1

Терпеть не могу просыпаться по будильнику в обрез – чтобы времени было только на душ, завтрак и дорогу к месту встречи. Пограничное состояние между сном и явью – самое продуктивное. С одной стороны, бессознательное еще не отключилось и продолжает подбрасывать информацию из глубин, общих для всех людей, где понятия прошлого, настоящего и будущего теряют смысл и где, как следы змеи на песке, просматриваются тайные предначертания. И в то же время сознание уже вот оно, входит в рабочее состояние и легко схватывает эти самые важные для жизни сигналы.

Так что я всегда закладываю утром четверть часа на то, чтобы сознание и бессознательное вместе поработали над тем, что было вчера и чем предстоит заняться сегодня. У меня первая встреча в десять в Сохо. Полчаса на дорогу с проверкой, полчаса на завтрак, пятнадцать минут на душ и бритье плюс эта главная четверть часа. Так что будильник мой прозвонил в восемь и еще раз включится в восемь пятнадцать, когда уже придется вставать.

Итак, что было накануне. Сначала Ашраф. Ну, он-то не вызывает у меня беспокойства. С военными вообще хорошо иметь дело. Ну, как правило. У них же главное слово – неукоснительность. Раз решил поработать на нас (как он считает, на американцев), так и работает честно, на совесть. Наверняка он придумал для себя весомую причину, почему он это делает. Возможно, ему мешают добиваться успеха бюрократические порядки, борьба кланов внутри службы, подножки карьеристов, мало ли что еще. А наше сотрудничество дает ему дополнительное чувство свободы и собственной полезности. Он же ведет свой джихад! К тому же Египет от его работы на нас не претерпевает никакого ущерба, только выигрывает. Так что к категории изменников он не принадлежит и соответственно в моих глазах уважения не теряет.

Мустафа. Этот молодой алжирец не стремился мне понравиться, что хороший признак. И рассказ такой придумать непросто. А уж психодраму передо мной смог бы разыграть только большой актер. Месть – стимул сильный, хотя и опасный. Однако, похоже, Мустафа хочет не только отомстить за брата, но и поломать систему, которая привела к его гибели. И деньги его интересуют, что всегда успешно цементирует отношения. По всему получается, что это очень ценный кадр.

Только вот со старшим братом нам не повезло. Рамдан (так мне тогда казалось) – классический головорез с послевоенным синдромом и, не исключено, с психическими отклонениями. Как бы он не сорвал нам столь многообещающий контакт. Следующая встреча у меня назначена только с Мустафой. Но что, если и он на нее заявится со своим горбоносым? Нет, здесь я должен буду подстраховаться.

Наконец, Заур. И рассудок, и интуиция подсказывали мне, что рассказанную нам вчера историю он не выдумал. Понятно, что он не находил себе места при мысли о том, что его близкие остались в городе, который вот-вот будут брать штурмом. Однако чем он мог быть полезен Конторе, оказавшись в Грозном? Если он работал на ФСБ и та видела в нем прок, пусть ФСБ сама и перебрасывает его в Чечню. Мы не можем ставить под удар собственную операцию ради того, чтобы облегчить жизнь коллегам.

Однако так говорит здравый смысл. А я ведь заглядывал в его робкие беспокойные глаза, я слышал его тихий, старающийся быть незаметным голос. У Заура была такая же семья, как и у меня: жена, сын и мать. Мне легко представить себе, что бы я чувствовал, угрожай какая-либо опасность Джессике, Бобби и моей теще Пэгги (мама-то моя спокойно живет под Москвой). Я бы не остановился ни перед чем, чтобы в критический момент быть рядом с ними. Не знаю, не знаю, как здесь лучше поступить.

И еще один очень важный человек возник вчера, хотя я его и не видел. Это информатор Ашрафа из мечети, который работает на две, а то и на три спецслужбы. Тот, который утверждает, что имам мечети в Финсбери-парке, почтеннейший шейх Абу Саид аль-Масри, связан с МИ-5. Неужели английское правительство реально помогает людям, отправляющимся убивать русских солдат?

То, что Ашраф так тщательно скрывает своего агента, нормально, – я бы тоже так поступил. Однако дело это не безысходное: мы могли подключить к операции еще одного человечка. С ним-то я и собирался встретиться в десять утра в Сохо.

2

Это был уже исключительно Лешкин контакт, хотя сам контакт об этом и не догадывался. Не знаю, перепрыгивал ли Кудинов через буквы в своих обзорах национальных кухонь, но за годы до этого моего приезда индийские рестораны он уже окучил. В том числе заведение под названием «Калькутта Тандури» в центре Сохо.

Так вот, по воскресеньям там регулярно обедало большое индийское семейство, с которым он в итоге сошелся довольно накоротко. Во всяком случае, достаточно, чтобы узнать его историю.

Где-то в 1948 году старшие представители этой семьи были спасены советскими моряками. Это были времена, когда, не пугаясь крови, раздирала себя на части бывшая Британская Индия, освободившая под руководством Махатмы Ганди, никогда не убившего и мухи. Эти люди бежали из маленького городка в дельте Ганга в той части страны, которой предстояло стать Восточным Пакистаном, а позднее Бангладеш. Между ними и их мусульманскими соседями уже пролилась кровь, и индусов по пятам преследовала жаждущая мщения вооруженная группа из четырех братьев. Семейству удалось бежать из города на двух больших лодках, добраться до Калькутты и подплыть к советскому торговому судну. А там моряки подняли беглецов на борт.

