Язык текущего момента. Понятие правильности

Костомаров Виталий Григорьевич

7. Картинки

 

 

Теория исходит из анализа фактов языка, ими доказывается, а описание её положений немыслимо без иллюстрации этих фактов примерами. Крупнейший лингвист В.В. Виноградов поучал никогда не умалчивать о фактах, не искажать и не подгонять их под своё умозрительное построение, каким бы замечательным оно ни казалось. Именно факты использовались им самим при и для изучения теории и истории, например в классической его «Истории литературного языка».

Факты могут рассматриваться сами по себе или группами по сходству. Это направление работ В.В. Виноградов оформил под названием «История слов и выражений». С.И. Ожегов в рамках такого подхода выработал жанр заметок об отдельных формах, словах, выражениях. В последние годы журналист М. Королёва прославилась просвещенческими этюдами такого рода, плодовито и плодотворно снабжая ими газеты, теле– и радиопрограммы.

Разумеется, рассмотрение фактов как таковых не отменяет их изучения ради тех процессов, которые стоят за ними, их порождают. Особенно показательно изучение сходных фактов для теоретического познания развития языка. Однако щедрое, вплоть до исчерпанности их включение отвлекает внимание, нарушая логику изложения. К сожалению, золотую середину между примерами, необходимыми для иллюстрации теории, и создаваемыми ими трудностями её восприятия не всегда соблюдал и сам В.В. Виноградов. При составлении посмертного тома «Из истории слов и выражений» издатели поместили в общем алфавитном порядке, наряду с соответствующими публикациями, также фрагменты из разных сочинений как самостоятельные исследования отдельных фактов.

В разделе «Картинки» мы собрали лингвистические иллюстрации к теоретическим положениям нашей книги. Кущи-кластеры сходных фактов вынесены в раздел, каждый из языковых фактов отражает именно языковую системность. Так подавать материал удобнее всего, это позволяет не загромождать обсуждение развёрнутыми иллюстрациями, не повторять те иллюстрации, которые поясняют не одно, но разные соображения.

В англоязычном мире (теперь и не только в нём) сказали бы case studies, к чему ближе всего наш медицинский термин «история болезни», обозначающий не только рассказы о конкретных пациентах, но именно элементы обобщения определённого заболевания. Останавливаемся на слове «картинки» – будто это книга с картинками, которые иллюстрируют, но не на страницах, а вклеены совокупно, относясь ко всей книге в целом.

 

7.1. Казачья вольница словаря

Чаще всего появление нового слова (создание или заимствование) или расширение значения старого (нередко с полузабвением его первоначального значения) вызвано появлением новой реалии или понятия. Так, шоу по воле всеохватывающей американомании затмило представление, показ, демонстрацию, породив даже сочетание шоу-представление – что-то, видимо, вроде хэппенинга. Внезапно гибрид чуть ли не совсем оторвался от вегетативного значения и стал обозначать автомобиль с электромотором, но, в отличие от электрокара, сохраняющий и привычный бензиновый двигатель.

Принимая новшества на полных правах, словарь мало заботится о грамматике и фонетике, которым надо их освоить, русифицировать. Тут на помощь приходит именно нормализация, чьё дело – согласовывать интересы всех уровней языка с интересами социума. Последний жаждет как можно оперативнее получать зрелые плоды нормализации, чтобы строить на них и внедрять желаемую кодификацию.

Даже скептики, отрицающие системность лексики, непосредственно отражающей бессистемную реальность жизни, не могут принять частые изменения состава и значения слов. Нормализационные игры социума и языка здесь крайне обостряются и ускоряются, заставляя молчаливо соглашаться с наблюдаемым «разгулом». Проблема нормы применительно к новым словам нередко вынужденно решается распространённостью обозначаемого и потребностью в нём. Стремительная нормализация, согласно механизмам самой лексической подсистемы, тоже идёт отнюдь не гладко, требует времени для принятия или отвержения новшества, замены, предпочтения имеющегося аналога с расширением значения. Эти соображения ясно иллюстрируются замечательным «Толковым словарём русского языка начала XХI века» под редакцией Г.Н. Скляревской (М., 2006). По невиданному в истории лексикографии замыслу это мгновенная фотография актуализированных в краткий период новых или обновлённых слов. Их отбор и оценка живым современником – прекрасный подарок будущим исследователям языка.

Представление о словнике этого словаря дают такие более или менее случайные выписки: абзац (тут ему и абзац!); авангардизм; аграрий; аграрник; актуальный; аляска (тёплая куртка); анимация (=мультипликация); артгалерея (-бизнес, – дилер…); аудиодиск (-текст, – устройство…); афганец (участник войны 1979–1989 гг.); аэробика; байк; байкер; банкинг; банкомат; баннер; барсетка; бартер; безвизовый; безнал; бизнескласс (-клуб, – круиз, – ланч, – план, – партнёр, – тренинг, – школа, – элита); беспредел; биополе (-защита, – технология, – туалет, – энергия…); биржевик; бисексуал; бит; блог; блокбастер; блокпост; боевик (боец и фильм); богатенький (Буратино); бой-френд; болевой; бомжатник; брифинг; бюджетник; валютообменник; вампиризм; ваучерный; вброс; веб– (-дизайн, – сайт, – сёрфер); вектор; венчурный; вердикт; взвешенный; взяткодатель(-получатель); видеодиск (-бизнес, – версия, – запись, – игра); виртуал; ВИЧ; внедорожник; возвращенец; ВПК; врубиться (осознать); галерист; гамбургер; гастарбайтер; гей; гендерный; гипермаркет; гламурный; глобализация; глючить; грантовый; групповуха; дайвинг; дайджест; дартс; девелоперский; дембель; демократура; депозитный; державник; дерьмократ; дефолт; джихад; джойстик; диаспора; ди-ви-ди; дисплей; допинг; евро; евровалюта (-зона, – парламент, – ремонт, – союз); емеля (по созвучию с e-mail); жареный (факт); зависнуть; загазованный; загрузиться; закачать; игроман; имиджмейкер; инаугурация; инвестор; индивидуал; инжиниринг; ИНН; инсайдер; инсталляция; интернет-адрес (-банкинг, – кафе); интерфейс; интим-сервис; инфраструктура; кабельный; кайф; картинг; кастинг; качок; киборг; кидала; кликнуть; клонировать; компакт-диск; кондоминиум; контрафактный; копирайт; креатив; крутизна; крышевание; ксерить; культовый; лайкра; ланч; лаптоп – лэптоп – лэп-топ; лизинг; листинг; лифтинг; логистика; логотип; лохотрон; маргинальность; маркетизация; маршрутка; медиабизнес (-брокер, – империя, – ресурс, – рынок, – холдинг); мент (жарг.); металлист; мигрант; многополярный; мобила; мобильник; модифицированный; мочить; мультимедийный; муниципал; мышь (компьютера); навигатор (браузер); навороченный; наехать; нал (ср.: безнал); напряг; наркоделец (-барон, – бизнес, – дилер, – зависимость, – контроль, – курьер, – рынок, – синдикат, – трафик); налоговик; наркота (жарг.); натурал; невезуха (разг.); негражданин; нелегал; нельготник; неформал; новодел; номинант – номинатор; ноутбук – нотбук (разг.); ОАО; обвально; обезналичивание; облом; обменник; одномандатный (-партиец, – полярный, – разовый); органайзер; откат (взятка); отксерить; отморозок; отстойник; оцифровать; офис; пакетный; палёный; папарацци; пейджерный; пиар; пиарный; пиарить; пиарец; пиарщик; пиарствовать; пиаровский; пиар-эффект; пилотный; пин (пин-код); пирсинг; полис; поп-арт (-искусство, – культура, – мюзикл); попса (жарг.); порноиздание (-спектакль, – фильм); по-совковому; постер; презентация; прессинг; принтер; продюсировать; развал (разрушение, место торговли); развлекуха (жарг.); разгул; райтер; раскрутить; рекламист; рекламщик (разг.); рекрутинг; ремикс; ритейл; рокеры; рок-группа (-звезда, – концерт, – опера, – фестиваль); роллера; рокер; русско(-говорящий, – язычный); сайт; самиздат (разг.); санировать; секс-бизнес (-бомба, – звезда, – журнал, – контроль, – меньшинство, – символ, – тур, – шоп); сенсорный; сервер; сетевой (информ.); сёрфинг; силовик; сканировать; скаутинг; скачать; скейбординг; скинхеды; слаксы; слоган; слухмейкер; смайлик (эмограмма); смарткарта (-телефон); смертница; сникерсы (туфли); сноубординг; собака (сообщая адрес е-mail, чаще говорят собачка); совковый; сотовый; софтвер; СПА (от SPA – sanitas pro aqua); спам; спецназовый; СПИД; спичрайтинг; спонсоринг; спрей; спутниковый; срочник; стагнировать; стикер; стольник (сто рублей); стоппер; стриптизёр; струйный; срочник; супердержава (-звезда, – компьютер, – маркет, – стар); «Талибан»; татуаж; тащиться; текила; телеприёмник (-передача, – телеканал); тендер; теракт; тестировать; толлинг; тоник; топик; торч; торчать (получать удовольствие); травник; трансгенный; трансфер (из англ.) – трансферт (из франц.); трейдер; трейдинг; тренинг; тренд; триллер; убойный; ужастик; унитарный; фазенда; файл; факс; фанера (фонограмма); физлицо; фитнес; флеш; фьючерс; хакер; халява; холдинг; хот-дог; хэппенинг; ценовой; цифровой; чайник (неопытный); чартер; чат; чатиться; челночить; чернуха; шейпинг; (электро)шокер; шопинг; шорт-лист; штрих-код; эвтаназия; эксклюзив; экстремал; электорат; элита; элитарный; юзер; юрлицо; яхтинг; ящик (телевизор).

С высоты даже прошедшего десятилетия перечень поражает неустойчивостью и неуверенностью. Но как было предугадать, что афганец, богатенький Буратино, возвращенец, челночить станут архаизмами, что маршрутка заменится автолайном, а трансфер вытеснит трансферт (хотя колле́ж из французского благополучно сосуществует с ко́лледж из английского), что мент утратит жаргонную окраску, а потом вытеснится полицейским, что байкером будут называть мотоциклиста, а не велосипедиста, заодно переставая особо различать мотоцикл и велосипед – оба байки.

Словник рисует откровенную картину жизни общества, нужды, интересы, вкусы людей в эти годы. Их проясняет и сумбур источников новшеств: жаргоны, иные языки, профессиональная книжность, переосмысления. Наглядно раскрывается также и ход нормализационных игр, результаты которых ещё слишком рано использовать даже для самой предварительной ориентировочной кодификации, для которой нужна установившаяся нормативность и не годятся несозревшие, едва вышедшие из цветения плоды нормализации.

Тонкий знаток и опытнейший лексикограф Г.Н. Скляревская, взвалив на себя непосильную задачу ускорить процессы кодирования, обратилась к невероятно разветвлённой системе помет: высок., бран., ирон., насмешл., неодобр., презрит., пренебр., сниж., шутл., эвф., разг., жарг., книжн., и даже неправ., астрол., астрон., биолог., информ., коммерц., криминал., научн., полит., рел., спорт., эконом., фин., церк. и пр. Но и это не позволило поспеть за бурной стихией актуальных слов в вихрях последних лет прошлого столетия.

Пометы расставлялись без полной убеждённости, а кое-где пришлось просто констатировать наблюдаемое: мониторить (разг.) и мониторировать; евро муж. и разг.; ср.: о́перы и (жарг.) опера́; разборка 1) (разг.) действие по глаголу разобрать. 2) (жарг.) обсуждение с карой по глаголу разобраться; развлекуха (жарг.); риэлтор и риелтор (спец.); сенситив и (разг.) сензитив; слэм и слем (жарг.); спам (информ., неодобр.) (спамерский, спамер, спамщик, но почему-то спамминг).

Указывая совсем пока не отстоявшееся, не устаканившееся (как было модно говорить), словарь просто перечислял слова, как они встретились в контекстах, без попыток указать предпочитаемое произношение, например при колебаниях типа тЕмп / тЭмп в таких новейших, как тЕст / тЭст (тЭстирование) / т (редуцированное Э, Е, И)стирование; рЕйтинг / рЭйтинг; бЕйдж(ик) / бЭйдж(ик); вЕб- / вЭб- (дизайн, мастер, сайт); кофебрЕйк / кофебрЭйк; лЕйбл / лЭйбл; спрЕд / спрЭд.

То же касается написания, ударения, дефиниции значения. Достаточно посмотреть такие ряды регистраций: бизнеследи – бизнес-леди; бизнесвумен – бизнес-вумен; бизнесменша – бизнесменка; он-лайн – онлайн: онлайнбизнес, онлайн-магазин, аптека-онлайн, онлайн-связь, связь онлайн; беспро́водный – беспроводно́й; виджей – ви-джей; граффи́ти – гра́ффити; гу́ру – гуру́; ди-джей – диджей; кракер – крекер – крэкер; лаунж – лаундж; масскульт – масс-культ, масс-медиа – массмедиа (порядок перечисления указывает предпочтение?) майнстрим – мэйнстрим – мейнстрим; мерчандайзер – мерчендайзер; ми́тинговый – митинго́вый; огосударствле́ние – огосуда́рствление; однозвёздый – однозвёздный; ОМОНовец – омоновец; обеспе́чение – обеспече́ние; офшор – оффшор; паблик-рилейшенз – паблик рилейшнз; пентхаус – пентхауз; плейер – плеер; прайм-тайм – праймтайм; прайм-лист – праймлист; промоушен – промоушн; разгосуда́рствление – расгосударствле́ние; ремейк – римейк; сандвич – сэндвич; саундтрек – саунд-трек; сейшен – сейшн; секвестр – секвестер; секонд-хэнд – сэкондхэнд – сэконд-хэнд – секонд-хенд; сёрфер – серфер; ску́теры – скутера́; стреч – стретч; тайм-шерный – таймшерный; таун-хауз – таунхауз (не указано и сегодня встречающееся написание с конечным с); тинэйджер – тинейджер; топ-модель – топмодель; уик-энд – уикэнд; флайер – флаер; фейс-контроль – фейсконтроль.

В несомненную заслугу словаря следует поставить общее и совершенно верное заключение об «онаучивании» (терминологизации) и в то же время о стилистическом снижении, о влиянии нового соотношения некнижной (выросшей сегодня за пределы собственно бытовых разговоров) и книжной разновидностей русского языка. В обоих случаях очевидно то, что многие сейчас называют глобанглизацией, свойственной отнюдь не исключительно русскому языку и возбуждающей то, что в духе самого процесса шутливо именуется словомейкерством. Всё это, однако, вполне в духе русской Нормы с большой буквы.

Прямо связанные с семантикой, открытые по набору единиц и терпимые к их форме, вольные механизмы лексики по характеру и темпам развития наиболее резко отличаются от грамматики. Грамматике приходится особенно туго, когда надо подводить под свои механизмы освоение обильного материала, неразборчиво навязываемого словарём. Но что делать, коль скоро постоянное обновление состава слов, архаизация и утраты, забвение их, рождения, смены, умирание значений, стилистические переосмысления требуются для отражения внеязыковой действительности? Помощь увязке лексической подсистемы с консервативной морфологической оказывает мощная система русского словообразования, в котором В.В. Виноградов видел мостик между грамматикой и лексикой.

 

7.2. Что означает обнажёнка?

Взятое для заголовка новое слово впервые отмечено в беседе Е.А. Земской с И. Бродским в книге «Памяти М.В. Панова» (М., 2009. С. 249): «Как вы решились на обнажёнку»? (то есть съёмки без одежды). С тех пор слово существенно расширило первоначальное значение на волне моды безыскусственной «нагой красоты» выразительности и часто встречается в печати: «с обнажёнкой искренних чувств» (ВМ. 2003. 11 июня); «щиты с эротическим подтекстом или обнажёнкой» (РГ. 2010. 3 окт.); «Развесил обнажёнку в Сети и дуй с чёсом по стране: пой, танцуй, играй спектакли – продавай творческий продукт» (РГ – Неделя. 2013. 23 мая).

Подобно отдельному слову, в моде может оказаться и суффикс: он при этом расширяет круг вовлекаемых основ и семантику производимых слов. Совпадение настроения нынешнего общества и ресурсов языка обнажает нынешнюю максимальную продуктивность древнего, очень русского и всеславянского суффикса – ка. Среди разрядов образуемых им слов многие несут разговорный и профессиональный оттенки. Например, названия лиц: активистка, блондинка, гадалка, торговка, сиделка, мамка, тётка, иностранка, американка, белоручка, попрошайка, выскочка, выдвиженка; предметов и процессов: анисовка, вешалка, гулянка, варка, готовка, засолка, возка, мойка, побелка, задвижка, расписка, связка, тёрка; стяжения сочетаний: вечёрка, шоссейка, шестидневка, летучка; даже ласкательно-уменьшительные: дочка, ночка, тучка, штучка, кепочка. Эти слова привлекают тем, что позволяют избежать пафоса, свойственного книжной разновидности образованного языка, оставаясь в то же время в пределах несомненной его некнижной правильности, отнюдь не сводящейся более к разговорным формам и бытовому содержанию. Всё связанное с гражданской жизнью, с военным делом, добычей, потреблением, продажей нефти естественно обозначается словами гражданка, оборонка, нефтянка: «Ориентировка для оборонки» (РГ. 2009. 11 февр.; заголовок статьи о встрече Д.А. Медведева с военными руководством) «Тема – экология, с которой нефтянка накрепко связана» (РГ. 2007. 28 июня); «первой отраслью, где будет применён новый способ взаиморасчётов, может стать нефтянка» (РГ. 2009. 8 июня); «Социалка получила обещанные зарплаты» (РГ. 2013. 11 дек.; о жалованье учителей). Заменившись электричкой, электропоезд если и сохраняется, то только в метрополитене, который к тому же часто называют не метро, а подземка.

