждено, утащив на тот свет столько врагов, сколько удастся. Пусть его завтра свои расстреляют, но он хоть ребятам поможет. Некрасов бегом, прорываясь сквозь кустарник, как испуганный лось, ворвался в лес. Не сразу, но все же отыскал свою лошадку. Не сразу, но все же нашел дорогу к тому пригорку. А дальше – луна из желтой превратилась в белую и уменьшилась в размере раза в четыре, но все же помогала, светила – до самого рассвета таскал снаряды с вершины пригорка в свою телегу.

До позиции он не доехал. На песчаной дороге его ждал мотоциклист. Тот же, который накануне привозил особиста. Рядом стоял еще один мотоцикл с коляской, с двумя солдатами из комендантской роты. Не стал особист ждать, пока командир арестует его и отправит под конвоем, ревностно к своей службе относился.

– Нашел корову? – спросил мотоциклист. Ему было все равно, нашлась корова или нет, и что ждало Некрасова. У него сапоги запылились, и он вытирал их пучком травы. Он посмотрел на часы. – Семь двадцать. Но ты же за сорок минут все равно ее не отыщешь? – Некрасов покачал головой. – Тогда поехали.

– Я тут снаряды нашел в лесу. У нас еще позавчера кончились. Можно, я ребятам отвезу?

– Вон они доставят, – мотоциклист кивнул в сторону солдат. – И автомат свой в телегу положи. Сам в люльку садись, и без фокусов.

Штаб полка, разместившийся в полуразрушенном здании правления колхоза, был в часе езды от передовой. У Некрасова забрали ремень и заперли в подвале. Но и сюда долетал шум начавшегося боя. От него у Некрасова было тепло на душе – теперь ребятам было чем отбиваться. Потом его отвели на второй этаж, в комнату, где кроме того майора-особиста в кителе орали в полевые телефоны два офицера в мятых гимнастерках: капитан и подполковник. Они на Некрасова и не взглянули: у них бой шел.

– Нашел корову? – так же, как и мотоциклист, по-деловому спросил особист.

– Нет. – Некрасов уцепился за последнюю соломинку. – Но и следов ее не нашел. Может, еще вернется, раз ее не убило и волки не сожрали?

– Может, вернется, а может, и нет, – отрезал майор. – Мы здесь люди военные, не в бирюльки играем. В восемь ноль-ноль не вернул корову, значит, вину свою не исправил. Теперь искупать будешь. По законам военного времени.

Последняя фраза доставляла особисту особое удовольствие. Он склонился над столом и стал писать какую-то бумагу, аккуратно, чтобы не посадить кляксу, спуская избыток чернил каждый раз, когда доставал перо из бутылочки.

– Как, удерживаете позицию? – кричал рядом в телефон капитан. – У вас же снарядов нет. Что? Откуда?

Он повернулся к подполковнику:

– Третья батарея атаку отбила. Четыре танка горят, остальные отступили. Им какой-то чудило ночью снаряды подвез. В лесу нашел.

– Что за чудило? – спросил подполковник.

– Сейчас спрошу. Кто, говорите, снаряды вам подвез? – Капитан повернулся к подполковнику: – Кашевар их, рядовой Некрасов.

– Разберитесь с командиром батареи, – приказал подполковник. – Если все так, представить этого чудилу к медали. Нет, к ордену его представить. За срыв фашистского наступления на критическом направлении.

Взгляд подполковника скользнул на Некрасова, сидящего без ремня напротив особиста, и от работы мысли нахмурился.

– Рядовой! Твоя как фамилия?

– Рядовой Некрасов, – вскочил тот.

– Это не ты снаряды подвез на третью батарею?

– Так точно, товарищ подполковник.

Тот посмотрел на майора:

– А что он у тебя делает?

Особист не встал: он, майор, по своему ведомству, возможно, поважнее будет армейского подполковника.

– Да этот разгильдяй корову потерял. Я ему ночь дал, чтобы ее найти. Только он этим временем не воспользовался.

Подполковник побагровел:

– Ты что, не понял, чем этот солдат всю ночь занимался? «Корову потерял»! Да он… Да ты…

Подполковник подскочил к столу особиста, схватил с него бумагу, прочтя несколько слов, разорвал ее на четыре части и швырнул перед майором.

– Вы что себе позволяете! – закричал тот. – Этот рядовой под следствием. Считай, под трибуналом.

– Я здесь командую, – неожиданно тихо произнес подполковник, но это было страшнее, чем крик. Он повернулся к капитану. – Немедленно освободить солдата, вернуть ему ремень, оружие и доставить на батарею. И пусть командир сегодня же представление к награде составит, я подпишу.

«Мне действительно орден дали, Красной Звезды. Про меня даже писатель Борис Полевой заметку написал в фронтовой газете, – со скрытой гордостью рассказывал мой учитель. Я прямо видел его, когда вспоминал сейчас: лицо загорелое, взгляд твердый, проницательный, губы ироничные под седой щеточкой усов. – Я эту вырезку долго хранил в вещмешке. Она по сгибам обтрепалась, мне приходилось слова подсказывать, когда я давал почитать. А уже после победы я как-то на губу попал, три дня там сидел. Курить хотелось страшно, а бумаги не было. Не выдержал, скурил. – Некрасов помолчал, повел бровью, улыбнулся грустно. – Потом жалел».