Ситуация была столь тяжелой, что высадить индусов на берег означало обречь их на верную гибель. И русский капитан с несоответствующей его доброй душе фамилией Пугач принял решение отвезти индийцев в следующий порт захода судна, в Бомбей. Во время перехода, не выдержав пережитого, скончалась старшая женщина рода – кому-то мать, кому-то бабушка, кому-то даже прабабушка. Корабельный врач спас жизнь ребенку, заболевшему дифтерией, и тем самым, возможно, и всем его братьям и сестрам. Короче, продолжавшиеся потрясения настолько сблизили индусское семейство с русскими, что те стали для них братьями, а капитан Пугач чуть ли не вошел в их многочисленный пантеон богов. Во всяком случае, его отретушированная, раскрашенная цветными карандашами фотография стояла на ритуальном столике рядом с бронзовыми фигурками Кали, Вишну и прочих властелинов судеб. Кудинов сам ее не видел – это рассказывал уже сотрудник Конторы, приезжавший вербовать самого подходящего кандидата семейства.

Радж – у него на самом деле было какое-то длинное и поэтическое имя, которое он сократил до одного слога – всей этой эпопеи не пережил. Он родился много позже, в 1977 году, уже в Лондоне, но с детства он знал, кому был обязан своим появлением на свет. В 99-м Радж был сыном владельца небольшого, витрина и дверь, фотомагазина в Сохо, в котором продавалась и проявлялась пленка, печатались снимки и предлагался широкий выбор рамок на любой вкус. Наверное, это был не убыточный бизнес, но настоящие деньги семьи шли не оттуда. Уже во времена, когда число индийцев лишь подходило к миллиарду, никто не брался сказать, сколько из них так или иначе были заняты в области высоких технологий. Радж, хотя и имел диплом программиста, компьютерным гением не был – он был гениальным менеджером. И частью большого семейного бизнеса, в котором заправлял, если не ошибаюсь, его дядя. Дядя как раз был членом спасенного семейства – чуть ли не тем самым ребенком, подхватившим дифтерию, – только его родители из Бомбея в Англию не поехали. Так вот, на этого дядю работала добрая сотня программистов в Индии, а также множество людей по всему миру, мгновенно скупающих и, вполне вероятно, умыкающих самые последние достижения хай-тека.

В этом холдинге Радж, которому в момент вербовочного подхода было едва за двадцать, играл не первую, но по-своему уникальную роль. В стремлении найти все новые сферы применения электронным гаджетам Радж создал детективное агентство. Экипирован он был не хуже, чем британские спецслужбы. У него были самые мощные радиопередатчики и самые миниатюрные по тем временам микрофоны и видеокамеры – их потом через него закупали для Конторы. А свобода маневра у Раджа, несомненно, была больше, чем у силовых структур. Для него рамки закона были не глухим забором, а тонкой проволочкой, через которую можно было перешагнуть или под которой можно было пролезть. При этом, просчитывая все на десять ходов вперед, он по-прежнему скрывался под маской скромного торговца, не выходящего из лавки, где он начал работать восьмилетним мальчуганом.

Но я говорил про его вербовку. Человек, присланный Конторой, выдал себя за сына капитана Пугача. Что было не сложно. На том советском торговом судне, «Академик Лысенко», разумеется, был и особист – человек, следящий, чтобы никто из команды не запил, не снюхался с врагами, или, не дай бог, не влюбился в официантку из портовой забегаловки и не остался на чужом берегу. Судя по всему, сволочью этот конкретный особист не был. Хотя на море главным после Господа Бога по-прежнему был капитан, он, безусловно, мог бы воспротивиться действиям бесстрашного и благородного Пугача. Конечно, не спасению беженцев – все же крик «Люди за бортом!» проходит через идеологические барьеры, как – Лешкино выражение – отбойный молот сквозь засохшую коровью лепешку. А вот увезти оборванное, дрожащее, непонятно какими болезнями зараженное семейство, не заявив об этом пограничным и портовым службам, было серьезным нарушением и должностных инструкций капитана, и правил взаимоотношений с местными властями. Как бы там ни было, в Калькутте особист мешать Пугачу не стал, но по возвращении в Одессу, как и полагается, написал отчет по своей линии. Неизвестно, каким он был для Пугача – убийственным или, наоборот, хвалебным, но к отчету прилагались фотографии капитана и других членов команды со спасенными индийцами.

Стараниями Конторы снимки были извлечены из архива, и к ним присовокупили служебные фотографии Пугача разного возраста, а также и смонтированную фотографию вместе со своим предполагаемым сыном. После чего, сложив их в папочку, предполагаемый сын приехал в Лондон, чтобы, якобы воспользовавшись служебной командировкой, разыскать старых друзей покойного отца. Он, если верить его рассказу, открыл «Белые страницы», обзвонил несколько однофамильцев Раджа и в итоге в один прекрасный день предстал на пороге магазинчика, торгующего под маркой «Кодак» в центре Сохо.

Сомневаюсь, был бы оказан лучший прием аватару самого Вишну, одетому в однобортный серый костюм фабрики «Большевичка». Наш сотрудник – Лешка его тогда инструктировал, я-то с ним незнаком – до сих пор вспоминает эти дни как время, когда он чуть было не отдал концы от постоянного переедания. Он был принят – где-то чопорно, где-то запросто, но неизменно по-царски – во всех домах разветвившегося по Англии семейства. Часть подарков, принятых с благодарностью, но оцененных им как бесполезные в московских условиях, он даже оставил для последующего передаривания лондонской резидентуре. По-настоящему сблизился он – и неслучайно – с Раджем, который и сопровождал гостя в Бирмингем и Лидс. Прощупав парня, вербовщик раскрыл перед ним карты. Как и предполагалось, на ключевые слова «исламские экстремисты» Радж отреагировал генетически, да и неназванная, но очевидная профессия гостя его не напугала. Однако формально вербовка осуществлена не была. Во-первых, для индуса проникнуть в среду мусульманских террористов было так же сложно, как и для уроженца Костромской области. А во-вторых, предложенная предприимчивым Раджем схема была не менее привлекательной и эффективной, чем работа классического агента.