Разнообразие основ, вовлекаемых в производство новых слов, поражает: наличка (наличные деньги), двусторонка («Встреча Лаврова с его китайским коллегой продолжалась в два раза дольше, чем другие двусторонки» (РГ. 2013. 2 июля)), психушка, многоэтажка, встречка, нетленка (нетленные шедевры), расчленёнка («Убийство с расчленёнкой» – заголовок статьи о расчленённом трупе (РГ. 2013. 25 июня)). Ещё недавно были бы непонятными фразы: «Мигалкам запретили выезжать на встречку» (РГ. 2007. 3 нояб.); «Самое порочное в жизни и творчестве – это объясняловка» (Итоги. 2013. 23 июля). А. Маршал ностальгически поёт: «Боевой камуфляж на парадку сменю».

Как видно, нет такой части речи, которая не сочеталась бы с – ка. Венец любви к этому суффиксу в заголовке «Платёжку — в мусорку!» (РГ. 2013. 9 дек.).

Исторически от глагольных основ образовывались то разговорные слова на – ка, то их книжные параллели. Первые процветают в периоды скромности и опрощения, а вторые – в годы мудрого вокнижения: стройка – строительство, построение; вёрстка – верстание; готовка – приготовление; прибавка – прибавление; глажка – глажение; читка – чтение (кстати, бессмыслен призыв радиопередачи для книголюбов: читай, а не чти. Ведь вторая форма от глагола чтить/почтить).

Вопреки стилистико-семантической дифференциации слова с суффиксом – ка и книжные слова на – ние, – тье конкурируют с попеременным успехом более трёх веков (диагнозирование – диагностика; обкатывание, обкат – обкатка). На нынешний день победа отнюдь не за иномодельными аналогами: разморозка, прослушка («Арест по подозрению в незаконной прослушке телефонов сотрудников ГУВД Москвы» (РГ. 2007. 7 дек.)), озвучка заменяют размораживание, подслушивание, дубляж. В то же время возникает омонимия самих слов на – ка: наружка, например, обозначает не только слежку за передвижением подозреваемого, но и уличную рекламу («Наружку вычислили» – заглавие статьи о заказчиках щитов на растяжках (РГ. 2008. 6 марта)).

Хотя есть некоторые исключения (в моём детстве остановившиеся часы носили чинить, стёртые ботинки отдавали в починку, теперь часы отдают в ремонт, а обувь носят ремонтировать, слова на – ка становятся воистину универсальными. Плёнку сдавали в проявление, теперь в проявку, если, конечно, не совсем перешли на цифровые фотокамеры и ходят в салоны распечатки. Студенты пропускали лекции по зарубежной литературе, теперь – по зарубежке, лектор же гордится тем, что его доклад поставлен на пленарке, а не на секции конгресса. Даже истинные учёные мечтают не о Нобелевской премии, а о Нобелевке. Популярный автор откровенничает: «Надоело писать рассказы, однако сейчас как раз планирую вернуться к художке» (Русский мир. 2008. № 11. С. 15); «Взлёт без отключки» (заголовок статьи об автономном энергоснабжении аэропорта на случай отключения сетевого (РГ. 2011. 21 янв.)). Извинительные кавычки в отдельных примерах вряд ли чего стоят на общем фоне.

«Толковый словарь русского языка начала XXI века» под редакцией Г.Н. Скляревской хорошо отразил рассматриваемое явление: афганка (камуфляжная форма солдата для пустыни); аэробика; барсетка; безналичка; биодобавка; встречка; дискотека (танцы); жвачка (жевательная резинка), ипотека, лайка, ментовка, накрутка, наличка, обналичка и обналичивание, перезагрузка, разборка, раскрутка, социалка, стрелка (встреча), тусовка, утечка, фишка, флешка. Их незаконченная нормализация – всего лишь издержка времени, а пока недоступная кодификация – свидетельство стремительного роста этой словообразовательной модели.

Многие, полагая стремление к экономности, материальной краткости чуть ни ведущим (и желательным!) принципом языкового развития, одобряют сокращение до одного слова сочетаний Поклонная гора, Манежная площадь, Варшавское шоссе и Каширское шоссе: «На Поклонке, так её любя [?! – В.К.] называют горожане, всегда многолюдно» (газета «Дорогомилово». 2007. Август. № 7); «Дело о беспорядках на Манежке» (РГ. 2012. 30 окт.); «Пропускная способность Варшавки и Каширки вырастет» (РГ. 2012. 3 окт.).

Причина, скорее, всё-таки в особой экспрессии этого книжного, но в то же время и некнижного суффикса. Экспрессия универсализует его и, позволяя вовлекать всё новые производящие основы, добавляет тем самым системности словарю несмотря на безоглядное расширение семантики производных.

Русский словарь, легко воспринимающий новшества, в том числе иноязычные, органически связан с развитым словообразованием, призванным мирить его с требованиями флективной морфологии. Уместно вспомнить суффиксы – изм и – ист, теряющие в последние годы свою начальную политико-теоретическую суперпродуктивность. Можно говорить о недавнем освоении суффиксов – гейт, – голик (вспомним уотергейт, шопоголик и от русских корней кремлегейт, трудоголик) и ещё суффикса – инг (банкинг, тренинг, шопинг, допинг, паркинг, пилинг).

Тем более приятно видеть внутри системы роль и собственно русских формантов, в частности слов на – ка. Они, несомненно, способствуют системности в максимально привольной словарной подсистеме и снижают поставки слов, смущающих системообразующие грамматику и фонетику. Здесь очевидно и сближение книжной и некнижной разновидностей нашего языка.

Вообще же развитое словообразование служит своеобразной скрепой разных уровней системы и структуры русского языка. Как мостик, оно сближает строгую флективную грамматику с отпущенной на вольные хлеба лексикой, придавая ей определённый материальный порядок хотя бы закреплением однозначных производных.

Избыток суффиксов, образующих названия лиц (-ист, – тель, – ец, -ик, – ник, – щик, – овщик), дисциплинируется, например, резким падением продуктивности суффикса – ист, невероятно высокой в советский период: марксист, коммунист, троцкист, уклонист, идеалист, морганист, вейсманист и прочие лица по принадлежности к тому, что обозначается словом на – изм. Любопытно, что слова ленинист, сталинист в общем обиходе появились недавно, а раньше ограничивались чисто русскими ленинец, сталинец, мичуринец.

Суффикс – тель сегодня всё меньше образует названия лиц, специализируясь на предметах, орудиях, веществах: стеклоочиститель, выпрямитель, освежитель, очиститель, опреснитель. Это можно как-то увязать с разгоревшейся в ХIX веке борьбой значений прилагательных производного от названия лица – тель+н+ый (соблазнительный – «принадлежащий соблазнителю»). Татьяна подозревает Онегина в желании прославиться ловким соблазнителем, когда упрекает его в том, что её позор «…мог бы в обществе принесть вам соблазнительную честь». В настоящее время такие слова кажутся производными прямо от глагола с суффиксом – тельн-: соблазнительный — «который соблазняет».

Новое значение отрывается от имени, ассоциируется с глаголом и становится синонимичным причастию: наблюдательный взгляд – «наблюдающий» при сохранении отымённого суффикса – н-; наблюдательный пункт – «место наблюдателя». При безразличной поблажке культурных сил образование первоначальной модели замирает: у слова старательный, например, совсем нет значения «свойственный лицу», будто оно произведено в параллель старающийся непосредственно от глагола.

 

7.3. Казематы морфологии

Самые устойчивые законы системообразующих грамматических уровней языка могут в нормализационных играх приостанавливаться в интересах социума. Например, немногочисленные глаголы несовершенного вида с инфинитивом на – ать имеют в спряжении настоящего времени чередования в основе в отличие от подавляющего большинства таких глаголов, спрягающихся как читать. Около трёх веков идёт выправление их нерегулярных форм согласно правилу устранения исключений, однако заторможенно, различно у каждого отдельного глагола.

Например, появившись как ошибка, рождённая борьбой за регулярность против морфологических исключений, двигаю, двигаешь, двигает…, взяв на себя значение «перемещать», довольно быстро стали нормой в качестве некоторого смыслового омонима исторических форм движу, движешь, движет…, которые сохраняются преимущественно в значении «приводить в движение» и с оттенком устарелости и поэтичности: «старый шкаф двигается с трудом» и «Речка движется и не движется, вся из лунного серебра» (ср. терминологическое различение слов двигатель и движитель). Здесь можно видеть и смешение основ неопределённой формы и формы настоящего времени.

Глагол махаю казался недопустимым учёным Р.И. Аванесову и С.И. Ожегову (Русское литературное ударение и произношение. М., 1955). Мои родители не терпели бабушкиной команды: «Помахай папе ручкой!» – хотя деепричастие маша было чуждо уже в начале ХIХ столетия (у А.С. Пушкина – махая вёслами). Сегодняшние словари дают махаю по большей части даже без помет разг. или доп. наряду с машу.

Капать даёт однозначные формы каплет и капает, хотя некоторые лингвисты привязывают их к значениям «несильно литься» и «наливать каплями». У Набокова «свеча капает воском», «стих…каплет в ночь росою ледяной», «Я родом из дикой той страны, где каплет кровь на снег». От клепать вполне нормативно клепают, но сохраняется форма клеплют в значении «возводят напраслину». Видовой паре пускать (пускаю, пускает) – пустить (пущу, но пустит, пустят) ведома и диалектно-просторечная форма пущать (пущаю, пущает, пущают). Ревнители культуры языка необъяснимо резко расходятся в квалификации форм полощет/полоскает; мяучит/мяукает; мурлычет/мурлыкает; кудахчет/кудахтает.

Синкразия М. Горького, укорявшего авторов, писавших, по его мнению, «не по-русски, а по-балахонски», примером чего было и деревенское «Крестьянин пахает поле», на веки вечные обрекла глагол пахать быть исключением. Тенденция ощутимее в диалектной речи, которая знает не только пахает, но последовательно «прогрессивные» плакает, скакает, прятает, шептает, щипает вместо плачет, скачет, прячет, шепчет, щиплет. Устойчивость полощет может отчасти объясняться тем, что полоскает звучит слишком похоже на поласкает (от ласкать). Ассоциация с омографом, несмотря на различие ударения, мешает регулярно спрягать глагол писать, хотя он семантически связан с образцовым читать.

Последний пример демонстрирует нерешительность системы на нормализаторском поле при столкновении двух противоречащих друг другу её собственных закономерностей: консервативно охранять старое и стремиться к самоупрощению и регулярности (мудро сформулированное Е.Д. Поливановым правило выталкивания исключений). Такое столкновение открывает дверь для самоуправства социума, причём побеждает то консервативная гиперкорректность (правильно только машу), то безудержное новаторство (пора узаконить младенец плакает).

Обретают силу убедительности семантические или стилистические оттенки в производных, возникающие по игре случая или придумываемые. Они способны нормализовать обе параллели и затем по наитию кодифицировать любую. В то же время строго соблюдается неприкосновенность отдельных случаев, например глагола быть. Причудливы семантико-словообразовательные связи и непривычны соотношения видов у глаголов нести – носить (оба несовершенного вида), но дают разнести (совершенный вид; «доставить» и неожиданно как омоним «уничтожить») и разносить (несовершенный вид к разнести и совершенный в значении «расширить ноской», что требует нового глагола несовершенного вида разнашивать).

Не допускается никакой нормализации и в глаголах идти – ходить (кроме запрета диалектно-просторечного инфинитива итить, регулярного, но не устраняющего супплетивности в спряжении): придти, прийти как совершенный вид к приходить, но с оттенками однократного и повторяющегося действия. Схоже ведут себя и другие приставочные глаголы, кроме находить – найти, выбывающих из группы движения с развитием значения «отыскать» и «искать».

Любопытно упомянуть профессиональное или шутливое переходное употребление непереходных глаголов: его ушли, гулять ребёнка («Детей надо кормить, гулять, ласкать», – педиатр в интервью «Радио России». 2010. 6 дек.). Многих раздражает опущение собой, из себя, себе при глаголе представлять/представить в значении «быть, являться» или «вообразить»: «Он представляет образец интеллигента»; «Не представляю, как она могла в него влюбиться»; «Не представляю, как туда доехать»; «Не представляю, как можно выжить при таких ценах».

Сценарии нормализации возникших морфологических вариантов бывают весьма различными, иллюстрируя то непреклонное упорство системных сил, особенно если есть и субъективная поддержка, то их уступчивость, особенно если есть и системные причины. В целом же на фронте морфологии без перемен. Бои местного значения ведутся вяло. Они связываются, видимо, с акцентологическими противопоставлениями и охватывают, как правило, лишь стилистические оценки.

Количество форм множественного числа с ударным окончанием – а выросло даже по сравнению с указанным в «Грамматическом словаре» Л.К. Граудиной: названия лиц: доктора, директора, мастера, профессора, редактора, повара, слесаря, сторожа, юнкера, и предметов: катера, поезда, паруса, тормоза, якоря. В сравнении с ними старые формы с безударным окончанием – ы: директоры, редакторы, слесари, юнкеры, буферы, паспорты, поезды, тормозы, катеры, парусы, якори, сегодня кажутся уже не вполне нормальными. Они малоупотребительны, как и совсем ушедшие из языка дву– и трёхсложные боки, домы, роги, снеги, томы, шёлки, адресы, черепы.

Вариативность устойчиво сохраняется при стилистической дифференциации: некоторые новые формы хранят профессиональную окраску: повара́ (так!) скажут соуса, торта, а в общем употреблении привычнее всё-таки соусы, торты («Одними то́ртами сыт не будешь»). Конечное ударение и вне рассматриваемых форм типично для профессионалов: шарфы́, шрифты́ при общелитературных шри́фты, ша́рфы (картинка 7.6). Некоторые из новых вроде инженера, шофера, тем более профессионализмы вроде плоскостя (женский род!) вообще относимы к антинормам.

Синтаксис оказывается более проницаемым, в нём по определению меньше системной закрытости, а его изменения органично сочетаются со стилистикой. Синтаксису более свойственны варианты, и редко какой-то из них устраняется. Но вот придаточное времени вытеснило великолепный оборот «дательный самостоятельный»: солнцу всходящу = когда всходило солнце. Извечной нормой признаётся параллелизм причастных оборотов и придаточных определительных: скачущий конь = конь, который скачет, утративших, кажется, стилистическое различие (А.С. Пушкин ясно ощущал динамизм первого и вялость второго). Синтаксические периоды, уступив напору сложных предложений, прозаических строф, потеряв первенство, используются, тем не менее, современными авторами.

Новые синтаксические конструкции появляются весьма редко. Впрочем, биномины отчасти опровергают это утверждение (картинка 7.6). Процессы нормализации и тем более кодификация заторможены, но не столько системой, сколько оценками новаторского толка, отчего торжествуют словосочетательные модели, появление которых связано со словарными заимствованиями.

 

7.4. Какого рода слова среднего рода?

Более ста лет нескончаемы споры о том, как лучше: чёрный кофе или чёрное кофе? Ревнители правильности упорно стоят за мужской род, потому что с детства узнали, что раньше был кофий, кофей: «Проспавши до полудня, Курю табак и кофей пью» (Г.Р. Державин). Мы забываем или не знаем, что это отнюдь не уникальный случай, и также можно было бы спорить по поводу рода слов каре, джерсе, эссе (вид построения первоначально имел форму карей, карея, ткань джерсей и жанр эссей). Простодушно увлёкшись, мы не замечаем более важного: слова-то эти ещё и не склоняются!

Дело в том, что имена существительные, оканчивающиеся на – о/-е, составляют загадочное поле, где трудно найти логику и порядок в составе, происхождении, семантике, грамматике, стилистике. Ощущая это, мы и вымещаем своё неудовольствие на названии напитка.

Исторический центр здесь составляют немногочисленные (около ста) неодушевлённые (кроме слова дитё, которое явно среднего рода: «Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы не плакало») в основном двусложные существительные: бедро, бельмо, благо, блюдо, болото, бревно, быдло, ведро, весло, войско, гнездо, горе, горло, гумно, дело, диво, дно, добро, долото, дерево и древо, дуло, дупло, дышло, жало, железо, забрало, зало, звено, зеркало, зерно, зло, золото и злато, зубило, иго, клеймо, колено, коромысло, копыто, корыто, кресло, лекало, лето, лицо, логово, ложе, лыко, масло, место, молоко и млеко, монисто, море, мыло, мясо, начало, небо и нёбо, облако, огни́во, озеро, окно, олово, очко, пекло, перо, пиво, письмо, плечо, повидло, поле, право, просо, пузо, пшено, пятно, ребро, ремесло, руно, русло, сало, село, сено, сердце, серебро, слово, солнце, сопло, стадо, судно, сукно, сусло, тавро, тесто, утро, ухо, чело, число, чрево, чудо, чучело, эхо, яйцо, ярмо.

Среди них есть производные по разным непродуктивным ныне моделям: одеяло, опахало, покрывало, пойло, правило, рыло, сверло, стекло, стойло, топливо, точило, шило, волокно, полотно, винцо, кольцо и колечко, крыльцо и крылечко, блюдце, дельце, оконце, рыльце, бедствие, безмолвие, дружелюбие, бытие, величие, веселье, безумие, острие, житие и житьё, бельё, жильё, жнивьё, ружьё, здравие и здоровье, зелье, исчадие, усердие, наличие, наречие, ожерелье, похмелье, угодье, ущелье, кочевье, приданое, ретивое, заливное, лёгкое, мороженое, пирожное, млекопитающее, животное, насекомое, жёсткокрылое, сказуемое, слагаемое, числительное. Эти слова относятся к среднему роду и склоняются, и то не имея единообразия в падежных формах и месте ударения, некоторые не имеют множественного числа: я́блоко, я́блока – я́блоки, я́блок; но сло́во, сло́ва – слова́, слов; вино́, вина́ – ви́на, вин; ядро́, я́дра – ядра́, я́дер; де́рево, де́рева – дере́вья, дере́вьев; крыло́, крыла́ (resp. кры́лы), крыла́ – кры́лья, кры́льев; чу́до, чуда́ (resp. чу́ды), чу́да – чудеса́, чуде́с; те́ло, тела́, те́ла – телеса́, тел, теле́с.

Нет порядка и среди многочисленных производных по продуктивным моделям. Наиболее упорядочены, пожалуй, самые многочисленные с суффиксами – ств-(о) и – ни-(е): баловство, бегство, братство, ведомство, волшебство, господство, достоинство, имущество, качество, колдовство, количество, королевство, отечество, рабство, родство, Рождество, руководство, свойство, соседство, средство, сходство, удобство, царство, чувство, явство; влияние, воззвание, вращение, вычитание, гадание, деление, дыхание, завещание, замечание, звание, здание, знамение, зрение, имение, испытание, крещение, купание, лечение, мгновение, мнение, мучение, мщение, мышление, наблюдение, название, накопление, население, настроение, обращение, обслуживание, объединение, объяснение, ожирение, описание, осуждение, отношение, отпевание, плавание, познание, поколение, пополнение, правление, преступление, призвание, признание, ранение, расписание, расселение, расстояние, селение, сияние, сложение, собрание, совещание, содержание, созерцание, сочетание, спасение, столкновение, суеверие, толкование, требование, укрепление, умножение, уравнение, учение, хранение, членение, чтение, явление.

К последним примыкают и все другие на – ие: междоусобие и междуусобие, надгробие, подобие, пособие, прискорбие, самолюбие, узколобие, трудолюбие, равноправие, славословие, следствие, хладнокровие, заглавие, условие, последствие, православие, нашествие, наследие, орудие и оружие, известие, отверстие, открытие, покрытие, понятие, прикрытие, событие, участие, полномочие.

Все эти слова склоняются, следуя не устройству ядра (ч́увство, чу́вства – чу́вства, но сре́дство, сре́дства – сре́дства и неправильное средства́), но добавляют к нему разнобой в роде. Уменьшительно-пренебрежительные, например, сохраняют род производящего слова: барахлишко, брю́шко (впрочем, употребляется и брюшко́), винишко, золотишко, письмишко, ружьишко, а также окошко (от барахло, брюхо, вино, золото, письмо, ружьё, окно) среднего рода, но голосишко, дождишко, домишко, заводишко, топоришко, рублишко, умишко и умище, а также медведко, соловейко, буланко, морозко (от голос, дождь, дом, завод, топор, рубль, ум, медведь, соловей, мороз) мужского. Также ведут себя и «увеличительные» на – ище: голосище мужского рода, а голенище, как и неотымённые гульбище, кладбище, корневище, прозвище, чистилище, училище, – среднего. Любого рода в согласовании (склоняются все по мужской парадигме; кроме родительного падежа множественного числа) могут быть в применении к лицам чудище, чудовище, чучело, трепло, хотя даются с пометой муж., лишь трепло отмечается в словарях как слово и мужского, и среднего рода. Забавно, что кофеишко может быть и слабое, и слабый в зависимости от того, какой род приписывается слову кофе), а для кого-то – слабая.

Исторически мужской род сильнее и нередко посягал на целостность среднего. В пределах общей парадигмы легко принимались, например, формы бедствы, гнёзды, волненьи, злодействы, кушаньи, созданьи, правы, кольцы, сёлы, солнцы, чувствы на месте сёла, кольца, чувства, права. У Тютчева находим: «Для них и солнцы, знать, не дышат». В поэзии наряду с крылья и сегодня встречаются крылы, под крылами, на крылах счастья. «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова щупальце пометил: мн. – льца; род. – лец и – льцев; многих и сегодня затрудняет щупальльца; щупалец или щупальцы; щупальцев, хотя от малоупотребимого щупальце (щупалец звучит несуразно и словарями не отмечается) правильно только первое, как и рыльца, рыльцев от рыльце. В конце XVIII – начале XIX столетия средний род отстоял свою целостность, превратив тенденцию оформлять слова среднего рода с безударным окончанием по мужскому склонению в тупиковую линию унификации множественного числа.

Нельзя не признать (с личным сожалением!), что собственная самобытность, в частности и чутьё родного языка, на Руси извечно подавляется малообоснованным почтением к иноземцам. Легко заимствуя иноплеменные обычаи, иностранные вещи и слова, мы как бы стыдимся вечной своей от них зависимости и в то же время недостаточного к ним уважения. Это явно проявилось в том, что нам легче было нарушить свою грамматику, чем подвергнуть «искажению» массовые заимствования из французского языка.

Эпоха франкофонии XVIII–XIX столетий привела к тому, что у нас слов на – о/-е, не только собственно французских, стало больше, чем своих, и что они, как-то ещё сохраняя принадлежность к среднему роду, не подчиняются русской морфологии, не склоняются: адажио, аллегро, алоэ, альди́не, амбре, анданте, антре, аплике, априозо, арго, ариозо, ателье, аутодафе, банджо, барокко, безе, бильбоке, бламанже и бланманже, болеро, бордо, брыле, буриме, бюро, (ватер)поло, варьете, верже, вето, гестапо, гетто, депо, декольте, дефиле, дефине, динамо, домино, досье, жабо, желе, жюри, зеро, индиго, инкогнито, кабаре, казино, канапе, канта́биле, ка́нтеле, какао, канопе, каноэ, каприччио, карго, каре, кафе, кашне, кашпо, кило, кимоно, кино, клише, койне, колье, комбине, консоме, крупье, купе, кураре, кюрасо, ландо, лассо́, либи́до, либретто, люмбаго, магнето, мамба, манто, манго, маренго, матине, метро, морзе, мото, мотто, муаре, мулине, наргиле, нотабене, пальто, панно, папье-маше, пате, пежо, пенсне, перпетуум-мобиле, пианино, пике, пирке, плато, плиссе, портмоне, портье, пралине, пресс-папье, протеже, пуантилье, пюре, радио, рашилье, реле, резюме, рено, реноме, сальто-мортале, самбо, сольфеджо, сомбреро, соте, стило, суаре, суфле, табло, танго, тире, трико, трио, трюмо, турне, факси́миле, фиаско, фигаро, филе, фортепьяно, фото, шале, шевро, фрикасе, фуле, шевро, шоссе, экарте, экстемпорале, эльдорадо, эмбарго, эскимо, эсперанто.

Оформившиеся своеобразия переносятся и на заимствования из других языков, в настоящее время – преимущественно из английского. Благо они не склоняются, при согласовании здравый смысл легко снимает противоречие грамматического рода с полом: идальго, импрессарио, инкогнито, кабальеро, кюре, маэстро, микадо, пьеро, торреро, рантье, сомелье, чичероне, шевалье и даже шимпанзе мужского рода, а женского – глассе, дезабилье, декольте, контральто, сопрано, эмансипе, чайхане (сегодня слово установилось в форме чайхана). Протеже и инкогнито – в соответствии с полом мужского и женского рода. Если верить словарям (а они весьма противоречивы) мужского рода также слова авокадо, авизо, жабо, карго, какао, манго, сомбреро, торнадо, торпедо и названия вин: бордо, бургундское, каберне и другие (но не советское шампанское). Цицеро – среднего и мужского; динамо, медресе, фортепьяно – среднего и женского; сабо смело снабжают пометой множ. Какао споров не вызывает, хотя слышится и какава и сладкий какао. Разнородно новейшее нано – и оно, и он, и она.

Видеть тут победу здравого смысла над грамматикой (пела замечательная меццо-сопрано; японский микадо заболел) неуместно, потому что для неё род – чисто формальная категория, учитывающая пол лишь применительно к людям и отчасти животным, и то не всегда (вспомним общий род: наш; наша староста, а также колибри, кенгуру). Динго, фламинго признаются словами женского рода по аналогии с собака, птица, хотя динго, как и собака, бывает и псом.

Многих смущающий мужской род слова эн-зе (неприкосновенный запас) оправдывают тем, что это запас, а род новейшего бьеннале – аналогией с кинофестиваль. Однако наряду с Берлинский бьеннале встречается женский род: на Венецианской биеннале (Ведомости. 2011. 30 дек.); ср.: «Стартовала Фотобиеннале 2014» (РГ. 2014. 20 февр.) У меня собралась коллекция газетных примеров, в которых это слово выступает как он, она и оно.

Слова авто, мото как сокращения от автомобиль, мотоцикл могут быть и среднего, и мужского рода. Реклама предлагает новый «Рено», потому что основатель фирмы Луи Рено – тот самый мужчина, который, как услужливо объяснили в салоне, был гоним де Голлем за сотрудничество с немцами.

Такие субъективные объяснения распространены, но не всегда убеждают. При всём пиетете к Д.Э. Розенталю трудно поверить, что к мужскому роду отнесено новое слово евро (один, а не одно) не по своеволию европейских (точнее, видимо, немецких) финансистов, а по примеру рубль, доллар, франк, фунт. Не менее ведь уважаемы марка, лира, гривна, иена, а латиноамериканское песо (в отличие от испанской песеты), как и чилийское и колумбийское эскудо, теньге, скорее среднего, чем мужского рода.

Непоследовательно устанавливается род в сокращениях наше гороно, а не наш (это ведь отдел), и совсем прихотливо – в иноязычных: откуда русскому знать, что в НАТО базовое слово организация, а в ПАСЕ – ассамблея и надо писать НАТО или ПАСЕ решила, а не решило. Не менее загадочны и малоизвестные русские аббревиатуры: говорят ФАНО решил и решило даже те, кто знает, что это Федеральное агентство научных организаций. Затруднительно мириться с согласованием Минсоцразвития опубликовало, Минобрнауки предписало.

Нельзя не заметить, что в определении рода часты исторические изменения. Танго осмыслялось, например, как слово мужского рода: в «Круге» Набокова встречаем: «…танцевал с нею тесный танго». Извозчик, персонаж Л. Утёсова, перенёс на сокращение метро род слова метрополитен: «…я утром отправляюся от Сокольников до Парка на метро…;… метро, сверкнув перилами дубовыми, сразу всех он (!) седоков околдовал».

Неустройство нарицательных существительных переносится и на имена собственные, которым «посчастливилось» оканчиваться на – о/-е. Значительную их часть составляют фамилии: Бабенко, Григоренко, Дурново, Квитко, Матвиенко, Петренко, Шапиро. Относясь к женщинам, антропонимы не склоняются (как и Ольга Нейман, Фанни Розенбаум), обозначая имена мужчин, они вроде бы должны склоняться, но часто это звучит неловко. И уж точно русские почтительно стараются не «искажать», сохраняя иноязычные Кусто, Мольтке, Отто, Пуанкаре, Рено, Франко или Шевченко (хотя сами украинцы фамилию Тараса Григорьевича склоняют).

Ещё сложнее складывается ситуация с географическими названиями. Иностранные топонимы традиционно не склоняются и относятся то к среднему, то к мужскому роду: Гродно, Киото, Мексико, Монтевидео, Молодечно, Сакраменто, Сорренто, Токио, Толедо.

Эта мода – позволим себе сказать – незаконно и эпидемически распространилась при диаметрально противоположных оценках авторитетов на русские названия, например, Сормово, Кемерово. В одной лишь Москве и в Подмосковье их сотни: Алтуфьево, Бескудниково, Бирюлёво, Бутово, Востряково, Гольяново, Дорогомилово, Медведково, Новогиреево, Останкино, Солнцево, Тушино, Чертаново. Как и все известные миру аэропорты Быково, Внуково, Домодедово, Шереметьево, они перестают склоняться, и лишь верные традиции пожилые москвичи упорно пишут и говорят: вылетел из Внукова, подъехал к Быкову, встречал гостей в Шереметьеве. Упорнее всего хранится противопоставление «куда? – где?»: ехать в Бутово – жить в Бутове. И напротив, сомнительны формы творительного падежа: дача у него под Внуковом; вертолётное сообщение между Шереметьевом и Домодедовом. Дело в смешении окончаний Быковом (от Быково – название городка) и Быковым (от Быков, будь то фамилия или топоним, как, скажем, Пушкин – местечко в Крыму, а не только имя великого поэта).

Справедливости ради заметим, что это правило не разделял М.В. Ломоносов, написавший в «Российской грамматике»: «Имена собственные мест, имеющие знаменование притяжательных, кончающихся на – во и – но, склоняются в творительном единственном: Тушино, Тушиным, Осташково, Осташковым». Но такие названия давно уже не ассоциируются с притяжательными прилагательными, и школьное правило об их склонении справедливо.

Нынешние журналистами убеждены в том, что доехал до Астахово; уехал в Астахово; скончался в Астахово никак не аналогичны доехал до Тулы; уехал в Тулу; умер в Туле. Смутно помня, что различаются место и направление, они неохотно соглашаются, что надо бы писать: «Инновационный центр расположен в Сколкове», «Учёные едут в Сколково», но считают невозможным назвать статью «Новости из Сколкова». «Сколково, Сколкове, Сколкова, Сколкову, Сколковом…или… Сколковым. Как надо? Нет, это просто смешно», – говорили мне в редакции газеты.

Важной причиной нынешней несклоняемости топонимов явился приказ, изданный Верховным Главнокомандующим в начале Великой Отечественной войны после ряда трагедий, случившихся вследствие искажения топонимов или ненадёжной радио– и телефонной связи. Приказ предписывал употреблять названия неизменно в именительном падеже как приложения. Под страхом полевого суда нужно было письменно и устно сопровождать их родовым уточнением город, посёлок, деревня, населённый пункт, река, высота, при котором грамматически естественна исходная форма. Это касалось и всеизвестных названий: в городе Москва. В документации и сегодня предпочитают в посёлке Перхушково, в округе Дорогомилово, даже если говорят дача в Перхушкове, прописан в Дорогомилове. Заметим, что ненормативно встречающееся в документации в городе Москве вместо в городе Москва.

Коммуникативная целесообразность берёт верх над системными силами и над культурной традицией. Строгая в языке «Российская газета» даже в заголовках печатает: «В Сколково выходите?» (РГ. 2010. 14 окт.); «Сколько до Сколково?» (РГ. 2011. 18 февр.); «На одной оси с Сити и Сколково» (РГ. 2011. 4 июня), то вдруг радует ревнителей грамматики: «Звонок из Сколкова» (РГ. 2010. 29 окт.), но тут же сообщает, что «…два самолёта приземлились в Шереметьево, один – во Внуково, остальные решили лететь за границу» и «возвращались из Пушкино в Москву» (РГ. 2011. 11 окт.); «Дорога к Солнцево» (РГ. 2013. 8 февр.). Потрясает старого москвича и заголовок «Подмосковный Обухово стал одним из центров русского хоккея» (РГ. 2013. 18 дек.; речь идёт о подмосковном поселении Обухово, то есть средний род очевиден, как и в слове кофе в отличие от кофия).

Не замечать неопределённо-колеблющегося обращения с топонимами, да и с другими словами на – о/-е, нельзя. Даже кодификаторы, увы, склонны согласиться с тем, что в разговорах допустимо не соблюдать грамматическое противопоставление ехал в Астапово – скончался в Астапове. Оно, как и всё выходящее из традиции, создаёт неудобство, вызывает скрытое недовольство, а то и громкое возмущение. Нет-нет, а нынешние авторитеты публикуют сердитые протесты и призывы сохранять уходящую норму. Укажем, например, статью В.И. Аннушкина «Как правильно: в Тушине или в Тушино?» (Независимая газета. 2004. 8 дек.), статью неугомонного ревнителя языка В.Т. Чумакова (Литературная газета. 2012. № 46–47).