Вот на чем они сошлись. Радж обязался оказывать людям, которые придут к нему из Леса, любую техническую поддержку, которая может понадобиться им в Лондоне и в Великобритании вообще. Более того, он гарантировал спасителям своего рода полную конфиденциальность. «Я буду как врач, – говорил он. – Я могу знать, что у вас на заднице два прыща, но никогда никому об этом не скажу. Хорошо, под пыткой я могу сказать, что три или не одного, но вы можете быть уверены, что слово «два» с моих уст не сорвется». Уж не знаю как, но, совершенно очевидно, этот совсем молодой парень сразу понял, что дело ему придется иметь не с самыми привлекательными частями тела – я хотел сказать, сторонами жизни. Второй частью сделки была адекватная оплата всех технических услуг – говорю же, Радж был отличным менеджером.

К моменту моего приезда Эсквайр с мнимым Пугачом-младшим уже успели пару раз проверить новоиспеченного помощника. Доверие к нему было полное, и, что по-своему было так же существенно, о Радже в Лондоне знал только Лешка. Бородавочник не любит посвящать в свои дела посторонних. На этих операциях ребята из лондонской резидентуры лишь обеспечивали оперативное прикрытие, не зная, кого именно они прикрывают, а Кудинов по-прежнему был для Раджа ресторанным критиком за соседним столом. И вот теперь в игру предстояло войти еще одному русскому.

3

Я люблю веселых людей – Радж постоянно шутил. Иметь дело с учеными занудами мне так же тяжело, как и с дураками, – у Раджа ум просто порхал. Я терпеть не могу алчных и скряг – Радж про деньги и не заикнулся. Красота и молодость никогда ничего не портят – Радж светился свежей энергией и вполне мог бы играть героя-любовника в индийских фильмах. Разве что в них все выглядят иностранцами, настолько они белые – на индийских улицах вы никого подобного не встретите. А Радж все же был смуглым, с черными блестящими волосами и ослепительными зубами. Еще – исключительно восточный штрих – у Раджа все пальцы были в перстнях: золотых, серебряных, с разноцветными камнями и без, с загадочными изображениями и письменами.

Я подошел к нему в фотомагазинчик «Кодак» в районе Театра Королевы в Сохо. Придержал дверь, помогая англичанке в шляпке с вуалью (что довольно необычно в наши дни, нет?), выкатить коляску с непоседливым чернокожим мальчиком (что, если задуматься, еще более необычно). Радж с улыбчивой готовностью уже смотрел на меня: чем я его порадую?

– Здравствуйте, – сказал я. – Это я по телефону заказывал у вас четыре рамки под малахит девять на пятнадцать.

Радж рассмеялся: шпионские игры его забавляли.

– Разумеется, все готово. Пройдемте на склад – выберете сами.

Он нажал на кнопку под прилавком, и из задней двери тут же появился черноволосый юноша с начинающими пробиваться усиками.

– Побудь здесь, пока я занимаюсь с клиентом.

Радж говорил по-английски, как англичанин, как человек, который здесь родился и здесь получил образование. Не на том языке, на котором говорит большинство обитателей Индустана, понимать которых удается лишь с некоторым опытом общения.

Мы прошли в заднюю комнату, намного более просторную, чем магазин. В глубине сквозь прозрачный рисунок на матовой перегородке – скалящийся тигр, лежащий в засаде в зарослях бамбука – угадывался склад. Передняя часть комнаты была меблирована как переговорная: два кожаных дивана углом и два кресла вокруг низкого столика с теми же мотивами тигра и бамбука – это был набор. И это была восточная переговорная – столик предназначался не для бумаг и ноутбуков, а для чая и сладостей.

– Рамки все равно нужны? – улыбаясь, спросил Радж, жестом приглашая меня сесть.

– Зайду за ними в другой раз, – шуткой на шутку ответил я. – Здесь можно говорить?

– Здесь все можно. Чай? Кофе?

– Чай, если не трудно. Зеленый.

– Мне тоже, – кивнул Радж другому юноше, ожидающему приказаний в дверях.

Я устроился в кресле: солидное, темно-зеленого цвета, из толстой свиной кожи. Такие стоят в закрытых частных клубах, впитав в себя запахи сигар и трубочного табака министров правительства Чемберлена, если не Ллойд-Джорджа. Это была английская составляющая переговорной.

– Поговорим о погоде или сразу к делу? – спросил Радж. Он не торопил меня, просто забавлялся.

Я изложил свою проблему. Мне нужно было, чтобы в течение пары дней кто-то отследил передвижения автомобиля. Водитель опытный, его нельзя будет взять под наблюдение утром у дома и маячить в его зеркальце заднего обзора весь день напролет. И его подстраховывают люди в городе.

– Нужна бригада, – резюмировал Радж. – Но было бы лучше маячок установить в машине. Устанавливать мы должны или вам самому удобнее?

Это он так пошутил, он же не знал, что я в этой машине иногда езжу.

– Если я закреплю его под сиденьем пассажира, он нормально будет работать?

– Без проблем. Значит, устанавливаете сами?

Я кивнул. Дверь отворилась. Улыбчивый, очень смущающийся подросток с брекетом (это такие проволочки для выравнивания зубов) принес нам чай и две плошки с какими-то белыми катышками.

– Сушеное козье молоко с сахаром, – порекомендовал Радж. – Экологически чистый и нейтральный продукт – от него ни поноса, ни запора. Если только у вас не диабет.

Я улыбнулся. Подросток уже закрывал за собой дверь, недовольно трогая свою пластинку с белыми камушками. Ему, видимо, надели ее совсем недавно.

– Спасибо, я практически здоров. Но это только полдела. Наш человек должен будет встретиться с другим очень важным человеком. Я не знаю точно, как тот выглядит, но это мусульманин. Скорее всего, араб.

– Объект Два. Водитель будет Объект Раз, а этот – Два, – предложил Радж. – Один вопрос: эти оба связаны… ну, со структурами?

– Не знаю, что вы называете структурами, но да, связаны. – Мы посмеялись, и я продолжил: – Перед этой встречей Объект Раз будет проверяться особенно тщательно. Важно здесь не проколоться.

– Как только увидим, что Объект Раз проверяется особенно тщательно, мы от него отстанем. У нас же будет маячок.