Любопытно мнение на этот счёт писателя П. Басинского, отражённое в заметке «Живёт в Пушкино такой батюшка…» (РГ. 2013. 1 июля): «Я попросил отца Андрея прислать мне о себе короткую справку. Вот она: “В Пушкине (или, как у нас говорят, в Пушкино, не склоняя в отличие от питерского) я родился… с 2000 – настоятель церкви вмч. Пантелеимона, а при ЦРБ г. Пушкино”». Как видно, ни редакция ведущей газеты, ни современный писатель при всём почитании батюшки отнюдь не разделяют его мнение о языковой норме.

Автор помнит, как из уст К.И. Чуковского во время прогулки по Переделкину в ответ на мой вопрос, можно ли сказать живу в Переделкино, вырвалось резкое: «Не могу счесть писателя русским, если он скажет, что у него дача в Переделкино». Лишь немногие русские жители писательского посёлка сегодня говорят: думаю о Переделкине; никогда не уеду из Переделкина; живу в Переделкине. Окружная газета «На западе Москвы» (2013. 15 авг.) под заголовком «Приключения в Переделкино» сообщает о «детском празднике в доме-музее барда, поэта и композитора Б. Окуджавы в Переделкино».

Сосуществование двух возможностей – непреложный факт развития литературного языка при всё бо́льшем слиянии его некнижной (даже в её разговорной части) и книжной разновидностей и всё меньшей их увязке со звуковой или печатной формой осуществления. В то же время грань между ними, несомненно, ощутима, становясь базой новой стилистики. Можно лишь отдать должное прозорливой мысли В.П. Григорьева о прогрессе падежной иллюзии, свойственной живым разговорам и явно проспективной в книжности, о чём и свидетельствуют рассматриваемые топонимы.

Схожую оправдательную точку зрения недавно высказала вдумчивая исследовательница А.Ю. Константинова, связав её со стремлением нашего времени к формально-материальному упрощению, своего рода экономии усилий (ЛГ. 2014. № 10). Вполне уважительно воспринимая этот взгляд, хочу не без злорадого сочувствия отметить и тенденцию возврата к прежним нормам, обостряющуюся в самое последнее время, пусть во многом лишь призывно-словесно. Это и малоудачные попытки вернуть старую орфографию (Коммерсантъ, Пересветъ, правда без ятя вместо последнего е), и борьба с обилием английских заимствований.

Компьютерный поиск даёт примеры явного роста склоняемости рассматриваемых топонимов, особенно в сегодняшней звучащей речи: «Взамен закрытой овощебазы в Бирюлёве будет построен агрокластер во Внукове» (Московские новости. 2014. 19 марта; в тексте нормативно: «овощебаза в московском районе Бирюлёво»); «храм святителя Николая Мирликийского в Бирюлёве»; «услуги и деятельность в Переделкине»; «Во Внукове начинается строительство нового терминала»; «Москва отказалась от планов строительства автодрома “Формулы-1” во Внукове»; «Прокуратура выявила нарушения публичных слушаний в Новокосине»; «в Строгине жители выступили против строительства моста»; «Новостройки в микрорайонах Свиблова»; «Традиционный детский праздник в Переделкине»; «Проекты прочих построек в Бородине». В передаче для детей ведущий даёт и такой совет: «Если родового слова нет, склоняй как хочешь! Что в Иванове, что в Иваново. Но если вы хотите говорить по литературным нормам, как диктор на центральном телевидении, тогда склоняйте» (опубликовано 7 декабря. 2011 года) как ответ на вопрос продвинутого школьника: «В Простоквашино или в Простоквашине?»).

Москвичи, сожалеющие о событиях в Останкине, восхищающиеся Бутовом, не любящие Бескудникова, надеются, что их потомки, подобно предкам, будут читать знаменитые строки: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, да, говорят, ещё какие! Недаром помнит вся Россия про день Бородина», – не обвиняя М.Ю. Лермонтова в неумении найти рифму. И, конечно же, их мало радует журналистское упрямство «Российской газеты»: «45-летний житель Одинцово (вместо Одинцова) взошёл на вершины всех континентов»; «У него в подмосковном Одинцово (вместо Одинцове) свой кузнечный цех».

Знаменательно, что в свободном просторечии тлеет желание посклонять совсем обрусевшие иноязычные слова: «люблю какаву»; «каждый день толкаюсь в метре»; «был в кине»; «учится играть на пианине». Безусловно, склоняется эхо в названии радиостанции: «слушайте на “Эхе”; удивляемся передачам “Эха”. В.И. Ленин писал: «Нет известия о посещении бюром ни одного нейтрального или меньшевистского комитета» (ПСС в 55 т. М., 1967. Т. 34. С. 261).

Этой тенденции следуют в художественных целях писатели: Н.В. Гоголь: «На бюре, выложенном перламутровой мозаикой, лежало множество всякой всячины» («Мёртвые души»), «с этим инкогнитом» («Ревизор»; в речи городничего); В.В. Маяковский: «Я, товарищи, из военной бюры» («Хорошо»); он же (правда, шутливо): «И вижу катится ландо, и в этой вот ланде сидит военный молодой в холёной бороде», – а также: «Поевши, душу веселя, они одной ногой разделывали вензеля, увлечённые тангой»; В.В. Набоков: «танцевал тангу»; М. Горький: «Над сапогами смеются и над пальтом» («Трое»). Н.И. Вавилову приписывают шутливый стих: «Если мне так холодно в драповом пальте, что же должен чувствовать птиц в одном крыле?»

В «Севастопольской страде» С.А. Сергеева-Ценского находим такой эпизод: «“Откуда идёшь так поздно?” – спросил его царь. – “Из депа, Ваше императорское величество!” – громогласно ответил юнкер. – “Дурак! Разве депо склоняется?” – крикнул царь. – “Всё склоняется перед Вашим императорским величеством!” – ещё громче гаркнул юнкер».

В.В. Виноградов как-то заметил, что средний род – это свалка, куда русская грамматика с осторожным недоверием отправляет всё непонятное, иноземное. Если социум заменит подспудную нежелательность общим одобрением, то системное противодействие его принятию и освоению может угаснуть. Происходящее в категории среднего рода окажется чувствительным ударом по флективной грамматике (картинка 7.7).

 

7.5. Казань-университет лучше, чем ФГБОУ ВПО «Казанский (Приволжский) федеральный университет»

При сочетании двух существительных (скажем, фестиваль, джаз), одно из которых определяет другое, почитатели русской грамматики знают два решения проблемы. Первое: определяющее ставится в родительном падеже после определяемого – фестиваль джаза. Второе: от него образуется прилагательное и помещается впереди определяемого – джазовый фестиваль. Третьего не дано, но его заставляет найти наплыв иноязычных слов вроде шоу, которые не склоняются и от которых не образуешь прилагательное. Проще всего поставить такое слово перед определяемым, снабдить на всякий случай дефисом и представить, будто это импортное несклоняемое прилагательное: шоу-бизнес, шоу-клуб (ср. также шоумен). Такие конструкции с несклоняемой первой частью не похожи на сложные или составные слова, отчего их предпочтительно называть биноминами.

С конца ХХ века новый способ пришёлся ко двору: шоп-тур, шоп-туризм, шоп-турист, шоп-рейс, топ-модель, топ-менеджер. По примеру аудио-, видео– предлагается заодно видеть и в бизнес– и траст– несклоняемые прилагательные: бизнес-школа, бизнес-клуб, бизнес-туризм, траст-фонд, траст-банк. Хотя, в отличие от бизнеса, который не даёт прилагательного, траст склоняется и образует трастовый; предпочитают игнорировать фонд траста или трастовый (умолчим уж, что последний можно было бы именовать вполне по-русски: доверительный фонд, фонд доверия).

Более того, новая конструкция переносится и на русские слова: Горбачёв-фонд (с неизменяемой первой частью) как официальное название вытеснило прежние возможности: Фонд Горбачёва, Горбачёвский фонд (Горбачёвка). Как не вспомнить славные библиотека Ленина (со вставкой имени – формальным свидетельством, что имя присвоено указом Верховного Совета), Ленинская библиотека, ласковое стяжение Ленинка. Появились уже Дягилевъ-центр, Гоголь-центр («Руководитель Гоголь-центра провоцирует публику ремейком… “Братьев Карамазовых”» (РГ. 2013. 5 июня); «В Гоголь-центре годовщина» (РГ. 2014. 5 февр.). «В Сочи открывается экстрим-парк под названием “Роза-хутор”» (РГ. 2013. 3 февр.). Раньше, вероятно, назвали бы «Хутор роз» или «Розовый хутор».

В бакинском метро давно были Шаумян-станция, станция Шаумян (а не станция Шаумяна или Шаумяновская). В новейших переводах появились Ванс-авеню, Крамер-бульвар, Уэлсли-колледж. Гарвард (или даже Харвард) – университет заменил привычные Гарвардский университет, университет Гарварда. У В. Аксенова в сочинении «В поисках грустного беби» (New York, 1990) находим Пенсильвания-авеню, шоу-бизнес, секс-коммерция, флаг-башня и даже салат-бар («В салат-баре мы отоварились ещё овощами»), бюро-шедевр (в значении «бюрократический шедевр»: «Теперь, при всём желании, к нашим бумагам невозможно придраться – совершенство! Бюро-шедевр!»). В. Аксёнову принадлежит и вынесенное в заголовок ностальгическое Казань-юниверсити: «Март, студенческая местность близ Казань-юниверсити». Оно ведь экономнее, понятнее, эстетичнее, во всяком случае лучше тяжеловесного монстра, изобретённого нынешними чинушами, – ФГБОУ ВПО «Казанский (Приволжский) федеральный университет».

Вообще в русском языке много разнообразных образований – от древних баба-яга, бой-баба, жар-птица, царь-девица, царь-пушка, душа-человек (в смысле «душевный»), новых полужаргонных, заимствованных джаз-крошка, стиляга-брюки до терминов генерал-майор, капитан-наставник или альфа-частицы, резус-фактор, цирроз-рак, Х-лучи. Разнообразие это усиливается, делая возможным, например, заголовок «Олигарх-развод» (с разъясняющим подзаголовком «Плачут ли богатые, расставаясь?» (РГ – Неделя. 2014. 16 янв.)) моднее, чем «Муж и жена – одна сатана» или даже «Развод у олигархов», «Развод по-олигархски». Производители клеющих карандашей называют изделие клей-карандаш.

Хотя глобально системообразующая флексия предостерегает от аграмматичных построений, в настоящее время перед ними распахнулись ворота. В их пользу заразительная краткость, выразительная новизна (о ней свидетельствуют, например, колебания написания: бизнес-леди/бизнеследи; бойфренд/бой-френд/бой фрэнд; шоумен/шоу-мен (ср. новейшие торговые марки Линзмастер, Спортмастер)).

Непроста задача кодификатора, когда на поле языковой нормализации ситуация складывается против пусть ещё непродуманных, скороспелых чувств социума. К тому же новшества, коим противодействует система, всё же, несмотря на свою оригинальность, достаточно органично вписываются в крайне разнородные образования, орфографически объединяемые лишь написанием через дефис.

Тем не менее сначала многие считали эти образования недопустимыми и, как могли, воевали против них. «Российская газета» насмехалась: «Появился и Горбачёв-фонд – этакая терминологическая помесь иностранного с нижегородским – в переводе на русский: фонд Горбачёва» (РГ. 1993. 2 окт.). Т. Толстая в статье «Долбанём крутую попсу!» (Московские новости. 1992. № 11) писала: «Экспресс-опрос, пресс-релиз, ток-шоу, а теперь ещё и это офис-применение (“Прогрессивный дизайн, ориентированный на офис-применение”) свидетельствуют о том, что не только английская лексика (или дубовая техническая латынь, процеженная сквозь английское сито) вдруг поманила нашу прессу своим западным звучанием, но и английский синтаксис, как василиск, заворожил и сковал мягкие мозги бывших комсомольцев, а ныне биржевых деятелей. Какого рода шоу? В английском контексте вопрос бессмысленный, так как в английском рода нет. В русском же, по-видимому, среднего, просто потому что кончается на – у. И, вообще говоря, переводится как “представление”. А ток значит “разговор”, “беседа”. В английском одно существительное, поставленное перед другим существительным, выполняет функцию прилагательного. А в русском не так. “Разговорное представление” (хотя, конечно, звучит тяжеловато): вот вам и прилагательное, а вот вам и существительное. Оба склоняются за милую душу. Чем плохо-то? Может, англичане тоже склоняли бы свои слова, да не с руки. Замечу, кстати, что на языке оригинала все эти термины (talk show) пишутся без дефиса, так как это именно два слова, поставленные вот в такой специфической, в высшей степени свойственной английскому языку позиции. А у нас норовят поставить дефис, слив два слова в одно, и не потому ли, что в русском языковом сознании, подобно следу от выпавшего гвоздя, всё же остаётся воспоминание о нехватке чего-то: может быть, соединительной гласной? ВодОпад, тёмнО-синий и т. д.»

Опровергая мнение, будто в синтаксисе нового совсем уж не происходит, биномины всё больше воспринимаются как закономерная новация, как достижение модной ныне инновационной деятельности, по крайней мере в сфере словосочетания.

 

7.6. Прихоти ударения

В отличие, скажем, от родственного польского языка, в котором ударение всегда падает на предпоследний слог, русское ударение свободно и подвижно. Ударным может быть, в принципе, любой слог, но за некоторыми исключениями только один: сорока́пятиле́тняя красавица; Пе́тропа́вловская крепость).

От места ударения зависит произношение всего слова, и произношение меняется при переносе ударения: ко́локол (в произношении [колъкл]), а множественное число колокола́ (произносится [кълъкъла]); если только не диктуется в учебных целях по слогам: ко-ло-кол, ко-ло-ко-ла. При первой встрече со словом мы не можем его произнести, если не знаем в нём места ударения, но, попробовав так и эдак, каким-то чудом (вероятнее всего, по аналогии) угадываем, как правильно.

Ясно, сильно, долго в русском слове звучит только ударный гласный звук, а остальные редуцируются, то есть ослабляются, сокращаются, «проглатываются». Нам кажется, что безударный о звучит вроде как а, е – как и: родной произносится раднОь; однако – аднАкъ; деревенский – дьривЕнскиь; этажерка – итажЕркъ. Такую редукцию привычно называют аканье, иканье. Самый выбор места ударения в строении слова не произволен, его определяют интонационно-звуковая гармония, напевная музыкальность. Они зависят от качества стоящих рядом звуков, от структуры слогов, их количества в слове и даже во всей фразе. Эти обстоятельства бывают сильнее собственно фонологических (собственно смыслоразличительных).

Новейшие исследователи русской фонетики основную роль отводят именно слогам, установив, в частности, что есть морфемы в принципе безударные. Правила составления слогов, созвучий и тактов устанавливаются с первых шагов освоения родного языка, может быть, когда ребёнок находится ещё в утробе матери. Вот отчего так важно, чтобы мамы напевали русские колыбельные песни, а не обходились иноязычными джазовыми записями. Рано сформировавшись, эти правила действуют затем интуитивно, вряд ли вообще анатомически уловимо, в вокальном плане системно и подвластно разуму. Они подспудно отражают зависимость характера ударения и долготы гласных в структуре слога.

Ещё С.П. Обнорский пытался таким образом связать акцентологическую и морфологическую вариативность: «Акцентологическая невозможность новообразований одного и другого ряда форм от слов с невозможным ударением на основе или окончании или, обратно, возможность тех и других новообразований от подвижно ударяемых, причём акцентологически необходимо в последнем случае окончание – у в родительном падеже единственного числа, исконно нисходящее долгое, на себя ударение не перетягивало, а – у в предложном падеже единственного числа, как и – а в именительном падеже множественного числа, бывшие исконно восходяще-долгими, становились всегда ударяемыми, перетянув на себя ударение с основы. Как видно, нормы одного и другого морфологического явления были одни и те же» (Обнорский С.П. Избранные работы по русскому языку. М., 1960 (1931). С. 48).

Музыку, равновесие и напевность ритма в одно– и многосложных словах, благозвучие оказавшихся в соседстве звуков, нужную расстановку ударений открывают в силу своего дара поэты – не умом, а душой и сердцем и не в полноте правил. Основываясь на их открытиях и на своих знаниях, чувствах и вкусах, филологи, редакторы и педагоги пытаются устанавливать разумные нормы. В случаях очевидных вариативных колебаний они стремятся найти (часто и изобрести) убеждающие людей доводы в пользу одного, устраняя или неохотно признавая другой вариант допустимым, хотя нежелательным, а иногда признавать оба, связав их с разными значениями. Обычно люди и не требуют доказательств, удовлетворяясь мнением авторитета.

Смена места ударения помогает различать формы одного и того же слова: звезда́ – звёзды; по́ле – поля́; топо́р – топоры́; круго́м – кру́гом; вы́резал – выреза́л. Оно различает разные слова, но одинаково написанные слова: иди своей доро́гой (своим путём) – дорого́й (милый) друг мой; о результатах завтра мне доло́жите (форма будущего времени) – о результатах доложи́те немедленно (повелительная форма); крыша с грохотом осы́палась (вдруг, внезапно, от глагола осы́паться) – штукатурка осыпа́лась при каждом сильном дожде (всякий раз, постоянно, от глагола осыпа́ться); вкусная пи́ща – ребёнок полз, громко пища́; нет сы́ра – земля ещё сыра́; целу́ю крепко – це́лую неделю; вдоль по бе́регу – вечно берегу́; вода спа́ла – спала́; указал зна́ком – он мне знако́м; в лесу много бе́лок – он не любит бело́к яйца; живёт в за́мке – дверь на замке́; я заплачу́ за тебя – я тогда запла́чу, и так до бесконечности.

По примеру фольклорных формул красна де́вица – деви́ца; мо́лода – молода́; мо́лодец – молоде́ц можно менять его место ради шутки или какой-то выразительности: иду́т себе, и́дут – никак не придут; пе́тля – пе́телька; петля́, а иной раз совсем бесцельно: ро́вня, ровня́. При вроде бы единственно правильном берёста всё больше слышится береста́ и даже бе́реста. В деревнях и дачных посёлках Подмосковья можно услышать и прочитать в названиях улиц и переулков и про́сека (признано словарями), и просе́ка, просе́к первоначально «дорога, прорубленная в лесу»).

Родить – один из уникальных двувидовых глаголов без приставки и суффикса, даёт в качестве несовершенного роди́л, роди́ла, роди́ло, роди́ли и в качестве совершенного роди́л, родила́, роди́ло, роди́ли, а также роди́лся и родился́, родила́сь, родило́сь, родили́сь и допускаются роди́лось, роди́лись. Ещё более пестра акцентологическая картина в формах прошедшего времени и кратких причастий от глаголов совершенного вида с основой – нять (занять, отнять, перенять, принять, поднять, унять), дающих видовую пару с суффиксом несовершенности (занимать – занять) в отличие от изменять – изменить и большинства других.

Страшно подумать, что было бы, если бы обязали проставлять ударение при письме и печати. Этот труд выпадает на долю составителей орфоэпических словарей и преподавателей языка, особенно русского как иностранного. Главный законодатель правильности – наша орфография – благоразумно отказался от фиксации столь сложного дела. Он уклоняется даже от узаконения обязательного (а не по желанию пишущего) написания буквы ё, которого отчаянно добивался славный покойный «ёфикатор», как он сам себя любовно называл, В.Т. Чумаков.

Прихоти акцентологии нравятся не всем и вызывают споры. Выбор места ударения в строении слова и его роль в произношении, конечно, не произвольны, просто лишь не познаны их определяющие законы созвучий в интонационно-звуковой гармонии. В академическом «Опыте общей грамматики русского языка» (СПб., 1852. С. 49–50) читаем: «Ударение, как биение сердца, есть органическое выражение жизни мысли с тончайшими её отливами. Речь без ударений мертва, бездушна, в ударениях обнаруживается живая природа языка. Самая разность в ударении оправдывается народною жизнью… Ударение, которое должно соразмерять окончания с корнями, начинает колебаться, становится непостоянным, своенравным… Врождённое чувство слуха требует гармонии и повинуется количественному отношению слов с первых слогов от средних как бы для уравнения частей (даже на предлог идти по́ воду)».

Многое, видимо, объясняется исторической утратой различия гласных по количеству. Параграф 79 цитируемого «Опыта…» посвящён кратким и долгим звукам, благодаря которым речь отличалась мерным течением, а потом стала «синтаксически беспомощно упорядоченной». В целом же, несомненно, существующие законы пока не познаны.

Широкое поле вариативных колебаний, каверзных и не всегда безобидных игр, затруднительно не только для иностранцев, но и для самих русских, не знающих, как лучше: в родных сте́нах или стена́х, кури́т, мани́т, звони́т или ку́рит, ма́нит, зво́нит. Между тем такая причудливость даже устраивает некоторых людей, питает их вечное сомнение и желание найти недостижимый порядок: всегда можно поспорить, упрекнуть приятеля. Недаром В. Распутин как-то заметил, что «языку нашему чем чудней, тем милей».

Услышав из уст В.В. Виноградова при́горшня, я дерзко спросил: «Разве не приго́ршня?» В ответ услышал: «Надо узнать у вашего старшего друга Сергея Ивановича». Наверняка знал, что «мой старший друг» признаёт и то и другое! В замечательном «Опыте словаря-справочника» Р.И. Аванесова и С.И. Ожегова «Русское ударение и произношение» (М., 1955) написано: «…при́горшня и допустимо приго́ршня». Сегодня нормой считают и второе, и первое. При неуверенности следует обращаться к знатокам – кодификаторам данного момента. Тут к месту нельзя не вспомнить едва ли ни первый этого рода великолепный труд В.И. Чернышёва «Правильность и чистота русской речи» (М., 1910): в его эпоху, видимо, никто из образованных людей не говорил приго́ршня.

Не премину рассказать ещё, как в юношеском задоре я спросил у С.И. Ожегова, почему по́дняли в словаре считается правильнее, чем подня́ли, а приня́ли вовсе не указывается, а только при́няли. Он хитро прищурился: «Да просто звучит приятнее». И добавил: «Скажу вам по секрету, только никому не рассказывайте, что если не уверены, как лучше, всегда выбирайте ударение ближе к началу: при́горшня, а не приго́ршня; пра́вы, а не правы́; с де́ньгами, а не с деньга́ми; зна́мение, а не знаме́ние; Тайная ве́черя, а не вече́ря. И несомненно, я́годица, а не ягоди́ца». Чтобы не нарваться на издёвку, а собеседник был на это мастер, я побоялся спрашивать, почему в его словаре сказано: «мыта́рство (не мы́тарство)». Что до знаме́ние, знаме́нье, то мне и в голову не приходило, что так кто-то говорит, и лишь недавно прочитал в «Большом словаре русского языка» (под ред. С.А. Кузнецова. СПб., 1998), что это… тоже норма.

В силу своей свободы и подвижности русская акцентология составляет особо запутанный клубок противоречий, порождающий неопределённость в людских заботах при установлении нормы. Язык терпеливо сносит смену места ударения, пока сохраняется (для русских, привычных к таким подвохам и ищущих за ними смысловые различия)узнаваемость слова – чёткость ударной гласной и редукция остальных. Но при этом и русские нередко теряют возможность системно предугадывать нормативную правильность, колеблются и традиционно настроены на вопрос: «А всё-таки как это по-русски правильно?»

Рассмотрим три примера нелёгкого установления нормы, волнующих русских и, надо думать, затрудняющих иностранцев.

Петля, фольга, искра

Среди двусложных слов женского рода на – а/-я немногие, связанные с профессиональными сферами, имеют ударение на втором слоге (броня́, кирка́, межа́, фата́, фреза́, лыжня́) и с различным успехом прорываются в общую массу с ударением на первом. Идя против, казалось бы, системной тенденции, словари утверждают нормой лыжня́, указывая с запретом или допуском лы́жня. Во имя торжества культурно-педагогической традиции они даже не упоминают широко распространённое среди электриков и шофёров искра́.

Неохотно нормализуется петля́ под непреодолимым влиянием речи ткачей, циркачей, авиаторов, особенно в связи с героическим исполнением пилотом, штабс-капитаном П. Нестеровым мёртвой петли́ и популярностью велогонки «Тур де Франс» – большая петля́, или модой на синтетические чулки, колготки, на которых то и дело поехала петля́. При этом устойчиво сохраняется и явно устаревает пе́тля, прежде всего во фразеологизме лезть в пе́тлю.

Слово фо́льга в значении «тончайшая плёнка из золота для ручного золочения» вышло из употребления с появлением гальванических приёмов и забвением самого предмета. Однако оно вновь появилось в общем языке как вторичное заимствование из речи металлургов уже с профессиональным ударением фольга́ – название алюминиевой обёртки для жарки или упаковки продуктов, обогатившей наш быт. Лишь немногие нынешние словари вообще вспоминают слово со старым нормативным ударением, помечая спец., устар.

Профессиональное ударение электриков и шофёров искра́, вопреки, казалось бы, системной тенденции, не получило прав нормы, и нормой остаётся сегодня старая и́скра. Пример показывает взаимодействие динамики языка и культурной традиции.

Можно провести много примеров того, как структура социума «поправляет» динамику языка и осложняет работу кодификаторов. Юристы и судьи твёрдо стоят за при́говор и осу́жденный, моряки – за компа́с и Мурма́нск, горняки – за ру́дник и до́быча, художники – за ста́нковую живопись, а военные – за станко́вый пулемёт. В профессии – это закон, не соблюдающего закон не сочтут своим. За пределами профессии, кроме, пожалуй, судейских чинов и живописцев, сами профессионалы пользуются традиционной общей нормой: пригово́р, осуждённый, ко́мпас, Му́рманск, рудни́к, добы́ча, станко́вый.

Творог, пирог, сапог

Распространяется ударение тво́рог вместо творо́г. Оправданное передвижкой в падежных формах творога́, творогу́, творого́м и ставшее подвижным, ударение захватило исходную форму и стало менять остальные: тво́рога, тво́рогу, тво́рогом. Слово предстаёт исключением, потому что системно однородная группа таких слов с исходом на – ог (итог, налог, острог, подлог, порог, предлог, чертог – всего около 80) стремится избежать изменения ударения: ито́г – ито́га, ито́гу… ито́гu, ито́гов… Но в этой группе слов явно завелась червоточина, покушающаяся на акцентологическую замкнутость.

Началось всё, скорее всего, с «прыжка» ударения в словах сапог и пирог, точнее говоря, в форме множественного числа этих слов, а затем произошли изменения во всей парадигме. Можно уловить здесь некий отзвук идеи двойственности: пара сапог, два сапога пара. Эти два слова ушли от неподвижного ударения (сапога́, сапогу́, сапоги́, пирога́, пирогу́, пироги́) не так уж решительно. Дурной пример заразителен, но, пережив самую́ возможность перемещения, ударение в слове творо́г вернулось – парадоксально – к неподвижности только на другом слоге, будто желая прощения за измену. Трудно угадать, каким было бы при необходимости (скажем, для обозначения сортов) множественное число этого вещественного имени: творо́ги (как поро́ги, нало́ги), твороги́ (по примеру сапоги́, пироги́), творога́, теперь же наверняка – тво́роги.

Кодификаторы, лексикографы и даже грамматисты, как всегда, ждут конца интриги и стремятся поспеть за нормализацией: то констатируют (и отвергают) появление варианта, лет через десять-двадцать смягчают помету, полупризнают вариант. При замедленной нормализации их терпение бесконечно.

Ревнители правильности, особенно из старшего поколения, согласиться с этим не способны. В статье «Из жизни словарей» (ЛГ. 2012. № 46–47) читаем: «Единственно правильным является ударение творо́г! А как же иначе! Вот смотрите: творожо́к, творо́жник, творо́жистый, творо́жащийся… Во всех этих словах ударение падает на вторую часть слова, и поэтому творо́г и только творо́г истинно верно!» Автор забавно не заметил, что творожо́к, в котором о из суффикса – ок/-ек, опровергает его доказательство, свидетельствуя как раз о перемене места ударения (иначе было бы творо́жек). И ещё: неужели сам автор склоняет творо́г, творо́га, творо́гу, творо́гом?!

Для меня, привыкшего к форме творо́г (с младенчества так учили в семье, так говорили все вокруг), хотя и перемещающему ударение при склонении: говорю дайте творога́ (а не творо́га), одним творого́м (а не творо́гом) сыт не будешь. Новоявленные тво́рог, тво́рога, тво́рогом совершенно неприемлемы. Но, видимо, пора меняться, чтобы не быть белой вороной.

На днях попросил в магазине: «Дайте творога́», – а продавщица не понимает; повторил внятно и проще: «Творо́г дайте», – опять не поняла, показал пальцем, она раздражённо бросила: «Ах, тво́рог, сразу так бы сказали!» Мои друзья неуверенно успокоили: девушка, мол, скорее всего, нерусская, как многие работники московских супермаркетов. Вопреки их мнению и своему, даже вопреки авторитету «Литературной газеты» думаю, что в ближайших будущих словарях можно ждать новых помет: тво́рог и (не реком., устар.) творо́г.

О причинах смены норм чаще всего можно лишь гадать. Ясно, что, обретя свободу передвижения хотя бы в одной форме, ударение легко меняет своё место, но трудно объяснить, почему другие слова той же структуры этой свободы не вкусили. Примером могли служить односложные слова вроде стог, развившие с конца XVII столетия, по крайней мере в московском наречии, форму множественности стога́ наряду с формой сто́ги, а вскоре и похоронили её, так же как дома́, города́ сменили до́мы, го́роды. В принципе, исторические формы сохраняются в случае смысловой особости: в Средние века́ и в кои-то ве́ки. Здесь можно ещё полагать действие каких-то таинственных законов созвучия.

Впрочем, хрестоматийные чуло́к (чулка́, чулки́, чуло́к) и носо́к (носка́, носки́, носко́в), а также многие другие частные нормы даже в случаях более очевидного колебания вариантов закостенело абсолютизируются кодификаторами, насаждаются школой и закрепляются в речевой практике под внимательным надзором русского лингвоцентричного образованного общества. Явно не дождаться, чтобы признали, например, кило́метр (хорошо бы опросить, не больше ли половины неумудрённого населения так говорит) или допустили ради разумного равновесия термоме́тр, бароме́тр, спидоме́тр, что, конечно, хуже, потому что приборы измерения мы заимствовали раньше метрических мер.

Многозначительно, наконец, то, что колебания, поразившие слова творо́г, пиро́г, сапо́г, охватывают, вопреки усилиям ревнителей традиции, иноязычные слова сходной структуры. Кроме диало́г, катало́г, некроло́г, которые постоянно сопровождаются ошибками: ката́лог, некро́лог. Напомним многосложные нерусские названия учёных на – о́лог; произносимое нередко и часто насмешливо – оло́г (но не в случае знатоков русской геральдики, поклоняющихся генеало́гу А. Бобринскому!): архео́лог, био́лог, венеро́лог, гео́лог, гинеко́лог, ихтио́лог, кардио́лог, ларинго́лог, лексико́лог, методо́лог, невро́лог, онко́лог, психо́лог, рентгено́лог, социо́лог, тексто́лог, техно́лог, травмато́лог, физио́лог, фило́лог, эпидемио́лог.

Языко́вый, языково́й

Кажется логичным сохранять ударение производящего односложного слова, но многие из таких слов становятся двусложными при склонении (кедр – ке́дры, дом – дома́): ке́дровый, до́мовая (церковь, кухня). Всё чаще и сам суффикс перетягивает на себя ударение, особенно при дву– и многосложных производящих словах: сли́ва – сли́вовый/сливо́вый, ви́шня – ви́шневый/вишнёвый (но только мали́новый; ряби́новый), джи́нсы – джи́нсовый/джинсо́вый (тем более что в просторечии говорят джинса́), сме́си – сме́совый/смесо́вый, подро́сток – подро́стковый/подростко́вый, по́иски – по́исковый/поиско́вый.

По образцу Москвы окончание – ый/-ий часто заменяется конечным ударным – ой. В Санкт-Петербурге скорее скажут Обво́дный канал; в Москве – обводно́й. В песенной строке сохраняется запа́сный («Наш бронепоезд стоит на запа́сном пути»), но повсеместно говорят запасно́е колесо. Д.А. Медведев устойчиво произносит первоочерёдный (забавно, что словарь «Русское литературное ударение» на с. 55 даёт первоочерёдность, рядом «первоочередной и допустимо первоочерёдный»), совремённый. Во времена моего детства говорили только заслужЁнный и т. д. Словарь под редакцией Д.Н. Ушакова предпочитает по́исковый, а словарь-справочник под редакцией Р.И. Аванесова и С.И. Ожегова чуть ли ни запрещает его («пОисковый, не реком. поискОвый»). Новейшие словари, кроме «Нового словаря русского языка» Т.Ф. Ефремовой, дающего оба варианта, единодушно игнорируют старую норму.

Односложные борт, двор, дом, мир, смесь дают борто́вый, дворо́вый, домо́вый, миро́вый (в значении «очень хороший» – устаревающий полужаргонизм) и бортово́й, дворово́й, домово́й (не только мифическое существо: дворо́вый/дворово́й пёс), мирово́й. Иные ряды усложняются ещё сильней: гру́нтовый/грунто́вый/грунтово́й, што́рмовый/штормо́вый/штормово́й, сме́совый/смесо́вый/смесово́й, ци́фровый/цифро́вый (в значении «оцифрованный»)/цифрово́й.

На этом фоне велик соблазн наводить смысловые различия между членами словообразовательных рядов. При нахождении каких-то доводов это может вести к признанию разными нормами всех акцентологических вариантов. Герой данного рассмотрения – язык – воспользовался всеми возможностями, породив прилагательные язы́чный, язы́ковый, языко́вый и языково́й. Несмотря на одинаковую структуру, два последних соотносятся не как словообразовательные варианты, а как отдельные слова с разным значением по омонимичным значениям исходного существительного: 1) орган в полости рта; 2) средство словесного общения. Полный триумф нормализаторства!