– Отлично. Но самое главное – это проследить за Объектом Два. Хотя бы установить, где он живет. Это сложно?

– Все возможно, не волнуйтесь.

Сам он не волновался. Только время от времени любовался на свои перстни. Не крутил их на пальцах, как делают люди, которые волнуются или с нетерпением ждут окончания разговора, просто с любовью смотрел на них. Радж заметил мой интерес.

– Это презентация нашей продукции. Ну, части ее.

– Перстни?

Радж кивнул:

– И маячки. В каком из них?

– В этом? – указал я на самый большой.

– Нет, вот в этом. Сейчас думаем, можно ли вставить в тот, который понравился вам, маленький диктофон минут на пятнадцать. – Он улыбнулся. – Перстней с ядом не держим, у нас другая специализация.

Я отыграл мимически: здорово!

– Так что еще мы можем для вас сделать?

– Пока все. Не знаю, нужно ли это говорить, я, разумеется, хотел бы получать полный отчет о встречах. С временем, местом и фотографиями действующих лиц.

Радж кивнул: разумеется. Я положил на столик заготовленный пухлый конверт. Индиец приоткрыл пальцем клапан конверта, оценил вклад и снова кивнул.

4

Ашраф приехал на том же темно-синем «ровере». Он проехал мимо, развернулся на перекрестке, пока я переходил улицу, и подсадил меня на противоположной стороне.

– По-моему, вы никому не интересны, – сказал я, пожимая ему руку.

На этот раз это я принес египтянину интересующие его сведения. В кармане у меня была переданная мне вчера Моховым дискета. На ней были фотографии и данные на выявленных членов «Бригад Исламбули», скрывающихся с чужими паспортами в странах Европы. Это были реальные сведения, полученные из западных источников, которыми Контора решила поделиться. Почему? Потому что в нашем раскладе чем-то все равно нужно было делиться, а для Ашрафа эта информация была особенно ценной. Ведь лейтенант Исламбули как раз и был человеком, организовавшим в 1981 году покушение на Садата, в ходе которого погиб брат египтянина. А может, и потому, что мы сейчас были партнерами и была уверенность в том, что свои наработки по этим же людям Ашраф передаст и нам. Скорее это. Так или иначе, я пришел на встречу с гостинцем.

Но сначала я сделал вид, что места для ног в машине для меня слишком мало, и стал искать ручку, чтобы отодвинуть сиденье. Ашраф, как и накануне, был слишком занят левосторонней ездой, чтобы наблюдать за мной. Маячок внешне выглядел как монетка, и одна сторона у него была покрыта мгновенно схватывающимся клеем. Я наощупь отделил защитную пленку и крепко прижал маячок к изнанке сиденья. Не отлепился? Нет. А то хорош я буду, если его обнаружат, когда будут пылесосить салон.

– Правее, за сиденьем рычажок, – подсказал Ашраф.

– А, да. Спасибо.

Я нащупал ручку и отодвинул кресло.

– Куда вам положить дискету? – спросил я, протягивая руку к бардачку.

– Дайте лучше мне. – Ашраф, не отрывая глаз от дороги, протянул руку и сунул дискету во внутренний карман. – А вот ваш конверт.

Конверт с текстом о встрече Конфуция и Лао-цзы, который я в прошлый раз оставил египтянину для проверки.

– Отлично, спасибо.

Я тоже доверил ценное содержимое внутреннему карману.

– Как все прошло с Мустафой? – спросил Ашраф.

Я рассказал основное, позитивное. На подставу не похож, позиция в цепочке отправки боевиков очень привлекательная, теперь хорошо бы получить первые результаты.

– А со старшим братом вы встречались? – в свою очередь спросил я. – Его Рамдан зовут.

Ашраф прямо вцепился в руль.

– Он был там?

Сказать ему или нет? Хотя почему нет?

– Мы столкнулись на лестнице. А потом он с товарищем пытался догнать меня и ограбить. И, я так предполагаю, для надежности убить.

Египтянин на секунду даже отвлекся от дороги, чтобы посмотреть на меня. Неожиданный взгляд: обеспокоенный, напряженный.

– Я не знал, что Рамдан еще в Лондоне, я бы вас предупредил. Он очень опасен. А почему вы решили, что он хотел вас убить?

Я рассказал про деньги.

– Я же говорил вам, чтобы вы ничего не давали им, пока не заработают, – с упреком произнес египтянин.

– Вы говорили. Но я недооценил опасность. Это моя ошибка.

– Рамдан вернулся из Чечни… Как это сказать? Он повредился умом. – Ашраф никак не мог упокоиться. – Он уже не годится ни на что, кроме того, чтобы убивать. Хотя ему хватает ума, чтобы продумывать, как убивать. Но в остальном он непредсказуем. Даже в мечети это поняли. Абу Саид решил отправить его со своим сыном и еще парнями в Йемен. Чтобы он постоянно жил там в лагере. Они должны были уехать три дня назад.

Египтянин посмотрел в зеркало заднего обзора. Он, как любой водитель, время от времени проверял, что у него делается сзади, но сейчас как-то конкретно посмотрел.

– Я не заметил, чтобы у вас была охрана.

Он снова на миг повернулся ко мне лицом, отрывая глаза от дороги, злонамеренно заставлявшей его ехать по встречной полосе.

– Ее нет. Деньги я оставил в сейфе в гостинице, а без них я интереса не представляю. Единственно, о чем я беспокоюсь, это как мне теперь быть с Мустафой. Не позвоните ему, если это не чревато?

Ашраф задумался, потом достал свой мобильный. У него в ухе торчала гарнитура, чтобы он не отвлекался от езды. Он дождался, когда ему пришлось остановиться на красный свет, и набрал номер. Из всего потока я вычленил только слова «Рамдан», «рох», то есть «уходить», «уезжать», «редуа» – «завтра» и «иншалла» – «даст Бог». Недостаточно, чтобы понять смысл.