Впрочем, и члены других рядов, которые язык свободно и беспечно предоставляет нормализаторам, закрепляются ими своевольными более и менее остроумными доводами за разными значениями и оттенками. Успех имеют в основном те, что исходят от авторитетных известных деятелей. Так, установилось новое и ранее разговорное вишнёвый, заменяя устаревающее ви́шневый во всех его значениях: вишня и плод (вишнёвое варенье, ви́шневый цвет), и дерево, сад. По легенде, актёр на просмотре пьесы при А.П. Чехове оговорился и поправился, но чуткий к языку писатель из зала вмешался: Да-да, именно вишнёвый сад в моей пьесе, ви́шневое – это варенье». Вряд ли этот эпизод, если он достоверен, а не надуман, оправдывает помету в «Опыте словаря-справочника»: вишнёвый (не ви́шневый). Впрочем, авторитет этого замечательного пособия и ссылка на великого писателя способны убедить всех настолько, чтобы вариант слова был лишён звания нормы.

В середине прошлого столетия (и, видимо, раньше, как один из авторов «Словаря…» Д.Н. Ушакова) С.И. Ожегов смело назвал ударение языко́вый иностранным, польским (у поляков ударение всегда на предпоследнем слоге!), связав его с гастрономическим значением, поскольку исторически поляки, как лучшие в мире мастера готового к еде холодного мяса, ветчины и колбас, монопольно вели в России мясную торговлю. Таким манером варианты были решительно разведены как разные слова: языко́вой бывает-де только колбаса, а нормы, категории – проблемы языковы́е.

Этот блестящий остроумный ход, в принципе, сомнителен хотя бы потому, что форма языко́вый вполне отечественная. Даже если подчёркнуто московской форме языково́й суждено стать общерусской, сохранится наряду с ней и язы́ковый, и язы́чный. Ведь не только в анатомии, но и в лингвистике говорят: язы́чные, язы́ковые или языко́вые мышцы, переднеязы́чные, пернеднеязы́ковые, переднеязыко́вые, переднеязыковы́е звуки, праязы́чное, праязы́ковое или праязыко́вое состояние.

Впечатляющее воображение смысловое размежевание произносительных вариантов было поддержано авторитетной публикой. Оно до сего дня служит оселком проверки культуры речи, знания нормы. Спутаешься – и заслужишь насмешку знатока русского языка, грамотного, образованного, знающего норму по совету знаменитого лексикографа. И всё же… заглянешь в знаменитый труд «Филология. Слово – Логос – Словарь» (Собр. соч. Киев, 2006. С. 452) коренного москвича С.С. Аверинцева (вот уж чьему вкусу можно доверять!) и прочитаешь: «Филология – содружество гуманитарных дисциплин, изучающих сущность духовной культуры человечества через языковый и стилистический анализ письменных текстов».

Наблюдения над смысловым размежеванием омографов хочется закончить тем, что ряд внимательных исследователей увязывают передвижку ударения со звуковой структурой коренного слога и другими чисто фонетическими факторами. В кандидатской диссертации А.С. Дерябиной «Ударение в профессиональной речи (на материале имён прилагательных)» (М., 1987) с этой точки зрения освещены только что рассмотренные примеры; выводы исследовательницы относимы и к существительным в первой части этого этюда. Характер этих факторов подвижен, от века и навечно задавая акцентологическую чащобу, которая недоступна иностранцу, да и через которую сами русские продираются с трудом и спорами (см.: Зализняк А.А. От праславянской акцентуации к русской. М., 1985).

 

7.7. А всё-таки она хорошая!

Название картинки повторяет заглавие замечательной книги М.В. Панова «И всё-таки она хорошая! Рассказ о русской орфографии, её достоинствах и недостатках» (М., 1964; 2007). Это нелицеприятно честный разбор недостатков нынешнего русского письма и в то же время гимн во славу его. Книга посвящена нашей фонетике и грамматике, история становления которых отражает самоё становление образованного языка и порождает стойкое нежелание нашего общества что-либо в нём менять несмотря на все мучения, которые фонетика и грамматика доставляют нам со школьных лет.

Беда в том, что теперешнее русское правописание основано (как, впрочем, и правописание большинства других современных языков) на разных, порой взаимоисключающих принципах. Авторитетно показывая такой их состав: фонетический, морфемный, морфологический, синтаксический, традиционный, семантический, В.В. Бабайцева указывает на преобладание правил написания морфем. Видимо, из того же исходил Н.М. Шанский, внедряя в школьное обучение алфавитно исчисляемые орфограммы, что вряд ли облегчает овладение грамотой.

Казалось бы, письменность обязана служить важнейшим чертам произношения. Однако действующие правила его по-настоящему не отражают. Отказавшись от отражения аканья и иканья (редукции безударных гласных звуков в зависимости от места ударного; см. картинку 7.6), она слишком увлеклась передачей, разумеется, не менее важного противопоставления твёрдых и мягких согласных звуков.

Для обозначения мягкости впереди стоящей согласной служит мягкий знак: мел – мель. Внутри же слова для этой цели изобретены в параллель а, э, ы, у особые буквы: я, е, и, ю, ё, то есть нечто вроде ьа, йа, ьу, йу, немецких ja, ju, английских ya, yu. Эта остроумная придумка беспомощно натыкается на всегда только твёрдые ж, ш, ц и всегда только мягкие щ, ч, после которых неизвестно, какую букву писать: то ли брошюра, чяй, что было бы логично, то ли брошюра, чай, как нас учат. Сомнительны написания жульен и жюльен, матраС и матраЦ, шкаФ и шкаП; ср. также устарелые брильянт, эксплоатировать вместо бриллиант, эксплуатировать. Конечно, в написании, печати желательна однозначность и нетерпима вариативность, но и вреда от этого вроде бы немного, хотя любой учитель, если он и согласен с признанием ненорм частью образованного языка, будет возражать против их родства с нормами.

Большую боль приносит использование буквы е не только в «своём» значении указания на мягкость согласного, но и вместо буквы э. Не говоря уже о том, что во многих случаях это порождает лишь не очень заметное неуверенное колебание: проJEкт/проЭкт, прJEефикс/прЭфикс, сканJEр/сканЭр, тJEмп/тЭмп. В отдельных словах мягкое произношение остро воспринимается как малограмотность: модель, отель, тест, тембр с мягким согласным нетерпимы, и, напротив, вызывают улыбку гиперкорректные произнесения обруселых Корэя, пионЭр.

Этимолого-грамматические, традиционно-исторические соображения, постоянно противореча друг другу и особенно фонетическому принципу, порождают её трудности. В отличие от вьетнамцев или белорусов, мы не можем сказать, что пишем, как слышим, но и обнадёживающая модная фраза «как слышится, так и пишется» у нас скорее исключение, чем правило. Однако их письмо основано всё же на одном принципе – фонетическом. Основу английского письма составляет традиционность, но и она не является единственным принципом этого языка. Китайское письмо, восходящее не к звучанию, а к изображению, не знает таких проблем. Что же до мягкости, то письменность немногих языков, в которых она есть, обычно обозначает мягкость надстрочным значком (тильда над испанским мягким España).

В школу дети приходят, умея говорить по-русски, поэтому и цель уроков родного языка – научить их читать, писать. Конечно, словарь учащихся расширяется книжными словами, на уроках проводится грамматический разбор слов, но основное время занятий сводится к зубрёжке правил правописания. При этом одна лишь книжная разновидность в её письменной одежде представляется на всю жизнь как настоящий русский язык. Школа не обременяется истинно важным и интересным: как язык устроен, гибок и богат, что́ служит нам орудием общения и мышления, как его правильность, нормативность, выразительность объединяют общество.

Проще всего менять орфографию и пунктуацию, однозначно устанавливать правила и закономерности, то есть властно кодифицировать. По грамотности письма, а не по владению звучащей речью, ораторским даром легче – и мы так привыкли – оценивать степень владения языком. Культуру человека мы довольно наивно осмысливаем как грамотность – знание грамоты, умение писать по правилам. Но, увы! Мы вместо кодификации предпочитаем и здесь обращаться к азартным нормализационным играм или даже к теории нормы в виде набора вариантов, особенно при освоении иноязычных элементов (картинка 7.1). Именно этот путь таинственно приводит к сокращению орфограмм с двойными согласными, что желательно и как-то сокровенно отмечается орфографическими словарями: коридор, галерея на месте корридор, галлерея. В самом деле, никто не усомнится, что надо писать ванна, касса, масса, Анна, но зачем мы пишем две согласные в аттестат, эффект, суффикс, коммунист, неожиданно, рассказать? По такой же причине бездумного хранения традиции и европейцы пишут Anna, хотя произносят Ана. Хорошо, что мы пишем бизнес, афера, хотя в орфографии источников двойные согласные: business, аffaire.

Непоследовательность, несовместимость принципов орфографии порождает не только трудности письма, но даже грамматические потиворечия. Так, от встречающихся написаний одинаково произносимых таунхаус, пицца-хаус или таунхауз, пицца-хауз зависит произношение при склонении хаус (как пояс – пояса, поясу) или хауза (как мороз – мороза, морозу). Подобные случаи множатся и могут жить долго, как, скажем, бутсы, буцы или рельсы – забавные производные от английских boot, rails, которые и без того формы множественного числа от boot – «ботинок, сапог» и rail – «рельс». Aнглийские карты, копируя русские, дают Kara bogaz zaliv, то есть залив Кара богаз (Чёрный залив).

Мы приучены осуждать тех, кто не помнит принятые написания иноязычных слов, не очень сами понимая доводы в их пользу: правильно пАтриот, потому что от п а трия (pater, patria). Чтобы не написать пИсемизм надо просто заучить, что пишется е – п е ссимизм , не любопытствуя, откуда ещё в слове двойное сс. Мы напишем: «Есть-таки правда на свете», – хотя явно не произносим двойное тт.

Исключительно по привычке пишем район, майор, а не раён, маёр. Впрочем, отлично, что хоть на письме различаются послать депешу и постлать простыню, одинаково произносимые инфинитивы-омонимы, а не только финитные формы: пошлю, послал и постелю, постелил. Нередко в основу кладётся грамматический принцип. Скажем, приставка пишется через с (со)-; в глаголах СПисать и СБросить, хотя во втором явно звучит как в ЗДесь, ЗДешный. Нет логической последовательности в 15 % принятых орфограмм: загОреть, но загАр, полОжить, но полАгать, сжЕчь, но сжИгать, умЕреть, но умИрать, плОвец, хотя плАвать и т. д.

Без увязки звучания с буквенной фиксацией не видна орфографическая логика: говорим сонце, сонцепёк, учасник, умесный, съесной, а писать надо солНце, солНцепёк, учасТник, умесТный, съесТной, так как в однокоренных словах эти звуки налицо: солНечный, солНышко, съесТь (путают иные проверочные слова: кроме инфинитива съесть, не помогают ели, съел, съели, и уж лучше не вспоминать еда, едим, едите и ешьте). Пишем все, всё, всего, вовсе, а говорим Фсе, Фсё, Фсего, воФсе только потому, что знаем весь. Дополнительно осложняет дело ещё и слабая предсказуемость подвижек ударения (картинка 7.6).

Трудно объяснить, почему юБка, ОшиБка, хотя произносим юПка, АшиПка. Вопреки закону оглушения звонких согласных на конце слова или редукции безударных гласных пишем слово Господь через д, хотя произносим ть, ибо д пишется и звучит в ГоспоДи. Надо писать сЕстра, хотя произносим сИстра, забывая про о в нынешнем сёстры, потому что, видите ли, под ударением здесь издревле сЕстры. Такие ошибки, как и скорПь, не ЗДавайся, лишь радуют преподавателей русского как иностранного, так как показывают, что это не выписано из словаря, а узнано из живого разговора.

Люди, выучив действующие законы языка и не желая переучиваться, обычно высказываются против их упрощения. Многие даже удивляются, узнав, что правила орфографии не вечные, а произвольно и потаённо меняются, что совсем недавно писали раЗсуждать, а не раСсуждать, муЩина по парности с женЩина, а не муЖЧина (по корню муж, мужской, мужик). Хорошо, что выбросили букву ять, которая уже в языке XVIII века читалась неотличимо от е. Гимназисты зубрили бЪдный блЪдный бЪс побЪжал, бЪдняга, в лЪс… – более сотни слов, которые надо было отличить от, скажем, честь, щель, одет, ель, а также ёлка и других, которые разрешается писать через е, хотя произносили ё.

Любители старины сожалеют об устранении буквы i, что в самом деле затемнило различение на письме слов мiр — «вселенная» и мир – «отсутствие войны». Некоторые из них настаивают на возвращении написания ера в конце слов на твёрдую гласную «не смысла, а красоты ради». Например, предлагают писать Пересветъ, не зная при этом, что, по старым правилам, в слове свѢтЪ нужно писать ещё и ять.

Говорят, что действующая пунктуация отражает интонацию. Сомнительно – просто потому, что интонационных конструкций намного больше, чем знаков препинания. К тому же требуется, например, ставить запятую перед дополнительным придаточным, хотя сейчас пауза не перед союзом, а после него: не сказала // что согласна, а сказала что // согласна. Когда в самом деле потребовалось в SMS на письме отражать паузы и интонацию, то появились смайлики, которых сегодня множество.

Целая книга толкует, когда надо ставить дефис в составных прилагательных, а когда – нет: социал-демократический, красно-коричневый или социалдемократический, краснокоричневый. Не утихают споры о прописных буквах в именованиях: Орден Дружбы или Орден дружбы; Командующий Военно-морским флотом – командующий Военно-морским флотом; Президент Российской Федерации – Президент Российской федерации – президент Российской федерации. Известная книга «Слитно или раздельно» пытается сформулировать противоречивые правила: вдогонку, вскладчину, врассыпную, вслепую, втёмную, подмышку или в догонку, в складчину («Пенсия в складчину» – заглавие (РГ. 2013. 3 дек.)), в рассыпную, под мышку. Нет чёткого различения дефиса и тире, зато самочинно вводится не предусмотренный апостроф: о’кей, Мак’доналдс.

Говоря о современном русском письме, трудно умолчать о такой напасти, как распространение у нас латиницы в её американском орфографическом варианте: в режиме non-stop, передача on-line. Идущая, видимо, от адресов Интернета, эта маниакальная пристрастность особенно сильна в афишах, объявлениях, на указателях улиц, станций метро (правда, как дублирование русских названий), в научных и даже газетно-журнальных текстах. Она ползуче захватывает и собственно русские слова вроде названий местечка Жукоffка, автомобиль Lada, духи Krasnaya Moskva. «Все на sale! Salе на всё!», – зазывает покупателей кибер-магазин Wikimart. Написания латиницей, естественно, влекут за собой и несклоняемость: «Хороший день начинается с Nutella», – и в устной форме реклама не говорит с Нутеллой или с Нутеллы.

Укажем тут и самочинную замену привитого школой оформления дробей 12 199,99 (в чтении: двенадцать тысяч сто девяносто девять целых /запятая/ девяносто девять сотых) или в денежных единицах 12 199 рублей 99 копеек зарубежным написанием 12,199.99, то есть отделяя десятичную дробь от целых чисел точкой, а запятую ставя факультативно после порядка целых: двенадцать тысяч (факультативная запятая) сто девяносто девять (точка) девяносто девять. Наши банки да и многие финансовые учреждения – без официального уведомления! – перешли на эту систему, по крайней мере в написании. Явочным порядком идёт ещё подражание принятому в США порядку обозначения дат: месяц, число, год, в отличие от нашего: число, месяц, год.

Рассказывают, будто наследник престола, будущий император Николай II спросил недоумённо: «Зачем в русском языке есть буква ять?» Знаменитый академик, преподававший ему словесность, гениально пояснил: «Для того, Ваше высочество, чтобы сразу понять было можно, грамотный ли писавший». Так и сегодня: падение общей культуры заставляет объявить обязательным написание буквы ё, которая пишется пока, так сказать, по требованию, чтобы легче было узнать грамотного и достойного.

 

7.8. Неужели вперёд к аналитизму?

Языки принято классифицировать по природе их грамматики как наиболее строгого и исторически устойчивого уровня, образующего систему языка в целом. Можно, но труднее было бы это делать по характеру не менее системообразующей фонетики. Прихотливая, открытая лексика – место встречи и даже материального обмена – мало подходит для классификации разных языков. Именно морфология устойчиво и наглядно открывает «лица» языков, отвечая за связи слов в звуковом и письменном общении.

Русский язык называют флективным, потому что его наиболее очевидно отличает грамматика, объединяющая слова при помощи флексии – материального преобразователя слов. Чтобы вразумительно соединить сокровище и остров, кирпич и стена, чемпионат, супербайк, мир, мы как-то видоизменяем их: остров сокровИЩ, стена ИЗ кирпичА – кирпичНАЯ стена, чемпионат мирА ПО супербайку. В целом же на вопрос о главной особенности русского языка профан ответит, что в нём сплошные окончания.

Позволим себе реплику в сторону. Последний пример показывает нашу податливость английскому влиянию. Мы охотно взяли обобщённые байк и байкер – «ездок на байке» (bike, biker), имея дифференцированные названия: мотоцикл, мотороллер, велосипед, самокат. Заметим, что все эти предметы популярны в быту. Например, самокат – не только детская игрушка. В армии в начале Великой Отечественной войны были наряду с кавалерией и самокатчики, самокатные части на велосипедах. А сейчас велосипеды и самокаты очень популярны у горожан. Это не единичный случай иноязычного влияния, поскольку родовые названия характерны для английского языка, в котором предпочитают не уточнять: плыл, летел, ехал, полз, шёл, а обходиться одним словом независимо от способа передвижения.

Очевидно разные натурщица и манекенщица у нас незаметно объединились в слове модель, приобретшем ещё и значение «участница конкурсов красоты». Кинопробы, отбор игроков в команду, исполнителей на роль и другие понятия мы вслед за американцами заменили единым словом кастинг. Семантико-стилистически разведённые коммерсант, спекулянт, торговец, торгаш тяготеют замениться новоприобретённым дилер в качестве родового имени – «тот, у кого покупают, представитель фирмы, владелец торговой точки, продавец».

Вернёмся к теме. Англичане же, выражая грамматические связи, обходятся порядком слов, предлогами, артиклями, служебными словами, интонацией, логикой и здравым смыслом. Им достаточно поставить слова рядом: treasure island (букв. сокровище остров), снабдив артиклем а stone wall (букв. камень стена), Superbike World Championship (букв. супербайк мир чемпионат). Они свели к минимуму флексии, почти не пользуются окончаниями, не изменяют слова. Чтобы понять, надо анализировать, поэтому английский язык называют аналитическим.

Китайская грамматика «склеивает» корни слов с однозначными частицами, отчего его именуют агглютинативным. Не меньшую роль, чем «склейки», в нём играет расположение названий первоначальных картинок, закреплённых за смыслами: вань ли чан чэн (величие стена десять ли), то есть стена длиною 107 километров – то, что мы называем Великой китайской стеной. Фразеологизм янь эр дао ин — «обмануть самого себя» (параллель русскому образу закрыв глаза; думать, что спрятался, что тебя не видят) состоит лишь из набора украсть колокол заткнуть уши, и надо сообразить, что слова связаны так: заткнул уши (и думаю, что) колокол украден (,будто его и не слышно).

В каждом языке обнаруживаются наряду с основным (флексия, анализ, склейка и т. д.) и иные приёмы паратаксиса – выражения грамматических связей. Англичане, например, знают и изменения самого слова. Кроме предложной конструкции с of (life of a man), существует и the man’s life, глагольные времена и множественное число существительных образуются окончаниями (work – worked, island – islands). Известны редкие формы: men, women «мужчины, женщины» от man, woman (mans, womans – грубейшая ошибка). В целом же на вопрос о главном достоинстве английского языка профан ответит, что в нём нет окончаний.

Для пользующихся языком вообще-то безразлично, к какому строю он принадлежит. Для них, в принципе, не играет роли оценка состояния языка, путей и исторически сложившихся внутренних законов развития, генетически заданных происхождением, условиями и событиями жизни этноса. Привычные и очень устойчивые, в ближайшей перспективе явно неизменные их свойства, как, например, русская флективность, английский аналитизм, китайская агглютинация, предстают врождёнными, даже независимыми от судьбоносных поворотов национальной жизни, не говоря уже о преходящих вкусах и сиюминутных настроениях общества, тем более что они мирно сосуществуют.

В русском флективном языке встречаются – и с каждым днём всё больше – случаи аналитизма, например неизменяемые имена. Не так давно учителя упоминали лишь неизменяемые части речи, например наречие, как-то не замечая степеней сравнения, и воздерживались от термина «неизменяемость». Да и лингвисты не проявляли к этому явлению особого внимания, ему посвящались лишь отдельные замечания в статьях и небольшое количество кандидатских диссертаций (например, см.: Бондаревский Д.В. Категория неизменяемых прилагательных в современном русском языке. Ростов-на-Дону, 2000). Лексикографы довольно широко применяли пометы неизм. при отдельных существительных (кенгуру, колибри, какаду), а также харчо, караоке или прилагательных хаки, реглан, коми, суоми, хинди и нотных терминах форте, ленто, виваче, ларго. Но сейчас количество неизменяемых слов растёт так стремительно, что возникают опасения за сохранность флективности.

Это стимулирует поток иноязычных заимствований, которые не склоняются либо по невозможности без физической переделки приспособить их к русской грамматике, либо по вечному русскому почтению ко всему иностранному как неприкосновенному, которое обычно сопровождается риторическим противоборством.

Сегодня все привыкли к несклонению слов, фонетическая форма которых не позволяет уверенно отнести их к морфологическому роду: виски, дежавю, жалюзи, кунг-фу и кун-фу, кич и китч, лесби, лобби, медиа, ноу-хау, прет-а-порте, профи и проффи, савуар-фер, ралли). К ним примыкают постоянно растущее, в основном гальванизируемое англо-американскими образцами, число слов; которые можно было бы склонять: кароте и каротэ, караоке, порно, резюме, мачо, офшор и оффшор, кантри, кейс-стади, кэш (ср.: нал), кэш-энд-керри, лей-офф, онлайн, паблисити, прайвеси, просперити, секьюрити, селебрити, СПА, тролли, шоу, ньюс, лайк (впрочем, слышатся и формы лайкс и даже лайки, лайков), байт, бит (вспомним сто ватт, двести грамм и ваттов, граммов), имидж, ребрендинг (и много других слов с суффиксом – инг: банкинг, кастинг, провайдинг, промоутинг, спичрайтинг, трейдинг и пр.), экшн, челлендж, абстракт, драйв (РГ. 2013. 22 июля; образуется даже прилагательное: «Драйвовые чтения поэтессы Дианы Арбениной»), спрей, саундтрек (заменивший звуковую дорожку), сэндвидж или сандвидж, сэндвич, сандвич, вытеснившие русское же, пусть немецкого происхождения, бутерброд (молодёжь заказывает в кафе, не склоняя: «Сэндвич, два»!)

Н.П. Колесников в своём примечательном «Словаре несклоняемых слов» (Тбилиси, 1978) указал, кроме многочисленных имён на – о/-е, в частности уже такие, как авеню, алоэ, ассорти, багги, боржоми, буриме, генацвале, граффити, гуру, дацзыбао, денди, дерби, жюри, зулу, иваси, интервью, каноэ, карате, кимоно, кули, кураре, кюре, леди, лобби, пенальти, пони, ралли, попурри, рандеву, рефери, салями, сафари, фойе, хаджи, чахохбили, хаши.

Как и многие страны, мы сейчас ориентированы на США. Обрусевшие делать макияж, взятое у французов и в своё время заменившее русские румяниться и сурмить брови, или полученный от немцев и ими сегодня почти забытый бутерброд безжалостно вытесняются неловкими мейкап и сэндвич. Трудно перечислить все подобные замены: саундтрек и саундпродьюсер (звуковая дорожка, звукооператор), саммит (встреча в верхах), коттоновый (хлопчатобумажный), липстик (губная помада) и др.

Массмедиа укореняют эту моду до потери такта и вкуса: хедлайнер (хедлайнер фестиваля – это, как ясно из текста, звезда певческого смотра); «Михалков идёт на питчинг» (то есть на очную защиту творческого проекта с целью получения поддержки (РГ. 2013. 9 авг.)); воркаут («Воркаут во дворе» – заголовок статьи о домовой спортивной площадке (РГ – Неделя. 2013. 14 нояб.)): топ событий («В топе событий недели авария в метро в Нью-Йорке», – диктор имел в виду «главное событие недели» (НТВ. 2013. 1 дек.)); «команда купила игрока топ-уровня» (ВМ. 2012. № 38); «Крейзи-мамочки всё время ищут лучшие школы для своих детей» (РГ. 2013. 5 авг.) – непонятно, то ли это биномин, то ли крейзи «сумасшедшая» – несклоняемое прилагательное, и дефис не нужен).

Освоенность понятий шорт-лист, лонг-лист такова, что позволяет произносить их с одним ударением и написать, что у фильма Ф. Бондарчука «Сталинград» «шансы попасть в лонг-, а то и в шорт-лист есть» (РГ. 2013. 12 окт.). Забавен заголовок «Попали в стоп-лист» (о должниках, которым запрещён выезд из России (РГ. 2014. 23 янв.). Радио и телевидение в последнее время «раскручивают» инжениринг в значении «инженерное дело, изобретательство», звучит даже инжениринговое (вместо инженерное) образование, специализация.

Появилось и широко внедряется американское название удешевлённого авиаполёта: «Премьер-министр Дмитрий Медведев призывает развивать систему дешёвых авиаперевозок за счёт компаний-лоукостеров» («Летайте лоукостерами» (РГ. 2013. 18 сент.)). «Компания “Аэрофлот” представила новый российский лоукостер “Добролёт”» (РГ. 2013. 11 окт.). «Лоукост – это не дешевизна, а неудобства со скидкой. Не станут же говорить, что хотят принести неудобства населению. А тут волшебное слово – лоукост, аж слюна потекла» (Компания. 2013. № 36. 23 сент.). Разумное замечание, ведь чужое слово всегда мягче родного: секвестировать огорчает меньше, чем отчуждать, отнимать, сокращать, грабить. В то же время казалось бы общепринятое слово паркинг в официальных полицейских бумагах именуется парковкой.

Переизбыток иностранных наименований при наличии равноценных русских вызывает попытки как-то их различать, чтобы оба счесть нормой. Так, терпимость и её иноязычная соперница толерантность разводятся семантически (верующий-де, не становясь терпимым, обязан быть толерантен к атеистам, чтобы избежать кровопролития) и даже помещаются обе в нормативные словари.

Показательно, что насмешливо-чудесные ужастик, страшилка стали заменяться калькой с английского horror – «фильм ужаса»: «Не случайно в голливудских хоррорах в основном присутствует офисный планктон» (РГ. 2012. 15 нояб.). Сложнее заменить слово триллер («Критики прочат победу фантастическому триллеру “Гравитация”» (РГ. 2014. 17 янв.). Русские конкуренты явно проигрывают, потому что лень думать и напрягаться, отыскивая подходящее русское слово, и приспосабливать его к иноземным новинкам. В отличие от общепринятых мышь, мышка, вряд ли приемлемы мыло, емеля для обозначения имейла с портала госуслуг несмотря на старание журналистов: «Получи ответ по мылу» (РГ. 2014. 10 окт.).

Многообещающий пример. Подражая американцам, парк «Сокольники» предоставляет тюбинги всем, зарегистрировавшимся на фестиваль «Battle Сани». Из тюбингов надо сделать сани для перформанса – спуска с 200-метровой «The Горки». Приглашение с обещанием призов озаглавлено «Заезд боевых тазов» (РГ – Неделя. 2014. 23 февр.).

Для нашего времени и настроения характерна по языку и пафосу заметка «И умножить на iPad» (РГ. 2013. 3 сент.): «Гаджеты потеснили буквари и тетради; в ранцах у первоклассников теперь планшетники и читалки. На iPad можно открывать интересные сайты, искать любую информацию в Интернете… Новый образовательный стандарт приучает малышей легче и интересней учиться. Планшетник открывает доступ к тысячам образовательных программ, помогает запомнить алфавит, познакомиться с животными и растениями, научиться считать, писать, рисовать. В планшетник можно скачать учебники… Гаджет можно купить за не очень большие деньги, например, устройство Wexler TAB 7b 8GB на операционной системе Android стоит всего 2600 рублей».

Сегодня всё англо-американское нравится больше родного в точности, как наших предков в XVIII веке с юности покоряло всё французское. Находятся псевдообъективные оправдания этому чувству. На вопрос, чем рафт лучше слова плот, моя студентка меня упрекнула: «Ну как же вы не слышите, насколько р-а-фт звучнее, красивее, чем плот. Фу!» Все засмеялись, но кто-то похитрее заметил, что рафтинг короче и чётче, чем сплав на плотах, к тому же всемирно принят как название этого спорта. Так же, стремясь различить будто бы совсем разные электронные платформы, мы обращаемся к английским гаджет, девайс, айпад, ленясь приспособить для этого русские прибор, устройство, приспособление, даже аппарат.

О вкусах спорить бессмысленно, если они стали общественными. Всё же хорошо было бы несколько их обуздать. Впрочем, слово тамбур – «площадка вагона» настолько привычно, что сейчас как-то странно читать у И. Бунина, что он «ехал в сенях» переполненного вагона поезда. А ведь именно это слово ещё в конце XIX века предпочиталось (В.В. Набоковым и значительно позже) для обозначения любой прихожей, фойе, вестибюля.

Рост числа каждодневно и неожиданно меняющихся несклоняемых лексических заимствований осложняет жизнь фонетики и грамматики, вынуждая их как-то принимать такие неподходящие для языка несклоняемые и не дающие прилагательных слова неизвестно какого рода и резко противоречащие даже правописанию: мейкап, о’кей, емейл, эс-эм-эс. Перестают склоняться не только новые, но и многие старые, склонявшиеся заимствования: всё чаще слышится: «Встретимся около Макдоналдс»; на вывеске читаем: «Приглашаем на работу в Макдоналдс», – хотя первоначально предпочиталось около Макдоналдса, в Макдоналдсе. Эта тенденция поддерживается растущей терпимостью к ослабевающим морфолого-синтаксическим связям (на углу Сансет-бульвар и Джонсон-стрит). Она, несомненно, содействует порождению биноминов, оправдывая их существование: Оксфорд-университет, а не Университет Оксфорда, Оксфордский университет (картинка 7.5).

Интересно сравнить одни и те же тексты в новейших переводах с прежними. Беглый просмотр «Оливера Твиста» Ч. Диккенса в переводах А.С. Горковенко (1840 год), А.В. Кривицкой (1937 год) и издания «Детской литературы» (1988 год; переводчик не указан) вскрывает растущее безразличие к приспособлению британских имён и названий к русской флексии: в Кемден Таун, с канала Ковент-гарден, а не в Кемден-тауне, с Ковент-Гардского канала, на Бейтсбридж и т. д. В нынешних переводах – доехали до Сансет (не до Сансета и не до бульвара Сансет), недалеко от Вашингтон-сквер, зашагал в сторону Таймс-сквер, рядом с Таймс-сквер, репортёр из «Таймс» — это уже чуть ли не правило.

Та же тенденция наблюдается в оригинальных текстах современных российских авторов: например, не даются в русской форме (Женевьета, Ивета) и не склоняются имена: определилась в дом, к Женевьет, гордое одиночество Женевьет, бывший муж Женевьет, на руках у Эйлин, Эйлин что-то прошептала Ивет (Улицкая Л. Люди нашего царя. М., 2005).

В нашей повседневности мы то и дело сталкиваемся с тем же: «Автобус следует в Москва-сити до перехватывающая парковка» (радиообъявление); очевидно, до конечной остановки «Парковка»); «Комфортный скоростной поезд от Москва-сити до Сколково и до МКАД» (реклама). В звучании чаще всё же до МКАДа или до эм-ка-дэ; в шорт-лист попали…; в трек-лист включены такие песни, как… Эти факты, конечно, свидетельствуют не только о развитии аналитизма, но и о сближении книжной и некнижной (особенно в части бытовой тематики) разновидностей образованного языка.

Исследователи разговорно-устной речи и её рефлексов в письменной форме газетно-журнальных и художественных текстов середины ХХ столетия отмечали не всеми одобряемую склонность самого русского синтаксиса к таким опущениям, как комитет на общественных началах вместо комитет, организованный на общественных началах. Несколько ранее привычны стали несогласования вроде живёт в доме десять, на трамвае восемь (по чтению орфограмм с цифрами в доме 10, трамвай 8) вместо старых в десятом доме, на восьмом трамвае и ещё более ранних: на Плющихе, в доме вдовы Ивановой; любимых москвичами ехал на аннушке и букашке (о литерных трамваях А и Б) или сравнительно новых: в доме номером или номер десять; на трамвае под номером восемь.

Названия городов Москва, Санкт-Петербург, Тула, тем более малоизвестные топонимы, официально оформляются как приложения город Москва, город Тула, в городе Тула, рядом с городом Мценск, горжусь городом Москва. В то же время широко распространены в городе Москве, любовался городом Санкт-Петербургом. Ненормативно, без обобщающего родового указателя, скажем: «…по информации авторитетной “Република”» (РГ. 2013. 25 февр.), – правильно было бы или газеты «Република», или, на крайний случай, по информации «Републики», как, например, в «Вечерней Москве» или в газете «Вечерняя Москва». Как видно, в современном языке своеобразно пересекаются стремления склонять и не склонять имена существительные.