– Этот псих все еще в Лондоне, – сказал египтянин, закончив разговор. – Уедет в лучшем случае послезавтра. У вас когда встреча с Мустафой?

– Завтра утром.

Египтянин опять задумался. Озабоченность, хотя это казалось невозможным, делала его лицо еще более худым.

– Я могу подстраховать вас, если хотите, – сказал он.

Хм… Может, действительно попросить об этом Ашрафа? Я же могу рассчитывать только на Кудинова и на Мохова, ведь не к офицеру безопасности посольства мне обращаться. И для таких дел лучше подходит военный. Но согласился бы на такой вариант сотрудник ЦРУ, у которого в Лондоне представительство в десятки, если не в сотню человек? Раз так, было бы странно, если бы американец попросил о помощи своего агента.

– Спасибо, Ашраф. Думаю, мы справимся.

– Есть еще вариант. – Египтянин как бы размышлял вслух. – Этот Рамдан всех уже достал, от него одни неприятности. Мы сами подумывали, что с ним пора кончать. А теперь, когда и для вас он стал опасен…

Вот так. Мне и говорить ничего не нужно. Сейчас я кивну, и человека не станет. Пусть далеко не самого достойного, и неизвестно, сколько бед он еще натворит. Но кто я? Господь Бог? Мало ли сколько я встречаю отъявленных преступников. Мне что, кто-то дал право их убивать?

Ашраф понял мои сомнения по-своему.

– Вам ничего не надо делать. Да и мы ввязываться в это не станем. Я просто заеду к своему коллеге из алжирского посольства, и к завтрашнему утру этот подонок будет совершенно безвреден.

Я покачал головой.

– Ашраф, я ценю вашу готовность помочь мне. Правда, ценю. Но нет. Во-первых, ваши друзья алжирцы могут захотеть ликвидировать всю группу. У них ведь и к Мустафе наверняка есть счет. Даже если нет, Мустафа, естественно, об этом узнает, и у него в голове появятся разные мысли: «Почему это случилось?» Он же, скорее всего, в курсе, что Рамдан с приятелем пытался меня ограбить. В любом случае, это рискует отразиться на наших с ним отношениях, а они лишь в самом начале. Нет. Прошу вас, даже не думайте в эту сторону.

Египтянин с сожалением покачал головой:

– Ну, как знаете.

– Вы лучше в другом мне помогите, – перевел я разговор. – Вам удалось переговорить с тем человеком, которого вы от меня прячете?

Я специально так сказал. Вдруг Ашраф поддастся нажиму и все же состыкнет нас напрямую? Египтянин еще раз коротко взглянул на меня. Рисковый человек – мы как раз поворачивали на перекрестке.

– Я не прячу его. Это он ото всех скрывается.

– Хорошо, хорошо. Так как?

– Мы встречаемся поздно вечером. Завтра можем снова увидеться с вами.

– Договорились. Выньте из него все, что касается связей имама с британской контрразведкой.

Взгляд египтянина замер, как-то даже глубже спрятался в глазницы. Почему, если я из ЦРУ или ФБР, я не могу получить эти сведения напрямую от своих британских коллег? Так я истолковал его реакцию.

– Как я вам уже говорил и как вы сами догадываетесь, не все, что делают наши партнеры из МИ-5, нас устраивает, – пояснил я. – И уж тем более они не всем с нами делятся.

– Я постараюсь.

Мы договорились о завтрашней встрече, и я вылез из «ровера» у станции метро. Где у меня телефон Раджа? А, вот он.

– Хотите похвастаться, что справились? – приветствовал меня индиец. Я прямо видел, как он сияет.

– А вы что, не знаете?

Радж счастливо засмеялся:

– Конечно, знаю. Даже вижу его сейчас на мониторе. Едет по Олбани-стрит.

– Людей пока не подключайте. Встреча состоится только вечером. До восьми часов все свободны.

Какой смысл вести наблюдение, если оно всегда сопряжено с риском проколоться? С другой стороны, восемь, конечно, это не «поздно вечером», но небольшой запас не помешает. Как выяснится, очень даже не помешал.

5

В половине четвертого Кудинов назначил мне формальную встречу для обсуждения оперативных вопросов. Поскольку видеться с ресторанным критиком в местах, где люди едят и пьют, было бы опрометчиво, брифинг был назначен на конспиративной квартире в конце Чаринг-Кросс-роуд. Зная, как обычно проходят формальные встречи с Кудиновым, я прихватил бутылку «Чивас Ригал». Полулитровую. Там совсем рядом на полке стояли и по семьсот пятьдесят миллилитров, и литровые. Но я взял самую маленькую, вспомнив, что мы с моим другом уже не молоды.

В метро проверяться и легко, и сложно. Я сделал вид, что проехал станцию пересадки, вернулся туда и потом уже сел на правильную линию. Народу и в вагонах, и в переходах, естественно, больше, чем где-нибудь в парке, однако мелькнувшее дважды лицо я бы не пропустил. Один мужик мне не очень понравился. На русского похож, с носом картошкой. Однако мы с ним вместе проехали всего две станции, а потом я вышел. Он, конечно, мог передать меня кому-то другому, кого я не заметил. Но всего через две станции? Вряд ли.

Дом неожиданно для меня оказался прямо за «Фойлз», самым большим книжным магазином в Лондоне и, возможно, вообще в мире. Я, конечно, не обследовал все пятьдесят километров его книжных полок, однако стараюсь сюда захаживать, когда слоняюсь по Сохо. Я вошел в подъезд и нажал кнопку с именем, которое трудно не запомнить, – Смит. Тут же щелкнул замок, но я все же постоял в дверях, чтобы убедиться, что следом никто не идет. Никто не шел, и я поднялся на второй этаж.