Не позволяет отнести неизменяемость только к иноязычному влиянию также и то, что происходит в составных числительных и прекрасно исследовано М.Я. Гловинской (Гловинская М.Я. Должны ли активные процессы в грамматике современного русского языка учитываться в преподавании русского языка как иностранного? // Русский язык за рубежом. 2011. № 4). Всё чаще слышатся (благо, что письмо использует цифры!) смешения порядковых и количественных: прибавить к две тысяча пятьдесят трём вместо к двум тысячам пятидесяти трём; отнять сто от две тысячи пятьдесят трёх вместо от двух тысяч пятидесяти трёх. Из записей радио– и телетекстов конца 2013 года: «результаты получены со всех сто процентов»; «на всех три тысячи пятьсот девяносто три избирательных участков». Мало кого смущают появляющиеся 4, 3, 2, 1 в окошечке объявления о конце лотереи: «До розыгрыша осталось … дней»; никого не передёргивает и талончик из автомата в Cбербанке с сообщением: «Перед вами 3 человек».

Напомним и запущенное Ю.М. Лужковым незабвенное в двух тыщ втором году (вместо в две тысячи втором) – великолепную гиперкорректную контаминацию порядковых две тысячи второй и двухтысячный с количественными две тысячи; в двух тысячах и в две тысячи втором году. Она возникла под влиянием в двух тысячном году, ибо нет порядковой формы две тысячи нулевой. Сейчас, правда, введено в оборот в нулевых годах, но это нечто другое.

Развитие аналитизма, таким образом, оказывается связанным как с иноязычным влиянием, так и с внутриязыковыми процессами в разнородных слабых местах собственно русских исходных владений и, в конце концов, с одобряющим или безразличным психологическим настроем публики. Складывающаяся картина формирует, пусть в зачаточном виде, терпимость синтаксиса к морфологической незакреплённости логики сочетания слов, программирует освобождение от «оков» грамматики, психолингвистически открывает двери перед аналитизмом.

Сердцевина развёртывания аналитизма остаётся (пока?) в именах. Не затрагивая морфологию глагола, аналитизм, однако, ощутим в формах степеней сравнения прилагательных и наречий (более быстро на месте быстрее), по-своему воздействует на сложные сокращёния, которые не должны склоняться и род которых определяется ключевым словом полного наименования (министерство, ведомство, учреждение): Минобрнауки даёт, например, странные для русского уха сочетания российское Минобрнауки решило, Минсельхоз опубликовал.

Синтезирующе-уточняющая флексия и преданные ей ревнители привычного языка по мере сил противятся аналитизму и в этой сфере. Когда аббревиатуры употребительны и по форме вписываются в русскую морфологию, они тяготеют стать полновесными словами, ослабляя и даже утрачивая связь с ключевым словом: МИД (Министерство иностранных дел) уже не среднего рода; загс (запись актов гражданского состояния) не женского, а мужского и склоняется, хотя и не должен бы: оформить брак в загсе; получить загранпаспорт из МИДа. Так же и получить диплом в ВАКе (Высшая аттестационная комиссия; раньше – комитет). Такие факты свидетельствуют о подспудном системном противодействии развитию аналитизма.

Надёжным соратником тут служит словообразование, смягчающее его удары. Пи-си (PC), хотя и есть ПК, заменятся грамматически удобными персоналка, писишка, писюк, наколенник (калька laptop). Сидюшник, сидюшка теснят си-ди (CD), сиди-диск, сиди-ром (CD-rom); емеля – e-mail, а мышь даже изгнала mouse. Победным венцом служит пиар (от public relations -> PR -> пи-ар), ставшее неузнаваемым для американских родителей в длинном ряду чисто «русских» пиаринг (!), пиарство, пиарить, пиарствовать, пиарщик, чёрный и белый пиар. Параллельно идут и синтаксические послабления, свойственные аналитизму.

В пользу аналитизма говорят некоторые исторические факты, например утрата грамматических форм прошедшего времени. Унификация парадигм склонения и переход от категориальной морфолого-грамматической обусловленности слов родом, числом (включая двойственное) и типами основ тоже позволительно интерпретировать как движение языка к экономичности, упрощению. Эти «упрощения» повлекли за собой туманную и сложную семантико-словообразовательную систему глагольных видов или же семасиологически ненамного более ясную унификацию множественного числа всех имён и совпадение имён мужского-среднего рода в единственном числе. Вряд ли в конечном счёте русский язык стал богаче, проще, гибче, экономнее, тем более если вспомнить большое количество исключений – своеобразных осколков старого.

Продвижение болгарского языка по пути аналитизма повлекло за собой фактическое упразднение склоняемости и сопровождалось появлением постпозитивного артикля. Это свидетельствует о том, что упрощение чего-то одного в языке обязательно влечёт за собой усложнение чего-то другого. Таков уж закон равновесия саморазвивающихся сложных, иерархически организованных систем.

* * *

Уместно поставить вообще-то праздный, но всех волнующий вопрос о том, какой язык лучше. Конечно, русскому человеку легче учить и, даже не изучая язык, понимать близкородственного белоруса, чем иносистемного по языку вьетнамца. Но если педагогически можно разделить языки на трудные и лёгкие для изучения, считая точкой отсчёта родной язык учащегося, то лингвистически нет нулевой точки на шкале для ранжирования языков по простоте и сложности.

Известны, впрочем, по большей части социолингвистические попытки такой оценки. Их обзор дан А. Бердичевским (Бердичевский А. Языковая сложность (Language complexity) // Вопросы языкознания. 2012. № 5). Важнее, конечно, другое.

Лучшим всегда будет родной язык, то есть тот, на котором говорила мать (отчего родной часто и называют материнским), на котором человек научился мыслить, познавать мир, с младенчества приобщился к своей нации, стране, культуре. Сколько бы других языков он ни познал и ни использовал в жизни, материнский, даже если он считает его трудным (из-за дурной школы, которая запугивает всех орфографией), останется для человека самым удобным, единственно родным. Родной язык всегда лучше со всех точек зрения.

Разумно к тому же полагать, что, веками обслуживая свой народ, любой язык достигает некоей золотой середины – адекватного для его нужд равновесия избыточности и достаточности. Характерно, например, что количество фонем (звуков, осмысленных в качестве смыслоразличителей) в основных языках не больше и не меньше 32–54 из тысяч возможных для человеческого голосового аппарата. Правда, в каждом их набор различен даже при совпадениях: у нас что шип, что ш-и-и-п – всё напоминает, что розы без них не бывает, а англичанин решит, что это разные слова, как ship «корабль» с кратким звуком и sheep «овцы» – с долгим. Русский может произнести щелевой межзубный звук, скажем thам вместо сам, но это воспримут просто как шепелявость, англичанин же уверенно решит, что это разные слова: thumb – «большой палец руки» и sum — «сумма» (конечная буква в первом слове не читается, а гласный в обоих звучит как а).

Сомнительно утверждение, будто аналитизм прогрессивен, так как лучше, чем флексия, обеспечивает общение. Кажущаяся с первого взгляда его простота на деле оборачивается усложнением – cкованностью твёрдым порядком слов в предложении, громадной многозначностью и омонимией, множеством других неудобств.

Великий двуязычный писатель и дотошный знаток как языков, так и бабочек В.В. Набоков метко и со знанием дела заметил, что в английском языке meanings are fluttering over words – «значения порхают над словами». Выполненный самим автором перевод написанной по-английски «Лолиты» на русский язык удивил его самого тем, что оказался длиннее.

Очевидная опасность возможной двусмыслицы хрестоматийно иллюстрируется словом round: a round room (круглая комната); round the corner (за углом); the first round (первый раунд игры); to go round (ходить вокруг, обходить); merry-go-round (карусель) и т. д. Тhey are flying planes можно понять как «они летают (умеют летать) на самолётах» и как «эти самолёты летающие (исправны для полёта)». В современной бытовой речи даже вроде бы явные глаголы выступают вдруг именами: That’s a big ask? (Не велик ли запрос?). What is our ask? (Чего мы всё-таки хотим?). You have a big say. Long time no see. She gave herself a long lie-in the next morning. There was no lie for her this morning… Нечто вроде детского: «Дай мороженое на полизать».

Нередко аналитизм создаёт истинно хитроумные загадки. Заголовок в газете «Apple pie baking contest winners» (букв.: Яблоко пирог выпечка соревнование победители) сразу не расшифровать. «Победители соревнования по выпечке яблочного пирога». Естественно возникающее желание найти разгадку широко используется рекламой для привлечения покупателей: «100 % money back beauty guarantee» (букв. 100 % деньги назад красота гарантия) означает, если подумать, что покупателю рекламируемого крема даётся стопроцентная гарантия возврата денег, если он не обеспечил красоту, или же что гарантируется стопроцентная красота и что в противном случае деньги будут возвращены.

Нельзя, конечно, не согласиться с тем, что за счёт явной неточности достигаются краткость и воздействующий эффект. Самые серьёзные письменные и звуковые источники в США позволяют себе называть отстаиваемый президентом закон о медицинском обслуживании «Аffordable health care act» не иначе как Obama care – «Обама (мед)услуги». Чтобы понять название anchor steam beer (якорь пар пиво), надо просто знать (или узнать, благо есть теперь Гугл!), что этот популярный напиток был впервые сварен в пивоварне «Якорь» для моряков в порту Сан-Франциско. Так же и Second Harvest Food Bank (Второй урожай пища банк) – «продуктовый склад второго урожая» – скромно называют в США достаточно развитую и востребованную систему пунктов распределения еды, жертвуемой состоятельными людьми для бедняков.

Не аналитический строй грамматики, а уж скорее агглютинативный в смысле видимой простоты значительно впереди. Вообще же языкам, как и культурам, важно не стать одинаковыми, похожими на другие, а мочь выразить всё, что выражаемо в других языках, что есть на белом свете и нужно в жизни их народов.

Учёный немец J.G. Sеume ещё в 1797 году прозорливо заметил, что «не знает никакого другого языка, кроме русского, который имел бы больше точности и звуковой привлекательности». Таких мнений тысячи: многие иностранцы считали, что в силу податливой разветвлённости своих грамматических форм и музыкального благозвучия он особенно пригоден для поэтических шедевров. М.В. Ломоносов указал на схожесть с классическими языками, распространяя его пригодность как на поэзию, так и на науку. В таких привлекательных оценках есть рациональное зерно, хотя, конечно, вряд ли стоит делить языки лингвистически на простые и сложные, культурно-психологически – на хорошие и плохие, педагогически – на лёгкие и трудные.

Особенности звукового и грамматического строя, строго говоря, безразличны для пользующихся им, однако, не замечая родимых пятен, не подчиняясь самобытной особости, невозможно полноценно общаться на языке. Бездумно укрепляя в своём русском языке аналитизм, пусть даже этим что-то упрощая, мы прощаемся с национальным логизмом выражения мысли, который исторически требует избыточной дифференциации, конкретизации, точности. Не такая уж беда!

Не хочется быть ригидно однозначным, потому что так часто уверенное в своей единственной правоте единомыслие оказывалось необоснованным и вредным. Взгляды на язык, его подсистемы, конкретные отдельные явления вроде объёма и дифференцированности словаря, разработанности терминологии, правил правописания во многом детерминируют его динамику. В то же время не следует категорически недооценивать и гордую вкусовую формулу «самый», «один из самых» совершенных (развитых, логичных, богатых, звучных, красивых), а то и избыточно нормативно-упорядоченный в морфологии, необоснованно усложнённый в существующей орфографии.

* * *

Перспективу отхода русского языка от синтетической грамматики и возможное его движение от флективного строя к аналитическому всерьёз и бурно обсуждали в ходе коллективного исследования проекта «Русский язык советского периода» под руководством М.В. Панова в середине ХХ столетия. Высказывались и отвергались разные оценки желательности или нежелательности такого движения, которое О. Есперсен, по примеру ставшего аналитическим английского языка, считал – с непростительной для крупного лингвиста наивностью – столбовой дорогой языкового прогресса вообще. Это не подтверждается реальной историей многих, если не большинства языков человечества. В те годы риторического прославления «великого, могучего и свободного» русского языка без каких-либо оговорок проблема не могла получить серьёзного научного развития. Она была, к счастью без последствий для поставивших её, молчаливо и тихо похоронена. Сегодня нам, в силу наблюдаемого в языке процветания аналитизма, стоит к этой проблеме вернуться.

Разумеется, аналитизм в русском языке возникает не совсем так и даже совсем не так, как шёл к нему английский. Даже если такое развитие глобально, оно не копия англо-американизма: наш аналитизм с русской спецификой. Он связан с обострением общечеловеческих свойств познавательного процесса, о чём, очевидно, свидетельствует повышенный интерес к когнитивному антропоцентризму как среди философов, социологов, так и среди лингвистов.

Даже у исследователей флективного русского языка пропадает сегодня интерес к материи – к фонетической и морфологической формам слова, направляется на такие собственно околоязыковые явления, как культурная обусловленность семантики слов. Смысл сложных синтаксических единств, семантика текста, контент-анализ затмевают интерес к анализу собственно языковых единиц.

Последние десятилетия у нас практически нет, например, диссертаций, посвящённых функциям падежей, морфологической вариативности, соотношению придаточных с причастными и деепричастными оборотами, закрытым и открытым, однородным и неоднородным синтаксическим рядам, типам приложения и примыкания. Нас всё это, видимо, совсем перестало интересовать. Между тем лингвистов и педагогов в США привлекает именно морфологизм древнего и живого русского языка, материальной формой выражающего логические построения, отдельность слова, строго различающего части речи и члены предложения.

Напротив, у нас обострён интерес к более свободному, как кажется, английскому синтаксису, хотя во многом он скован хотя бы строгостью порядка слов, чуть ли ни иероглифической фразеологичностью. Расхожее мнение мимоходом безапелляционно и уверенно выразил диктор «Радио России» 7 июля 2013, в 22:45 по московскому времени: «Английский язык, как известно, компактнее и удобнее. Он соответствует технологизации жизни, ментально-логическому и чувственному существованию людей в мире гаджетов».

На вопрос «Какой ваш любимый язык?» читательница «Российской газеты» отвечает уверенно: «Английский. Это очень красивый и богатый язык. Он принципиально отличается не только от русского, но и от других европейских языков» (РГ. 2013. 9 апр.). В XIX столетии ещё увереннее сказали бы: «Самый благозвучный и богатый – французский».

Таков общий настрой просто общающихся, пользующихся языком. Их волнует не язык как таковой, не сам по себе, а характер, способ передачи содержания. Семиклассницу, которой Тургенев казался безнадёжно скучным и которую силком уговорили напрячься и почитать «Записки охотника», очаровали картины природы. Однако она сожалела: «Почему он описал всё словами, длинными предложениями? Нет бы снял клип… Ну, коль тогда не было кино, нарисовал бы!» Вот, оказывается, каково влияние дисплейных текстов!

В глазах новых поколений снятие морфолого-флективной скованности синтаксиса и движение к свободному смысловому, синтактико-лексикологическому строению выглядят как спасение от наркотической зависимости школьного образования, сводимого к тому же к противоречивым принципам правописания. На этом фоне возможны серьёзные изменения того, что названо Нормой с большой буквы.

Высказывания авторитетных лиц, пусть несовершенные опросы студентов, упомянутые в разделе 4.3, нынешнее настроение общества убеждают в том, что аналитизм массово воспринимается как более изящный способ сочетания слов, чем тяжеловесная флексия. Молодёжь готова приветствовать рост несклоняемости обруселых иноязычных слов, да и многих разрядов своих. Считая аналитизм признаком прогресса, она на волне американобесия уж во всяком случае не хочет препятствовать несклонению, приветствуя его как нечто свежее, красивое, экономично-разумное.

Необузданная свобода ведёт к попустительству в самых серьёзных делах. Обостряется разрыв между школьными сингулярными нормами и тем, что реально наблюдается в языке. Люди не знают, какие словоупотребления верные, правильные. Состав и строй родного языка им уже не кажутся неоспоримой неизбежностью этноса, заветом предков и становятся поводом для сомнения при судьбоносных поворотах национальной жизни.

Активно продвигают аналитизм дисплейные тексты. Скайп, социально-сетевые новшества, взаимодействуя с книжным и некнижным звуковым общением, деформируют привычные непреложности, укрепляя единство книжной и разговорной разновидностей русского языка. По крайней мере, они позволяют уходить от правил книжности, заданных границами, оторванных от звука и обстоятельств реального общения.

Покушаясь на увековеченные письменной книжностью системные законы, обеспечивающие его вековую устойчивость, красоту, силу, точность и выразительность, общество забывает своё родное – баланс системы и обновление в интересах социума – и утрачивает эффективность и культуру общения. Кто сможет остановить этот процесс?! Может быть, кодификация? Не насилием, разумеется, но авторитетом. Последнее слово здесь только за строгими и сильными кодификаторами. Найти бы среди них личность, авторитет масштаба А.С. Пушкина, кто бы мог не просто призывать, но подтвердить призывы блестящими, захватывающими ум и чувства современников стихотворными и прозаическими текстами. Эти образцы правильного русского языка были бы влиятельнее любого словаря-справочника.

Всякому народу завещано хранить самобытность своего языка. Как всякому народу, нам положено хранить природу, географию, историю, веру, культуру своей отчизны и язык, завещанный предками. Отлично заметил В.В. Путин: «Если мы хотим сохранить свою идентичность, то должны культивировать чувство патриотизма. Без этого страна просто изнутри развалится. Как кусок сахара, намоченный водой, просто “фук” – и всё».