Мы с Лешкой любим друг друга, но без телячьих нежностей. Вот и сейчас он ткнул меня кулаком в плечо, и я ответил ему тем же. Но для теплой волны, которая поселяется в груди при виде родного человека, этого оказалось мало. Я замахнулся еще раз, Лешка встал в стойку, и я с удовольствием, не сдерживая силу, ударил его в ладонь. Мы побоксировали так с минуту и успокоились. Кудинов сделал приглашающий жест к столу, на котором в окружении фисташек и прочих мелких закусок из пакетиков высилась бутылка односолодового виски с длинным и незапоминающимся ирландским названием. Кудинов думал о нас лучше – его бутылка была литровой.

– Мне на палец, – упредил я Кудинова, принявшегося разливать основную емкость. – В ширину.

– Никто и не ожидает, что вы с места пуститесь в разгул.

Мы приподняли стаканы, подмигнули друг другу и выпили. Я ошибся: закуски, разложенные в прозрачные плошки, были не из пакетиков, а из ливанского ресторана. Там в том числе были и розовые ломтики любимой мною соленой репы. Лешка помнил.

Для начала я вытащил из внутреннего кармана конверт, побывавший в руках Ашрафа.

– Мы сумеем сами определить, открывали его или нет? Или лучше все-таки послать в лабораторию? – спросил я.

– А что в нем?

– Бумага, не имеющая ни торговой, ни меновой ценности и интересная только мне.

– Если его и открывали, то под паром? – предположил Кудинов.

– И тогда нужно было заново наносить клей.

– Если это с твоей стороны была просто дилетантская проверка, думаю, мы справимся сами.

В конспиративной, но все же, видимо, временами жилой квартире был электрический чайник. Пока он закипал, мы успели выпить еще по одной. Под струей пара конверт открылся без лишних уговоров. Следов нового клея на клапане не было, мой сложенный пополам листок лежал той же стороной. Разумеется, – этого тоже исключать нельзя – Ашраф мог предположить, что я его проверял, и поэтому рисковать не стал.

Лешка вытащил листок и начал пробегать его глазами. После первых же слов он недоуменно поднял на меня глаза:

– Это шифр?

– Нет.

– Шутка?

– Тоже нет.

– Ранний Альцгеймер?

– Отвяжись. Читай дальше.

Начинался отрывок, поразивший мое, а теперь уже и Лешкино воображение, так: «Конфуций пришел к Лао-цзы и спросил: «Что такое добро? Что такое зло? Дай четкое определение. Ибо человеку необходимо на что-то опираться в своих действиях».

Лао-цзы ответил: «Жизнь является единым движением, а в тот момент, когда вы даете определение, создается путаница. Детство движется к юности, юность – к зрелости. Здоровье движется к болезни, болезнь – к здоровью. Где же вы проведете черту, чтобы разделить их? Поэтому определения всегда ложны, они продолжают неправду, так что не определяйте. Не говорите, что есть добро, а что – зло».

Лешка посмотрел на меня в упор. Я мотнул головой, чтобы он читал дальше. Чтобы уесть меня покрепче, он стал читать вслух, с выражением:

– «Конфуций спросил: «Тогда как можно вести и направлять людей? Как их научить? Как сделать их хорошими и моральными?» Лао-цзы ответил: «Чем больше ведущих пытаются создать порядок, тем больше беспорядка. Предоставьте каждого самому себе!»

Теперь Кудинов посмотрел на меня с подозрением:

– Ты стал задумываться о смысле нашей профессии?

– Я всегда об этом думал, – отвечал я. – Читай дальше.

Я-то знал этот текст чуть ли не наизусть.

 – «Подобное положение кажется опасным. – Лешка читал это даже с некоторым негодованием, видимо, идентифицируя себя с Конфуцием. – Разве может общество быть основанным на этом положении?» Конфуций продолжал спрашивать, а Лао-цзы только повторял: «Природы достаточно, не нужно никакой морали. Природа естественна, она – непринужденна, она – стихийна. В ней достаточно невинности. Знания не нужны!»

– Ты вступил в ряды анархистов? – сформулировал новое предположение Кудинов. – Эсквайр об этом знает?

– Об этом знаем только ты и я. Но анархистом я не стал.

Лешка покачал головой и снова уткнулся в текст. Теперь голос у него был чуть ли не растерянный. Переживает за друга. Иногда в подобных случаях он мне говорит: «Лучше б ты запил».

– «Конфуций ушел смущенный. Он не мог спать всю ночь. Когда ученики спросили его о встрече с Лао-цзы, он ответил: «Это не человек, это – опасность. Избегайте его!» Лао-цзы, когда Конфуций ушел, долго смеялся. Он сказал своим ученикам: «Ум является барьером для понимания, даже ум Конфуция. Он совсем не понял меня. И что бы он ни сказал впоследствии обо мне, будет неправдой. Он считает, что создает порядок в мире. Порядок присущ миру, он всегда здесь. И тот, кто пытается создать порядок, создает лишь беспорядок».

Кудинов положил листок на стол:

– Да-а… – Он снова налил нам выпить. – Ты сам-то хоть что-либо в этом понял? Ну, хоть чуть-чуть?

– Нет. Но хочу понять. Поэтому и ношу этот отрывок с собой.

Лешка покачал головой и рассеянно, не приглашая меня присоединиться, выпил. Я последовал за ним.

Хотя в отличие от Конфуция я ночами спал, я действительно ничего не понял. То есть слова все знакомые, а сделать их смысл своим никак не удавалось. Однако никто так не прочищает мне мозги, как тот старый китаец. Лао-цзы, как я где-то читал, и означает буквально «Старый человек».

– А что, Конфуций хотел создать порядок в мире? – не успокаивался Кудинов. – Я, честно говоря, трудов его не читал.

– Он считал, что все связи нужно определить, формализовать, кодифицировать. Как император должен относиться к подданным и как те должны относиться к императору. Как военачальник должен относиться к солдатам, родители к детям, старшие к младшим и наоборот. Прописать нормы поведения для любых отношений.

– А что, этого делать не следует?

– Лао-цзы говорит, что нет.

– То есть не нужно ни законов, ни традиций, ни правил игры? Бессмысленность какая-то.

– Или кажущаяся бессмысленность. Будоражащая, в любом случае.

Лешка кивнул. Можно было бы выпить за возникшее согласие, но мы это только что сделали.

Однако встречались мы вовсе не для того, чтобы напиться или вести философские контроверсы. Сначала мы составили отчет для Эсквайра за последние три дня. Предполагая, что какие-то потоки информации между различными подразделениями в Лесу все же существуют, мы особо выделили эффективное содействие Мохова. Фамилию, разумеется, мы не упоминали, только его кодовое имя. В то время он фигурировал в переписке как Атлет.

Однако такие отчеты всегда предельно лаконичны, на страничку. И уж тем более в них не ставятся вопросы, которые люди должны решать на месте, сами. Например, как мне идти завтра на встречу с Мустафой.

Вот что предложил Кудинов. Он заедет в ту театральную мастерскую и снова преобразится в почтенного пожилого джентльмена. Потом в таком обличье подойдет к Мустафе – мы встречались у метро «Квинс-вей» – и, убедившись, что тот пришел один, поведет его в парк. А я проверю тылы и, если там будет полный штиль, подойду к ним.

Теоретически можно было, конечно, подключить Мохова и ребят из резидентуры. С точки зрения безопасности я был бы прикрыт на сто процентов – но только на эту встречу. О моем существовании в качестве нелегала узнали бы сразу несколько человек. Да, сотрудников Конторы, да, проверенных, надежных. Но ведь все, кто предавал, были такими: славными ребятами, отличными товарищами, им не страшно было доверить свою жизнь. Строго говоря, уже то, что со мной и Лешкой общался Мохов, шло вразрез и с прописанными в инструкциях правилами конспирации, и просто с инстинктом самосохранения. Но почему-то этот остроносый охотник с быстрыми движениями и не очень обременительным культурным багажом опасений у меня не вызывал.

За разговорами как-то незаметно мы усидели Лешкину литровую бутылку виски. Я ни с кем так много не пью, как с Кудиновым. Не понимаю, почему так получается. И с ним на меня алкоголь действует как-то по-особенному. Я не только не пьянею – ну, чуть-чуть, – даже тяжесть, никакая сонливость не возникает. Кудинов налил нам по последней, подержал над своим стаканом бутылку, чтобы последние капли не пропали – а пошла, ну, может, не как первая рюмка, как вторая.

Потом он посмотрел на принесенный мною «Чивас Ригал». Так вкалывавший целый день строительный рабочий смотрит, вздыхая, на вновь нагруженные кирпичом носилки.

– Давай оставим ее здесь, – предложил я. – Как спички и соль на охотничьей заимке.

Кудинов кивнул:

– Это будет благородно. А уж как полезно для здоровья! – Он заграбастал мой листок. – Не возражаешь, я твоих китайцев еще разок почитаю перед сном?

– Не возражаю, их есть за что почитать.

Файл же у меня в ноутбуке: могу в любой момент эту ватку с нашатырем снова извлечь.

Расходились, как и полагается конспираторам, по одному. Шел дождь, и на улице было почти темно от обложивших небо тяжелых серых облаков. Я хотел было поймать такси, но Чаринг-Кросс-роуд глухо стояла, и я быстрым шагом пошел к метро.

Добравшись до своего номера, я снял мокрую ветровку и туфли и, как был, в рубашке, в джинсах, вытянулся на кровати. Радж должен был позвонить мне поздно вечером по результатам встречи Ашрафа со своим агентом. Вот он, мой мобильный, кладу на тумбочку. А теперь потянусь – сначала левая нога, потом правая – и закрою глаза. Вот так.

6

Первой позвонила Пэгги. Это мама Джессики и одна из самых любимых мною женщин, вместе с Джессикой и моей мамой. Это она вернула меня к жизни после того, как погибла моя первая семья: Рита и наши двойняшки. И тот день, когда я впервые смог об этом рассказать, вернее, та психодрама на берегу залива сблизила нас гораздо теснее, чем сближает постель. Так что мне иногда кажется, что моя теща знает меня лучше, чем жена.

Мы с Джессикой очень близки и живем вместе уже пятнадцать лет. Однако Пэгги удалось пробраться куда-то очень глубоко, на уровень, на котором меня знает только мама. Вот у меня кровь в жилах стынет при мысли о том, что будет, если Джессика узнает вдруг, чем я на самом деле занимаюсь. Поймет ли она, останется ли со мной или погонит в шею человека, вравшего ей столько лет, построившего на лжи всю ее жизнь? А с Пэгги, мне кажется, мы уже никогда не потеряемся.

– У тебя все в порядке?

Странный вопрос. Да и звонит мне Пэгги не так часто. Нам с ней не надо разговаривать каждый день, чтобы быть рядом. Теперь я испугался – видимо, не совсем еще проснулся.

– Что случилось?

– Ничего, ничего, успокойся, дорогой. Просто мне как-то тревожно стало за тебя.

– А что со мной может случиться? Я в Лондоне, не на льдине на Северном полюсе.

– Я знаю. Я проверяла, что твой рейс долетел.

– Да? Я не думал, что ты волнуешься. Хорошо, теперь и тебе буду звонить по прилете.

– Звони. Я помню, ты как-то сказал, что самая опасная часть пути – это дорога до аэропорта, в самолете уже вряд ли что-то случится. Но мне все равно неспокойно.

– Прости, Пэгги. Я не знал. Буду сообщать.

– Это ты прости, что я лезу со своими страхами. Просто я проснулась, села работать и не могу. Ты у меня перед глазами.

Пэгги, напоминаю, художница. Она живет одна в особняке в Хайяннис-Порт, рядом с имением семейства Кеннеди. Встает к обеду, садится за мольберт, вечером гуляет по берегу океана, потом опять пишет, остаток ночи читает, потом гуляет под первыми лучами солнца. Не будучи солнцепоклонницей, она любит восходы и закаты, старается их не пропускать, благо с волнолома ей видны и те, и другие. Я посмотрел на часы. Да, в Лондоне начало десятого, значит, у нее начало пятого. Пэгги раньше трех дня не просыпается.

– Ну, не знаю, – сказал я. – Я своего аватара никуда не отпускал. Вон он свернулся клубочком под столом и спит себе.

– Значит, померещилось.

Пэгги, разумеется, не знает, что мои командировки – это, как правило, экскурсии в мир, над которым иногда опасно просто занести ногу. Нет, сам факт моего отсутствия воспринимается ею не иначе как потенциальный риск. Как будто когда человек дома, с ним не может произойти ничего плохого. Пэгги волнуется. Моя мама, которая прекрасно знает, чем я занимаюсь и насколько это опасно, тоже переживает за меня. Но ее страхи размыты, она понятия не имеет, в какой я стране нахожусь в данный момент и чем рискую. И все же, возможно, со мной пока ничего не случилось лишь благодаря тому, что обе они за меня молятся: Пэгги с врожденной верой эмансипированной, но все же католички, мама – с бурной энергией неофита, отринувшего злонамеренно внедренный в его сознание атеизм. Так мне кажется, но и обратное тоже недоказуемо.

Мы поболтали, пока Пэгги не успокоилась. Она не любит говорить о картинах, над которыми работает, а тут вдруг согласилась. Видимо, остались лишь финальные мазки.

– Это опять ты. – Я уже на десятке ее картин и, видимо, благодаря этому и останусь в истории, как какой-нибудь ван-гоговский почтальон Жозеф Рулен. – Помнишь, старую ветлу спилили на участке?

Ветле было лет сто, не меньше. Посередине ствола было большое дупло, куда наш сын Бобби прятал свой запас стрел и шифрованные, из придуманных им самим иероглифов, сообщения для индейцев. Мы, собственно, из-за мальчика и спилили дерево, которое наклонялось все больше и грозило упасть при очередном порыве ветра.

– Помню, конечно.

– Так вот, на картине ветла, уже срубленная у основания, лежит на земле, а ты начал отпиливать от нее толстый конец двуручной пилой.

– Подожди…

Ветлу спиливала целая бригада работающих по-черному, то есть за наличные, боливийцев. Они же нарезали бензопилами ствол и ветки на подъемные куски и в несколько приемов увезли все в тот же день.

– Да я помню, как это было на самом деле. Но это как-то лишено смысла. А так на земле лежит большое дерево, которое распиливать придется неделю, не меньше. Но тебя это не пугает. Ты уже въелся в ствол двуручной пилой, которой ты работаешь в одиночку, и вид у тебя совсем не удрученный, что впереди столько мучений. Работа тебе, может, быть, не совсем в кайф, но она тебя и не пугает.

– А почему ты мне не помогаешь? Или Джессика?

– Тебе не нужна помощь. Тебе это не в тягость. В тебе не просто стойкость, а и какая-то радость. Радость перед лицом жизни, в которой столько всего тяжелого. Радость, которой я не понимаю, но я хотела бы, чтобы у меня она тоже была.

У Пэгги все работы такие. За внешними образами у нее, как – пусть вас не шокирует это сравнение – у Брейгеля, всегда есть скрытая мысль, какая-то философия, иногда притча. Она стесняется заявить о себе в открытую и прячется, чтобы избежать пафоса. А палитра у Пэгги, в отличие от Брейгеля, очень нежная, прозрачная, от ее картин в комнате сразу становится светлее.

– Сколько же ты всего обо мне понапридумала, чего нет и в помине, – так не без скрытого кокетства я свою тещу похвалил.

– Я ничего не могу придумать, – кротко отвечала Пэгги. – Я – зеркало.

– Ладно. Вернусь в Штаты, приедем посмотреть, что ты там отразила.

– Я сама привезу картину. У Бобби над кроватью есть место.

Работы Пэгги уже неплохо покупают, хотя пока и не большие музеи. Но лучшие она оставляет у себя или привозит нам.

– Отлично, я-то уж точно не против. Хотя финансовое благополучие своему внуку и его потомству ты уже обеспечила.

Мы еще немного поболтали, и я опять заснул.

Радж позвонил почти в одиннадцать.

– Вашего таинственного незнакомца мы установили. Это журналист, некто Рашид Халед. Корреспондент ливанской газеты «Аль-Ахбар».

– Как вам это удалось?

– По номеру машины. И адрес его имеется, и несколько фотографий. Готовы подвезти вам. Куда и когда?

Раджу я доверяю, но не в свою же гостиницу вызывать курьера?

– Я бы предпочел сам к вам заскочить. Семь утра не рано? – Радж молчал. – Семь тридцать? Семь сорок пять?

– Магазин открывается в девять, – кротко сообщил Радж. Но тут же добавил: – Знаете, как можно поступить? Через три дома от нас есть индийская булочная. Называется без затей: «Свежий нан». Тоже наша. Там утром работает один из моих племянников. С проволочками на зубах, если помните.

– Помню.

– И он вас знает. Купите чесночный нан, и он положит в пакет ваши фото. Не в тот же пакет, – поспешил добавить индиец.

– Отлично, договорились. Ну и, если бы я был совсем невыносим, я бы спросил, удалось ли поставить маячок в машину и журналисту?

Радж засмеялся – заливисто так, открыто.

– Мы попробовали, но, видимо, без большой фантазии. Потому что в том месте, под бампером, уже прилеплен один. Может, где-то есть и еще, мы всю машину не проверяли.

Ну да, Ашраф же говорил: этот парень работает на всех.

– Тогда его лучше не отслеживать, только засветитесь.

– Наоборот. Мы уже частоту маячка вычислили и к нему подключились. Не бойтесь, нас засечь невозможно. Но наружное наблюдение при таком раскладе действительно рискованно.

Оно, может, и не понадобится, подумал я, снова засыпая. Посмотрим завтра, что этот ливанец рассказал Ашрафу.